Жанр: Любовные романы
Пятая авеню, дом один
...дать свои дела он отказывался,
объясняя, что они с Сэнди готовят потрясающую сделку с китайцами, которая
перевернет мировой фондовый рынок и принесет им миллиарды долларов.
— Ты чтонибудь знаешь об этой китайской сделке? — спросила
Аннализа у Конни, как только они вернулись в НьюЙорк.
— Я давнымдавно перестала задавать вопросы, — честно ответила
Конни, открывая маленький ноутбук. — Сэнди несколько раз пытался чтото
мне объяснить, но я так ничего и не поняла и перестала спрашивать.
— Тебя устраивает, что ты знаешь о делах мужа? — не отставала от
нее Аннализа.
— Вполне, — заявила Конни, просматривая список благотворителей.
— А вдруг это чтото незаконное? — не унималась Аннализа. Почему ее
посетила эта мысль?
— Сэнди никогда бы не занялся противозаконными делами. Как и Пол. Он
твой муж, Аннализа. Ты его любишь, он чудо.
Аннализа проводила с Конни много времени и давно разобралась в ее характере.
Конни была наивной и романтичной, оптимисткой, восхищавшейся своим супругом
и верившей, что ей доступно все, чего она пожелает. Деньги мужа она считала
чемто совершенно естественным и никогда не задумывалась, изменилась бы ее
жизнь, если бы их поубавилось. Аннализа поняла, что это не спесь, а
простота. С шестилетнего возраста жизнь Конни была посвящена одним лишь
танцам, в восемнадцать она стала профессиональной танцовщицей и даже не
доучилась в школе. Конни не была дурочкой, просто зазубрила все ответы, и
теперь необходимость чтолибо проанализировать ставила ее в тупик, как
ребенка, выучившего названия штатов, но не представляющего, где и как они
друг с другом граничат.
Аннализа, с ее сильным характером, быстро стала управлять Конни, и та вроде
бы приняла ее главенство как данность. Она следила за тем, чтобы Аннализу не
забывали приглашать на ленчи и на коктейли в бутиках, снабжала ее
координатами людей, которые могли постричь, подкрасить, сделать прическу,
макияж, маникюр и педикюр на дому (
Так тебя не увидят на публике с
фиксаторами между пальцами ног
). Конни была поглощена поддержанием
собственного имиджа и полагала, что для Аннализы это так же важно. Она
распечатывала фотографии Аннализы со светских вебсайтов, которые обшаривала
каждое утро.
Сегодня на такомто сайте твоя отличная фотография!
—
вдохновенно, с детским энтузиазмом докладывала она. Или:
Я нашла лучшую
фотографию нас обеих на вчерашнем ленче парфюмерной фирмы!
Затем она
осведомлялась, не отправить ли распечатки Аннализе домой с посыльным.
Не
надо, Конни, я сама могу на них взглянуть
, — заученно возражала
Аннализа. И все же спустя часа два швейцар сообщал ей о доставке конверта, а
потом заносили сам конверт. Равнодушно рассмотрев снимки, Аннализа убирала
их в ящик письменного стола.
— Неужели тебя и вправду занимают такие вещи? — спросила она както
раз у Конни.
— А как же! — удивилась та. — Разве тебя они не занимают?
— Вообщето не очень, — призналась Аннализа. У Конни был обиженный
вид, и Аннализа тут же пожалела, что по неосторожности лишила ее одного из
главных удовольствий. Конни гордилась своей дружбой с Аннализой, хвастала
перед другими женщинами, что Аннализа написала в колледже книгу, давала
интервью Чарли Роузу, встречалась с президентом и вообще
работала в
Вашингтоне
. Аннализа, в свою очередь, берегла чувства Конни. Слишком та
была миниатюрной, прямо фея: худенькие плечи, изящные ручки. Эта фея любила
все сверкающее, маленькое, розовое, предпочитала драгоценности от Harry
Winston и Lalaounis. Демонстрируя свое последнее бесценное приобретение, она
настаивала, чтобы Аннализа примерила колечко с желтым бриллиантом или
сапфировое ожерелье, даже требовала, чтобы подруга это поносила.
— Нет, — отвечала Аннализа с неизменной твердостью, отдавая
драгоценности владелице. — Я не собираюсь разгуливать с кольцом
стоимостью полмиллиона долларов на пальце. Мало ли что может случиться.
— Оно же застраховано! — возражала Конни, словно страховка
освобождала от всякой ответственности.
Сейчас, сидя в столовой своего пентхауса и готовя конверты в компании Конни
и других дам из комитета, Аннализа невольно сравнила их и себя с детьми на
уроке рукоделия. Она усердно клеила на конверты марки, пропуская мимо ушей
обычное женское шушуканье о детях, мужьях, домах, одежде, прическах, слухах,
подхваченных накануне. Различались они только доступными той или другой
средствами. Одна подумывала, не отправить ли дочь в швейцарский пансион,
другая — какой построить дом на собственном острове в Карибском море,
подбивая остальных последовать ее примеру,
чтобы не разлучаться
. Ктонибудь
обязательно вспоминал материал из последнего номера журнала Women's Wear
Daily на тему, вот уже три недели не дававшую покоя этому обществу. Речь шла
о том, кто из светских львиц займет место легендарной миссис Хотон. Аннализу
называли третьей в очереди. В журнале ее восторженно описывали как
вашингтонскую красавицу с огненными волосами, устроившую фурор в НьюЙорке
.
Ее саму это сильно смущало. Стоило ей гдето появиться, ктонибудь непременно
об этом заговаривал. Ее стали всюду узнавать, фотографы выкрикивали ее имя,
требовали остановиться, оглянуться, попозировать. Большого вреда от этого не
было, но Пол все равно бесновался.
— Зачем они тебя фотографируют? — спрашивал он сердито, хватая ее
за руку на краю короткого красного ковра, окруженного рекламой модных
журналов и производителей электроники.
— Сама не знаю, Пол, — отвечала она.
Неужели он пребывает в наивном неведении о том, что собой представляет тот
мир, в который он сам ее так настойчиво затаскивал? Билли Личфилд часто
говорил, что все эти приемы предназначены для женщин, чтобы они могли
показать наряды и драгоценности. Наверное, Пол как мужчина просто этого не
понимал. Все светское всегда его злило, он был не в состоянии разглядывать
людей, вести светские беседы. В непонятной для него ситуации он напрягался и
мрачнел, старался помалкивать, как будто боялся ляпнуть лишнее. В тот вечер,
заметив его плохое настроение, Аннализа предприняла попытку объяснить ему
правила, действующие в данном кругу.
— Это похоже на день рождения, Пол. На дне рождения тоже
фотографируются, чтобы запечатлеть памятный момент.
— Не нравится мне все это, — буркнул Пол. — Не желаю, чтобы
по Интернету порхали мои фотографии. Не хочу, чтобы люди знали, как я
выгляжу, где нахожусь.
Аннализа засмеялась:
— Это уже паранойя, Пол. Все позволяют себя снимать. Например,
фотографии Сэнди можно увидеть где угодно.
— Я не Сэнди.
— Тогда тебе лучше сидеть дома.
— Как и тебе.
Это его замечание вывело ее из себя.
— Тогда нам лучше вернуться в Вашингтон! — повысила она голос.
— Ты это о чем?
Она удрученно покачала головой. Спорить с ним было бесполезно, она уяснила
это еще в самом начале их супружеской жизни. Когда их мнения расходились,
Пол выхватывал из контекста отдельные слова и отвлекал внимание от
обсуждаемой темы, поэтому достигнуть компромисса было заведомо невозможно.
Пол не сдавался из принципа.
— Ни о чем! — отрезала она.
Три вечера подряд она провела дома, Пол же никак не менял свое расписание,
поэтому она сидела в огромной квартире одна, слонялась из комнаты в комнату,
дожидаясь, пока Пол не возвратится в десять вечера. Он съедал бутерброд с
арахисовым маслом, приготовленный их домработницей Марией, и отправлялся
наверх, работать дальше. Билли Личфилд все еще находился у матери, и
Аннализа чувствовала опустошение, полное одиночество в большом городе, где у
всех, кроме нее, были важные и неотложные дела. На четвертый вечер она не
выдержала и отправилась с Конни на прием, где ее снова фотографировали. Она
убрала новые фотографии в ящик и ничего не сказала Полу.
Одна из женщин, проявлявших крайнее любопытство к истории из журнала,
спросила Аннализу как ни в чем не бывало:
— Как вы попали в этот список? Всегото после шести месяцев в НьюЙорке!
— Сама не знаю, — честно призналась Аннализа.
— Она непременно будет следующей миссис Хотон, — гордо заявила
Конни. — Так говорит Билли Личфилд. Из Аннализы получится такая миссис
Хотон, какой я в подметки не гожусь.
— Ничего подобного! — возразила Аннализа.
— Вас готовит к этому Билли? — уточнила одна из дам.
— Билли — очаровашка, но иногда он проявляет бесцеремонность, —
высказалась другая.
— Не понимаю, почему эта тема вызывает такой интерес, —
проговорила Аннализа, наклеивая очередную марку на очередной конверт. —
Миссис Хотон умерла. Пусть себе покоится с миром.
Дамы дружно защебетали, потрясенные такой неслыханной репликой.
— Вы побеждаете потому, что вам этого не хочется, — заявила
одна. — Все всегда достается тем, кому все равно.
— Совершенно верно, — согласилась Конни. — Когда я
познакомилась с Сэнди, то даже смотреть на него отказывалась, но в конце
концов мы поженились.
— Мария, — обратилась Аннализа к домработнице, заглянув в
кухню. — Будьте добры, подайте уолдорфский салат с курицей и сырное
печенье.
Вернувшись за стол, она опять взялась за конверты.
— Ты уже добилась парковочного места? — задала вопрос Конни.
— Еще нет.
— Надо быть потверже с людьми из домового комитета, — посоветовала
одна из дам. — Не позволяйте им вас игнорировать. Вы дали им понять,
что готовы заплатить сверху?
— У этого дома есть свои особенности. — У Аннализы уже началась
головная боль.
С парковочным местом, как и с кондиционерами, все было очень запутанно. Пол
обратился к жильцу, выигравшему парковочное место, тихому кардиологу из
Коламбии
, с предложением перекупить у него место. Врач пожаловался Минди,
и та послала Полу записку с требованием не подкупать жильцов дома. Увидев
эту записку, Пол побелел.
— Откуда у нее это? — Он указывал не на текст, а на бумагу —
листок из блокнота бангкокского отеля
Времена года
. — Она была у нас
в квартире! Вот откуда у нее это — с моего стола!
— Не сходи с ума, Пол.
— Если не с моего стола, то откуда?
— Понятия не имею.
Сказав это, Аннализа тут же вспомнила, как доверила Сэму на Рождество ключи
от квартиры. Сэм, разумеется, уже вернул ей ключи, но в их отсутствие он,
значит, отдавал их своей мамочке. Признаться Полу она не могла, поэтому ей
оставалось только настаивать на том, что это совпадение. Снова она не могла
открыть Полу правду и от необходимости лгать испытывала невыносимое чувство
вины, словно у нее на совести было тяжкое преступление. Пол сменил замки, а
Минди Гуч возненавидел еще сильнее. Он даже поклялся, что найдет способ
изгнать
эту женщину
из дома.
Мария принесла ленч и сервировала стол серебряными приборами Asprey и
фарфором от Tiffany — тому и другому, как утверждал Билли, попрежнему не
было соперников.
— Сырное печенье! — воскликнула одна из дам, опасливо поглядывая
на горку золотистых кусочков на хрустальном подносе. — Напрасно вы так
нас балуете, Аннализа. Клянусь, ваша цель — раскормить нас, как гусынь!
Глава 14
Время перед выходом книги и без того выдалось нервным, но, казалось, этого
Джеймсу было мало. Он ненавидел себя за нервозность, ведь он всегда презирал
писателей, которые каждые полчаса проверяли свой рейтинг на сайтах Amazon и
Barnes & Noble, шарили в Интернете в поиске рецензий и просто
упоминаний. Это было мучительное состояние, он уже походил на безумца,
которого преследуют выдуманные призраки. А тут еще Лола! В моменты
просветления Джеймс приходил к трезвому умозаключению, что она — воплощение
соблазна, прекрасная роза, утыканная опасными шипами. С виду их отношения
оставались совершенно невинными: ничего ведь не происходило, кроме обмена
текстовыми сообщениями и несколькими ее неожиданными визитами в его
квартиру. Раза два в неделю она внезапно появлялась и нежилась в кресле у
него в кабинете, как довольная пантера. Она запросто поймала бы его при
любых обстоятельствах, но ловушку делало вдвойне надежной то, что она без
промедления прочла его книгу и теперь желала ее обсудить, а заодно просила
совета, как ей быть с Филиппом.
Выходить ли ей за него замуж? Конечно, она его любит, но не хочет вступать в
брак, когда он считает, что обязан на ней жениться. Тут Джеймс разрывался,
как царь Соломон. Он хотел, чтобы Лола принадлежала ему, но еще больше ему
хотелось, чтобы она при любых обстоятельствах осталась в доме. Выгнать жену
и поселить Лолу у себя он не мог, поэтому считал, что ее проживание наверху
— это лучше, чем ничего. Поэтому он врал, неожиданно принужденный давать
советы о личных отношениях двадцатидвухлетней особе.
— Помоему, принято считать, что в таких вещах надо действовать методом
проб и ошибок, — говорил Джеймс, извиваясь как червяк. — Вы всегда
сможете развестись.
— Нет, ни за что. Религия не позволит.
Какая еще религия?
— раздраженно думал Джеймс.
— Раз вы говорите, что любите Филиппа...
— Я говорю, что думаю, что люблю, — поправила она его. — Но
мне только двадцать два года. Откуда мне знать? Откуда взять уверенность?
— Уверенность взять неоткуда, — соглашался Джеймс, вспоминая о
Минди. — Брак — это такая штука, которая длится и длится, пока ктото
один не положит этому конец.
— Вам повезло! — сказала Лола со вздохом. — Вы приняли
решение. И потом, вы гений. Когда выйдет ваша книга, вы заработаете
миллионы.
Эти тайные визиты продолжались несколько недель, а потом наступила заветная
среда — день, когда издатель Джеймса должен был получить предварительный
отзыв от The New York Times Book Review. В этот день Лола пришла к нему с
подарком — плюшевым мишкой (
На счастье
, сказала она), но Джеймс слишком
волновался, чтобы оценить подарок, и рассеянно засунул его в гардероб.
От этого отзыва зависело буквально все. Как писатель, чья прошлая книга
разошлась в количестве семи с половиной тысяч экземпляров, он сейчас
нуждался в очень громкой похвале, чтобы пробить стеклянный потолок продаж
своей прошлой книги. Это действие он представлял себе буквально: в его
воображении стремительно летящий вверх стеклянный лифт в куски разносил
крышу шоколадной фабрики Вилли Вонки. Он уже побаивался, как бы у него не
зашел ум за разум.
— Представляю, как вы взволнованы, — щебетала Лола, идя следом за
ним в кабинет. — Отзыв будет великолепный, я уверена!
Джеймс этого не знал, но бедная Лола была слишком молода, чтобы понимать,
что не все в жизни происходит так, как нам хочется. От волнения у него
пересохло во рту. Все утро он впадал то в ликование, то в отчаяние.
— Каждый воображает себя победителем, — выдавил он. — Все
думают, что если вести себя как киногерои, как гости Опры, как те, кто
оставил вдохновенные воспоминания, если никогда не сдаваться, то их ждет
победа. Но это совсем не так.
— Почему? — спросила Лола с раздражающей доверчивостью.
— Единственная гарантия успеха — тяжелый труд, — усмехнулся
Джеймс. — Статистически это так. Но ручаться нельзя. Ручаться вообще ни
за что нельзя.
— Поэтому и существует настоящая любовь, — заявила Лола.
Настроение Джеймса менялось беспрерывно. Сейчас ему стало лучше, настроение
поползло в гору, как вагончик на
американских горках
.
Какая
прелесть! — думал он, глядя на Лолу. — Понятия не имеет о жизни,
но ее вера в саму себя так чиста, что не может не вдохновлять
.
— Это только цифры, — кивнул он. — Цифры, ничего, кроме цифр.
Наверное, так было всегда, — задумчиво добавил он.
— Вы о чем? — спросила заскучавшая Лола. Разговор принял
неожиданный оборот и затронул неимоверно скучную область. О налогах,
например, она отказывалась думать из принципа.
— О рейтингах. О графиках спроса. — Джеймса графики тоже вгоняли в
тоску, вместо этих геометрических фигур он бы предпочел любоваться красотой
обнаженной Лолы. Но признаться в этом было немыслимо.
Или мыслимо?
— Мне пора, — заявила она. — Обнимайте мишку покрепче,
целуйте его — это приносит удачу. Не забудьте мне написать. Жду не дождусь
этого отзыва.
Стоило ей уйти, как Джеймс снова полез в Интернет, проверил свою электронную
почту, рейтинги на сайтах Amazon и просто в Google, поискал свое имя на всех
связанных с книжным бизнесом Интернетсайтах, включая Huffington Post,
Snarker, Defamer. Следующие пять часов прошли за этим пренеприятнейшим
занятием.
Телефон зазвонил только в четверть четвертого.
— Победа! — раздался в трубке торжествующий голос Редмона. —
Ты на первой странице The New York Times Book Review. Тебя уже называют
современным Мелвиллом.
Джеймс был так потрясен новостью, что лишился дара речи. Придя в себя, он
сказал так, будто его книги никогда не покидали первую страницу The New York
Times Book Review:
— Это меня устраивает.
— Это нас более чем устраивает! — подхватил Редмон. — Если бы
отзыв писали мы сами, он все равно не получился бы лучше. Сейчас я велю
ассистентке переслать его тебе по электронной почте.
Джеймс повесил трубку. Впервые в жизни он добился настоящего успеха.
— Я триумфатор, — произнес он вслух. У него закружилась голова —
он приписал это радости, даже затошнило — вот странно! У него много лет, с
самого детства, не случалось приступов рвоты, но сейчас ему стало так худо,
что пришлось совершить в ванной самый немужественный поступок: опорожнить
желудок в унитаз.
Все еще нетвердо держась на ногах, он вернулся в кабинет, открыл приложение
к только что присланному письму и распечатал его, жадно прочитывая каждую
страницу, выползавшую из принтера. Наконецто его талант признан! Не важно,
какое количество книг найдет покупателя, признание его в литературном мире —
вот что имеет значение. Он выиграл! Что же теперь? Конечно, поделиться
новостью — так обычно поступают все счастливчики.
Он стал набирать номер Минди, но внезапно передумал звонить жене. Поставить
в известность ее он всегда успеет. Есть человек, который оценит новость
гораздо лучше: Лола. Вот кто заслуживает услышать о его успехе первой, ведь
это она разделила с ним последние, самые тяжелые дни. Схватив отзыв — все
три страницы, — он выскочил в коридор, где, нервно ожидая лифт, сочинял
свое сообщение (
Я сделал это
?
Вы будете мной гордиться
?
Вы были
правы
?) и предвкушал дальнейшее (она его, конечно, обнимет, объятия
перейдут в поцелуй, а поцелуй, возможно, в... одному Богу известно, как все
произойдет). Наконец лифт с верхнего этажа прибыл, он торопливо шагнул в
кабину и поехал наверх, глядя то на меняющийся номер этажа, то на фразу в
отзыве, ярко отпечатавшуюся у него в мозгу:
Современный Мелвилл
.
Джеймс нетерпеливо забарабанил в дверь квартиры 13В, услышал шарканье. Он
ждал Лолу и был поражен, когда дверь открыл Филипп Окленд. При виде Джеймса
Филипп побледнел и на его лице отразилась скука.
— Гуч, — холодно сказал он, — что вы здесь делаете?
Сцена, достойная школьного двора, подумалось Джеймсу. Он попытался ненароком
заглянуть за спину Филиппа в надежде увидеть Лолу.
— Я могу вам чемто помочь? — осведомился Филипп.
Джеймс тут же нашелся.
— В The New York Times Book Review готовится хвалебный отзыв на мою
книгу. — Листы у него в руке выглядели ненужно и жалко.
— Примите мои поздравления, — сухо заметил Филипп, явно собираясь
закрыть дверь.
— Лола дома? — спросил Джеймс в отчаянии. Филипп посмотрел на него
и наполовину саркастически, наполовину жалостливо усмехнулся, как будто для
него дошла цель прихода соседа.
— Лола! — позвал он, оглянувшись.
Лола подошла к двери в шелковом халате, с мокрыми волосами, наверное, только
что вышла из душа.
— Что? — Она по привычке засунула ладонь за пояс джинсов Филиппа.
Джеймс неуклюже протянул ей свои листочки.
— Вот отзыв из Times, — промямлил он. — Я подумал, что это может вас заинтересовать.
— Да, конечно! — откликнулась она небрежным тоном, словно не
сидела у него в квартире несколько часов назад, вообще там не бывала и почти
его не знала.
— Хороший отзыв, — пояснил Джеймс, зная, что потерпел поражение,
но не желая в этом признаваться. — Даже не просто хороший, а
превосходный.
— Как это мило с вашей стороны, Джеймс, — проговорила она. —
Правда, мило? — обратилась она к Филиппу.
— Чрезвычайно мило! — отчеканил Филипп и всетаки захлопнул дверь.
Джеймс не мог припомнить, когда он оказывался в столь глупой ситуации. Дома
ему потребовалось несколько минут, чтобы опомниться после этой унизительной
сцены. От ужасной мысли его отвлек телефонный звонок. Звонила Минди.
— Я только что узнала, — начала она разговор прокурорским тоном.
— О чем? — Он почувствовал себя взрослым человеком на допросе у
родителей.
— О том, что твоя книга попала на первую страницу The New York Times
Book Review. Почему ты сам мне не сказал? Мне обязательно узнавать об этом
из чужого блога?
— Я только что сам узнал, — вздохнул он.
— Разве ты не рад? — удивилась Минди.
— Рад, конечно.
Он повесил трубку и упал в кресло. Он не надеялся, что радость от триумфа
будет вечной, но не ожидал, что она пройдет так скоро.
Билли Личфилд возвратился на Манхэттен через несколько дней. Его матери
стало лучше, но для них обоих не являлось тайной, что ее смерть уже не за
горами. И все же месяц, проведенный в отдаленном пригороде, у самых
Беркширских гор, на многое открыл ему глаза — например, он понял, как ему
повезло в жизни. Он был уроженцем пригорода, и то, что ему больше тридцати
лет удавалось избегать деревенской жизни, было невероятной удачей. Увы,
облегчение от возвращения на Манхэттен было недолгим. На двери своей
квартиры он увидел уведомление о выселении.
Пришлось отправиться в суд по жилищным делам на Стейтстрит. Вот где был
настоящий Манхэттен: каждый здесь имел преувеличенное представление о
собственной значимости и о своих правах. Билли томился среди сотен людей, на
пластмассовом стуле, в помещении без окон, пока до него не дошла очередь.
— Что скажете в свое оправдание? — спросил его судья.
— Заболела моя мать. Мне пришлось уехать и ухаживать за ней.
— Это халатность.
— Моя мать считает иначе.
Судья нахмурился, но проявил снисхождение.
— Заплатите просроченную квартплату и штраф. И чтобы я вас больше здесь
не видел.
— Да, ваша честь, — прочувственно произнес Билли.
Он отсидел еще одну длиннющую очередь, чтобы заплатить, потом спустился в
метро. Теплый, гнилостный воздух в вагоне подземки тисками сдавил ему
голову. Разглядывая лица, он поймал себя на мысли о бессмысленности жизни
многих людей. Хотя, возможно, все дело в его собственных завышенных
ожиданиях. Вдруг Бог не подразумевал другого смысла жизни, кроме продолжения
рода?
В таком настроении он встретил Аннализу перед домом номер один и сел в ее
новый зеленый
бентли
с шофером. Билли помог Аннализе приобрести этот
автомобиль. Сейчас, видя ее после продолжительного перерыва, он удивился,
как сильно она изменилась. При их знакомстве девять месяцев назад она
смахивала на мальчишкусорванца. Впрочем, ей до сих пор удавалось выглядеть
естественно. Можно было подумать, что она не пользуется косметикой, не
прибегает к услугам парикмахерастилиста, не носит брюки за пять тысяч
долларов, не
...Закладка в соц.сетях
