Жанр: Любовные романы
Пятая авеню, дом один
...Джеймс никогда не числили себя компанейскими
людьми. Минди не была
прикольной
, то есть не умела быть развязной,
остроумной или игривой; она была умной, серьезной и критичной — словом,
занудой.
В основном в корпорации работали приверженцы демократов, однако, по мнению
Джеймса, это были какието неправильные демократы — богатые, с привилегиями и
огромными бонусами. На втором или третьем обеде Джеймс Гуч не преминул
высказаться по поводу такой закономерности. Дерек Браммингер обозвал его
тайным коммунистом, и больше супругов Гуч не приглашали. Будущее Минди
определилось: она прочно сидит в своем кресле и отлично справляется со
своими обязанностями, но повышать ее никто не собирается. Начальство ею
довольно: зарплату ей не увеличили, зато дали возможность приобрести больше
акций по льготной цене. Минди прекрасно понимала, что попала в гламурную
форму договорной кабалы: она не могла продать акции и получить деньги, пока
не уйдет на пенсию или ее не отпустят. И деваться ей было некуда — основным
добытчиком в их семье оставалась именно она.
В то утро, когда пришло известие о смерти миссис Хотон, Филипп Окленд
невесело размышлял о своей карьере, а Шиффер Даймонд — о сексе, Минди пришла
на работу и, как всегда, провела несколько планерок, сидя за длинным черным
столом в удобном вращающемся кожаном кресле, положив щиколотку согнутой ноги
на колено другой и выставив черную остроносую туфлю с практичным каблуком в
полтора дюйма. В одиннадцатичасовой планерке участвовали еще четыре женщины,
сидевшие на диване с безвкусной буклированной клетчатой обивкой и двух
маленьких клубных креслах. Пили кофе и бутилированную воду. Обсуждали статью
в The New York Times о
поседении
Интернета. Говорили о рекламодателях:
неужели
деловые костюмы
, контролирующие выделение средств на рекламу,
наконецто раскусили, что наиболее важная группа потребителей — это женщины
вроде них, за тридцать пять и со средствами? Зашел разговор о видеоиграх:
хорошо это или плохо? Стоит ли размещать видеоигру на женском вебсайте? Если
да, то какую?
— Туфли, — сказала одна из участниц встречи.
— Шопинг, — предложила другая. — Но такая игра уже есть в
онлайнкаталогах.
— А давайте соберем все лучшее в одном месте!
— И добавим эксклюзивную бижутерию!
— И детскую одежду!
Вот примитивто где, поморщилась Минди.
— Неужели, кроме шопинга, нас ничего не интересует?
— Себя не переделаешь, — мудро заметила одна из собеседниц. —
В генах заложено, что мужчины — охотники, а женщины — собирательницы. Шопинг
— это форма собирательства.
Все рассмеялись.
— Я предлагаю решиться на чтонибудь провокационное, — сказала
Минди. — Нужно придумать ход не слабее, чем на сайтах светских сплетен
Perez Hilton или Snarker...
— Что именно? — вежливо осведомилась одна из участниц планерки.
— Не знаю, — сказала Минди. — Начать откровенный разговор о
том, как трудно принять свой возраст, когда тебе за сорок, или о жалком
подобии секса в браке...
— А чем плох супружеский секс? — удивилась одна из женщин.
— Просто это расхожее мнение, — пояснила другая.
— Тут все от женщины зависит. Нужно поддерживать интерес в партнере.
— А где брать время?
— Одно и то же снова, снова и снова, словно каждый день овсянку ешь...
— Каждый день?!
— Ну, раз в неделю. Или раз в месяц...
— Так о чем мы здесь говорим? О том, что женщина хочет
разнообразия? — уточнила Минди.
— Я пас — слишком стара, чтобы раздеваться перед незнакомцами.
— Все это только фантазии, которые никогда не воплотятся в жизнь. Мы и
не заикнемся о подобных желаниях.
— Это слишком опасно — для мужчин.
— Женщины просто не хотят уподобляться мужчинам. Вы когданибудь слышали
о женщине, которая пользуется услугами мужчин по вызову? Гадость какая!
— А если бы мужчина был копией Брэда Питта?
— Лучше Джорджа Клуни!
— Значит, если мужчина — кинозвезда, это уже не гадость? —
подытожила Минди.
— Совершенно верно.
— Помоему, это лицемерие, — отрезала она.
— Да все равно это только теории, рассуждения на кухне...
Все немного нервно засмеялись.
— Ну что ж, у нас родилось несколько интересных идей, — сказала
Минди. — Встретимся через две недели и посмотрим, что из этого выйдет.
Когда женщины вышли из кабинета, Минди долго сидела, глядя на входящие
емейлы, которых получала по две с половиной сотни в день. Обычно она
старалась держать марку, но сейчас чувствовала, что тонет в море никому не
нужных мелочей.
Какой в этом смысл? — думала она. Каждый день одно и то же, и конца
этому не видно. Завтра снова будет двести пятьдесят писем, послезавтра — еще
двести пятьдесят, и так до бесконечности. А если однажды она просто не
станет их разбирать?
Я хочу власти, — думала Минди. — Хочу, чтобы меня все любили.
Почему этого так трудно добиться?
Она сказала помощнице, что уходит на собрание и вернется после обеда.
Миновав бесчисленные двери кабинетов, Минди спустилась на лифте на первый
этаж огромного нового офисного здания, где первые три этажа занимали
универмаги, рестораны и бутики, предлагавшие богатым туристам часы за
пятьдесят тысяч долларов. Затем на эскалаторе она добралась до сыроватого
чрева подземных коридоров и по бетонному туннелю прошла в метро. Минди
ездила в метро десять раз в неделю в течение двадцати лет — около десяти
тысяч поездок. Не то, о чем мечтаешь в молодости, преисполненный решимости
добиться успеха. Минди нацепила на лицо выражение невозмутимости, отчего оно
стало напоминать неподвижную маску, и взялась за металлический вертикальный
поручень, надеясь, что сегодня около нее не будет тереться какойнибудь тип,
прижимаясь низом живота к ее бедрам, как иногда, повинуясь инстинкту, делают
двуногие и четвероногие кобели. Эти молчаливые домогательства терпит каждая
женщина, которой приходится ездить в метро. Никто ничего с этим не делает и
даже не говорит: так ведут себя в основном те, в которых больше животного,
чем человеческого, и мало кому интересно слушать рассказы о поведении
извращенцев или о возмутительных проявлениях низменности мужской натуры.
— Но зачем же ездить на метро?! — воскликнула помощница, когда
Минди не без злорадства сообщала ей об очередном инциденте. — Ведь вам
положена машина!
— Стану я сидеть в манхэттенских пробках! — ответила Минди.
— В машине можно работать, говорить по телефону...
— Нет, — отрезала Минди. — Я люблю видеть собеседника.
— Мучиться вы любите, вот что, — заявила помощница. — Вам
нравится, когда вас оскорбляют. Вы мазохистка!
Десять лет назад подобное сочли бы грубым нарушением субординации, но не
сейчас, не в условиях новой демократии, когда каждую мелочь приравняли к
зрелым, опытным людям, когда трудно найти молодежь, увлеченную своей
профессией и согласную терпеть хотя бы минимальный дискомфорт.
Выйдя из метро на Четырнадцатой улице, Минди прошла три квартала до
спортивного зала. Она машинально переоделась и встала на беговую дорожку.
Увеличив скорость ленты, Минди перешла на бег.
Какая точная метафора нашей
жизни, — подумала она, — бежишь как сумасшедшая, но не
продвигаешься вперед ни на дюйм
.
В раздевалке Минди приняла душ, тщательно заправив волосы под пластиковую
шапочку. Вытеревшись, она оделась и, думая об остатке рабочего дня —
собрания и емейлы, которые ведут лишь к новым емейлам и собраниям, —
вдруг почувствовала, что у нее нет сил. Присев на узкую деревянную скамейку
в раздевалке, она позвонила Джеймсу.
— Чем занят? — поинтересовалась она.
— Мы уже все обсудили. Собираюсь на ленч.
— Я хочу, чтобы ты коечто для меня сделал.
— Что? — насторожился он.
— Забери у швейцара ключи от квартиры миссис Хотон. Нечего им у него
валяться. Мне все равно придется показывать триплекс риелторам. Родственники
миссис Хотон просят продать квартиру побыстрее, я тоже не хочу, чтобы
жилплощадь долго пустовала. На недвижимость сейчас большой спрос, но никогда
не знаешь, в какой момент цены начнут падать. Сделка с триплексом должна
создать прецедент — это положительно скажется на стоимости остальных квартир
в нашем доме.
Как обычно, Джеймс перестал слушать, едва речь зашла о недвижимости.
— А сама ты не можешь забрать ключи, когда вернешься?
Неожиданно для себя Минди пришла в ярость. Она многое прощала за годы
супружества. Она прощала Джеймсу нежелание общаться и двухсложные слова в
ответ на ее попытки поговорить. Она прощала ему лысину, дряблые мышцы,
патологическое отсутствие романтизма — муж никогда не говорил
Я люблю
тебя
, если Минди не произносила этого первой (и то набегало не более
трехчетырех раз в год). Она смирилась с тем, что супруг уже не заработает
много денег и не станет маститым писателем. Она заранее смирилась даже с
тем, что и второй роман Джеймса скорее всего тоже провалится. Минди
смирилась со всем, превратившись в пустое место.
— Я не могу успеть везде, Джеймс! И просто не в состоянии продолжать
так жить!
— Может, тебе к врачу сходить? — предложил он. — Проверить
здоровье?
— Со здоровьем у меня все нормально, — сказала она. — Дело в
тебе и твоем поведении. Почему ты не помогаешь, когда я тебя прошу?
Джеймс вздохнул. В мыслях он уже был на предстоящем ленче с издателем, но
Минди обязательно нужно все испортить. Феминизм, с досадой подумал он, вот в
чем корень всех бед. Когда он был моложе, равенство означало секс, много
секса, сколько выдержишь. А сейчас к этому прибавилось такое, к чему Джеймс
не был готов, и каждая мелочь отнимала драгоценное время. Единственная
заслуга феминизма в том, что мужчины наконецто поняли, как плохо быть
женщиной. Но мужчины это знали всегда.
Тоже мне откровение
.
— Минди, — проговорил он уже мягче, — я не могу опоздать на
ленч.
Она тоже решила зайти с другой стороны:
— Тебе сообщили мнение насчет твоей книги?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю. Сообщат во время ленча. Поэтому я сейчас должен идти, —
терпеливо объяснял Джеймс.
— А почему не по телефону или электронной почте?
— Не захотели. Видимо, решили сказать лично.
— Значит, новости неутешительные, — ядовито предположила
Минди. — Видимо, роман не понравился, иначе ты получил бы емейл с
изъявлениями восторга.
Повисло молчание. Выдержав паузу, Минди заявила:
— Я позвоню тебе после ленча. Ты будешь дома? И не мог бы ты все же
забрать для меня ключи?
— Хорошо, — уступил Джеймс.
В час дня он направился в ресторан
Баббо
, что в двух кварталах от их дома.
Редмона Ричардли, издателя, там не оказалось, но Джеймс и не ожидал, что тот
придет вовремя. Сидя за столиком у окна, он рассеянно наблюдал за прохожими.
Наверное, Минди права, думал он. Роман получился слабым, и Редмон на правах
старого друга решил лично сообщить об отказе. А если книгу и напечатают, что
изменится? Никто не станет ее читать. Четыре года каторжной работы, а в душе
— словно и не писал ничего, разве что усилилась уверенность в собственной
бестолковости и бездарности. В его возрасте все труднее и труднее себя
обманывать.
Редмон Ричардли появился в двадцать минут второго. Джеймс не видел его
больше года и поразился перемене во внешности издателя. Волосы Редмона
поседели и поредели, что придавало ему сходство с птенцом. Теперь Ричардли
выглядел лет на семьдесят. Джеймс испугался, не кажется ли и он сам комуто
дряхлым стариком. Ему всего сорок восемь, но ведь и Редмону сорок пять! С
Ричардли явно чтото произошло — он разительно переменился не только внешне.
Однако очень скоро Джеймс с изумлением понял, что его старый знакомый...
искренне счастлив.
— Привет, приятель! — Редмон хлопнул Джеймса по спине и присел
напротив, разворачивая салфетку. — Чтонибудь выпьем? Я вообщето бросил,
но днем с удовольствием пропускаю стаканчик, особенно когда выбираюсь из
офиса. Знаешь, в чем секрет успеха в нашем бизнесе? Нужно вкалывать, как
папа Карло.
Джеймс сочувственно засмеялся:
— Ну, ты вроде в порядке.
— Да, — с жаром подтвердил Редмон. — Я стал отцом. У тебя
есть дети?
— Сын, — ответил Джеймс.
— Ну, фантастика же, правда?
— Я даже не знал, что твоя жена беременна, — сказал Джеймс. —
Когда же вы это провернули?
— Да вот провернули, за два месяца до свадьбы. Мы сами даже не пытались
— за меня сработала замороженная сперма, которую я сдал пятнадцать лет
назад. Мощная штука, — ухмыльнулся Редмон. — Слушай, отцовство
просто выводит на новый уровень. Но почему тебе никто не сказал?..
— Не знаю, — подавив внезапное раздражение, пожал плечами Джеймс.
Дети. Всюду дети! Деваться некуда от детей, даже на деловом ленче не
спрячешься. Половина приятелей Джеймса в последнее время стали папашами. Кто
бы мог предположить, что после сорока пяти начинается бэбибум?
Между тем Редмон отмочил невероятное: он вытащил бумажник с пластиковыми
файлами для фотографий — такие чаще носят девочкиподростки, — раскрыл
его и протянул Джеймсу:
— Здесь Сидни один месяц.
— Сидни, — рассеянно повторил Джеймс.
— Это фамильное имя.
Джеймс мельком взглянул на снимок безволосого и беззубого улыбающегося
младенца, отметив, какая большая у него голова.
— А вот здесь нам полгода, — сказал Редмон, переворачивая
пластиковую страничку. — Здесь мы с Кэтрин.
Стало быть, жену Редмона зовут Кэтрин, сделал вывод Джеймс. На фотографии
была красивая миниатюрная женщина, не намного больше своего Сидни.
— Он у тебя здоровяк, — сказал Джеймс, отдавая бумажник.
— Врачи сказали, настоящий богатырь. Но сейчас все дети крупные. Твой
как, большой?
— Нет, — ответил Джеймс. — Сэм невысокий, в мать.
— Жаль, — искренне посочувствовал Редмон, словно невысокий рост
был физическим недостатком, и поспешил утешить: — Может, он будет вторым
Томом Крузом или купит собственную киностудию. Это даже лучше.
— А разве у Круза сейчас нет своей киностудии? — вяло улыбнулся
Джеймс и решил сменить тему: — Ну так что?..
— Аа, ты, наверное, хочешь узнать, как твой роман, — понял
Редмон. — Это пусть тебе Джерри объяснит.
У Гуча похолодело под ложечкой. Редмон из вежливости мог хотя бы
притвориться огорченным или изобразить неловкость.
— Джерри? — переспросил он. — Джерримегазасранец?
— Единственный и неповторимый. Боюсь, теперь он тебя любит, так что
срочно меняй свое мнение к лучшему.
— Любит меня? — поразился Джеймс. — Это Джеррито Бокмен?
— Он сам все объяснит, когда придет.
Джерри Бокмен придет на ленч? Джеймс не знал, что и думать. Бокмен был
толстяком с грубыми чертами, плохой кожей и яркорыжими волосами. С такой
внешностью только под мостом прятаться, взимая дань с припозднившихся
прохожих. В тот единственный раз, когда Джеймс видел Бокмена, его посетила
ханжеская мысль — подобные типы не должны осквернять своим видом книжные
издательства.
Между тем Джерри Бокмен книжек и в руки не брал. Его стихией была индустрия
развлечений — это куда масштабнее и выгоднее, чем издавать книги, которые
расходятся примерно в том же количестве, что и пятьдесят лет назад. Разница
лишь в одном: теперь в год выходит в пятьдесят раз больше книг, чем тогда.
Издатели расширили ассортимент, но не спрос, поэтому Редмон Ричардли,
превратившийся из развязного писателяюжанина во владельца собственной
издательской компании, печатающей произведения лауреатов Пулитцеровской и
Национальной книжной премии, авторов, пишущих для The Atlantic, Harper's,
Salon, членов ПЕНклуба, читающих лекции и устраивающих презентации своих
книг в общественных библиотеках, живущих в Бруклине, а главное — тех, кому
небезразличны
слова, слова, слова
, продал свое издательство
Конгломерату
индустрии развлечений
, который все называли просто и незатейливо —
КИР
.
Джерри Бокмен не был главой
КИР
— эту должность занимал один из его
друзей. Он был начальником сектора — так сказать, вторым лицом и первым
кандидатом. Когда когонибудь из боссов уволят, Джерри займет его место.
Однажды его тоже уволят, но это будет уже не важно, поскольку к тому времени
этот любитель добиваться поставленных целей станет счастливым обладателем
полумиллиарда долларов, кучи акций или еще чегонибудь. Ричардли никак не
удавалось наладить дела в своем серьезном литературном издательстве, и он
согласился на поглощение, как безвольная амеба. Два года назад, сообщая Гучу
о прискорбном факте слияния (которое на деле было банальным поглощением —
впрочем, как все слияния), издатель клялся, что Джеймс не почувствует
никакой разницы, ибо он, Редмон Ричардли, не позволит Джерри Бокмену или
КИР
влиять на качество книг или давить на авторов.
— Тогда к чему продавать издательство? — спросил Джеймс.
— Приходится, — признался Редмон. — Если я хочу жениться,
завести детей и жить в НьюЙорке, то вынужден на это пойти.
— С каких пор ты решил обзавестись женой и детьми? — удивился
Джеймс.
— Недавно. После сорока душа просит разнообразия. Нельзя же без конца
заниматься одним и тем же. Так недолго и с катушек слететь. Самто
замечал? — поинтересовался Редмон.
— Ну, в общем, да.
А теперь Джерри Бокмен придет на ленч.
— Читал статью в The Atlantic об аятолле и его племяннике? —
спросил Ричардли.
Гуч кивнул, зная, что статьи об Иране, Ираке и вообще обо всем, что имеет
отношение к Ближнему Востоку, невероятно важны на маленьком острове в
двенадцать миль длиной, известном как Манхэттен. Обычно Гуч мог
сосредоточиться и сразу выдать несколько обоснованных суждений на заданную
тему, однако сейчас из головы не шел Джерри Бокмен. Рыжий Бокмен придет на
ленч? Засранец Бокмен его любит? Это в связи с чем? Минди будет в восторге,
но для Джеймса ленч обещал стать настоящим испытанием. Придется разыгрывать
представление и пытаться
сохранить лицо
— для Джерри. С Бокменом нельзя
просто сидеть рядом. Его нужно развлекать, доказывая, что ты — выгодное
вложение капитала.
— В последнее время я много думаю об Апдайке, — сказал Джеймс, чтобы разрядить напряжение.
— Да? — без энтузиазма отозвался Редмон. — Помоему, его
переоценили. Апдайк не выдержал проверку временем, в отличие от Рота.
Джеймса понесло:
— Перечитал тут
Месяц воскресений
— великолепно написано. Думай что
хочешь, но в 1975 году эта книга стала событием. Вот были времена! Выход
новой книги вызывал сенсацию, а теперь...
— А теперь — словно Бритни Спирс показала свою п...ду, — нашел
сравнение Редмон.
Увидев вошедшего Джерри Бокмена, Джеймс поморщился. Тот явился не в костюме
— сейчас в костюмах ходят только банковские клерки, а в брюках цвета хаки,
футболке и жилете, причем не просто старом, а в таком, что на рыбалку можно
ходить. Джеймс с трудом сдержал стон.
— Я на минуту, — объявил Бокмен, обменявшись рукопожатием с
Гучем. — В ЛосАнджелесе сейчас обтяпывается одно дельце...
— Да, одно важное дельце... — поддакнул Редмон. — А что там?
— Все как обычно, — бросил Джерри. — Корки Поллак — засранец,
но он мой лучший друг. Что тут скажешь?
— Ты геройодиночка, которым я всегда хотел быть, — преданно сказал
Редмон.
— Геройодиночка на собственной яхте. Хотя сейчас меня выдержит только
мегаяхта. Видел когданибудь? — обратился он к Джеймсу.
— Нет, — поджал губы Гуч.
— Ты сказал Джеймсу, что я думаю о его романе? — спросил Джерри у
Редмона.
— Да нет пока. Решил предоставить эту честь тебе — ты ведь босс.
— Я босс! Слышишь, Джеймс? Гений называет меня боссом!
Джеймс кивнул, стараясь скрыть дрожь.
— Ну, мягко говоря, я влюбился в твою книгу, — сообщил
Джерри. — Отличная коммерческая фантастика. Такую любой бизнесмен с
удовольствием почитает на борту самолета. И не один я так думаю — в
Голливуде двое моих приятелей уже проявили интерес и готовы заплатить
семизначную сумму. Стало быть, нужно ускорить издание. Правильно,
нет? — обратился Бокмен за поддержкой к Редмону. — Мы ускоримся
как черт знает что, и книга будет готова к весне. Хотели сначала к осени, но
книжка уж больно хороша. Я сказал бы — иди отсюда прямо домой и садись за
новый роман. У меня есть для тебя тема — менеджеры хеджевых фондов. Как
тебе, а?
— Менеджеры хеджевых фондов... — непослушными губами повторил
Джеймс.
— Популярная тема, как раз для тебя, — продолжал Джерри. —
Читаю твою книгу и говорю Редмону:
Да это же золотая жила, настоящий
коммерческий писатель вроде Кричтона или Дэна Брауна!
Но уж когда попал на
рынок, нужно постоянно подбрасывать читателю новые романы. — Джерри
встал: — Все, мне пора идти. Нужно ехать чтото решать. — Повернувшись к
Джеймсу, он протянул ему руку: — Приятно было встретиться. Еще поговорим.
Джеймс и Редмон смотрели, как Джерри вышел из ресторана и сел в поджидавший
внедорожник.
— Я же говорил, тебе тоже захочется выпить, — поддел Редмон.
— Да уж, — выдохнул Джеймс.
— Вот такая отличная новость для нас обоих, — сказал
Редмон. — Дело пахнет реальными деньгами.
— Похоже на то, — согласился Джеймс, ощущая странное онемение
чувств. Подозвав официанта, он заказал скотч с водой — единственное, что
смог придумать.
— Ты чтото не очень рад, старик. Может, тебе прозак попить? —
посочувствовал Редмон. — Впрочем, если, как я рассчитываю, книга пойдет
нарасхват, прозак тебе не понадобится.
— Будем надеяться, — кивнул Джеймс. До конца ленча он сидел как в
тумане. Вернувшись домой пешком, он не поздоровался со швейцаром и не забрал
почту. Войдя в свою дурацкую тесную квартирку, Гуч добрел до маленького
кабинета, опустился в маленькое кресло и уставился в маленькое оконце
напротив маленького стола, куда много лет пялились сотни дворецких и
горничных, размышляя о своей нелегкой судьбе.
А Гуч размышлял об иронии судьбы. Последние тридцать лет ему помогала жить
одна всепобеждающая идея, тайная и могущественная, и была она куда сильнее
надроченной спермы Редмона Ричардли: он, Джеймс Гуч, талантлив! Он один из
плеяды великих романистов, литературных гигантов, его просто нужно раскрыть!
Все эти годы Гуч думал о себе как о Толстом, Томасе Манне или даже Флобере.
И вот через восемьдевять месяцев правда выйдет наружу: никакой он не
Толстой, а всего лишь старый некрасивый Джеймс Гуч, коммерческий писатель.
Калиф на час, которому не суждено выдержать испытание временем. И хуже
всего, что он никогда больше не сможет воображать себя Львом Толстым.
Тем временем на нижнем этаже делового небоскреба Лола Фэбрикан сидела на
краешке двухместного дивана с такой же безвкусной клетчатой обивкой, как в
кабинете Минди Гуч, и листала журнал свадебных нарядов, покачивая ногой в
босоножке и подчеркнуто игнорируя двух девушек, тоже ожидавших
собеседования. Лола считала себя неизмеримо выше этих созданий. У всех трех
были одинаково длинные, выпрямленные
утюжками
волосы с пробором
посередине, отли
...Закладка в соц.сетях
