Жанр: Электронное издание
Tureck16
...звонок о том, что моя виза готова. И я отправился в консульский отдел.
Вот так. Это - не исповедь сына века, хотя может и потянуть. Нет, это
скорее констатация факта.
Рэмке я, конечно, ничего не сказал. Он только несколько удивился
моему, мягко выражаясь, измученному виду, но, вероятно, отнес это на счет
моих сексуальных упражнений. Не огорчился он и по поводу исчезновения из
моей жизни Катьки, с которой у него почему-то с самого начала не сложились
приятельские отношения.
Ну все, пока достаточно... Завтра вылетаю. Хочется, чтобы с этой
командировкой хоть что-то изменилось в моей жизни. Я никак не ощущаю себя в
роли сексота, агента, стукача, - какие там еще термины имеются? Я не
чувствую давления на плечи. И "глаз" никаких за собой я в прошедшие дни не
замечал. Но есть нечто напоминающее изжогу. И от этого ощущения никакой
содой не спасешься.
Но, с другой стороны, откуда у меня такой испуг? Неужели так глубоко и
прочно сидит в нас во всех этот страх? Как же все эти деятели ненавидели
свой народ, если не только позволили, но и сами активно участвовали в
глобальном уничтожении человеческого достоинства! А ведь это, по сути,
единственное, что дано нам от Бога. Потому что все остальное - от власти,
даже планирование жизни, как в Китае.
Господи, и Ты все это видел и - что? И это благословлял? Или атеисты
не в Твоей компетенции? Тогда в чьей же? Недавно в маленькой церквушке
Козьмы и Дамиана отпевали - теперь стало модным! - одного старого приятеля.
Священник, кажется, его зовут отцом Александром, высказал мысль, которую не
вспомню точно, но только смысл: Бог дает человеку возможность выбора, а уж
что он сам выберет?.. Ну да, у нас, конечно, есть такая возможность! Как
же, как же...
Прочитал написанное - ладно, пусть! Вспомнил тот случай, несравнимый,
разумеется, с моим, но тоже очень характерный. Рассказывал Валера
Расторгуев. Давно его, кстати, не видел. Вот вернусь, и надо будет
встретиться. А то скоро и вправду только на похоронах и будем
встречаться... Вот подумал о нем..."
А дальше Турецкий уже читал...
"НЕ СПЕШИ ТОРОПИТЬСЯ..."
Она оказалась вполне пристойной хозяйкой, чего никак не ожидал
Турецкий. Одинокие женщины почему-то редко умеют, да и не любят, готовить.
Для кого? А самой себе - что-нибудь побыстрей, чтоб за столом не
рассиживаться. Кого прельщает застолье в одиночку?
Лиза обошлась тем немногим, что было под рукой. Наварила острых и
пряно пахнущих пельменей - и с различными соусами, и с маслом и уксусом, и
со сметаной - как душа пожелает. Красиво разложила на большом блюде
магазинные нарезки, украсила помидорами, огурцами и всяческой зеленью. В
разные пиалы поместились разноцветные салаты. Словом, всего оказалось такое
обилие, что Турецкий, выбравшийся в кухню "на запахи", был даже слегка
растерян.
- Мы ждем гостей? - осведомился он.
- А что, если сами, так можно и на газете? - невинно спросила она.
- Я... не только о форме. Скорее, о содержании. Это ж все просто
невозможно съесть.
- В духовке стоит пицца - с рыбкой, грибами и маслинами.
- Чудо! - с печальной улыбкой констатировал Турецкий.
- Может быть, вам просто не нравится хозяйка? Почему вид кислый такой?
Ну что ж вы молчите?
- Вы задали очень трудный вопрос.
- Почему?
- Потому что искренний ответ обязывает. А неискренним в данной
ситуации может быть только полено. Которое стоеросовое.
- Ловко выбрались... Тогда следующий вопрос: где вы предпочитаете
сидеть? В гостиной или, по-простому, здесь? Если вам жарко, кстати, можете
открыть форточку.
- Мне не жарко. Вы обратили внимание на цвет моего лица? Так это
совсем по другой причине.
- Любопытно - по какой?
- Она заложена еще в первом вашем вопросе.
Лиза многозначительно вскинула глаза к потолку.
- Вон оно что!.. Только вы, пожалуйста, не думайте, что если я немного
выпила, то могу потерять...
- Что именно? - пряча улыбку, спросил Турецкий.
- Это тоже интересный вопрос, - после паузы заметила она. -
Действительно, а что может или еще способна потерять старая женщина... ну
пусть не очень старая... А?
- Знаете, когда вы постареете?
- Я и это готова выслушать от вас, но сперва ответьте!
- Отвечаю. В тот час, когда у вас вдруг не возникнет необходимость и
задавать себе вопрос о каких-то потерях, и отвечать на него. Но это
случится очень не скоро. Можете мне поверить.
- Почему вы так уверены?
- Потому что вы - женщина, и этим все сказано. Я предпочел бы на
кухне, если вы не возражаете...
Когда они подняли рюмки - он с коньяком, а она попросила налить ей
вина, - Александр сказал:
- Давайте еще раз помянем человека, чтоб ваша душа больше не болела.
Каждому свое - не нами придумано.
Обед проходил в молчании. Она была задумчива, изредка бросала реплику,
продолжая думать о своем. Турецкий по привычке навалился на пищу, чтобы
наесться быстро и основательно. И, выполнив главную часть обеденной
программы, мог теперь позволить себе полегоньку потягивать коньячок под
сигарету и крепкий черный кофе.
- А я ведь знала его много лет... - вернулась к прежней теме Лиза.
Первоначальный ее хмель прошел, и его место заняла обычная пустота,
характерная для ее последних дней. - Во всяком случае, треть его жизни, это
уж точно, прошла на моих глазах. От совсем еще скромного юноши, но... с
определенными повадками... до...
- Любовника?
Лиза исподлобья кинула на него тяжелый взгляд:
- Вы считаете этот факт оскорблением нравственности?
- Напротив, все вполне естественно. Возможно, даже и закономерно. Я
вообще, Лиза, уверяю вас, отношусь к проблемам подобного рода без
предубеждений и без цинизма. Каждый волен делать то, что ему хочется. Не в
ущерб другим, разумеется. Эгоизм должен быть взаимным, разумным, как
говаривал один классик... Это неплохо сказано, что Господь дает нам только
одно: право выбора. А уж дальше каждый из нас выбирает по себе... Вы читали
странички его дневника?
- Читала. Я поняла, кого вы цитируете. Думаю, что он только учился
быть искренним, а пока охотно наблюдал за собой со стороны. Меня это
неприятно удивило... Но речь сейчас о другом, мне любопытно, вы сами-то
следуете своим принципам? Или все это только для посторонних?
- Вам действительно любопытно? - улыбнулся Турецкий, протягивая огонек
к ее сигарете.
- А вы не видите?
- Обычно я предпочитаю Козьму Пруткова...
Она чуть нахмурилась и тоже улыбнулась:
- А-а, в смысле не верь глазам своим?
- Вы знаете, Лиза, а с вами легко!
- Рада этому обстоятельству.
- И вот именно по этой причине я, пожалуй, вспомню для вас одну
коротенькую историю. Факт ведь иной раз убедительнее сотни аргументов...
Года два назад у меня в прокуратуре проходила практику молодая юристка.
Симпатичная, бойкая, способная. Способная разносторонне. И вот вбила она
себе в голову, что ей назначено свыше облагородить мою жизнь. Сделать меня
лучше - с ее, естественно, точки зрения. То есть осчастливить, обласкать,
указать единственно правильные пути и так далее. Ну а та семья, что у меня
имеется, это была одна из самых распространенных ошибок. Которую она
призвана немедленно исправить. Я ей говорю: "Лиля, успокойся. Ты хорошая
девушка, красивая, умная, все при тебе. И это твой главный житейский
капитал. Не разбазаривай его попусту на всякие там ложные и надуманные
дела, я же не собираюсь менять свою жизнь. Так что это у тебя пустой
номер". Но она продолжает страстно дышать на меня и даже пробует руководить
поступками. И тут я думаю: а может, у нее это действительно всерьез?
Знаете, Лиза, бывает вдруг словно затмение. И все мы, независимо от воли,
от разума, иной раз не можем не подчиниться законам... физиологии, что ли.
Куда нам с нашим муравьиным интеллектом против матушки-природы! Короче,
вижу я, что может сорваться девушка, как говорится, с резьбы. Ну и говорю
ей: "Значит, так, подруга, если тебе нужно успокоиться и только я, как тебе
кажется, могу тебе в этом вопросе помочь, выбери любой из способов, который
тебе кажется наиболее радикальным. И я готов сопутствовать. И не надо атак.
Просто скажи".
- Вот такой был разговор? - со странным интересом спросила Лиза. - И
что же она, эта ваша... Лиля?
- А ничего нового, - пожал плечами Турецкий. - То, о чем вы подумали,
тут же и произошло. Кстати, ни она, ни я не были разочарованы. Но я
оказался прав: девушка успокоилась. Одумалась. А немного позже очень удачно
вышла замуж. И даже нас со Славкой на смотрины позвала. Бросила
прокуратуру, живет в свое удовольствие, наверняка с юмором вспоминает наше
с ней приключение и считает меня неудачником. Как вам?
- Да, история поучительная. - Лиза хмыкнула и подняла на Турецкого
глаза - блестящие, хмельные. - Как все, к месту придуманное.
- Ничуть не бывало! Лилька в самом деле замужем за... ну очень крупным
чиновником и, кстати, толковым специалистом. Мне изредка приходится
контачить с ним - никаких претензий! Так что я ничего не придумал.
- Ну, значит, вы, как всякий самовлюбленный петух, избрали для себя
роль целителя дамских душ? Соучастника мелких шалостей? Скорой помощи для
страждущих женщин?
- Ага, - засмеялся Турецкий, - добавьте еще "половой" и считайте, что
попали в точку! Нет, я просто стараюсь спокойно относиться к естественным
человеческим потребностям и не делаю из них фетиша. А потом, если не во
вред, то наверняка на пользу? Не так ли?
- Была уже подобная теория. Переспать - как выпить стакан воды.
- Нет, мы говорим о разных вещах. Я говорю о таком понятии, как добро,
а не о случае. Случай может быть любой - и хороший, и отвратительный, а
добро - целенаправленно. Абстрактного добра не видел.
- Ну а как же тогда этика? Мораль?
- А вам никогда не случалось поразмышлять на такую тему? Вот мужчина и
женщина остаются наконец наедине друг с другом. И с этой минуты узаконенные
этика с моралью, скажем так, начинают несколько отличаться от общепринятых
и книжных. А теперь, возвращаясь к вашему вопросу по поводу оскорбленной
нравственности, замечу, исходя опять-таки сугубо из личного опыта: при
сближении первый шаг делает она. Но шаг такой ловкий и изящный, что ее
внешне робкую подвижку навстречу он, мужчина, не только не успевает
зафиксировать в своем сознании, но, более того, немедленно воспринимает как
свою личную победу. По-моему, достаточно это знать, чтобы в дальнейшем не
комплексовать по поводу якобы уже принятых на себя моральных обязательств.
Они могут быть только взаимными и никакими иными. Вот вам моя теория. Что
скажете?
- Интересно. Но очень шатко. Впрочем, не вы первый пытаетесь
определить каждому свое и все разделить поровну. Ну представьте, к примеру,
свои плечи и... мои!
- Не хочу выглядеть пошляком, но ваши плечи мне как раз нравятся! -
сказал так, чтоб непонятно было: всерьез он или валяет дурака. - Мягкие.
Их, наверное, обнимать хорошо.
- Откуда вы знаете?
- Догадываюсь.
Она вдруг поднялась, без всякой нужды переставила на столе тарелки.
Поставила на незажженную конфорку остывший чайник.
- Боюсь, что с такими темпами вы никогда не закончите читать
материалы, о которых так беспокоились, - просто сказала, без всяких
вопросов. - А ведь вам еще в гостиницу, как я поняла, надо устраиваться.
- Вы уже гоните? Я вас чем-то разгневал?
- Господи, да читайте себе сколько хотите. Можете вообще...
- Что?
- Ну... в большой комнате вы видели диван, вот и спите на нем, если
вам это удобно. - Она подчеркнула слово "это".
- А вот "это" было бы уже полной наглостью с моей стороны.
- Если исходить из вашей теории, то как еще посмотреть!
- Я, кажется, рад, что нашел в вас единомышленницу. Но работать
действительно надо, вы правы. Вам помочь убрать?
- Ни в коем случае! Идите читайте. Когда закончите, скажите, я вам еще
записки его отца покажу. Мне они были неинтересны. А как вам - не знаю...
"Папа, не спеши торопиться!" - учила Турецкого его мудрая шестилетняя
дочь Нинка. Это был лозунг. И чем дольше размышлял над этой тавтологией
Турецкий, тем большим смыслом она для него наполнялась. В самом прямом,
житейском понимании сути. Все мы торопимся жить, подгоняем события,
полагая, вероятно, что наше существование бесконечно. А чужой опыт уверяет
в обратном, и потому не надо бы спешить. Философия на пустом месте? Ну это
как еще поглядеть...
Дочь иногда "выдавала", и Турецкий поневоле задумывался. Как вот и
теперь, вспомнив, неизвестно почему, ее изречение. А может, просто Нинкин
ангел кружил где-то неподалеку, предостерегая на всякий случай?
Действительно, что-то уж больно темп взят высокий, надо охолонуться.
Отвлечься от фривольных мыслей и окунуться в пухлый том сочинений господина
Красновского. Лизавета вытащила его откуда-то из глубины книжных полок и
так припечатала на стол, что пыль буквально столбом!
Кожаный переплет, аккуратный обрез - Турецкий решил было, что это
типографское издание. Оказалось, просто графоманский вариант беседы с
вечностью. Сам написал, сам отдал переплести. Великий труд в одном
экземпляре. В назидание потомкам, по-видимому. Извечная российская идея -
коллекционировать собственные мысли и считать себя алмазным венцом
творения.
Турецкий бегло перелистал два-три десятка пожелтевших страниц и по
выхваченным наугад строкам и абзацам понял, что это очередные размышления
по поводу оптимального устроения государства Российского. От князя Николая
Болконского до диссидента Игоря Красновского, опыт поколений. И сразу стало
скучно. Но... "изводишь единого слова ради", как заметил классик. Не может
быть, чтобы здесь так уж и не было ничего полезного, как утверждает все та
же Лизавета, притихшая на кухне. И вероятно, обдумывающая дальнейшее
житье...
Вздохнул Турецкий и... отодвинул том в сторону. А к себе придвинул
несколько листов с английским текстом. Вообще-то он хотел оставить их до
Москвы, чтобы разобраться, вооружившись англо-русским словарем. Язык-то он
в принципе знал, и довольно неплохо, если иметь в виду разговорную речь.
Мог спокойно и газеты читать. Но, когда дело доходило до каких-либо
официальных документов, тут требовалась абсолютная точность - "вроде" и
"кажется" в таких вещах не проходят. А в том, что эти документы
представляли большую ценность, он не сомневался. Не исключал, что именно за
ними и шла охота.
- Лиза! У вас словарь есть? - крикнул он на кухню. Странно, что эта
мысль раньше не пришла ему в голову.
- Возьмите на полке, внизу.
Он нагнулся. Даль, Ожегов, Словарь иностранных слов, Мифологический и
еще полтора десятка других.
- Мне английский нужен.
- Тогда наверху.
Он, кряхтя, стал выпрямляться. Наверное, она услышала эти звуки,
потому что крикнула:
- Ладно, не стоните! Сейчас приду покажу.
Она переоделась, и теперь на ней был длинный, до самого пола, домашний
халат из какой-то тяжелой ткани, напоминавшей старинный китайский шелк или
нашу российскую парчу. Она была туго подпоясана широким кушаком, и Турецкий
не без удивления обнаружил, что у хозяйки, сказывается, весьма волнующая
талия, подчеркивающая несомненные теперь остальные достоинства ее фигуры.
- Ого! - хмыкнул он многозначительно, и его реакция не осталась
незамеченной. Лиза окинула его царственным взглядом с головы до ног и
удивленно поинтересовалась, почему и он не хочет снять пиджак.
- Как-то неловко, - неопределенно пожал он плечами.
- Ха! - сказала она. - Расхаживать по чужой квартире в собственных
домашних тапочках ему ловко, а снять пиджак - уже неловко!
Турецкий засмеялся.
- Вы мне напомнили старый одесский анекдот: разводится муж с женой и
на вопрос судьи почему отвечает, что она его не устраивает как женщина. Из
зала голос: "Поц, всю Одессу устраивает, а его, видите ли, не устраивает!"
- Очень старый анекдот! - смеясь, сказала она. - А какая связь?
- Чисто интонационная, не больше. Так я могу?
- Если вам удобно...
Он снял пиджак и повесил на спинку кресла.
- Батюшки! А это еще зачем? - расширила она глаза, увидев ПМ - справа
на ремне, на двух кожаных петлях.
- Положено, - усмехнулся он. - Исключительно ради защиты собственной
жизни.
- Ой, можно посмотреть? Никогда в руках не держала настоящего мужского
оружия.
Турецкий расстегнул петли, выщелкнул обойму, передернул затвор и
поставил пистолет на предохранитель. Протянул Лизе.
- Называется "пистолет Макарова".
- Ага, точно! - с уважением беря его в обе руки, сказала Лиза. - Я в
кино видела... Смотри какой! - Она взяла пистолет в правую руку, положила
палец на собачку, прицелилась, сильно прищурившись и втянув голову в плечи,
в лампу под широким старинным абажуром и... - А он не стреляет? - спросила
с удивлением.
- Не-а, - ухмыльнулся Турецкий. Не вынимая пистолета из ее руки, снял
с предохранителя. - А вот теперь стреляет.
Но она раздумала целиться в лампу. Перевела дуло на вазочку, стоящую
на буфете. Щелк! Посмотрела задорно на Турецкого.
- Попала! Нате, это неинтересно.
- Вы абсолютно правы. - Он сунул пистолет в карман пиджака.
- Так какой словарь вам нужен?
- Англо-русский. Желательно помощнее.
- Есть такой. Поставьте мне стул вот сюда, - она показала место у
полок, поднимающихся до самого потолка.
Халат был не очень удобен для такого рода операций. Он распахнулся,
когда она поставила ногу на сиденье стула, обнажив круглую и ошеломляюще
розовую коленку. Турецкий даже вздрогнул.
- Ну помогите же! - протянула она ему руку, другой пытаясь не очень
успешно запахнуть упрямую, тяжелую полу.
Наконец, с его поддержкой, она взгромоздилась на стул и потянулась в
угол самой верхней полки. Ах, халат, ах, умница, он словно только и ждал
момента, чтобы раскрыться перед уже напряженно заинтересованным взглядом!
Наверное, такими огнедышащими глазами мог смотреть какой-нибудь ужасный
дракон, потому что принцесса вдруг вздрогнула, увесистый том в буквальном
смысле просвистел мимо лба Турецкого, а его хозяйка, вскинув беспомощно
руки, повалилась прямо на Александра Борисовича, который вмиг
сориентировался и ловко принял груз на себя.
- Какие мы сильные! - охнула Лиза.
Она не была перышком. Но и Александр не считал себя хиляком. Мгновение
спустя он почувствовал, что она вполне устроилась. А затем Лиза обернула к
нему лицо, озаренное сверкающими глазами, и спросила в упор:
- Ну и что? Так и будем?
Он покрепче прижал ее к себе, просто чтоб удобней было, и повторил, но
с анекдотическим акцентом:
- Ну что ж, так и будем!..
И понес ее в спальню.
Они оторвались друг от друга, когда за окном совсем стемнело.
- Черт возьми! - глядя из часы, воскликнул Александр. - Начало
девятого? А я так и не позвонил Славке...
- Это обязательно? - Она томно потянулась.
- Буквально несколько слов. Потерпи.
Он поднялся, собрал разбросанную по полу одежду и вышел в гостиную.
Как ни странно, Грязнов был еще на работе. И он тут же сделал выговор
Турецкому за то, что тот не звонит. Александр постарался отделаться
формальными фразами и просьбой найти адрес Кокориной - в общем, отметился,
если можно так выразиться. Что же касается документов, ждущих его перевода,
то глаза б его их не видели. Во всяком случае, в ближайшие часа два. Ибо на
большее он не рискнул бы рассчитывать. Лизавета все еще храбрится, но она
заметно устала. Да и он будто с цепи сорвался. Как из-под пенька вылез, из
голодного царства... Но открытие его просто изумило. Вот так, за внешней
невзрачностью - да вдруг такие глубины страсти, что только диву даешься.
Он отложил в сторону телефон, поднялся, чтобы вернуться в спальню, и
тут вспомнил, о чем размышлял еще недавно, несколько часов назад, днем:
надо ли спешить торопиться? Странно, тогда этот вопрос казался из категории
философских, а сейчас он был сугубо практическим - каким же надо быть
идиотом, чтобы стоять, раскрыв рот и размышляя, чего делать, когда
созревший плод сам упал с дерева в твои руки?
- Ты еще долго? - послышалось из спальни.
Вот и вся философия.
ВЫБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ
Кончен бал, погасли свечи. Утомленная женщина смежила веки, погасив
тем самым божественные светильники. Все замерло на последней возвышенной
ноте. Мужчина мог быть доволен собой. Долг не напоминал ему о себе.
Возможно, он стыдливо наблюдал со стороны, но это его дела. Говоря словами
незабвенного Швейка, отвечавшего на вопрос поручика - много ли у дамы было
желаний? - Турецкий, с полной ответственностью за свои слова, имел все
основания заявить: "Я исполнил все ее желания, какие только смог прочесть в
ее глазах" - и закончить гениальной фразой все того же Швейка: "Теперь она
спит как убитая от этой езды".
А вот тут наконец и проклюнулся, высунул свою головку долг, будто
болотная кикимора. Напомнил, зачем здесь находится старший следователь по
особо важным делам Генпрокуратуры, если он сам об этом забыл... Нет, не
забыл, да ведь и ночь только начинается.
Прикрыв сладко спящую женщину простыней, Александр Борисович перешел в
гостиную, оделся - чтобы придать своему облику хоть какую-то цельность - и
уселся за стол, положив справа злополучный словарь, с коего все началось, а
перед носом английский текст.
И очень скоро обо всем на свете забыл.
Это была деловая переписка. Точнее, копии документов, остающиеся
обычно в архиве на правах оригиналов. Принадлежали они перу уже известного
Турецкому по дневнику Вадима Кокорина директора нью-йоркского частного
института "Российское общество" Рюрика Алексеевича Михайлова. Понятной
буквально с первых прочитанных строк стала и судьба этих документов - все
они были похищены из секретного архива Михайлова, потому что ради каких-то
благих целей подобные документы добровольно архив не покидают. Исходя же из
того немногого, что успел вычитать в записках журналиста Турецкий, он мог
предположить, что именно эти документы и явились причиной раздоров в
институте, закончившихся, как это обычно бывает в подобных ситуациях,
кровавыми разборками. Ну а там уже могут фигурировать и дикие звери, и
негритянские ночные банды, в существовании которых сильно сомневался
покойный Вадим. А вот докопался он до правды или нет, об этом мог сообщить
лишь конец его дневника. А его не было ни у самого автора, ни у его
ближайшего приятеля, ни у доверенной подруги.
А может, у матери? Или еще у кого-то из пухлой записной книжки? Ведь
не будь неосторожного, но счастливого для следствия звонка Елизаветы, вряд
ли бы у кого-то появилась мысль связаться с ней. Нет, если по списку, то
могли бы дозвониться и до нее, да только ничего б она никому не сказала:
здесь поистине судьбоносное стечение обстоятельств. Кстати, и везет, как
правило, тому, кто очень старается. Турецкий не лукавил перед самим собой:
он действительно старался.
Первый документ относился к марту семьдесят пятого года. Это было
личное письмо Рюрика Михайлова директору Центрального разведывательного
управления. Вот, значит, как! Директор независимого института, объединивший
вокруг себя самые прогрессивные эмигрантские круги, готовящий
конструктивные предложения по перестройке экономической, политической и
социальной основ советской страны, как видно из письма, активно и, похоже,
давно сотрудничает с ЦРУ? Просто замечательно.
Михайлов сетует по поводу набирающей силу кампании по расследованию
незаконной внутренней деятельности ЦРУ, которую проводит сенатская комиссия
под председательством сенатора Черча. И выражает особую надежду на то, что
президент Джералд Форд, по сути санкционировавший это расследование, в
которое включились и вице-президент Нельсон Рокфеллер, и аналогичная
сенатской комиссия палаты представителей, все-таки не отдаст на растерзание
общественному мнению один из важнейших национальных институтов - разведку.
В самом широком понимании этого слова.
Далее, высказывая мысль, что поводом для данного расследования
является несомненно обострение межпартийной борьбы, Михайлов от имени
своего института формулирует личное отношение к данному вопросу. Конечно,
пишет он, индивидуальные свободы являются первоосновой открытого
демократического общества. Как и конституционное правление. Как иные
ценности, включающие в себя и потребности национальной безопасности - в
первую очередь. А для этого необходима эффективная и действенная система
разведки, многие стороны деятельности которой, исходя из высших
соображений, несомненно должны сохраняться в тайне.
Но чем же был вызван этот патриотический пассаж? Объяснение на
следующей странице. Кампания, по мнению Михайлова, приобретает черты не
столько расследования, сколько дискредитации ЦРУ. А это в свою очередь
грозит заметным сокращением бюджета организации. Другими словами, могут
неожиданно закрыться источники финансирования разного рода важнейших
политических операций. Нет, он, конечно, помнит недавнюю беседу с
господином директором, полностью доверяет его опыту и очень надеется, что
госдепар
...Закладка в соц.сетях
