Жанр: Электронное издание
Tureck16
...к! Одевайся.
Он уже, оказывается, все убрал в гостиной, перенес грязную посуду на
кухню, сунул обратно в духовку остатки баранины, ополоснул рюмки. Знал все
заранее. Ну конечно, это она, дура набитая, ни о чем не догадывалась и
планировала завтрашний день! Есть от чего зареветь белугой!..
Он же и пошел открывать дверь, когда позвонили.
Виктор Петрович показался Лизе довольно приятным человеком, хотя,
видимо из-за своей профессии, немножко суховатым. Александр предложил
выпить на дорожку по рюмке, он не отказался. Сели на кухне, отрезали по
тонкому ломтику баранины, чокнулись.
- Вы не поедете его провожать? - спросил у Лизы.
- Он не разрешает, - сердито ответила она.
- Ну и правильно делает, - засмеялся Гоголев. - Потому что дальше
начинается мужская работа. Но я по вашим глазам вижу, что он скоро снова
приедет сюда. В служебную командировку.
- Но я не понимаю...
- А чего тут, Лиза, непонятного? Это же не отъезд, а самый
элементарный побег. Я бы даже сказал, несколько унизительный для его
мундира. Но иной раз приходится идти на вещи и похуже. Служба...
- Тогда вы меня успокоили, - серьезно сказала она.
Когда прощались, Гоголев протянул ей свою визитную карточку, а
Турецкий объяснил:
- Это в экстренных случаях, поняла?
Лиза кивнула, наклонила к себе его голову, поцеловала и шепнула в
самое ухо:
- Хочу от тебя ребенка.
Турецкий внимательно посмотрел на нее и шепнул в ответ:
- Дай тебе Бог...
Лиза закрыла дверь на все запоры, прислонилась к ней спиной и
завыла-запричитала протяжно, зажимая рот руками, чтобы не беспокоить
соседей. Ночью слышимость бывает просто поразительной...
Кому взбредет в голову ехать самым неудобным ночным поездом? Только
тому, кто уверен, что ни один нормальный человек на подобное не решится.
Хмурый проводник забрал билет и деньги за постель, сказал, что
Турецкий может занять любое место в купе, поскольку на весь вагон и десятка
пассажиров не наберется. Александр закрыл дверь на защелку, забрался с
сумкой на верхнюю полку, включил свет над головой, растянулся и стал
думать. Было о чем.
Жалко, конечно, обижать Лизу, выстроившую целую пирамиду ближайших
планов. Но Виктор, а это была его идея, подсказал правильно, что великая
истина - береженого и Бог бережет - пригодна во все времена. И не надо
дразнить судьбу. "Соседи" уже и так натерпелись от выходок Турецкого. Одна
хохма с Силантьевым чего стоит! Не говоря уже обо всех "жучках-паучках". Не
надо заострять.
Сам Гоголев хохотал до упаду, когда оперы сообщили ему о своей
проделке. Конечно, начальник УФСБ генерал Григорьев завтра с утра вставит
этому Силантьеву приличную клизму. Но ведь не сам же Павел Васильевич все
это придумал - слежку, подслушку и прочее.
Небось из Москвы получил такое указание. И Турецкий подтвердил
соображения Гоголева: конечно, все это работа гэбэшников. А основанием для
этой уверенности послужило начало дневника Вадима Кокорина, повествующее о
его вербовке неким Борисом Николаевичем, большим поклонником Достоевского,
да и почти прозрачные намеки Ирины Косенковой, наверняка не игравшей, а
действительно отключившей мини-магнитофон в сумочке. Иначе она и сама не
была бы откровенной.
Но все, о чем расспрашивал ее Турецкий, касалось исключительно судьбы
отца Вадима и, следовательно, к секретам службы прямого отношения не имело.
Отчитываясь, Ирина могла не лукавить и практически ничего не утаивать от
своих Борисов Николаевичей, и в этом был большой плюс для дальнейшего
расследования. Турецкий, как они могли видеть, не собирался лезть в их
епархию. Может, отстанут?
Нет, вряд ли. Они теперь знают, что документы Вадима находятся в
Москве, и уже там предпримут новые попытки изъять их. Но неужели упоминание
в цэрэушных разработках некоего Музыканта может являться бомбой такой силы?
Или тут что-то другое?
Турецкий вспомнил и свои намеки на близкое знакомство с рядом
ответственных лиц в Штатах - с Джеми Эванс, о Кэт Вильсон из полиции, с
Питером Реддвеем, имени которого он, правда, не назвал, но пусть сами
гадают: кто это у Турецкого приятель в ЦРУ? Все это прозвучало неплохо,
хотя и напоминало обычное хвастовство павлина, старательно распускающего
хвост перед желанной самкой. Ирина, конечно, доложит, и правильно сделает,
и поймут это именно так, как и хотелось бы Турецкому. Интересно, а кто бы
еще устоял перед такой женщиной?!
Это сейчас ей уже за сорок, но как держится! Выглядит как! А когда ей
было к тридцати, наверняка среди мужиков был полнейший обвал. И Турецкий
наконец только сейчас понял, что из-за такой женщины действительно могут
столкнуться лбами уверенные в себе мужики. Лбами или рогами - дела, по
сути, не меняет. Но Турецкий вдруг поразился другому: ведь это ж каким
дьявольским нюхом надо обладать, чтобы таким вот образом, без всяких
шпионских суперсложностей взять да и развалить секретнейший атомный проект.
Воистину - ищите женщину!
Ну, в конце концов, развалили они там или нет - другой вопрос, научные
открытия в наше время редко являются прерогативой кого-то одного, но тем не
менее. Бывает гораздо выгоднее просто затормозить работы, а потом... а
потом суп с котом - вспомнилась присказка дочери.
И еще к одному выводу пришел Турецкий. Игоря Красновского убрали -
убили или просто подстроили убийство, как это часто делается, - не из-за
атомного проекта. Практически он из "Лонг-Айленда" вышел. И возник новый
конгломерат: Михайлов - Брутков - Красновский. Причем двое последних быстро
оказались в мире ином. И уж к этому факту Ирина не могла иметь никакого
отношения. Следовательно, и российская госбезопасность? А как же связи
Михайлова с ЦРУ? О господи! Это ж надо столько яиц положить в одну
корзину!..
Нет, совсем недаром, и не ради хвастовства вспомнил Турецкий имена
своих американских знакомых. Видно, интуиция снова подсказывала, что,
скорей всего, как это уже случалось не раз в его практике, концы с концами
придется сводить где-нибудь в Нью-Йорке, в районе Бронкса, где расположен
частный институт "Российское общество". Если к тому времени не сойдут со
сцены вообще все действующие лица.
Придя к такому выводу, Турецкий решил отложить свои размышления на
завтра, а пока, так как сон не шел - видно, не прошло еще напряжение
длинного дня, которое он, если быть честным перед собой, парочку раз
все-таки снял, и с отменным удовольствием, - так вот, пока не спалось, он
решил вернуться к последним страничкам кокоринского дневника. Не к самым
последним, где огорченный Америкой Вадим, проявлявший на протяжении всех
своих записей определенную сдержанность и спокойную рассудительность
начинающего писателя, вдруг словно превратился в какого-то похотливого
павиана, живописующего именно те моменты, которые в любовных отношениях
обычно отмечаются многоточиями. Турецкого интересовали последние
американские записи, касавшиеся именно судеб Бруткова и Красновского.
Правда, оставались еще не прочитанными мемуары папаши, самый их конец, где,
как мельком заметил Турецкий, поминалась, и не раз, фамилия Бруткова. Но
это чтение, как говорится, не для слабонервных. И уж во всяком случае, не в
трясущемся вагоне. Это как те же английские переводы - сперва необходимо
придать им соответствующую читаемую форму.
А что касается дневника Кокорина, то Александр Борисович еще днем,
поставив баранину в духовку, торжественно удалился в комнату, закрыл за
собой дверь и, естественно, первым делом сунул нос именно в те страницы,
которые Лиза не без основания могла считать в некотором роде своим позором.
Ну как же удержаться! Нет, будучи джентльменом до кончиков ногтей, Турецкий
искренне предложил Лизе сжечь эти страницы, порвать, развеять по ветру. А
она почему-то вдруг положилась на его совесть. Интересное дело! Откуда
может быть столь сентиментальная совесть у старшего следователя, у
"важняка"? Да еще в таких щепетильных вопросах! Вот он и приступил с
каменно-неприступным выражением лица к чтению записей этого павиана, этого
сукина сына...
То ли это была буйная эротическая фантазия, то ли некая программа
будущих действий, Турецкий не хотел, да и не стал бы в этом разбираться,
даже если бы и смог. Как сказал бы по такому поводу Денис Андреевич
Грязнов - принципиальный знаток немецкого языка и единственный любимый
племянник Вячеслава: "Дядя Саша - это все плюсквамперфект, то есть
предпрошедшее время". Что сам Турецкий перевел бы так: с одной стороны,
вроде и прошедшее, а с другой - еще слишком свежи впечатления.
Конечно, ничего подобного Лизе он говорить не стал бы, да и никакая
ревность его не мучила, как не относил он себя и к людям с некоторыми
генетическими пороками. Поэтому когда Лиза, полагая, что ее простодушная
хитрость незаметна, как бы между прочим поинтересовалась, проглядел ли он
последние странички дневника, Александр Борисович не стал обсуждать эту
тему, а лишь небрежно заметил:
- Чушь собачья... Да и вообще, все это мы с тобой уже проходили.
И Лиза благодарно улыбнулась. Это Лиза - для которой собственная
вскинутая в страсти нога еще полчаса назад казалась верхом неприличия! Есть
же такие люди!..
Она хорошо сказала: "Это не твоя победа". Чем сразу поставила все
точки. Может быть, поэтому Турецкий сейчас и не испытывал никаких угрызений
совести. Он не искал для себя оправданий, потому что не считал содеянное
проступком, наказуемым свыше. Как раз наоборот: сделай добро человеку - и
тебе зачтется. И какое может быть зло там, где всем хорошо? Если
разобраться, это отличная философия, в ней нет никакого цинизма, а
исключительно человеколюбие и забота об одиноком ближнем. Одиноком! Вот в
чем суть. Кто-то же должен заботиться об этих замечательных людях?
Особенно - женщинах! Не все же передоверять государству! У него и своих
забот хватает!..
- Стоп, - сказал себе Турецкий. - Я, кажется, никогда не был особо
склонен ни к мазохизму, ни к самоуничижению. А угрызения совести - это
всего лишь оборотная сторона удовольствия... И он, успокоенный, взялся за
рукописные листы в клеточку.
ОКОНЧАНИЕ ДНЕВНИКА ВАДИМА КОКОРИНА
"...Оказывается, отец был близко знаком с Александром Галичем. Это
меня несколько повергло, если говорить честно. Это ведь другой мир, в
котором благополучные, в общем, люди почему-то неожиданно выступали против
собственного благополучия. Так ведь получается! А те, которые не выступали,
значит, так и жили с удобной подлянкой в душе? Конечно, не все так
примитивно, но... близко, очень близко...
Следуя настоятельному совету Евгения Всеволодовича, я отставил все
другие дела, не стал никуда звонить и ни с кем встречаться, а вместо этого
плотно залег у Заславского в его кабинете, сунул под голову подушку с
истинно русским названием "думочка" - это чтоб мысли приходили умные, так,
наверное... и взял в руки отцовское сочинение.
Милейший Савелий Прохорович лишь издалека изволил проявить интерес к
тому, что меня так увлекает. Я честно сказал об этом дорогом для меня
подарке Кристича. Странно, что Заславский не удивился, не выразил восторга
или, напротив, неприятия, словно бы уже давно и хорошо знал, о чем,
собственно, речь. У меня даже появилось подозрение, что они тут все
досконально знают, но молчат. Не хотят обострять отношений? Или соблюдают
определенную дистанцию, которая помогает им жить и независимо, и достойно -
с их, эмигрантской, точки зрения.
Заславский поощрительно улыбнулся и заметил, что я, вероятно, обнаружу
для себя немало интересного. Я, в свою очередь, попросил его об одолжении:
если мною станут интересоваться, отвечать, что я немного простудился и
температурю. Но это быстро пройдет. Через два дня буду на ногах. За это
время я намерен полностью осилить отцовский труд.
Я никогда не видел, как писал отец. Письма его и прочие записи не
сохранились. Мать сказала, что буквально все, под метлу, выгребли при его
аресте. Но, открыв переплетенный - чуть не написал "любовно" - томик, едва
не обалдел. Почерк безумно знакомый, правда мелкий и торопливый. Я знаю,
это бывает, когда ты торопишься записать, жалея при этом, что мысль убегает
вперед, а перо за ней не поспевает, и поэтому ты теряешь какие-то
драгоценные находки. Так вот - мой это был почерк. Но меня - более
старшего. Как интересно!
...Я никогда не был нелояльным к своему государству. Это для меня
аксиома, не требующая никаких доказательств. Но когда я прочитал тридцать -
сорок страниц его чистых воспоминаний, мне стало... стыдно. Другого слова я
не нашел. Стыдно за то, что творилось в этом моем государстве, стыдно, что
я ни о чем даже и близко не подозревал.
А чего стоит, к примеру, такое наблюдение...
"Конвойному нельзя смотреть в глаза. Как только он видит твой взгляд -
немедленно бьет. Это уже не из мира гуманоидов. А мы и так в другом
мире..."
Этакое не придумаешь, а я ничего и не слышал. Ну и правильно, ведь
нынешний ГУИН - система исполнения наказаний, но вовсе не исправлений.
Зачем же демагогия?..
А рассказ отца об обмене с нашим разведчиком я как-то все прикидывал
на кадры из "Мертвого сезона" и - ничего не получается.
...Вот она наконец, Косенкова! А ведь я вспомнил, правда с отцовской
помощью. Мне же Лизка про нее талдычила, даже и не знаю, по какой причине:
то ли соседка ее, то ли подруга. А как тесен, оказывается, мир! Правильно,
ленинградка, молодая, естественно, если у Лизки в подругах обреталась. И ну
надо же такое, чтоб папаша с сыном, сами того не ведая, почти в одно и то
же время, но в разных концах света, охмуряли двух сердечных подружек! Во -
роман!
...Нет, такой факт конечно же необходимо отметить! Вот уж будет
изумлена Лизка, когда узнает от меня, что ее подружка стала любовницей
старичка! А с каким неподдельным пафосом мой папашка живописует свои
страдания, это ж надо! Обязательно перескажу пикантную ситуацию Лизке... А
мне и самому пора с ней что-то делать. Затянулся наш роман. И какой-то он
бесполый. Никуда не годится.
...Нашел наконец конкретное подтверждение того, что мне, приседая от
страха и оглядываясь, рассказывала милейшая чета Крокусов. Отец,
оказывается, был в том бунгало, недалеко от которого нашли растерзанное
тело Николая Ивановича Бруткова. Но именно он и нашел вещественное
доказательство того, что не было никаких зверей, а было самое элементарное
убийство. И орудие убийства им найдено. И даже обозначена его
принадлежность.
Ну и что, и чем кончилось?
Я удивляюсь поразительной наивности отца. Несомненно, мне сегодня
известно гораздо больше, чем ему тогда, но ведь нельзя же быть до такой
степени близоруким!..
...Странное дело, чем больше читаю, тем больше наша система напоминает
мне американскую. Та же подковерная драчка, те же тайные службы, вранье,
подлость, убийства... Видимо, не в общественной системе все-таки дело, а в
самом характере человеческого общества. Люди - дерьмо, а не система.
Хорошие люди при любой системе могут жить так же, как и плохие. Но
последних всегда больше.
Да, в социологи мне лучше не соваться...
Но когда я все-таки встречусь с этим мистером Бреннером из ФБР,
который уже интересовался мной и ждет моего звонка, я обязательно спрошу
его об Майкле Эллиоте, тоже фэбээровце, с которым в последние часы жизни
имел дело мой отец.
Он собрался к нему с кучей доказательств того, что Брутков пал жертвой
заинтересованных в его уничтожении людей, а вовсе не диких зверей.
Отец не записал подробно все свои доказательства, полагаю, он был
убежден в том, что сумеет быть красноречивым. На этот счет он даже произнес
целый монолог. То есть записал его. Я знаю, это лучший способ запомнить. Но
видимо, он торопился и поэтому фиксировал свои аргументы в самой общей
форме. Частности должны были, как я понимаю, прозвучать в диалоге с
мистером Эллиотом. И разумеется, на суде, где разбиралось бы дело убийц...
Наивные люди!..
...Я сделал для себя неожиданный и неприятный вывод: мне не нравятся
американцы. Нет, я, конечно, помню свой восторг - первоначальный и
основанный лишь на мимолетных первых впечатлениях. Да, они улыбаются. Но я
подумал о другом: если он не будет улыбаться, молча проклиная меня и всех
моих предков, когда я стану бесцеремонно копаться в товарах на прилавке, то
его немедленно уволят и больше никуда не возьмут. И так абсолютно везде!
Так на кой, извините, хрен, мне все эти их улыбки? Первый их вопрос: как
дела? Но еще ни один не выслушал моего ответа.
Они тупы и необразованны. Они ни черта не читают, кроме биржевых
сводок в газетах. Они никого не любят, кроме себя и узкого круга родных.
Причем последних если и любят, то не без расчета. Они даже собственного
Марка Твена не знают, на котором мы выросли. Они расчетливы и безумно
самонадеянны. Они ура-патриотичны куда более глупо, чем мы в самые худшие
свои времена. Они... они... они...
Я мог бы теперь долго кое-что перечислять и получать наслаждение от
того, что имею возможность уязвить, принизить, плюнуть вслед. Но правильно
ли это?
Да, они сугубые прагматики, но выстроили такой мир, какой никому пока
не приснился. Они довольны - пусть по-своему. А у нас я много видел
довольных? Они, по-моему, не верят ни в какого Бога, кроме того, чье имя в
виде цифр со многими нулями зафиксировано в его кредитной карточке, но все
ходят в церковь. Черт их знает что за нация! Они готовы беспрекословно
защищать собственные интересы там, куда их никто не зовет.
Мы тоже защищаем, а после "защитники" побираются в подземных
переходах. И в церковь мы тоже ходим почти дружно. А я, было дело, чуть со
смеху не лопнул, когда показывали, как на Рождество или на Пасху, уж не
помню точно, в Богоявленском соборе стояла наша элита. И у каждого в руках
свечи с бумажными венчиками. Это чтобы горячий воск на сиятельные пальчики
не пролился. Я посмотрел нарочно, обратил внимание, что ни у кого в соборе
больше не было в руках этаких венчиков. Значит, и перед Богом у нас далеко
не все равны.
Мне не нравятся американцы, но мне очень нравятся русские, живущие в
Америке. Не все. Может быть, немногие. Неиспоганившиеся, не потерявшие
истинно российского, генетического гостеприимства. Я не был в американских
семьях и тут могу полагаться лишь на рассказы тех же Крокусов. А они, эти
доброжелательные люди, проработавшие с американцами долгие годы, почему-то
помалкивают. Наверное, это опять чисто русская черта: не хулить тот дом,
который дал тебе приют.
Я не отмечал еще одной, характернейшей американской черты -
предприимчивости. Да, у нас этого почти нет. Выбили предприимчивых. А тут
меня ну просто поразил один факт. Из бостонской жизни. Я удивлен, что отец,
который работал там, нигде ни единым словом не рассказал об этом. Записываю
буквально со слов "Шурика" Крокуса. Не знаю, пригодится ли мне это
когда-нибудь, но я был потрясен, когда услышал.
Итак. На окраине Бостона, примерно в десятке миль, находится
знаменитый Массачусетский технологический институт. Тот самый, где работал
мой отец под руководством "старика" Штейна. А рядом с институтом
располагалась громадная стоянка автомобилей - что-то машин на двести.
Частная стоянка. Естественно, земля под этими машинами золотая, в
буквальном смысле - квадратный метр тысяча долларов. Но это было давно, в
пятидесятых - шестидесятых годах. И вот к хозяину стоянки явились
представители института и предложили продать им крохотный участок стоянки,
ну пятнадцать, скажем там, квадратных метров. Договорились. Купили. Стали
строить... Вообще, конечно, это был истинный проект века! На купленных
пятнадцати квадратных метрах вырос из земли гигантский столб. Внизу, под
стоянкой, было вырыто подземелье и подведены все необходимые коммуникации.
А верх столба занял гигантский шар, который представлял собой внутри зал
для чтения лекций на две тысячи человек.
Говорят, что хозяин стоянки был в ярости. Но что поделаешь, если земля
на глубине ему не принадлежала, а тем более - воздух над стоянкой машин.
Я чувствую, что уеду из Штатов со смешанным чувством глубокого
уважения к делам человечества и... неприязни к вечно улыбчивым
конформистам - в самом широком понимании смысла этого слова...
А еще мне запомнятся прощальные слова Крокусов, когда они махали мне
вслед. "Вы должны знать слова Шолом-Алейхема, в которых все про нас: в
Америке не живут, в Америке спасаются..."
...Я был уверен, что скверно улыбавшийся мистер Бреннер обязательно
задаст мне этот вопрос, и заранее был готов к нему.
Старина Савелий Прохорович, увидев, что я закончил "труд, завещанный
от Бога", сказал, что теперь подошло и его время. Он хотел быть, вероятно,
абсолютно уверенным, что у меня самые серьезные намерения в отношении
всего, связанного с отцом. Он убедился. Теперь он решился сделать и свой
посильный вклад в благородное, по его мнению, дело. Ибо оно было связано с
трагическими судьбами и так далее. Что придает особый вес его сведениям -
так я, во всяком случае, понял.
Я получил то, о чем и мечтать не мог. Я получил доказательства того,
что Михайлов был, есть и навсегда останется той самой эмигрантской
сволочью, которую так не уважали советские фельетонисты и карикатуристы. Но
это случай, когда общественный строй, как и общественное сознание, не
виноваты. Сволочи - они на всех континентах ими и остаются.
Заславский мне объяснил. Я выслушал и понял. Все, этого теперь вполне
достаточно. И писать на эту тему я больше не намерен. Дневник дорожных
впечатлений может быть очень притягателен для посторонних глаз. Пусть
пробуют, пусть читают. Мне же достаточно немногого. Ну, к примеру,
какой-нибудь тонкой папочки...
Так я о Бреннере. Не передавали ли мне друзья моего покойного отца
каких-либо документов, касающихся деятельности института?
Нет, отвечаю, все исключительно на словах...
И вот тогда из уст этого чиновника я наконец получил официальное
разъяснение причин, по которым никогда не разглашались и не будут
разглашены в дальнейшем обстоятельства гибели профессора Игоря
Красновского. Оказывается, все чрезвычайно просто. Знай я об этом раньше,
не стал бы и носа совать.
Дело в том, что мой отец находился в самом центре исследований по
секретнейшим ядерным проблемам. Вот и все. Такого рода дела никогда не
открываются для широкой публики.
Я спросил: значит, негритянская банда - газетное вранье, липа?
Он поинтересовался значением слова "липа", а когда я объяснил, кивнул:
да, такова одна из удобных версий.
Я спросил: а не могла ли заключаться причина в междоусобице,
процветавшей в институте?
Он вежливо осведомился, откуда у меня такие сведения?
Пришлось ответить: вывод из рассказов бывших и нынешних сотрудников.
Этот козел всерьез спросил: не смог бы я перечислить ему на бумаге эти
фамилии?
Я отговорился плохой памятью. И решил на этом закончить. Что
поделаешь, если, по версии этого Бреннера, оружие, над которым работал в
Штатах мой отец, до сих пор не потеряло своей актуальности, куда мне с
моими вопросами!..
...Рюрик был весьма недоволен мной и не пытался даже скрывать этого.
При последней нашей встрече, которая состоялась вчера во второй половине
дня, он сказал, что я, возможно, - он подчеркнул интонационно это слово -
совершаю грубую ошибку, доверяясь не официальной точке зрения,
продиктованной интересами государственной безопасности, а мнениям случайных
людей, страдающих, ко всему прочему, старческим склерозом в ярко выраженной
форме. Правда, конкретных примеров не последовало.
Я постарался, елико возможно, смягчить атмосферу, сообщив, что как раз
официальную точку зрения я имею. От мистера Бреннера, и благодарен ему за
оказанную мне помощь. Что же касается "склеротиков", как он выразился, то
это одни из немногих помнивших моего отца живым. А меня, как писателя, не
могли не интересовать именно эмоции. Чего нельзя ожидать от официальных
бумаг, которые обещал он мне сам еще при первой нашей встрече, весьма,
кстати, продуктивной.
Наверное, я был исключительно вежлив. Рюрик велел принести мне тонкую
папочку так называемого резюме о разносторонней деятельности частного
института. Я стал внимательно рассматривать изложенные на русском сведения
об акциях, семинарах, проблемах и так далее, а Рюрик, буквально нависая
надо мной, комментировал те или иные положения.
Я был просто обязан быть предельно вежливым, иначе...
А что иначе? Негритянская банда в ночном сабвее? Или братва - пальцы
врастопырку - в московском метро? Какая разница?
Проводил меня Заславский. Дождался, когда я прошел все контроли,
махнул рукой и ушел.
И вот сижу в самолете, тщательно оберегая мою сумку, и пишу о своем
освобождении.
Это были тяжелые две недели... Я безумно устал от напряж
...Закладка в соц.сетях
