Жанр: Электронное издание
Tureck16
...вдруг и я из той же конторы. А ты мне... ну, предлагаешь попутчицу, скажем
так. Не опасно?
- Я тебе скажу, родненький, - она качнулась к нему, - что как раз
такой клиент больше всего интересуется, с кем ехать придется. А если ты ему
вариант предложишь, иной так отрывается, что за его здоровье опасаешься.
Чего ж не поглядел-то?
- А чего глядеть зря? Может, мне вот такие, как ты, по вкусу, а
остальные не нравятся? Что скажешь?
- Хитер ты, генерал, да я больше не по этой части, поэтому отдыхай
теперь, если сможешь.
- Это почему же?
- А потому, что у твоего соседа, - она показала большим пальцем себе
за спину, - появилась попутчица. А он крутой мужик, видать. Так что лучше
быстрей засыпай...
- Придется, - засмеялся он и, окинув еще раз взглядом ее фигуру,
добавил: - Хороша! Для того, кто понимает...
Она, уже выходя, задержалась у двери, обернулась:
- Симпатичный ты мужик, хоть и генерал. Ладно уж, если спать не
будешь, после Бологого, может, и загляну. Дверь-то закрой, а защелку - не
нужно... А ты, поди, еще и хулиган? Ну-ну!
И царственно вышла.
"Ну вот тебе и приключение, господин особо важный, - хмыкнул
Турецкий. - Значит, мужик ты еще симпатичный, и поэтому не должен быть
эгоистом... Ты теперь просто обязан сделать этой Олечке приятное".
Попив чаю с печеньем, он собрался сходить в туалет - умыться перед
сном. А заодно тянуло почему-то заглянуть, по ошибке естественно, в
соседнее купе, чтобы увидеть, от чего отказался. Тем более что и дверь туда
была открыта. А до Турецкого вот уже с полчаса доносился раздражающий
женский смех.
Он так и сделал, заглянул в открытую дверь и тут же извинился. Но
успел увидеть хозяина - явно поддатого крупного коротко стриженного
молодца, выглядевшего, впрочем, вполне прилично - в белой рубашке с пестрым
галстуком и такими же широкими подтяжками. Пиджак его болтался на вешалке.
А напротив на диване устроилась худощавая брюнетка в больших притемненных
очках. Это она смеялась так раздражающе-зазывно. Турецкий, как джентльмен,
кивнул с улыбкой и пошел дальше, словно чувствуя на спине надменный взгляд
"пассажирки". Подумал, что коленки у нее вроде бы и ничего, но вряд ли
клиента может ожидать здесь что-то особенное, скорее всего, элементарный
секс, больше напоминающий набор физкультурных упражнений, поскольку она -
явная профессионалка. Они, эти дамы, и сексом предпочитают заниматься в
очках, считая, что это придает больше таинственности. Или возбуждает, черт
их разберет...
Нет, конечно, никогда не был снобом Александр Борисович, особенно в
любовных делах, что тут говорить! И ни перед кем не хвастался своими
победами на этом фронте. Единственное же, чего он не терпел, - это
обыденности, преснятины. Каждый раз он ожидал какого-нибудь, пусть даже
малого, открытия. А иначе все это действительно превращалось в какую-то
гигиеническую необходимость. Вроде обязательной чистки зубов. И та
голенастая брюнетка не вызвала у него ни малейших эмоций. А вот богатырская
Ольга... Если, конечно, она не передумает, это может быть интересно со всех
точек зрения - и прежде всего чисто зрительной: нечто яркое, могучее,
кустодиевское. Как эти его знаменитые чувственные купчихи. А что, для
кого-то они, возможно, были недостижимым идеалом!
Но все эти, в сущности, никчемушные легкомысленные размышления быстро
отошли на второй план и позабылись, потому что, вернувшись в свое купе,
Турецкий защелкнул дверь поворотом замка, но стопор не поднял - на всякий
случай! - и снова завалился со своим дневником.
"Черт возьми этих писателей со всеми их эмоциями, сентенциями и прочей
хренотенью, - подумал несколько минут спустя. - А ведь затягивает же
понемногу. Будто ты наблюдаешь в замочную скважину за чужой жизнью. И
видишь то, что тебе, в общем, хорошо известно, но почему-то совсем с другой
стороны. И ты помимо желания как-то вдруг начинаешь принимать игру чужого
воображения как нечто очень близкое тебе, как твою собственную, и тут тянет
возражать: нет, брат, врешь, не прав ты, и так далее, и тому подобное. Но
тебя уже затягивает дальше, а что там, на следующей странице? В новом круге
жизни. В чужой судьбе. Ты начинаешь следить за отсутствующим действием,
которым представляется этот неупорядоченный набор наблюдений. Есть какая-то
притягательная, странная тайна в строчках, написанных чужой рукой. Особенно
когда тебе уже известен финал этой трагической истории..."
Трудно было разбирать каракули. Но, как оказалось, интересно.
Кокорин писал не для потомков, а для себя. И это был, в сущности, не
дневник в буквальном смысле этого слова, а нечто вроде записной книжки
писателя, где отдельные наблюдения или факты просто фиксировались, и
рядом - почти готовый текст, со своим сюжетом, с наметками характеров, с
портретными зарисовками. Вероятно, как и большинству журналистов, автору
дневника мерещились лавры беллетриста. Ибо слово любого, даже самого
выдающегося журналиста - все равно однодневка, в то время как весьма
средняя книжка писателя может претендовать на вечность. Ничего не скажешь,
великая несправедливость судьбы!
И еще одна деталь несколько озадачила Турецкого. Дневник начинался как
бы с полуфразы: "...И вот поэтому..." Это могло означать, что начало, если
таковое имелось, было в другой тетради. Так сказать, предыдущей. А где она?
Или где возможное продолжение? В общем, сплошные загадки.
Ковыляя поначалу от буквы к букве, от слова к слову и так далее,
Турецкий каким-то самому ему непонятным образом втянулся в чтение, вошел в
ритм писавшего, в его настроение, и вдруг почувствовал, что уже разбирается
в тексте почти без труда. И тогда он вернулся к началу...
ДНЕВНИК ВАДИМА КОКОРИНА
"...И вот поэтому вспомнил также и рассказ о его развеселой поездке в
"Париж и область", как было напечатано в командировочном удостоверении,
выданном Валере Главным управлением московской торговли...
Он убеждал, хоть никто не верил, что та командировка возникла
случайно. С любопытной преамбулой. Встретил однажды в ЦДЛ приятеля, который
был в очень хорошо поддатом состоянии, так что даже лыка местами не вязал.
Тот повис на шее: давай еще по сотке. Куда уж! Пристал. Дернули у буфетчицы
Вали - с традиционным апельсиновым соком. Закурили. Потом взяли повтор и
устроились в уголке, под витражом. Говорили, естественно, о бабах. О чем
еще можно говорить двоим мужикам в хорошем состоянии? Вот и говорили. И тут
Валерин приятель, про которого было известно только то, что он крутится в
"пятерке"..."
...Этого Александру Борисовичу объяснять не нужно было. Речь шла о
Центральном Доме литераторов, который некоторые доперестроечные посетители
называли еще Домом культуры писателей и весело гужевались в Дубовом и
прочих залах до полуночи. В начале девяностых писатели ходить туда
перестали и появилась публика с толстыми кошельками. А "пятерка" - это
Пятое управление КГБ, которое занималось исключительно интеллигенцией,
которая есть, по выражению классика марксизма-ленинизма, не мозг нации, а
говно, и аж до самого восемьдесят девятого года боролось поэтому с
идеологическими диверсиями. Кстати, как показывает история, именно из
писателей получались очень толковые стукачи. И кем был Валерин приятель,
объяснять не надо.
"...После второй или третьей порции водка-сок приятель вдруг оборвал
свои знойные речи и сообщил почти трезвым голосом: "А у меня сейчас этих
баб до едрени фени! Хочешь, покажу?" Отчего не согласиться? "А в Париж на
декаду хочешь с ними смотаться?" Ну это и по-трезвому-то из ряда вон!
"Кончай травить!" А в ответ: "Я серьезно!" - и взгляд нормальный и без
балды.
Валера и сам на шутки мастер. Так, чтоб погасить пустую тему, сказал,
что у него и загранпаспорта-то нету. На что последовал немедленный ответ,
что организовать его как два пальца... И через комиссию старых райкомовских
пердунов проведут без возражений, было бы согласие. А чего не соглашаться?
Ты меня разыгрываешь, а я - тебя. По рукам? Вдарили. Валера и не думал, чем
должен будет потом заплатить за свое согласие.
Паспорт был готов через три дня - фантастика! А старперы, то есть
комиссия райкома партии, фильтрующая выезжающих за границу в служебные
командировки и на отдых и состоящая исключительно из "старых большевиков" -
ветеранов партии, не удостоила ни единым вопросом, просто посмотрели
внимательно и председатель махнул склеротической ладошкой: вали отсюда.
Паспорт тоже вручали не в Союзе писателей, где сидел свой собственный
заслуженный чекист, а почему-то в управлении торговли, которое находилось
за спиной здания ЦК комсомола, в Большом Комсомольском переулке. Хитрый
жук, нач. отдела кадров, взял у Валеры советский паспорт и выдал
заграничный с категорическим указанием по возвращении сразу же, не теряя ни
минуты, прибыть сюда для обратного обмена. И еще добавил одну
многозначительную фразу, смысла которой Валера не понял: "Вы там сами
прекрасно знаете, что нужно делать..."
А идея состояла в том, что Валере поручалась небольшая группа
ответственных работников торговли столицы, которым выпала честь, в связи с
победой в годовом соцсоревновании, получить поощрение горкома партии и
Минторга за ударную работу в виде десятидневной туристической поездки во
Францию - в Париж и еще пару других городов. Валера был представлен этой
группе в качестве ответственного помощника руководителя делегации и
переводчика, поскольку владел литературным французским в совершенстве. И
помимо всего прочего был членом парткома секции переводчиков в московском
отделении Союза писателей.
Группа действительно была что надо! Трое мужчин старше среднего
возраста, деловитых и степенных, и дюжина баб - одна другой краше и
настырней.
Приятель перед отлетом спросил: "Понравились? Тогда не теряйся, за
границей этот кайф ощущается особенно остро, как в последний раз. Главное,
чтоб они сами из-за тебя не передрались. А когда вернетесь, у меня к тебе
будет одна личная просьба. Не бойся, без подвоха. Хочу поближе сойтись с
одним твоим знакомым. Вы с ним приятели. А ты меня с ним как-нибудь сведи.
Не возражаешь?" И возражать вроде не было причины, и соглашаться как-то не
клево... Имелась все-таки какая-то подоплека. Но ведь ничего недостойного
или противозаконного приятель и не предлагал - просто познакомить. Да и о
стукачестве вопрос вообще не стоял. Зато - Париж!
А вот там не обошлось-таки без неприятностей. Хотя и не с Валерой. Во
время экскурсии в какой-то суперторговый суперцентр одна из тертых
российских барышень от прилавка вдруг, стоя посреди гигантского торгового
зала, зарыдала в голос и ударилась в настоящую истерику. Припадок, обморок.
Примчавшиеся врачи объяснили, что у нее, неподготовленной к встрече с
западным миром с его реалиями, произошел вполне естественный нервный срыв.
Вот такой диагноз. К сожалению, подобное случается, и чаще всего с
советскими туристами. А чем лечить? Увы, способ оказался единственным:
утром Валера вместе с руководителем делегации и сотрудником нашего
посольства посадили все еще слабо рыдающую девицу в самолет "Аэрофлота" и
попросили стюардессу приглядеть за ней, если что. Ей, правда, вкололи
успокоительное, но кто знает, чем все это кончится. В Шереметьеве девушку
встретили и сразу отвезли в больницу. Для поправки здоровья. Валера ее
больше не видел. Однажды при случайной встрече спросил одного из
"туристов", тот пожал плечами: потерял из виду.
Никаких конкретных замечаний Валера по возвращении не получил. Паспорт
ему заменили в день прилета, приятель был по-прежнему любезен, правда,
больше подобных поездок не предлагал. А может, причиной было то, что
Валера, по его словам, ухитрился-таки "оторваться" с одной из особо
отчаянных туристок и этот факт стал достоянием тех, кому это не удалось?
Кому теперь интересно?..
Это все я вспомнил почему-то, глядя на холмистую голубую облачную
равнину за стеклом иллюминатора и размышляя над тем, какой гигантский
скачок совершило наше совковое сознание за полтора десятка лет. Я и сам уже
побывал за границей, если таковой можно назвать Болгарию и Чехословакию. Ну
получше, чем у нас, но, как заявила та бандерша, "Не ах!". Я не видел
парижских и американских супермаркетов, но в обморок, полагаю, не хлопнусь
при случае. Нас уже приучили, что есть другая жизнь, показали ее по
телевизору, расписали в газетах и журналах. Мы даже дома отчасти
попробовали ее на вкус. Мы - это ЕН, это - В, С, Р, Т и многие остальные
мои знакомые, которые давно не удивляются при виде чужого изобилия. Это
теперь американцам впору изумляться размаху отдельных "новых русских". А
вот интересно, что думал об этом ИК, улетая из Пл. в Штаты, причем
навсегда? Или ему тоже было в высшей степени на все наплевать? И как он мог
отказаться от самого себя? Наверное, этот последний вопрос будет долго меня
мучить..."
Турецкий понял, что речь наконец зашла об отце Вадима - Игоре
Красновском, переправленном в Америку прямо из Пермлага. Впрочем, в конце
семидесятых лагерей, как таковых, уже не было. Появились колонии. Это,
скорее, свойство постаревшей памяти - ГУЛАГ, КАРЛАГ, Коми, Пермь,
Мордовия... И несть им числа! А тунеядцев из Норильска, когда развернулась
особо громкая борьба с ними - по всей стране отправляли, к примеру, на юг
Красноярского края, поскольку на Севере содержать колонии было
нерентабельно.
"И все-таки Штаты меня поразили... Другой мир, другие люди, другие
лица и улыбки. Иные краски. И к ним приходится медленно привыкать, а то
глазам тяжело. Всего слишком. И я - теряюсь. Это я-то! А ведь не смотреть
прилетел, не на экскурсию по местам боевой и трудовой славы родного папаши!
Не знаю, чего ожидать помимо приветливых улыбок, от которых тоже почему-то
устаешь. Мы-то ведь не умеем так улыбаться! Поневоле чувствуешь ущербность.
Злишься на себя, а злость скверный советчик. И еще: я не нахожу ничего
общего между собой и теми, кого вчера встретил на Брайтоне. То ли они так
ловко адаптировались, то ли, наоборот, "адаптировали под себя" Америку, но
я не заметил ни у кого из них даже намека на какой-либо комплекс.
И еще я заметил: здесь не любят навязчивости. В России я б из
собеседника душу вынул, а здесь подобные мои действия могут вступить в
противоречие с законом.
Но все, кого я пока видел, это не те русские, которые мне нужны. Мне
нужна подлинная эмиграция, люди идеи, духа, а не шмаги..."
Турецкий не сразу сообразил, о чем речь. Что за шмаги? Ба, да это ж у
Островского в "Без вины виноватых" есть такой провинциальный хамовитый
артист Шмага, от которого необходимо прятать столовое серебро и чье
подлинное место - в буфете. Правильно, Шмага!
Бывая в Штатах, Александр Борисович и сам не раз встречал подобных
чрезмерно бойких соотечественников, по которым американский обыватель
охотно судит вообще о русских. Либо другая крайность: так называемая
русская мафия, перед наглостью и бесцеремонностью которой бледнеют иной раз
и выходцы из Сицилии. Но все это, конечно, шушера, пена.
И еще одно собственное наблюдение. Все-таки в Америке предпочтительнее
иметь дело с американцами, а не с соотечественниками. Настоящих, так
сказать, старого разлива, умных россиян осталось, к сожалению, не так уж и
много, а последняя волна, за малым исключением, сплошь, как заметил Вадим,
провинциальное хамье. Тут он прав...
"...Институт производит чрезвычайно странное впечатление...
...Мне представили М. Все мимоходом, имитация безумной занятости.
Избегает встреч. Но мне уже известно, что, если Рюрик пожелает, мое
положение в корне изменится: все без исключения кинутся оказывать помощь. А
он не желает. Объяснения столь странному факту не нахожу. И это тем более
непонятно, что при первой нашей, можно сказать, случайной встрече, Рюрик
высказался об отце с глубочайшим пиететом...
...Два СС - ханурики. Оба хитрят изо всех сил, а хитрость их на рожах
написана. Им очень надо знать, что известно мне, а я должен узнать
известное им. То, что они знают даже больше, чем им полагается, несомненно.
Большие специалисты по части выпить и посплетничать. Хотя должен
заметить, что все их сплетни имеют какой-то ущербный, местечковый характер.
Жалкий, может быть. Или - усталый? Отчего?..
...Появилась еще одна загадочная личность, с которой якобы дружил
отец, некто Брутков. К сожалению, никто ничего определенного рассказать о
нем не хочет. Или не знает. Известно же пока очень немного: был этот
Николай Иванович талантливым экономистом, большим другом и последователем
нобелевского лауреата Вас. Вас. Леонтьева, и вокруг него в свое время
образовался какой-то узкий круг единомышленников, вошедших в противоречие с
руководством института "Российское общество". А чем все это закончилось,
кажется, толком никто и не знает. В общем, и на американской ниве
существуют те же самые противоречия, неприятия и скандалы, что и на родной,
российской. Лишнее тому подтверждение этот самый кружок: или его "распали",
или он сам распался, но только никто уже и не помнит, чего они там все
хотели...
И судьба этого Бруткова очень странная. Это же надо, чтоб в такой
цивилизованной стране, как Соединенные Штаты, человека в лесу, в полутора
милях от собственного бунгало, задрала рысь! Ну у нас еще куда ни шло,
Сибирь-то не мереная. А тут - в каких-то трех часах езды от Нью-Йорка!
...Кажется, наконец удостоился! Завтра буду иметь честь лицезреть
самого Рюрика Алексеевича в его рабочей обстановке. Я получил его личное
приглашение посетить возглавляемый им институт с правом взять эксклюзивное
интервью, касающееся всех аспектов деятельности этого чрезвычайно
любопытного частного заведения, действующего на средства от спонсорских
взносов. Исключительно! Может быть, "пан директор" объяснит мне - совку,
что это за спонсоры такие, чего хотят и за что денежки на институтский
банковский счет переводят. Я много слышал да и теперь вот все больше
убеждаюсь, что людей, подобных старым российским меценатам, в Америке
отродясь не водилось. Потому что если уж он платит, то совершенно точно
должен знать, ради чего. Что конкретно он с этого имеет. И никакого
альтруизма.
Этак вот Лескова, да прочих наших знатоков российского быта, вроде
того же дяди Гиляя, начитаешься и начинаешь вдруг понимать, откуда берутся
такие странные меценаты на Руси. Они ж перед Богом грехи свои замаливают,
причем делают это искренно и не только храмы строят или там завещают
картинные галереи городу, а содействуют просвещению и прогрессу, хотя как
раз мироеду-то зачем прогресс? Американец же, как мне тут успел рассказать
один из стариков эмигрантов чуть ли не первой еще волны, по духу своему
прагматик, а поэтому, прежде чем сделать благотворительный взнос, до цента
просчитает, какую будет иметь от того пользу, прибыль. По той же налоговой
части. А тут целый институт содержится! На частные пожертвования.
Ах, кабы не мое воспитание! Глядишь, и поверил бы, что институт,
занятый изучением российских проблем и прогнозированием дальнейшего
политического и экономического развития нашего государства создан не на
средства, скажем, ЦРУ. Вот это мне особенно важно будет выяснить у Рюрика
Михайлова, ибо тогда все эти разговоры вокруг да около обретут конкретику и
целевую направленность...
...А ведь я, можно сказать, в воду смотрел!
Оказывается, это типичное совковое убеждение, что в каждом
американском мероприятии, касающемся любых зарубежных проблем, обязательно
должна присутствовать рука ЦРУ. Особенно если речь идет о прошлом Советском
Союзе или нынешней Российской Федерации в ее новом эсэнгэшном окружении.
Стереотип, мол, у нас таков. Уверен, что не может быть якобы в Штатах
иначе. Ну а в качестве наиболее расхожего аргумента, доказывающего разность
наших мировоззрений, - ослепительная американская улыбка с одной стороны, и
вечно озабоченные и хмурые физиономии российских обывателей - с другой. То
есть гостеприимство против отчужденности и враждебности. Поэтому, мол, мы и
не в состоянии понять, что все нам желают только добра и процветания. Сами
виноваты.
Должен отметить, что улыбаться Михайлов научился чисто по-американски.
Улыбка приклеена к лицу вне зависимости от того, чтов настоящий момент
изрекает "пан директор". Почему я его окрестил именно этим именем? А в его
внешности есть что-то восточное, сладковатое, а глаза - кинжальчики. Даже
когда от них разбегаются сеточки-морщинки, указующие на благодушное
настроение хозяина. Нет, после почти часового разговора с Михайловым о
прошлом и перспективах данного общественного учреждения, - именно это он
всячески и неоднократно подчеркивал, начисто отметая таким образом любые
возможные интересы к нему со стороны госслужб типа Госдепартамента или того
же ЦРУ, - я даже в какой-то степени проникся. В том смысле, что если и
лукавишь, - куда без этого! - то ведь для пользы дела: голодных сотрудников
надо кормить, какие-то идеи худо-бедно разрабатываются, строятся
определенные прогнозы различных вариантов развития российской экономики,
аспиранты из Плехановки, Академии управления приезжали, есть возможность
привлекать для чтения лекций крупнейших американских экономистов,
политологов, социологов и так далее. Того же Леонтьева. То есть польза
имеется вполне определенная. Опять же устанавливаются рабочие связи с
некоторыми российскими фондами и научными заведениями. Другими словами,
если в деле и имеются какие-то минусы, то плюсов гораздо больше. И они -
весомые.
И вот наконец Рюрик Алексеевич, скромно улыбаясь и чувствуя себя как
бы не очень удобно от того, что вынужден снова поразить мое воображение,
сообщил, что в общем-то и сама идея перестройки, преподнесенная советскому
народу Горбачевым и его окружением, родилась и оформилась в стенах
"Российского общества". А способствовали тому два фактора. Здесь, в Штатах,
к началу восьмидесятых годов сосредоточились наиболее сильные и
прогрессивные российские ученые-экономисты, чьи идеи не нашли на родине
достойного воплощения. В самой же России восьмидесятые годы создали
благодатную почву для взращивания совершенно новой поросли отечественных
политиков и экономистов. Собственно, их совместными действиями и был
подготовлен развал монстра, который назывался СССР. И таким образом, в
руках молодых оказались основные политические и экономические рычаги, с
помощью которых и был произведен практически бескровный демократический
переворот в России. Но опять-таки первый шаг был сделан конечно же здесь, в
стенах частного института.
На мой вопрос, кто конкретно мог бы быть назван в моих очерках в
качестве наиболее ярких примеров, Рюрик, улыбнувшись, видно, самой
обаятельной из своих улыбок, многозначительно ответил, что это те, против
кого с жаром, достойным лучшего применения, сражаются сегодняшние
коммунисты, все более завоевывающие, к сожалению, позиции в российском
парламенте. Их еще иногда называют "гарвардскими мальчиками". Словом,
честнейшие, интеллигентнейшие, умнейшие и по-русски беззащитные перед
хамами интеллектуалы.
И еще один факт просто поразил меня. Что называется, из ряда вон!
Оказывается, институт разрабатывал две полярно противоположные модели
устройства государства российского. Одна из них, естественно, предполагала
демократические устремления нации, и в качестве образцов рассматривались
некоторые западные демократии. Вторая модель опиралась больше на
национальные корни, в ней предусматривалось нечто среднее между
авторитарным и демократическим режимами. То есть и царь, скажем, и
парламент, и определенные гражданские свободы в сочетании с рыночным
управлением экономики. Прообразом ее и стало современное российское
общество - со всеми его издержками и робкими шажками к общемировой
демократии.
Но самое любопытное заключалось в том, что ярыми сторонниками и
собственно разработчиками модели "авторитарной демократии" были
единомышленники трагически погибшего Бруткова. С ним, в частности, активно
сотрудничал и мой отец, несмотря на то что его собственный опыт должен был
бы кричать, вопить против любого авторитаризма. Но что поделаешь, такова
вечная загадка истинно русской души!
А первой моделью демократии, назовем ее условно, западного образца
занималась группа Михайлова. Были, конечно, и стычки идейного порядка, и
присущие любому научному коллективу прочие неурядицы, тем более что и сам
коллектив-то был невелик, однако во главу угла всей деятельности
администрации института, которую возглавлял Михайлов, всегда ставилась
единая задача, ради которой и существова
...Закладка в соц.сетях
