Жанр: Любовные романы
Пятая авеню, дом один
... тратит много времени на уход за собой — хотя он знал, что
тратит. Не стоит удивляться, что ее наперебой приглашают на приемы, журналы
не устают помещать в прессе ее фотографии. Но ее огромный успех вызывал у
него теперь смутное сомнение. Это было для него ново, и он задумался, чем
вызвано такое отношение: последними событиями или открытием, что сам он за
долгие годы трудов почти ничего не добился.
Фотография — это всего лишь изображение. Сегодня оно есть, завтра его уже
нет, — захотелось ему сказать. — Удовлетворения душе это не
принесет
. Но он промолчал. Почему бы ей не получать удовольствие от жизни,
раз оно само идет в руки? Время для сожаления наступит позже, и его будет
хоть отбавляй.
Они приехали в галерею
Хаммер
на Пятой авеню, где Билли уселся на скамейку
и стал изучать новые картины. В чистом, кондиционированном воздухе галереи,
среди белоснежных стен ему полегчало. Ему стало понятно, почему он всем этим
занимается. Конечно, он не мог себе позволить приобретать произведения
искусства, вот и окружал себя ими через тех, кто мог. Аннализа сидела рядом
с ним, рассматривая знаменитую картину Эндрю Уайета — женщина в синей
комнате на пляже.
— Не укладывается в голове, что картина может стоить сорок миллионов
долларов, — простонала она.
— Дорогая, эта картина вообще бесценна. Она совершенно уникальна. Это
труд, взгляд одного человека, и при этом в ней видна рука Создателя всего
сущего.
— Такие деньги можно было бы потратить на настоящую помощь
людям, — не согласилась Аннализа.
Билли надоели бесконечные споры. Он уже не раз выслушивал ее доводы.
— Это верно — на поверхности, — сказал он. — Но без искусства
человек — животное, причем не очень привлекательное: алчное, упертое,
эгоистичное, склонное к убийству. А здесь — радость, благоговение,
внимание. — Он указал на картину: — Это пища для души.
— Самито вы как, Билли? — спросила Аннализа. — Только честно.
— Прекрасно! — заверил ее Билли.
— Если я могу както помочь вашей матери... — Она заколебалась,
зная, что Билли терпеть не может разговоров о своем финансовом положении. Но
благотворительность была ее коньком. — Если вам нужны деньги, то... Пол
столько зарабатывает... Он говорит, что скоро у него будут миллиарды. —
Она улыбнулась, словно неудачно пошутила. — Но я все равно не заплатила
бы за картину даже десять миллионов. Другое дело, когда человеку нужна
помощь.
Билли не сводил глаз с полотна Уайета.
— Не нужно обо мне беспокоиться, дорогая. Я уже давно живу в НьюЙорке и
наверняка выживу.
Билли вошел в квартиру под звук телефонного звонка. Это была мать.
— Я попросила девушку, свою помощницу, купить мне в супермаркете
треску, а она оказалась тухлая. Казалось бы, человек должен отличать хорошую
рыбу от плохой...
— О, мама... — Он почувствовал себя совершенно беспомощным.
— Что мне делать? — вздохнула она.
— Ты не можешь позвонить Лауре? — спросил он, хотя какой толк от
его сестрицы?
— Мы снова поссорились. Мы разговаривали только потому, что здесь был
ты.
— Я бы предпочел, чтобы ты продала дом и переехала в кондоминиум в
ПалмБич. Там тебе было бы гораздо лучше.
— Мне это не по средствам, Билли, — сказала она. — И потом, я
не смогу жить с чужими людьми.
— У тебя была бы своя квартира.
— Я не смогу жить в квартире. Я сойду с ума.
После этого разговора Билли тяжело вздохнул. Его мать стала невыносимой —
наверное, так происходит со всеми стариками, когда они не желают
соглашаться, что в их жизни должны произойти серьезные перемены. Он нанял
медсестру, она должна посещать его мать дважды в неделю, а также девушку,
чтобы та убиралась и совершала покупки. Но это было только временное
решение. Мать была права: она не могла продать дом и купить квартиру во
Флориде. Он обращался в риелторское агентство, где ему сказали, что рынок
упал и дом матери теперь стоит самое большое триста тысяч долларов. Вот
двумя годами раньше она получила бы за него тысяч четыреста пятьдесят.
Но два года назад положение матери еще его не занимало. В данный момент она
коекак перебивалась, но рано или поздно ей все равно придется переселиться
туда, где ей будут помогать. Сестра говорила, что содержание в таком
заведении обойдется в пять тысяч долларов в месяц. Если продать дом, то
вырученных денег хватит года на четыре. А что потом?
Он оглядел свою тесную квартирку. Неужели он тоже лишится дома? Неужели и он
станет объектом благотворительности? Вопрос Аннализы Райс, не нужны ли ему
деньги, — дурной признак. Выходит, его отчаянное положение всем
понятно? Как только люди почувствуют его слабость, от него отвернутся.
Слыхали про Билли Личфилда? — спросит ктонибудь. — Ему пришлось
продать квартиру и уехать из НьюЙорка
. Немного поболтают — и забудут о нем.
Кому нужно помнить о неудачнике?
В ванной он открыл деревянную шкатулку, наследство миссис Хотон. Крест Марии
Кровавой был на месте — в потайном отделении, в замшевом мешочке. Он
подумывал, не арендовать ли для хранения креста сейф, но боялся, что
подобным жестом вызовет подозрение. Раньше он, совсем как миссис Хотон,
держал его на своем письменном столе. Разворачивая крест, он вспомнил слова
миссис Хотон:
Проблема с искусством в том, Билли, что оно не решает
проблем. А деньги решают все
.
Билли надел очки и в тысячный раз осмотрел крест. По нынешним стандартам, у
бриллиантов была грубая огранка, они были далеки от совершенства и по цвету,
и по прозрачности, имели мутные включения. Зато они старинные и, главное,
огромные. Камень в середине тянул не меньше, чем на двадцать каратов. На
рынке за крест дали бы миллионов десять — двадцать.
Главное не жадничать: чем больше денег он запросит, тем вероятнее, что
ктонибудь заподозрит неладное. Нет, он ограничится тремя миллионами — такая
сумма, по его прикидке, покрыла бы все расходы по уходу за матерью, и он
смог бы спокойно вести вполне скромную жизнь в НьюЙорке.
Но в следующее мгновение Билли испытал страх, осознав, что задумал. Он
вспотел и, оставив крест на кровати, вернулся в ванную, проглотил две
таблетки ксанакса и принял душ.
Потом, с удовольствием растираясь мягким белым полотенцем, он приказал себе
проявить твердость в осуществлении задуманного. Продать крест он предпочел
бы Аннализе Райс, которой полностью доверял, но Аннализа — юрист, она сразу
поймет, что сделка незаконная. Оставался единственный вариант: Конни Брюэр.
Она не блещет умом, что может в конце концов его погубить, зато твердо
следует полученным инструкциям. Он не уставал напоминать ей о необходимости
помалкивать, так что с этой стороны опасность не грозила. Закутавшись в
шелковый халат с шотландским орнаментом, он еще раз напомнил себе:
Решился
— так не тяни, действуй!
Он схватил телефон у кровати и позвонил Конни.
Она как раз забирала детей из школы, но согласилась встретиться с ним в
четыре часа. В четыре тридцать в дверь позвонили. В тесную квартирку
впорхнула Конни.
— Ты говоришь загадками, Билли! — пожаловалась она.
Он молча показал ей крест.
— Что это?! — вскрикнула она и подалась вперед, чтобы лучше
разглядеть диковину. — Он настоящий? Можно подержать? — Она
торопливо подставила ладонь. — Это бриллианты?
— Надеюсь, — сказал он. — Он принадлежал королеве.
— О, Билли! — простонала она. — Хочу, хочу, хочу! Я должна
его иметь. Он мой! — Она прижала крест к груди и залюбовалась собой в
зеркале над камином. — Он со мной разговаривает. Учти, я всегда слышу
голос драгоценностей. Эти шепчут, что они мои.
— Очень рад, что тебе нравится, — бросил Билли с некоторой
небрежностью. Он приступил к сделке и успокоился. — Это особенная вещь.
Не каждый дом ее достоин.
Конни заговорила поделовому, словно боялась, что крест может от нее
ускользнуть, если она проявит ротозейство.
— Сколько ты за него хочешь? — спросила она, садясь на диван и
вынимая из сумочки айфон. — Я немедленно звоню Сэнди, пусть выписывает
тебе чек.
— Это было бы чудесно, дорогая, но, боюсь, все не так просто.
— Я хочу его прямо сейчас! — заупрямилась она.
Билли позволил ей забрать крест и облегченно вздохнул, когда она ушла, унося
из его квартиры опасный предмет. Теперь дело было только за деньгами.
Вечером ему надо было на прием, но он остался дома, ждать Сэнди.
В восемь вечера Сэнди нетерпеливо забарабанил в дверь. Он никогда не был у
Билли дома, поэтому, озираясь, не смог скрыть неприятное удивление, такой
маленькой оказалась эта нора.
— Когда ты получишь деньги, то, надеюсь, переедешь в апартаменты
попросторнее этих, — ехидно сказал Сэнди, открывая кейс.
— И не подумаю, мне и здесь хорошо, — заметил Билли.
— Дело твое.
Сэнди приготовил желтый блокнот и приступил к делу. Минут за двадцать они с
Билли обо всем договорились.
После его ухода изможденный Билли прилег в постель. Сэнди, конечно, счел
странной необходимость сохранять тайну: он решил, что крест — безделушка, а
Билли — эксцентрик. Но условия оказались несложными, главное было
гарантировать невозможность связать деньги с продажей креста. Сэнди обязался
открыть для Билли инвестиционный счет в женевском банке и перевести на него
три миллиона частями, менее десяти тысяч долларов в день. На это уйдет
десять месяцев, зато власти ничего не заподозрят, так как они отслеживают
только переводы, превышающие десять тысяч. Обменявшись с Билли рукопожатием,
Сэнди в шутку предложил Билли составить завещание.
— Зачем? — испуганно спросил Билли.
— Если с тобой чтото случится, правительство попытается наложить на
деньги лапу, — объяснил Сэнди, захлопывая кейс.
Билли закрыл глаза. Дело сделано, обратного хода нет. Он тут же забылся и
проспал до утра. В первый раз за долгие недели он сумел заснуть без
снотворного.
Но через два дня его ждал нешуточный испуг. Дело было на премьере постановки
Драгоценности
Баланчина в театре
НьюЙоркСити балет
, куда Билли решил
пойти один, чтобы отдохнуть от обязанности корчить из себя невесть кого
перед чужими людьми. Ему ли не знать, что в НьюЙорке от людей никуда не
деться, только у себя дома от них можно спрятаться. В первом же антракте он
налетел на Инид Мерль в странном обществе красотки с ослепительной улыбкой.
Инид не стала знакомить его со своей спутницей и вообще повела себя не
слишком дружелюбно. Сказав только
Аа, Билли
, она отвернулась.
Билли не придал этому большого значения, он помнил, что Инид позволяет себе
и не такое. На поиск рационального объяснения ее поведения ему не
потребовалось много времени: как и все в НьюЙорке, кого он знал много лет,
Инид Мерль уже состарилась.
Но минула всего секунда — и его хлопнули по плечу. Обернувшись, Билли увидел
Дэвида Порши, директора Метрополитенмузея. У Порши был лысый череп, бледная
кожа и здоровенные мешки под глазами. Он был относительно молод — всегото
пятьдесят пять лет — для такой должности: совет управляющих надеялся, что он
пробудет на этом посту еще лет тридцать.
— Билли Личфилд! — проговорил Дэвид, сложив руки на груди с
неодобрительным видом, словно Билли учудил чтото неподобающее.
Билли пришел в ужас. Как директор Метрополитенмузея Дэвид мог быть в курсе
тайны креста Марии Кровавой. Билли даже посетила нелепая мысль, что Дэвид
знал, что миссис Хотон, владелица креста, отдала его Билли. Но это оказалось
лишь проявлением паранойи, потому что Дэвид произнес всего лишь:
— Сто лет вас не видел! Где вы прячетесь?
— Я всегда неподалеку, — осторожно ответил на это Билли.
— Я перестал встречать вас на наших мероприятиях. После кончины миссис
Хотон — да хранит Господь ее щедрую душу! — вы, сдается мне, стали нами
пренебрегать.
Уж не пытается ли он чтото раскопать? Стараясь сохранить невозмутимость,
Билли торопливо объяснил:
— Ничего похожего! В моем календаре трижды подчеркнуто ваше торжество в
следующем месяце. Я собираюсь привести Аннализу Райс. Они с мужем приобрели
апартаменты миссис Хотон.
Больше ничего говорить не пришлось. Дэвид Порши сразу понял, что появление
потенциального донора может принести немалую пользу.
— Превосходно! — обрадовался он. — На вас всегда можно
рассчитывать, мы с вами отлично понимаем друг друга.
Билли проводил его улыбкой, но стоило Дэвиду удалиться, он поспешил в
мужской туалет. Неужели ему теперь придется все время дрожать от страха,
непрерывно озираться, опасаясь, как бы его в чемнибудь не заподозрили люди
вроде Дэвида Порши? Его знает весь мир искусства. Он не сможет избегать этих
людей, пока будет жить на Манхэттене.
Он нашарил в кармане упаковку с оранжевыми таблетками и проглотил, не
запивая. Таблетка должна была подействовать через несколько минут, но все
равно поздно, вечер был безнадежно испорчен. Оставалось одно — отправляться
домой. По пути он опять столкнулся с Инид Мерль, которая удостоила его лишь
высокомерным взглядом. Он помахал ей, она даже не ответила.
— Кто это был? — поинтересовалась Лола.
— Кто, милочка? — спросила Инид, заказывая два бокала шампанского.
— Мужчина, который вам помахал.
— Не знаю, о ком вы, дорогая, — ответила Инид. Она, конечно, сразу
поняла, кого Лола имеет в виду, но все еще была сердита на Билли Личфилда
изза триплекса миссис Хотон. Она всегда считала Билли своим хорошим другом,
так почему он не наведался сначала к ней, почему не соизволил поставить ее в
известность о своих планах в отношении Райсов?
Впрочем, размышлять о Билли Личфилде, Райсах, их квартире ей сейчас не
хотелось: балет всетаки. Посещение балета было одним из немногих
удовольствий в жизни Инид, и она обставляла его множеством ритуалов. Она
непременно сидела в первом ряду партера в кресле номер 113, которое считала
лучшим местом во всем зале, в антрактах всегда позволяла себе по бокалу
шампанского. Завершился изящный первый акт,
Изумруды
. Заплатив за
шампанское, она посмотрела на Лолу:
— Хотелось бы ваше мнение услышать, моя дорогая.
Лола уставилась на клубнику в бокале. Она знала, что балет считается
вершиной искусства. Но первый акт ее не просто утомил, она была готова
кричать и рвать на себе волосы. Медленная классическая музыка действовала ей
на нервы, причем до такой степени, что она даже задумалась, стоит ли ей быть
с Филиппом. Но она вовремя опомнилась: Филипп ни при чем, его здесь вообще
нет. Он поступил мудро: остался дома.
— Мне понравилось, — сказала она осторожно.
Они отошли от буфета и присели у столика сбоку, потягивая шампанское.
— Правда? — подхватила Инид. — Все спорят, какой балет лучше:
Изумруды
,
Рубины
или
Алмазы
. Лично я предпочитаю
Алмазы
, но многим
нравится огонь в
Рубинах
. Вам придется решать самой.
— Это надолго? — не вытерпела Лола.
— На много часов, — заверила ее Инид со счастливым видом. — Я
долго думала и пришла к выводу, что балет — прямая противоположность
Интернету. Балет — противоядие от Сети. Он побуждает к глубине, к
размышлению.
— Или ко сну, — попробовала пошутить Лола. Инид пропустила ее
слова мимо ушей.
— В идеале балет должен погружать в транс, переносить в другие миры. Я
часто называю балет видом медитации. После у вас появится чудесное ощущение.
Лола отхлебнула шампанского. Горьковато, от пузырьков запершило в горле, но
она решила оставить неудовольствие при себе. Этот вечер предоставлял
возможность подружиться с Инид или по крайней мере дать ей понять, что она
намерена выйти замуж за ее племянника и что Инид нет смысла этому
препятствовать. Но приглашение на балет застало Лолу врасплох. Когда они с
Филиппом вернулись с острова Мастик, она ждала, что Инид взбеленится изза
того, что она у него поселилась. Но вместо этого Инид демонстрировала бурную
радость. Последовало приглашение на балет. Инид назвала это
девичником
,
хотя Лола не думала, что Инид считает ее девочкой. Потом ее посетила еще
более тревожная мысль: что, если Инид совсем не против ее переезда к Филиппу
и собирается проводить с ними как можно больше времени? Сидя с опущенной
головой над бокалом с шампанским, Лола исподтишка взглянула на Инид. Если
так, размышляла она, Инид ждет неприятный сюрприз: Филипп принадлежит теперь
ей, Лоле, так что его тетке придется усвоить, что в личных отношениях трое —
это уже толпа.
— Филипп рассказывал вам, что в детстве он занимался балетом? —
спросила Лолу Инид.
Лола представила себе Филиппа в белом трико и поперхнулась шампанским.
Неужели это правда? Или Инид попросту выжила из ума? Лола пыталась украдкой
рассмотреть Инид. Тщательно уложенные светлые волосы, костюм в чернобелую
клетку, изумрудные серьги и ожерелье. Лола с ума сходила по этим
драгоценностям и ломала голову, как бы так сделать, чтобы они достались ей
после смерти Инид. На сумасшедшую Инид не была похожа. Лоле пришлось
признать, что для своих восьмидесяти двух лет эта женщина выглядит очень
даже неплохо.
— Нет, не рассказывал, — напряженно проговорила Лола.
— Неудивительно, вы ведь знакомы совсем недавно, он еще не успел все
вам рассказать. Представьте, в детстве он танцевал в
Щелкунчике
партию
юного принца! Это было — и поныне остается — шикарным занятием. Балет всегда
был неотъемлемой частью нашей жизни. Ничего, совсем скоро вы обо всем этом
узнаете.
— Жду не дождусь, — сказала Лола с деланной улыбкой.
Прозвучал звонок, оповещавший об окончании антракта, и Инид встала.
— Идемте, дорогая, а то опоздаем на второй акт. — Она подала Лоле
руку и тяжело оперлась о молодую спутницу. Медленно приближаясь к дверям
зала, она не переставала щебетать: — Я так счастлива, что вы любите
классическое искусство! В балете зимний сезон продолжается только до конца
февраля, но остается еще
Метрополитен опера
. И конечно, фортепьянные
концерты, вечера поэзии. Угроза остаться совсем без культуры отсутствует.
Теперь, когда вы живете с Филиппом, дело упрощается. Мы с вами соседи, вы
можете повсюду меня сопровождать.
У себя в доме номер один Филипп брился во второй раз за день. Выскребая себе
щеку, он вдруг замер с поднятой бритвой. Ему чегото недоставало. Шум,
подумал он. Шум исчез. Впервые за несколько месяцев.
Он возобновил бритье. Брызгая на лицо водой, он почувствовал угрызения
совести: както нехорошо заводить шашни за спиной у Лолы. Чувство вины
сменилось раздражением: он вправе поступать как захочет, ведь они не женаты.
Он просто ей помогает, предоставил ей приют, пока она не разберется в своем
положении.
Проходя через гостиную, он обратил внимание на разбросанные по дивану Лолины
журналы. Он взял в руки Brides, потом Modern Bride, Elegant Bride. Сплошь
журналы про невест! Придется с ней поговорить, внести в их отношения
ясность. Он не позволит, чтобы его принудили выполнить обещание, которое он
не сможет сдержать. Приняв это решение, он отнес журналы на кухню и отправил
их в люк мусоросжигателя, хотя бросать туда бумагу не позволяли правила
дома.
После этого он спустился на лифте на девятый этаж.
— Вот и ты! — приветствовала его Шиффер Даймонд. —
Здравствуй!
— Здравствуй! — откликнулся Филипп.
Она оделась непритязательно: джинсы, полосатая кофточка, босоножки. Она
сохранила способность элегантно выглядеть в любом облачении. Невольно
сравнив ее с Лолой, он понял, что сравнение получается в пользу Шиффер.
Шиффер притянула его голову и поцеловала.
— Давно не виделись, Окленд.
— Давно, — согласился он, входя и оглядываясь. — Но квартира,
как я погляжу, совершенно не изменилась.
— Я этим не занималась. Времени не было.
Филипп побрел в гостиную и там уселся. У него было чудесное ощущение, что он
дома, он снова чувствовал себя молодым, словно и не было всех этих лет. Он
взял фотографию: они с Шиффер в Аспене в 1991 году.
— Невероятно! Ты все еще это хранишь! — воскликнул он.
— Здесь останавливается время. Боже, мы тогда были еще совсем
детьми! — Она подошла, чтобы вместе с ним разглядеть снимок. — Но
прекрасно смотрелись вместе.
Филипп кивнул, пораженный тем, какими счастливыми они кажутся на фотографии.
Он давно не чувствовал себя таким счастливым.
— Что же произошло?
— Мы постарели, вот и все, — бросила она через плечо, удаляясь на
кухню. Она выполняла свое обещание — готовила ему ужин.
— Говори за себя, — буркнул он ей вслед. — Я еще не старый.
Она высунулась в дверь:
— Старый, старый! Тебе пора это осознать.
— А тебе? — Он присоединился к ней в кухне, где она фаршировала
курицу луком и лимоном, устроился на высоком табурете, на котором столько
раз сиживал прежде, и стал, попивая красное вино, любоваться, как она
колдует над фирменным блюдом — жареной курицей. Среди ее других фирменных
блюд числились также чили с картофельным салатом, летом она варила моллюсков
и омаров, но ее жареная курица осталась для него легендарным лакомством. В
первое же воскресенье, которое они провели вместе — сколько лет минуло с тех
пор! — она заявила, что зажарит цыпленка в крохотной духовке, в
кухоньке гостиничного номера. Когда он подтрунивал над ней изза этого,
утверждая, что эмансипированной женщине стряпать противопоказано, она
парировала:
Даже дуре неплохо бы уметь приготовить себе чтонибудь
вкусненькое!
Сейчас, задвинув противень с курицей в духовку, она сказала:
— Я никогда не вру про свой возраст. Разница между нами в том, что я не
боюсь стареть.
— Я тоже не боюсь, — запротестовал он.
— Конечно, боишься!
— С чего ты взяла? Потому что я с Лолой?
— Не только. — Она перешла в гостиную, положила полено в камин,
зажгла длинную спичку и дала ей разгореться. — Все в тебе кричит об
этом, Филипп. Все твое поведение.
— Может, я бы таким не был, если бы вел рейтинговое телешоу, —
подразнил он ее.
— Почему бы тебе тоже этим не заняться? Почему бы не начать снова
писать книги? У тебя за шесть лет не вышло ни одной.
— Чтото вот здесь мешает. — Он указал на голову.
— Ерунда! — отрезала она, зажигая камин. — Просто ты напуган.
Раньше ты был другим. Чем ты теперь занят? Пишешь сценарии всяких дурацких
фильмов. Даже названия повторять стыдно!
— Я написал сценарий про Марию Кровавую. Фильму сопутствовал
успех, — попытался он оправдаться.
— Это
мыло
, Филипп. Еще одна отговорка! Ни малейшей связи с реальной
жизнью.
— Что плохого в эскапизме?
Она покачала головой:
— Всю жизнь ты живешь в одной и той же квартире. Не можешь измениться,
сместиться в сторону даже на дюйм. И при этом какимто образом умудряешься
все время убегать!
— Кажется, сейчас я здесь? — Ему казалось, что они уже много лет
ведут один и тот же разговор.
— Это потому, что тебе необходимо отдохнуть от Лолы. Притвориться, что
тебе есть куда деваться, если ничего не выйдет. Не выйдет, можешь не
сомневаться! Где ты тогда будешь?
— Ты действительно так думаешь? — удивился он. — Что я здесь
для того, чтобы спрятаться от Лолы?
— Не знаю.
— Я здесь не для этого, — заверил он ее.
Проходя мимо Филиппа, она шаловливо потрепала его волосы.
— Тогда для чего?
Он схватил ее за руку, но она высвободилась.
— Не надоедай мне своими речами о том, что можно любить человека, но не
находить возможности быть с ним вместе, — предупредила она.
— А если так оно и есть?
— Полная чушь!
...Закладка в соц.сетях
