Жанр: Любовные романы
Пятая авеню, дом один
...ash; Оо! — засмеялась Минди. — Сынуто я всегда буду нужна.
— Ну, а если нет?
— То есть вы хотите сказать, что у меня ничего не получится?
— Получится. Любой добьется своего, если знает, чего хочет, и направит
на это усилия. И возможно, пойдет на жертвы. Я всегда говорю своим клиентам,
что бесплатных туфель не бывает.
— Вы хотели сказать — пациентам? — уточнила Минди.
— Клиентам, — отрезала психотерапевт. — Все они вполне
здоровые люди.
Минди прописали ксанакс по одной таблетке перед сном от чувства беспокойства
и нарушений сна (проспав часа четыре, Минди просыпалась и долго лежала без
сна, охваченная беспричинной тревогой), а потом направили к лучшему на
Манхэттене специалисту по проблемам бесплодия, всех подряд не лечившему, но
принимавшему иногда по рекомендации врачей своего уровня. Для начала он
выписал витамины для беременных и пожелал удачи. Можно было даже не
надеяться — Минди знала, что она невезучая. И она, и Джеймс.
Через два года, пройдя множество сложных процедур, Минди сдалась — подсчитав
потраченные деньги, она поняла: продолжать не получается.
Дни, когда я была всем довольна, можно пересчитать по пальцам, —
печатала она в блоге. — А это маловато для страны, где погоня за
счастьем является основным правом, записанным в конституции. Впрочем, может,
в этом и кроется разгадка — погоня становится самоцелью, а собственно
счастье выпадает из приоритетов
.
Минди вспомнила воскресенье в Хэмптонс, как утром все вышли погулять по
пляжу и она несла Сидни, меся ногами мягкий песок вдоль полосы прибоя. За
дюнами поднимались дома, огромные, триумфальные свидетельства чьихто
успехов, вечно недоступных, ускользающих от других людей. Вернувшись в дом,
Редмон затеял игру в тачфутбол.
Кэтрин и Минди сидели на крыльце, наблюдая за своими мужьями.
— Прелестный день, не правда ли? — в десятый раз заметила Кэтрин.
— Поразительный, — согласилась Минди.
Кэтрин, прищурившись, всматривалась в играющих на лужайке.
— Сэм очень красивый мальчик, — сказала она.
— Да, он у меня симпатичный, — с гордостью подтвердила
Минди. — Джеймс тоже был красив в молодости.
— Он и сейчас хорош собой, — вежливо произнесла Кэтрин.
— Вы очень добры, но это не так, — возразила Минди. Кэтрин
оказалась настолько шокирована этими словами, что Минди сочла необходимым
пояснить: — Я из тех людей, которые не лгут себе. Стараюсь жить, глядя
правде в глаза.
— А это нормально? — вырвалось у Кэтрин.
— Наверное, нет.
Некоторое время они сидели в молчании. Мужчины неуклюже бегали по лужайке,
отдуваясь и тяжело дыша — сказывался возраст, однако Минди завидовала их
свободе и готовности побегать за радостью.
— Вы счастливы с Редмоном? — спросила она.
— Скорее, мне весело, — ответила Кэтрин. — Когда мы ждали
ребенка, я сильно нервничала, не зная, какой из моего мужа получится папаша.
Это был самый тревожный период наших отношений.
— Неужели?
— Почти каждый вечер Редмон уезжал развлекаться, как привык. Я думала —
он что, намерен так продолжать и после появления малыша? Неужели я опять
фатально ошиблась в человеке? Чтобы узнать мужчину, надо родить ему ребенка.
Вот тогда он раскрывается, и становится видно, добрый он, терпеливый,
любящий или незрелый эгоист. Став матерью, либо начинаешь любить мужа еще
сильнее, либо теряешь к нему всякое уважение. А в отсутствие уважения
возврата к прежним отношениям не будет. Я хочу сказать, если Редмон
когданибудь ударит Сидни, накричит на него или пожалуется, что ребенок
плачет, не знаю, что с ним сделаю.
— Он никогда не позволит себе ничего подобного. Редмон так гордится
своей культурой и воспитанием...
— Все верно, но мать не может не думать о подобных вещах, когда у нее
маленький ребенок. Это на уровне инстинкта. А Джеймс хороший отец?
— О, Джеймс с самого начала заделался образцовым папашей. Конечно, он
не идеал...
— Да где ж они, идеалы?
— Но он уделял Сэму максимум внимания. Когда я была беременна, он
прочел все книги для родителей. Он немного зануда...
— Как все журналисты.
— У него привычка утопать в деталях. Но Сэм получился очень удачным.
Минди откинулась на спинку стула, наслаждаясь теплым летним днем. Сказанное
ею о Джеймсе было лишь полуправдой. У мужа в отношении Сэма развился
настоящий невроз. Особенно он дергался насчет того, что младенец ест и какие
подгузники носит, — однажды они с Минди разругались изза этого прямо в
магазине Duane Reade. Их взаимная обида постоянно тлела и чуть что
вспыхивала как магний. Кэтрин права, думала Минди. Семена разлада между ней
и Джеймсом проросли в первые месяцы после появления Сэма. Новоявленный отец
был так же напуган, как и молодая мамаша, в чем упорно не хотел
признаваться, но Минди воспринимала его поведение как вызов ее материнским
талантам. Она боялась, что муж считает ее плохой матерью, и пыталась
доказать обратное, критикуя любые его решения. Но это подогревало и чувство
вины в ней самой. В отпуске по уходу за ребенком Минди пробыла ровно шесть
недель, после чего вернулась на работу. Втайне она вздохнула с облегчением,
вырвавшись из домашней каторги и буквально сбежав от младенца, который
требовал столько внимания, что это пугало, и пробудил в ней такую любовь,
что это приводило ее в ужас. В конце концов они както приспособились,
подобно большинству родителей, а младенец, появившийся на свет благодаря их
общим усилиям, занял в их жизни такое огромное место, что вытеснил всякую
вражду между ними. Впрочем, Джеймс до сих пор трясся над Сэмом как над
фарфоровой вазой.
Я не достигла всего, о чем мечтала, и начинаю понимать, что скорее всего
моим планам не суждено осуществиться, — печатала Минди. — Пожалуй,
я смогу с этим смириться. Видимо, значительно больше я боюсь того, что
когданибудь придется отказаться от погони за счастьем. Кем я стану, если
позволю себе просто быть собой?
Минди разместила свой блог на вебсайте. Вечером, вернувшись домой, она
поймала свое отражение в потемневшем зеркале возле лифта и, занятая своими
мыслями, подумала в первое мгновение — кто эта уже не молодая женщина?
— У меня для вас пакет, — сказал ей швейцар Роберто.
Пакет оказался большим тяжелым свертком, адресованным Джеймсу. Минди изо
всех сил удерживала его локтем, возясь с ключами. Зайдя в спальню
переодеться, она бросила сверток на неубранную постель. Увидев, что он
прислан из офиса Редмона Ричардли, она решила, что это может быть важно, и
открыла пакет. Внутри оказались три экземпляра гранок новой книги Джеймса,
причем в переплетах.
Она открыла первый, пробежала два абзаца и отложила, чувствуя себя
виноватой. Прочитанное оказалось гораздо лучше, чем она ожидала. Два года
назад она одолела половину чернового варианта романа Джеймса и испугалась
так, что не смогла продвинуться дальше: ей показалось, что книга неудачная.
Не желая задеть чувства мужа, она объяснила, что не любит произведений на
такие темы. Джеймс поверил, поскольку он писал исторический роман о Дэвиде
Бушнелле, историческом лице, изобретателе подводной лодки. Минди
подозревала, что Дэвид Бушнелл — гей, раз он так никогда и не женился.
Бушнелл жил в восемнадцатом веке, а тогда холостяков обоего пола многие
считали гомосексуалистами. Минди спросила Джеймса, собирается ли он
рассказать о подлинной ориентации Дэвида Бушнелла, но Джеймс неодобрительно
посмотрел на нее и отрезал — нет. Дэвид Бушнелл был эрудитом. Деревенский
мальчишка оказался математическим гением, поступившим в Йель и разработавшим
не только субмарину, но и подводные мины, которые, впрочем, срабатывали
через раз.
— Другими словами, — подытожила Минди, — он был террористом.
— Так и знал, что ты это скажешь, — огрызнулся Джеймс. Больше они
о книге не говорили.
Однако если вы обходите молчанием какуюто тему, это не означает, что вопрос
рассосется сам собой. Книга Джеймса, все восемьсот рукописных страниц,
несколько месяцев кирпичом лежала между супругами, пока Джеймс не отвез
наконец рукопись издателю.
Минди нашла Джеймса в бетонной
берлоге
в конце квартиры с бутылкой скотча.
Усевшись рядом с мужем в кресло с металлическими подлокотниками и плетеным
пластиковым сиденьем, купленное по онлайнкаталогу несколько лет назад, когда
подобный шопинг был в новинку (
Я купила это по Интернету!
—
Нет!
—
Да!
Это так просто, ты не представляешь...
), Минди с трудом стянула туфли и
сказала, глядя на стакан в его руке:
— Прислали гранки твоего романа. Не рано напиваешься?
Джеймс поднял бокал:
— Есть повод. Мою книгу хочет продавать Apple. Роман появится в их
магазинах в феврале. У них какието эксперименты с книгами, первым выбрали
мой роман. Редмон говорит, можно твердо рассчитывать на двести тысяч
экземпляров, поскольку люди доверяют марке Apple. Заметь, не имени автора.
Автор не важен, главное — компьютер... Это принесет мне полмиллиона
долларов... — Он замолчал. — Что ты думаешь? — спросил он
через секунду.
— Я потрясена, — честно призналась Минди.
Вечером Инид перешла Пятую авеню и оказалась перед домом своей мачехи,
Флосси Дэвис. Инид ненавидела эти визиты, но Флосси было девяносто три, и
Инид казалось жестоким совсем не навещать старуху — по идее, что уж ей там
осталось. С другой стороны, Флосси, по ее выражению, стояла на пороге смерти
последние пятнадцать лет, но
девушка с косой
отчегото не спешила стучаться
в ее дверь.
Флосси, по своему обыкновению, лежала в кровати. Она редко выходила из своей
трехкомнатной квартиры, но каждый день непременно накладывала гротескный
грим, к которому привыкла в бытность артисткой кордебалета. Редкие белые
волосики она подкрашивала в блеклый желтоватый цвет и укладывала на макушке.
В молодости Флосси щеголяла пышной шапкой осветленных
химических
кудряшек,
напоминавших сахарную вату. В связи с этим у Инид возникла теория, что
постоянное вытравливание волос не лучшим образом повлияло на мозг мачехи —
она все понимала както очень посвоему и сварливо отстаивала свою правоту
даже при очевидных доказательствах в пользу обратного. Однако в отношении
мужчин Флосси обладала поразительной интуитивной проницательностью. В
девятнадцать лет она подцепила отца Инид, Багси Мерля, нефтеразведчика из
Техаса, а когда в пятьдесят пять лет он умер от сердечного приступа, вышла
замуж за пожилого вдовца Стэнли Дэвиса, владельца нескольких газетных
издательств. Имея много денег и мало дел, Флосси большую часть жизни
потратила на завоевание титула королевы тусовщиц НьюЙорка, но ей так никогда
и не удалось выработать в себе достаточно самоконтроля или дисциплины.
Сейчас Флосси, у которой неважно работало сердце, гноились глаза и которую
донимала одышка, доживала свои дни в обществе верного телевизора,
развлекаясь нечастыми визитами Инид и Филиппа. Можно сказать, мачеха Инид
служила живым напоминанием о том, как ужасна — и неизбежна — старость.
— Вот Луиза и померла, — торжествующе сказала Флосси. —
Плакать по ней не стану. Никто не заслуживал смерти больше, чем эта. Я
знала, что рано или поздно она доиграется.
Инид вздохнула. Флосси была все та же, с патологической нелогичностью
суждений. Инид считала это результатом отсутствия работы и достойных
увлечений.
— Смерть леди Хотон трудно связать со словом
доигралась
, —
сдержанно сказала она. — Ей было девяносто девять. Все когданибудь
умирают. Смерть — это не наказание. С момента рождения человек следует по
известному маршруту.
— Зачем ты мне об этом говоришь? — возмутилась Флосси.
— Просто нужно смотреть правде в лицо.
— Всю жизнь терпеть не могла смотреть правде в лицо, — скривилась
Флосси. — Что в ней хорошего, в правде? Если все посмотрят правде в
лицо, это ж будет волна самоубийств!
— Может, ты и права, — пожала плечами Инид.
— Но тебя это не затронет, Инид, — сказала Флосси, приподнимаясь
на локтях и приготовившись к словесной атаке. — Ты не вышла замуж, не
родила детей. Любая женщина от такого в петлю полезет, но только не ты.
Живешь, и ничего тебе не делается. Я тобой восхищаюсь. Вот я нипочем не
смогла просидеть свой век в девках.
— Теперь говорят
остаться незамужней
.
— С другой стороны, невозможно тосковать по тому, чего никогда не
имела, правда? — радостно подколола падчерицу Флосси.
— Не смеши меня, — сказала Инид. — Будь это правдой, с лица
земли исчезли бы зависть и ощущение собственной обездоленности.
— Я не завидовала Луизе, — возразила Флосси. — Все говорили,
что завидовала, но это не так. С какой стати мне ей завидовать? У нее и
фигурыто никогда не было. Фу, плоскодонка!
— Флосси, — не удержалась Инид, — если ты не завидовала Луизе
Хотон, зачем же обвинила ее в воровстве?
— Потому что это правда, — ответила старуха. Одышка усилилась, и
она взяла с кофейного столика ингалятор. — Эта женщина, —
выговорила она, задыхаясь, — воровка! И даже хуже.
Инид поднялась и принесла Флосси стакан воды:
— Попей. И оставим эту тему.
— Ну тогда где он? — не унималась Флосси. — Где крест Марии
Кровавой?
— Нет никаких доказательств, что крест вообще существовал, —
отмахнулась Инид.
— Как это — нет доказательств? — выпучила глаза Флосси. — Да
вон он, на картине Гольбейна! Крест у нее на шее! А еще есть документы, где
говорится о подарке папы Юлия Третьего королеве Марии за ее усилия сохранить
Англию католической страной.
— Не документы, а документ, — возразила Инид. — Причем его
подлинность не подтверждается.
— А фотография?
— Сделана в 1910 году. Не более достоверна, чем снимок лохнесского
чудовища.
— Не знаю, почему ты мне не веришь. — Флосси обиженно смотрела на
Инид. — Я видела крест собственными глазами, в подвале
Метрополитенмузея. Эх, не надо мне было уходить, но я спешила на модное шоу
Полин Трижер. А Луиза в тот день точно была в
Мет
!
— Флосси, дорогая, — решительно начала Инид, — разве ты не
понимаешь, что с тем же успехом и тебя можно обвинить в краже креста, если
он вообще существовал?
— Но ято знаю, что не брала! — упрямилась Флосси. — Это Луиза
стянула!
Инид вздохнула. Флосси била в этот барабан добрых полстолетия. Обвинение
миссис Хотон в краже исторической реликвии стало настоящим идефиксом Флосси
и причиной ее исключения из комитета Метрополитенмузея.
Председательствовавшая там Луиза шепнула на ушко паретройке членов комитета,
что Флосси страдает легким умственным расстройством. В это все поверили —
Луиза победила, а Флосси так никогда и не простила той предполагаемой кражи
и предательства, изза которого она сама постепенно утратила влияние в
ньюйоркском обществе.
Все еще можно было поправить, но Флосси цепко держалась за свою гипотезу,
что Луиза Хотон, эта леди без страха и упрека, украла крест Марии Кровавой и
спрятала у себя в триплексе. Даже сейчас Флосси, тыча пальцем в окно и
задыхаясь, твердила:
— Вот послушай меня, крест лежит у нее дома! Его только нужно отыскать!
— Да с какой стати Луизе Хотон брать его домой? — всплеснула
руками Инид.
— Она католичка. Все католики такие, — ответствовала Флосси с
умным видом.
— Слушай, брось все это, — посоветовала Инид. — Пора бы уже.
Луиза умерла. Нужно взглянуть в лицо фактам.
— Это еще зачем?
— Подумай о том, какой тебя запомнят люди. Неужели тебе хочется сойти в
могилу с репутацией сумасшедшей старухи, возводившей поклеп на Луизу Хотон?
— Плевала я на то, что люди думают, — гордо сообщила
Флосси. — Меня никогда не волновало чужое мнение. А вот что мне
непонятно, так это почему моя падчерица продолжала водить знакомство с
воровкой.
— Ах, Флосси, — сокрушенно покачала головой Инид, — если бы в
НьюЙорке все принимали чьюто сторону в каждой мелкой сваре, ни у кого бы
друзей не осталось.
— Я сегодня прочитала забавный рассказец, — сказала
гримерша. —
Все и сразу — зачем?
—
Все и сразу
? — переспросила Шиффер. — Да это же просто
моя тема!
— Подруга сбросила по
мылу
. Могу переслать вам, если хотите.
— Конечно, — ответила Шиффер. — Обожаю такие вещи.
Гримерша отступила назад и осмотрела актрису, глядя в длинное зеркало.
— Как вам?
— Отлично. Мы же остановились на естественном облике — вряд ли
настоятельницы пользуются косметикой.
— А после того, как она в первый раз займется сексом, сделаем ее
покрасивее.
В гримерку заскочил Алан.
— Все готово, только вас ждем, — сказал он Шиффер.
— Иду. — Она встала с кресла.
— Шиффер Даймонд уже идет, — сообщил он комуто в микрофон.
Они прошли по короткому коридору, затем миновали строительный отдел. Две
высокие металлические двери вели на одну из съемочных площадок. На выходе из
лабиринта серых фанерных стен был натянут белый экран, а перед монитором
составлены складные парусиновые стулья. К Шиффер приблизился режиссер Аза
Уильямс, сухопарый бритоголовый мужчина с татуировкой на левом запястье,
снявший, как она знала, множество телесериалов и два популярных
полнометражных фильма. Прокладывая себе путь в привычной толчее съемочной
площадки, Уильямс едва сдерживал любопытство: что за штучка эта Шиффер —
капризная дамочка или настоящий профессионал? Она же держалась приветливо,
но слегка отстраненно.
— Вы знаете, что надо делать? — спросил Аза. Шиффер пригласили в
кадр. Попросили пройтись перед камерой. Повернуться направо. Повернуться
налево. У камеры села батарея. Пока ее меняли, все четыре минуты ждали.
Шиффер отошла в сторону и остановилась за складными стульями, откуда был
слышен разговор исполнительных продюсеров с руководителями канала:
— Все еще есть на что смотреть.
— Да, она выглядит прекрасно.
— А помоему, бледновата.
Ее послали обратно в гримерную сделать лицо поярче. Сидя в кресле, она
вспоминала тот далекий день, когда Филипп постучался в дверь ее трейлера, не
в силах пережить, что его фильм назвали паршивым.
— Если вы считаете мой фильм плохим, зачем согласились на роль? —
спросил он.
— Я не говорила, что он плохой. Я назвала его паршивым. Это большая
разница. Нельзя быть таким чувствительным, если хочешь выжить в Голливуде.
— Кто это сказал, что я хочу выжить в Голливуде? И почему вы считаете
меня чувствительным?!
— Что вы вообще знаете? — пренебрежительно говорил он позже, когда
они сидели в открытом гавайском баре у отеля. — Это только второй ваш
фильм!
— Я быстро учусь, — отозвалась Шиффер. — А ты?
Он заказал две текилы, затем еще две. Потом был стол для пула у дальней
стены бара, где они под любым предлогом старались якобы случайно коснуться
друг друга. И вскоре — первый поцелуй, возле туалета, расположенного в
маленькой хижине. Когда она вышла, Филипп ее ждал.
— Я все думаю над вашими словами о Голливуде.
Шиффер прислонилась спиной к грубой деревянной стене хижины и засмеялась:
— Не нужно считать все, что я скажу, святой истиной. Иногда я болтаю
всякий вздор, просто чтобы послушать, как это прозвучит. Разве это
преступление?
— Нет, — согласился Филипп, упершись рукой в стену над ее
плечом. — Но я никогда не буду знать, когда ты говоришь серьезно.
Она смотрела на него снизу вверх, откинув голову назад, хотя Филипп был
ненамного выше — максимум дюймов на шесть. И както само собой получилось,
что его рука скользнула ей за спину и они слились в поцелуе. Его губы были
удивительно мягкими. Вздрогнув, они отпрянули друг от друга, вернулись в бар
и выпили еще текилы, но, раз перейдя границу, вскоре уже целовались, не в
силах оторваться друг от друга, пока бармен не сказал:
— Сняли бы номер, как люди.
Шиффер засмеялась:
— О, у нас уже есть номер!
У нее в комнате начался долгий восхитительный процесс взаимного познания.
Когда они стянули верхнюю одежду и прижались друг к другу, прикосновение
кожи к коже стало как откровение. Некоторое время они лежали в обнимку вроде
школьников, у которых впереди все время мира и незачем торопиться, затем
начали прелюдию — его пенис касался ее тайных мест через белье. Всю ночь они
гладили друг друга и целовались, дремали и просыпались, счастливые оттого,
что лежат рядом, и вновь начинали целоваться, и уже на заре нового дня,
когда им показалось, что они давнымдавно знакомы, он наконец вошел в нее.
Первое проникновение было таким поразительным и волнующим, что Филипп замер,
и оба медленно осознавали чудо слияния двух тел, идеально подходящих друг
другу.
В семь утра начинались съемки, но в десять, во время перерыва, Филипп уже
был в ее трейлере, и они занимались любовью на маленькой кровати с
простынями из полиэстра. В тот день они уединялись еще трижды, а во время
обеда со съемочной группой Шиффер сидела, перекинув ногу через его колени, а
Филипп запустил руку ей под футболку и поглаживал восхитительную кожу тонкой
талии. Вся съемочная группа уже была в курсе, но романы в их кругу считаются
нормой в обстановке интимной напряженной работы, когда рождается новый
фильм. Обычно интрижки заканчиваются одновременно со съемками, но Филипп
приехал в ЛосАнджелес и поселился в бунгало Шиффер. Как любая молодая пара,
они играли
в домик
, открывая для себя прелесть партнерства, когда
обыденное казалось новым и даже поход в магазин становился приключением.
Однако их тайное счастье длилось недолго, потому что фильм вышел на экраны и
имел огромный успех. Их роман неожиданно стал достоянием общественности.
Шиффер и Филипп сняли больший дом с видом на Голливудские холмы, но не могли
предотвратить вторжение внешнего мира в их тихий рай, и вскоре это стало
проблемой.
Первый раз они поссорились изза статьи в журнале, на обложке которого
красовалась Шиффер. Там цитировались ее слова:
Я не воспринимаю съемочный
процесс всерьез — слишком уж он похож на детский маскарад. Словно маленькая
девочка наряжается и крутится перед зеркалом
. Вернувшись с деловой встречи,
Шиффер увидела номер на кофейном столике, а Филипп, мрачный как туча, кружил
по комнате.
— Значит, вот как ты относишься к моей работе? — спросил он.
— Брось, не принимай это на свой счет.
— О да, — съязвил он, — это останется на твоем счету. Ты хоть
задумывалась на минуту, что речь идет о моем фильме?
— Не воспринимай себя как гения — комично выглядит!
Своей неосторожной фразой она, как оказалось, нанесла серьезную травму
драгоценному эго Филиппа Окленда. После этого они недолго жили вместе —
вскоре он уехал в НьюЙорк. Прошел невыносимо трудный для обоих месяц, прежде
чем он позвонил:
— Я много думал... Мне кажется, дело не в нас. Это все Голливуд. Может,
переедешь в НьюЙорк?
Ей, в ту пору двадцатичетырехлетней, любое приключение казалось особенным.
Но ведь это было больше двадцати лет назад, напомнила себе Шиффер, глядя на
себя в зеркало гримуборной. При резком свете голых ламп нельзя было отрицать
очевидного: она давно уже не та бесшабашная девчонка. Из зеркала на нее
смотрела зрелая женщина. Лицо заострилось, черты стали резче. Пусть роли
инженю уже не для нее, зато теперь она точно знает, что ей нужно от жизни.
Но знает ли это Филипп? Подавшись к зеркалу поправить г
...Закладка в соц.сетях
