Жанр: Любовные романы
Пятая авеню, дом один
...тиной, был
неглубокий камин. Минди считала, что когдато здесь жил мажордом,
заманивавший к себе молоденьких горничных и развращавший их. А может, он
предпочитал юношей, кто знает. Теперь, восемьдесят лет спустя, здесь
вынуждены ютиться они с Джеймсом, думала Минди с горьким ощущением
исторической несправедливости. После стольких лет погони за американской
мечтой, наполеоновских планов и честолюбивых замыслов, учебы в университете
и упорного труда жить в каморках для прислуги и слышать, что им еще повезло,
тогда как наверху пустует одна из лучших на Манхэттене квартир в ожидании
какогонибудь обладателя
нового
капитала — банкира, думающего только о
деньгах и абсолютно равнодушного к вопросам благосостояния страны и народа.
Вскоре он покоролевски заживет на трех уровнях, которые по справедливости
должны принадлежать Минди и Джеймсу!
В крошечной комнатке в глубине квартиры Джеймс Гуч, довольно приятный
человек со светлыми волосами, зачесанными на обширную лысину, дятлом стучал
по клавиатуре компьютера. Взъерошенный, расстроенный, он был заранее уверен
в провале новой книги. В его эмоциях привычно доминировал страх неудачи,
подавив все остальные чувства, заглушив и вытолкав их на край сознания, где
они пылились, как старые чемоданы в углу. Возможно, в этих чемоданах
хранились хорошие, нужные вещи, но у Джеймса никогда не было времени их
распаковывать.
Он услышал гулкий звук закрывшейся двери, означавший возвращение жены, а
может, просто почувствовал ее присутствие. Он прожил с Минди так долго, что
научился улавливать вибрацию воздуха, источником которой была его супруга.
Эти флюиды не были особенно приятными, но Гуч к ним привык.
Минди вошла в кабинет мужа, помолчала, собираясь с мыслями, и присела в
старое кожаное клубное кресло, купленное на первой распродаже в
Плазе
,
когда респектабельный отель разделили на кондоминиумы и продали толстосумам.
— Джеймс... — начала она.
— Да? — отозвался муж, не отрывая глаза от монитора.
— Миссис Хотон умерла.
Джеймс покосился на жену и молча пожал плечами.
— Ты что, знаешь об этом?
— На всех сайтах с самого утра сообщения.
— Почему ты мне ничего не сказал?
— Думал, ты в курсе.
— Я председатель домового комитета, а ты мне не сказал? — начала
закипать Минди. — Только что встретила на улице Билли Личфилда и от
него узнала! Получилось очень неловко!
— Тебе больше не о чем волноваться? — осведомился муж.
— Разумеется, есть. Например, об освободившейся квартире. Кто в нее
вселится, что это будут за люди? Почему бы нам самим не переехать в
триплекс?
— Потому что он стоит двадцать миллионов, а у нас они отчегото не
завалялись в тумбочке, — ответил Джеймс.
— И кто в этом виноват? — поинтересовалась жена.
— Слушай, Минди, прекращай. — Джеймс поскреб лысину. — Мы это
тысячу раз обсуждали. Нормальная у нас квартира, ясно?
На тринадцатом этаже, как раз под роскошными трехуровневыми апартаментами
покойной миссис Хотон, Инид Мерль стояла на террасе, думая о Луизе. Дом
номер один был построен ярусами, наподобие свадебного торта, поэтому верхние
террасы были отлично видны снизу. Уму непостижимо — три дня назад Инид
стояла на этом самом месте и разговаривала с Луизой, снизу вверх глядя ей в
лицо, прикрытое полями соломенной шляпы, которую старушка не снимала. Луиза
тщательно берегла кожу от солнечных лучей и старалась не менять выражения
лица, считая эмоциональные гримасы причиной мимических морщин. Она делала
подтяжку по меньшей мере два раза, но тем не менее Инид помнила, какой
поразительно гладкой была кожа старой леди даже в день грозы. У самой Инид
дела обстояли совсем иначе: с ранней юности она ненавидела любые женские
ухищрения и чрезмерное внимание к внешности, однако, будучи человеком
публичным, все же решилась на подтяжку у знаменитого доктора Бейкера, чьи
пациентки называли себя
девочками Бейкера
, и в свои восемьдесят два могла
похвастаться благообразным лицом шестидесятипятилетней, хотя ее тело не
только сморщилось и одрябло, но и покрылось пигментными пятнами аля
курицапеструшка.
Для всех, кто был в курсе истории дома и его обитателей, Инид Мерль являлась
не только второй из старейших (после миссис Хотон) жиличек, но, в
шестидесятые и семидесятые годы, одной из самых известных. Инид никогда не
была замужем. В 1948 году, после Колумбийского университета (она стала
первой женщиной, окончившей его с дипломом доктора психологии), Инид пошла
работать секретарем в New York Star. Искренний интерес к окружающим и умение
слушать стали для нее пропуском в отдел светской хроники, где ей вскоре
доверили вести колонку. Выросшая на хлопковой ферме в Техасе, Инид и на
девятом десятке не избавилась до конца от ощущения собственной непохожести
на жителей НьюЙорка и подходила к работе с традиционной для южанки добротой
и сочувствием. Инид Мерль знали как
деликатного
автора колонки светских
сплетен, и ее репутация работала ей на пользу: когда актеры или политики
хотели рассказать свою версию событий, они звонили именно ей. В начале
восьмидесятых колонку купил синдикат, и Инид неожиданно для себя
разбогатела. Она уже десять лет порывалась уйти на пенсию, но ее имя,
кричали работодатели, было слишком ценным брэндом. Вот почему Инид
продолжала сотрудничать с журналистами, в обязанности которых входило
собирать информацию и вести колонку, а по особым случаям писала статьи сама
— как, например, сегодня, ввиду смерти Луизы Хотон.
Вспомнив о незаконченном некрологе, Инид вздрогнула, ощутив острую боль
потери. Луиза Хотон прожила интересную, блестящую жизнь, достойную зависти и
восхищения, и умерла, не приобретя ни единого врага, за исключением
взбалмошной Флосси Дэвис, мачехи Инид. Флосси обитала через улицу, переехав
из дома номер один в начале шестидесятых, соблазнившись удобствами новой
высотки. Но Флосси все считали чокнутой, причем с ранней молодости. Инид
подумала о том, что боль утраты сопровождает ее всю жизнь в виде мечты о
недостижимом, которое манит, но в последний момент ускользает из рук.
Возможности человека, считала Инид, ограниченны. Не все в этой жизни можно
изменить, остается только смириться.
Обычно подобные мысли не угнетали, а даже веселили Инид. По опыту она знала,
что многим так и не удается повзрослеть — внешне они старятся, но разум
нередко остается в блаженной неприкосновенности. Дни, когда Инид
расстраивалась изза несправедливости жизни, ненадежности и слабоволия
окружающих, давно миновали. Дожив до преклонных лет, она считала, что ей
крупно повезло. При наличии денег и прекрасного для ее возраста здоровья,
живя в окружении своих ровесников в доме, где постоянно происходит чтонибудь
интересное, вполне реально обнаружить, что старость — это не так уж плохо.
Никто от тебя ничего не ждет — просто живи себе. Тебе аплодируют уже за то,
что утром ты встал с кровати.
Заметив внизу группку папарацци, Инид решила сказать Филиппу о смерти миссис
Хотон. Филипп никогда не был ранней пташкой, но Инид рассудила — новость
достаточно важная, чтобы разбудить племянника. Она постучала в дверь — через
минуту послышался недовольный голос сонного Окленда:
— Кто там?
— Это я, — ответила Инид.
Филипп открыл дверь, стоя в голубых трусахбоксерах.
— Можно войти? — спросила Инид. — Или у тебя там юная леди?
— Доброе утро, Нини, — сказал Филипп, придерживая для тетки
дверь, — так он произносил имя Инид, едва выучившись говорить. Застряв
в образе не по летам способного ребенка, Филипп прожил сорок пять лет, но
это уже не только его вина, считала Инид. — И не зови их молодыми
леди, — прибавил он. — В них нет ничего изысканного.
— Но они молоды. Даже слишком молоды, — не удержалась Инид,
направляясь за Филиппом в кухню. — Вчера ночью умерла Луиза Хотон, я
решила зайти сказать.
— Бедная Луиза, — сокрушенно сказал Филипп. — Старый моряк
вернулся в море. Кофе?
— Пожалуй, — согласилась Инид. — Мне интересно, что станется
с ее квартирой. Может, ее поделят и оборудуют четырнадцатый этаж? У тебя
денег много...
— Ну еще бы, — буркнул Филипп.
— Если купишь четырнадцатый этаж, сможешь жениться. Готовая детская,
много места...
— Я тебя, конечно, люблю, Нини, — усмехнулся Филипп, — но не
настолько.
Инид улыбнулась — она находила чувство юмора племянника прелестным. К тому
же Филипп, полный подкупающего мальчишеского очарования, был очень хорош
собой, и она никогда не могла понастоящему на него рассердиться. Он носил
стрижку каре — темные волосы одной длины закрывали уши и падали на воротник
кудрявыми, как у спаниеля, прядями. Когда Инид смотрела на Филиппа, перед ее
глазами появлялся пятилетний мальчик, который приходил к ней после детского
сада в синей школьной форме и кепке, — даже тогда он был паинькой.
Мама спит, я не хочу ее будить. Она опять устала. Можно, я у тебя посижу,
тетя Нини?
— спрашивал он. И Инид не возражала. Нини всегда и все позволяла
своему Филиппу.
— Роберто рассказывал, одна из родственниц Луизы приходила ночью и
пыталась подняться в квартиру, но он ее не впустил.
— Да, сейчас начнутся безобразные сцены, — вздохнул Филипп. —
Там же масса всяких антикварных штучек...
— Их продадут на
Сотбис
, — сказала Инид, — и все
закончится. Конец эпохи.
Филипп вручил ей большую чашку кофе.
— В этом доме чуть не каждый месяц похороны, — посетовал он.
— Миссис Хотон была глубокой старухой... — начала Инид, но
спохватилась и сменила тему: — Что ты собираешься сегодня делать?
— Я назначил несколько собеседований кандидатам на должность моего
референта, — отозвался Филипп.
Все бы тебе отвлекаться
, — подумала Инид, но решила не развивать
тему. По всему было видно, что сценарий движется трудно. Филипп летал как на
крыльях, когда писалось хорошо, и заметно мрачнел, когда чтото не ладилось.
Инид вернулась к себе и села за некролог о миссис Хотон, но мысли о Филиппе
не давали ей покоя — какой всетаки у племянника сложный характер! Строго
говоря, Филипп приходился ей не племянником, а кемто вроде троюродного
брата. Его бабушка, Флосси Дэвис, была мачехой Инид. Рано овдовев, во время
деловой поездки в НьюЙорк за кулисами мюзикхолла
РадиоСити
отец встретил
Флосси, танцовщицу из
Рокетс
. Свадьбу сыграли незамедлительно, после чего
Флосси попробовала мирно и спокойно жить в Техасе с мужем и падчерицей. Она
выдержала шесть месяцев, после чего отец перевез всю семью в НьюЙорк. Когда
Инид было уже двадцать лет, у Флосси родилась дочь Анна, будущая мать
Филиппа. Подобно Флосси, Анна была очень красива, но, как говорили, одержима
демонами. Когда Филиппу было девятнадцать, она покончила с собой ужасным,
безобразным способом — выбросилась с верхнего этажа дома номер один по Пятой
авеню.
Подобные трагедии люди клянутся никогда не забывать, но мозг, защищаясь,
стирает из памяти наиболее жуткие детали. Инид уже не помнила точных
обстоятельств дня, когда умерла Анна, не могла бы она дать отчет и о том,
что случилось с Филиппом после смерти матери. Сохранились лишь общие
воспоминания — пристрастился к наркотикам, был арестован, провел две недели
в тюрьме и несколько месяцев в реабилитационной клинике. Пережитое Филипп
описал в романе
Летнее утро
, получившем Пулитцеровскую премию, но вместо
того, чтобы серьезно заняться литературой, он переметнулся в Голливуд,
попавшись на гламурноденежный крючок.
Сейчас Филипп тоже сел за работу с твердым намерением добить сцену нового
сценария
Подружки невесты встречаются вновь
, но, напечатав две строчки,
раздраженно закрыл ноутбук и пошел в душ, в который раз думая, что разучился
писать.
Десять лет назад, в тридцать пять, у него было все, чего может желать
человек: Пулитцеровская премия,
Оскар
за лучший сценарий, деньги и
безупречная репутация. Но постепенно великолепное здание его триумфа
покрылось сеткой мелких трещин: прокат не оправдал ожиданий, возникли дрязги
с молодыми продюсерами и в двух проектах его даже заменили другим
сценаристом. Какоето время Филипп убеждал себя, будто ничего страшного не
происходит, в любом бизнесе бывают подъемы и спады, но широкая денежная
река, в которой он привык купаться, превратилась в тоненький ручеек. Он не
решался признаться в этом Нини, боясь потревожить и огорчить любимую
тетушку. Намыливая голову, Филипп в который раз обдумывал создавшуюся
ситуацию, внушая себе, что причин для волнения нет — с хорошим проектом и
чуточкой везения он снова станет хозяином положения.
Через несколько минут Филипп вошел в лифт, приглаживая влажные волосы.
Занятый своими мыслями, он невольно вздрогнул, когда на девятом этаже двери
открылись и послышался до боли знакомый серебристый голос.
— Филипп! — В лифт вошла Шиффер Даймонд и, словно они расстались
вчера, продолжила: — Глазам не верю! Мальчик, ты попрежнему живешь в этом
паршивом доме?
Филипп фыркнул.
— Инид говорила, что ты вернулась. — Он легко подхватил их прежний
непринужденный тон. — Вот и встретились.
— Говорила? — переспросила Шиффер. — Да она накатала об этом
целую колонку —
Возвращение Шиффер Даймонд
! Сделала из меня постаревшую
гангстершу!
— Ты никогда не постареешь, — заверил ее Филипп.
— Постарею, я уже начала, — ответила Шиффер. Замолчав на секунду,
она осмотрела Филиппа с головы до ног. — Все еще женат?
— Уже семь лет как разведен, — ответил Филипп чуть ли не с
гордостью.
— Ну, для тебя это прямо рекорд, — похвалила Шиффер. — Мне
казалось, твой предельный срок без окольцовывания — четыре года.
— Два развода меня многому научили, — сказал Филипп. —
Например, больше не жениться. А ты? Где твой второй муж?
— О, я с ним тоже развелась. Или он со мной, не помню. — Шиффер
подарила Филиппу особенную улыбку, заставившую его забыть обо всем на свете.
Какоето время он, словно зачарованный, не мог отвести взгляд, но, к счастью,
вспомнил, что Шиффер Даймонд так улыбалась слишком многим.
Двери лифта открылись на первом этаже. Филипп покосился на два десятка
папарацци у подъезда.
— Это по твою душу? — спросил он почти обвиняюще.
— Нет, дурачок, они тут изза миссис Хотон. Я не настолько
знаменита, — сказала Шиффер. Быстро пройдя через вестибюль, она
пробежала под фейерверком фотовспышек и нырнула в белый таункар.
Еще как знаменита, ревниво подумал Филипп. Настолько и даже больше. До сих
пор. Пробившись сквозь толпу фотографов, он пересек Пятую авеню и пошел по
Десятой улице к маленькой библиотеке на Шестой авеню, где иногда работал.
Для чего она вернулась?
— с неожиданной злостью подумал он. Она снова
измучает его и уедет. Нельзя предугадать, что может выкинуть эта женщина.
Двадцать лет назад, например, Шиффер купила квартиру в этом доме, чтобы, по
ее словам, всегда быть рядом с ним. Она актриса и сумасбродка. Они все до
единой сумасбродки, и, когда Шиффер в очередной раз сбежала и вышла замуж за
этого чертова князя, Филипп поклялся завязать с актрисами до конца жизни.
Войдя в прохладный читальный зал, он уселся в потертое кресло, открыл
черновик
Подружек невесты
, но, прочитав несколько страниц, с отвращением
отложил текст. Как мог Филипп Окленд, лауреат Пулитцеровской премии,
унизиться до подобной макулатуры? Он представил реакцию Шиффер Даймонд:
Почему бы тебе не заняться делом, Окленд? Чемто, что тебя действительно
интересует
, — и свои аргументы:
Так ведь поэтому и говорят
шоубизнес
, а не шоуискусство
!
Чепуха! — парировала бы
Даймонд. — Тебе просто слабо!
Она всегда гордилась своей способностью не бояться никого и ничего. Эта
женщина выбрала оригинальный способ защиты — убедить окружающих в ее
неуязвимости. Так нечестно, с обидой подумал Окленд. Но коль скоро речь
заходила о чувствах, Шиффер всегда считала его лучше, чем даже он сам о себе
думал.
Филипп снова взял сценарий, но тут же понял, что ему совершенно неинтересно
читать.
Подружки невесты встречаются вновь
были именно тем, что обещало
название, — историей жизни четырех женщин, которые познакомились
двадцатидвухлетними подружками невесты на свадьбе общей знакомой. Последнюю
подругу Филиппа, Сондру, даже Инид не назвала бы слишком молоденькой — ей
уже стукнуло тридцать три. Сондра, энергичный и способный руководитель
независимой кинокомпании, бросила Филиппа через девять месяцев знакомства,
поняв, что он не собирается жениться и заводить детей, —
достойное
жалости
поведение в его возрасте, по мнению Сондры и ее подруг. Филипп
невесело подумал, что после их расставания, то есть уже два месяца, у него
не было секса. Хотя по Сондре он не скучал: она повторяла все стандартные
движения, но сам процесс был неинтересным. Филипп неоднократно ловил себя на
том, что занимается любовью, испытывая какуюто странную усталость, гадая,
суждено ли ему вновь изведать плотские радости. Ему сразу вспомнилась Шиффер
Даймонд. Вот с кем был отменный секс, неохотно признал Филипп, в пятый раз
перечитывая один и тот же абзац.
А в это время белый лимузин с Шиффер Даймонд выезжал из Манхэттена по мосту
Уильямсберг, направляясь в Бруклин, на киностудию Штайнера. Сидя в машине,
Шиффер тоже пыталась читать сценарий: она подробно изучала сцены пилотного
выпуска
Госпожи аббатисы
. Роль была очень хороша: сорокапятилетняя
монахиня радикально меняет жизнь, открывая для себя, что означает быть
современной женщиной. Продюсеры определили роль как возрастную, и Шиффер
ничего не оставалось, как смириться с тем, что сорок пять лет — это средний
возраст. Она не удержалась от улыбки, вспомнив плохо скрываемое удивление
Окленда при встрече в лифте. Судя по всему, он тоже с трудом принимает тот
факт, что сорок пять — это, хочешь не хочешь, пятый десяток.
По странному совпадению, Шиффер тоже вспомнила близость с Филиппом, но ее
воспоминания были окрашены разочарованием. В сексе свои законы: если в
первый раз прошло не очень, постепенно все наладится, а если в первый раз
все было хорошо, дальше будет хуже. Но если ощущения были фантастическими,
если вам довелось познать лучший секс в жизни, это означает, что в мире
встретились две половинки. Однако секс с Филиппом успешно опровергал все
логические выводы, в том числе наивные женские попытки найти рациональное в
мужском поведении: все оказалось чудесно с самого начала и раз от раза
становилось только лучше, и всетаки они расстались. Очередной урок: мужчина
ценит физическое удовольствие, но это не значит, что после классного секса
он за руку потащит тебя в мэрию. Хороший секс не имеет для него высшего
смысла, это не более чем хороший секс.
Шиффер смотрела на стремительную ИстРивер. Непрозрачная и бурая, река тем не
менее ярко блестела, словно старая леди, не желающая расставаться с
фамильными драгоценностями. Зачем вообще вспоминать о Филиппе? Он просто
глупец. Если мужчина ни во что не ставит фантастический секс, он безнадежен.
Но Шиффер охватили сомнения: может, их близость не была столь же приятна
Филиппу, как ей? Какими категориями вообще определяется фантастический секс?
Придумана масса приемов стимуляции гениталий — поцелуи, настойчивые нежные
прикосновения, руки, охватывающие ствол пениса, и чуткие пальцы, исследующие
вагину. Для женщины это значит открыться, раскинуться, принять пенис не как
вторжение, но как средство наслаждения. Ключевой момент, определяющий
качество секса, — когда пенис входит в вагину. Шиффер до сих пор
помнила первое проникновение Филиппа и взаимное удивление любовников от
того, как хорошо им стало, сменившееся ощущением, что тела потеряли всякое
значение и самый мир исчез в туманных далях, а вся жизнь сосредоточилась во
фрикциях, в молекулярном трении, ведущем к большому взрыву, и наконец
блаженное завершение, идеально замкнутый круг... Должно же это чтото
значить, разве нет?
Глава 2
Бывали дни, когда Минди Гуч не представляла, что делает на работе, не видела
смысла в своей работе и даже переставала понимать, в чем состоит эта работа.
Десять лет назад тридцатитрехлетней Минди, автору журнальной колонки о
культуре, честолюбивой, умной, увлеченной, энергичной и даже, как ей
нравилось думать, жесткой, удалось занять кресло руководителя
интернетдепартамента (хотя в Интернете тогда никто не разбирался) с окладом
в полмиллиона долларов в год. Поначалу этот пост казался настоящей синекурой
— никто не знал, чем занимается Минди Гуч и что вообще входит в ее
обязанности. Минди, с ее аккуратным прилизанным
бобом
с высветленными
прядями и простым, но приятным лицом, называли одной из самых ярких звезд
компании и постоянно хвалили на корпоративных мероприятиях. Она пользовалась
уважением в женских медиацентрах, ее приглашали выступать перед студентами
колледжа и делиться секретами успеха (
упорный труд и внимание к деталям
—
в общем, презираемая молодежью истина). Прошел слух, что Минди идет на
повышение: ей прочили позицию руководителя
с доминионом над множеством
миньонов
— ни дать ни взять средневековое посвящение в рыцари, думала
польщенная Минди. Карьера набирала обороты, а возросшая уверенность в себе
запустила интересный процесс в жизни миссис Гуч: за что бы она ни бралась,
ей все удавалось. Она нашла квартиру на Пятой авеню, перевезла туда семью,
пробилась в домовый комитет, отдала Сэма в лучший частный детский сад, пекла
печенье
Толлхауз
, разрисовывала тыквы нетоксичными пальчиковыми красками,
раз в неделю занималась с мужем сексом и даже ходила с подругами на курсы по
минету (обучали на бананах). Задумываясь, кем станет через пять, десять,
пятнадцать лет, Минди воображала, как летает по миру на корпоративном
самолете и проводит встречи с представителями других государств. Этакая
благородная звезда, не подающая виду, какое давление обстоятельств ей
приходится выдерживать.
Но годы шли, а ожидания Минди никак не оправдывались. На осуществление мечты
судьба не выделила ей дополнительных шансов. У Сэма обнаружились
проблемы с
социализацией
(школьные психологи указали на дефицит общения со
сверстниками — обычное явление в семьях, где есть только один ребенок), что
потребовало соответствующих коррекционных мер, включая
добровольнопринудительное привлечение Сэма к спортивным занятиям, встречи с
товарищами (в квартире то и дело раздавались звоночки и свистки видеоигр, в
которые резались мальчики) и дорогие лыжные уикэнды в Вермонте (во время
одной из таких вылазок Минди потянула щиколотку и целый месяц ходила с
палочкой). Затем Джеймс, ставший в 1992 году лауреатом Национальной премии
для журналов, ударился в фантастику. Спустя три года, вылившиеся в
нескончаемый рукопашный бой с печатным словом, роман был опубликован;
раскупили семь с половиной тысяч экземпляров. Горечь, желчь и жесточайшая
депрессия Джеймса отравили существование их семьи, и в конце концов Минди
поняла, что супружеская жизнь с ежедневными разочарованиями попросту укатала
ее.
Она часто думала, что все повернулось бы иначе, если бы не ее характер.
Просыпаясь посреди ночи, Минди скрупулезно анализировала свои отношения с
сотрудниками, понимая, что ее сторонятся. В корпорации в основном работали
люди вроде Дерека Браммингера, вечного юнца с изрытыми оспинами щеками. Он
пребывал в состоянии перманентного крестового похода с целью найти себя.
Узнав, что Минди не разбирается в рокнролле семидесятых, Дерек едва терпел
ее на собраниях. Само собой подразумевалось: чтобы сделаться полноправным
членом корпорации,
одной из них
, нужно было буквально стать одной из них —
вместе развлекаться, дружить домами, ходить на официальные благотворительные
мероприятия и проводить отпуск в одних и тех же местах, как лемминги в
сезонную миграцию. Минди и
...Закладка в соц.сетях
