Из записок разных лет

страница №12

... Растрелли! Впрочем, не следует преувеличивать.
Делалось это в связи с подготовкой к празднованию
1500-летия Киева. Сообразили, что приедет множество
зарубежных гостей и немалое количество их хлынет посмотреть
,на дом Булгакова. На доме была установлена мемориальная
доска с барельефным портретом Миши и доска с
указанием, что дом охраняется как памятник истории и
культуры. Торжества в Киеве позволили вдруг осуществить
все эти необыкновенные вещи! Но чудеса продолжались.
Недавно я получил квитанцию киевской горсправки, присланную
бескорыстными поклонниками Булгакова (а значит,
моими друзьями), в которой сообщалось, что в районе Южной
Борщаговки существует улица, названная его именем.
Это новый жилой массив. Она проложена между улицей
Семиренко и улицей Академика Королева, а проехать к ней
можно на трамвае № 1 до конца и далее автобусом № 83.
Там все еще перекопано, перевыворочено бульдозерами,
новостроек, но на углу уже имеется табличка: Ул. Михаила
Булгакова.
Я плохо знаю Киев и собрался было поехать, чтобы проверить,
так ли это? Но вслед за тем меня уведомили, что
эта новая улица названа не воображением поклонников, а
постановлением Горисполкома с подписями и приложением

124

печати за № 583 от 3 апреля 1981 года, то есть получилось,
что как раз к 90-летию со дня его рождения. (Булгаков
родился 14 мая 1891 года.) Фантастика?
Лена, помнишь, я рассказывал тебе сон? Мишу несут
на руках как триумфатора, хотя он голый, в одной набедренной
повязке, но лица у всех сияют от счастья. Я спросил
у санитара: Куда его несут? — Неужели не понимаешь?
В Дом скорби. — Я знаю, что это такое, но ему туда совсем
не нужно. Он здоров. — Он болен. Тут я вскрикиваю
и ноги мои становятся каменными и прирастают к полу, как
это бывает во сне. Это ошибка! — вскрикиваю я. — Это
опять, опять, опять ошибка! Но-но, не болтать, — обрывают
меня. — Он болен опасной болезнью. Не кипятись.
Смотри, уже приближаются генералы, чинопочитаемые звездоносцы
и лауреаты, в их руках испытанное лекарство.
Какое лекарство? — Изволь, я не буду забивать тебе голову
латинскими названиями и переведу по-русски: закруглять
и не думать. — Что-о? То есть, как это? О боже
мой, — раздается голос Главного санитара. — Ты, кажется,
остался таким же дурачком, каким был. И все исчезает —
я просыпаюсь в поту.
Ты помнишь, я рассказывал тебе об этом сне? Ты всегда
серьезно относилась к снам, а тут, сердясь, сказала:
Плохо выдумал, видны белые швы сочинительства. Я никогда
и ни на что не обижался на тебя, а теперь и подавно.
Сочинительство, конечно, было, как всегда оно бывает, когда
мы рассказываем сны. Но все равно, он был вещий, этот
сон. Он говорил о том, как засуетятся вокруг Булгакова,
как только он войдет в нашу литературу, — и придется выстроить
стражу, чтобы не слишком много толковали о нем,
начнут умалчивать, замалчивать, как это уже было, или
приглаживать, округлять... Ах, многого ты не знаешь!
А дело-то движется, вопреки всем санитарам.
Наша комиссия добивается издания Полного собрания
сочинений М. А. Булгакова, куда войдут все его сочинения
— и те, которые не переиздавались с 1925 года, и те,
которые не издавались никогда. Может, и вправду помогут
генералы, потому что предстоят немалые трудности. Планы
издательств буквально забиты собраниями сочинений.
Ведь нынче платят за них полным рублем, и кто только не лезет,
не толкается, не работает локтями, как в метро в часы пик!
Кого только не издают!.. И все же я убежден — пробьемся.
Не уверен лишь в том, доживу ли сам до выхода первого
тома?

125

Друг мой милый, слышишь ли меня?..
Урну ее захоронили на Новодевичьем кладбище, в его могиле.
И теперь там выгравирована единая надпись:
писатель
МИХАИЛ АФАНАСЬЕВИЧ БУЛГАКОВ
(1891—1940)
ЕЛЕНА СЕРГЕЕВНА БУЛГАКОВА
(1892—1970)
Я служил ей всем, чем мог.

Мой неотягчающий долг.
1966—1981
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.
Борис Пастернак
/ri
В моих записках о Булгакове упомянуто, что, назначенный
после его смерти в булгаковскую комиссию при Союзе писателей,
я проявлял излишнюю активность, пытаясь добиться
опубликования его произведений, хотя бы пьес, и что это ни
к чему хорошему не привело. Начальники, коим надлежало
отвечать за мою рукопись, вычеркнули этот абзац,
опасаясь, как бы читатель не догадался, что я был арестован.
Что верно, то верно — читатель нынче догадлив. Тем не
менее я обязан (и не намеком) рассказать о том, как узнал
изнанку нашего существования, а вместе с этим раскрылась
передо мной суть так называемого булгаковского дела,
которого не было, но которое существовало, как существует
до сих пор...
История беспощадна, сколько ее ни фальсифицируй. На
глазах летят в бездну страшные кумиры на глиняных ногах,
еще вчера обожествляемые. Избави бог, я всегда был далеко
от них. Цари того времени еще царствовали, когда меня
схватили за шиворот. Не сразу разобравшись, а лишь по ходу
следствия, постепенно, я понял, что поступили со мной
правильно: преступления не было, ни за какую веревочку
не схватишься, но был — дух. Вот именно дух, и от него чадило
неотвратимым возмездием...
Дом не может стоять на трех ногах. Не будь слепым!
Молись о тайне истолкования. Это, кажется, сказал апостол
Павел.
Тяжело писать о себе. Слова, ворочаясь, падают пудовыми
гирями.

127

АРЕСТ
В начале октября 1940 года я стал замечать, что возле
моего дома в Мансуровском переулке прохаживается парочка
— чаще всего он и она. Иногда они заходили, словно прячась,
и в наш дворик. Я решил, что идет слежка за какимто
домом по соседству. Волна арестов тридцать седьмого —
тридцать девятого годов чуть схлынула, но в городе было
тревожно и нехорошо. Почти совсем исчезли черные вороны.
Днем по городу катили фургоны с надписью Хлеб,
хотя вместо хлеба, рассказывали, под такой вывеской перевозили
арестованных. Впрочем, слухов стало чуть поменьше и
спать можно было чуть поспокойнее...
Странно, что я забыл точную дату. Кажется, 29 октября
мы с женой провели вечер у Шапошниковых, то есть по соседству,
в Большом Лёвшинском. Возвращались около двух
часов ночи. Парочка прогуливалась по другой стороне переулка,
напротив нашего дома. Гуляют, — сказал я, — и какой-то
несчастный не подозревает, что вот уже месяц охотятся за
ним. Эта картинка стала для нас привычной, и мы спокойно
вошли в калитку. В голову не приходило, что этим несчастным
был я.
Лишь только мы легли спать и погасили свет, как раздался
резкий звонок и нетерпеливо забарабанили в дверь. И вот
в нашу крохотную квартирку вдвинулись люди. У окон и
двери тотчас встали конвойные, а человек в штатском пальто
протянул мне бумагу: Вы арестованы.
Позже я узнал, что ордер на мой арест был подписан
вторым секретарем правления Союза писателей Петром Андреевичем
Павленко. В те беззаконные времена почему-то
соблюдалась формальность, по которой член ССП мог быть
арестован только по ордеру, завизированному одним из
секретарей Правления. А еще позже мне стало известно,
что Фадеев отказался дать свою подпись, заявив, что он знает
меня и ручается за мою политическую благонадежность.
Представитель органов безопасности (тогда НКВД) отнюдь
не настаивал, вежливо откланялся и, пройдя приемную, вошел
в соседний кабинет второго секретаря. Там нужная подпись
была им тотчас получена и, таким образом, формальности
соблюдены.

Обыск у меня начали без промедлений. Па мои вещи набросились
сразу, как будто они могли исчезнуть, ускользнуть,
раствориться в воздухе. Впоследствии я узнал, что обыск
продолжался более суток. Ну еще бы! Это была поистине
трудоемкая работа, потому что мой узкий, как пикап, каби128

нет был завален книгами и бумагами. Я видел лишь, как
начали вываливать на пол книги, рукописи, бумаги, папки.
Во время этого динамитного разгрома у меня пересохло во
рту, захотелось пить, и я потянулся к графину, но тут же был
остановлен человеком в штатском: Нельзя. Я отдернул
руку, как от электрического тока, и вдруг сразу почувствовал,
что уже не принадлежу себе....*.
Меня вывели из дома. Начинало светлеть. Запомнил розовеющее,
предрассветное небо, свежий, пробирающий ознобом
холодок. Я еще не понимал, что прощаюсь с прежней
жизнью навсегда. У калитки ждала легковая машина, а не
черный ворон и не фургон с надписью Хлеб. Везут,
как важного преступника, — подумал я, усаживаясь сзади,
а с двух сторон, зажав меня, уселись конвойные, два безусых
розовощеких парня.
Улицы были пустынны. Обогнув Лубянскую площадь, мы
свернули в переулок, и там огромные тяжелые ворота беззвучно
открылись и впустили нас во двор внутренней тюрьмы.
И Лубянка поглотила меня.
ПЕРВЫЕ ОШЕЛОМЛЕНИЯ
Остаток ночи и утро следующего дня я провел в боксе,
размером чуть больше кабины телефона-автомата, в котором
можно было стоять или сидеть, поджав ноги. Окон не было,
высоко наверху тлела лампочка слабого накала. Состояние
у меня было шоковое, невозможно припомнить, сколько вре*
Когда в пятидесятых годах, после смерти Сталина, мы с Ермолинским
получили возможность жить вместе, вся моя комната была
завалена его книгами. Он с упоением их перебирал и ставил на стеллажи
по порядку, а не в три ряда, как было до этого. Каково же
было его радостное удивление, когда, раскрыв одну большую книгу,
он обнаружил там следующее:
1. Письмо Льва Николаевича Толстого (ответ восьмилетнему
Ермолинскому. Впоследствии оно было передано Музею Толстого на
улице Кропоткина).
2. Письмо Булгакова (хранится в архиве С. А. Ермолинского).
3. Две фотографии Булгакова (1935 и 1937 гг.), обе с дарственными
надписями Сергею Александровичу от Михаила Афанасьевича.

Эти бесценные вещи никогда не лежали вместе, тем более в книге.
Значит, среди обыскивающих была доброжелательная рука, которая
помогла сохранить эти бесконечно дорогие для Ермолинского реликвии.

5-253

129

мени я там находился. Тут действовали, как я теперь понимаю,
по одной и той же нехитрой, но хорошо отработанной
системе. Выдержав положенное время, меня сразу провели в
чей-то просторный ковровый кабинет. В его режуще-солнечном
свете (я стоял против окон) передо мной возникли силуэты
военных в энкаведистской форме, мне показалось,
что их очень много, и все они почему-то, едва я вошел, стали
громко кричать на меня. Они кричали негодующе, перебивая
друг друга, словно нарочно создавая сутолоку из голосов,
но из их крика я все же понял, что меня обвиняют в
наглой пропаганде антисоветского, контрреволюционного,
подосланного белоэмигрантской сволочью, так называемого
писателя Михаила Булгакова, которого вовремя прибрала
смерть. Как я ни был сбит с толку, но все же пытался объяснить,
что ни я, ни Союз писателей не считаем Булгакова
контрреволюционером и что, напротив, мне поручили привести
в порядок его сочинения, имеется специальное постановление,
и что я... Несвязные обрывки моих объяснений
вызывали всеобщий хохот, меня тотчас прерывали и опять,
словно состязаясь друг с другом, кричали, пока кто-то коротко
не приказал: Уведите его. Пусть подумает.
После этого безупречно разыгранного спектакля меня
повели по коридору. Не помню подробностей. Я был оглушен.
Лестничные проемы с висящими сетками (чтобы подследственные
от отчаяния не кидались вниз). Этаж — один,
другой, потом ступени — все темней и ниже. Полуподвал,
наверно, или так показалось? Меня привезли в баню. Одежду
отобрали, приказав: Мойся. Сунули обмылок и кусок
мочалки. Я стоял голый, в легком пару, ползущем как из
преисподней. Очки с меня сняли. Я растерянно потер руки
и помыл лицо, после чего меня вытолкали в предбанник и
положили передо мной комок моего белья и смятый, как
тряпка, костюм — то и другое горячее, только что вынутое
из парилки. Живей, возиться с тобой! Ремня на брюках
не оказалось, но тогда я еще не похудел и брюки не спадали.

Иди, иди, руки назад! Очков не вернули. Я шел подслеповатый
и словно бы очищенный от всех миазмов так называемой
вольной жизни. Тут путь был короток, меня подняли
на лифте, а затем я перешагнул железный порог контрольного
пункта, и это была уже другая половина таинственного
мира, шепотом произносимого — Лубянка, — ее
внутренняя тюрьма. Я очутился в камере.

130

КТО ОНИ?
Не стоит удивляться тому, что я, погруженный в себя, все
еще одурманенный, не разглядел ни одного лица, хотя все
уставились на меня испытующе. Я стоял, без очков, беспомощно
озираясь. Кто-то спросил, давно ли я с воли. Я ответил.
Переглянулись. За что же вас? — Должно быть, по
недоразумению, сам не пойму. — Понятно. — Думаю,
вот-вот вызовут, и все разъяснится. — Безусловно. —
Да, конечно. — А пока вызовут, ложитесь, вон там свободная
койка. Я лег, чувствуя, что они продолжают рассматривать
меня. Я не знал еще, что к каждому новенькому относились
всегда подозрительно — не подсадная ли утка?
В этот день со мной больше не заговаривали. Я находился
все в том же тяжелом полусне, а жизнь в камере текла в своем
обычном однообразии. Кто-то играл в шахматы. Кто-то
читал. Переговаривались шепотом. Оживление возникло при
раздаче обеда. Сегодня овсянка! — радостно возвестил
кто-то. Из рук в руки передавали миски. Садитесь, — пригласили
и меня. Все уселись за стол и не спеша, расчетливо
обедали, и я поковырял ложкой свою кашу и отодвинул тарелку.
Сперва всегда так бывает, но это скоро пройдет, —
произнес старик, обросший седой щетиной, и суетливо добавил:
— Но ежели вы не будете, то я воспользуюсь? Пожалуйста,
— сказал я, и тонкие, артистические руки быстро
придвинули к себе мою миску. Быстрота и натиск, —
сказал кто-то с усмешкой, но, пожалуй, с некоторой долей
зависти. Опыт, — прогнусавил чей-то голос. Старик, выскребав
ложкой кашу, вылизывал мою миску, и все смотрели
на него.
К вечеру, когда уже улеглись спать, громыхнула дверь.
Тотчас испуганно приподнялись головы. На букву Е? —
шепотом произнес надзиратель. — Имя? Отчество?
Все успокоились — на допрос вызывали меня, сердце мое
колотилось.
Коридор. Железная дверь, проходной пункт. Коридор.
Лифт. Тишина. Коридоры, коридоры. Меня привели к следователю.

ПЕРВЫЙ ДОПРОС
Я сразу узнал его. Им оказался тот самый человек в
штатском, который присутствовал при моем аресте и обыске.
Теперь он был в форме (на петличках два кубика). Розовень5**

131

кий, чистенький, носик редисочкой, коротко подстриженный
лейтенантик смотрел на меня голубыми бусинками глаз
вполне дружелюбно и показался мне сперва даже симпатичным.
Он указал мне на стул поодаль от себя, у стены. Перелистывая
бумаги в папке, он сказал, что я, без сомнения,
нисколько не удивлен своим арестом. Взволновавшись, я возразил,
что, напротив, до крайности удивлен и ровным счетом
не понимаю, почему это могло произойти? Не обратив на
мои слова никакого внимания, он, словно бы подавив вздох,
сказал ровным голосом, без каких-либо интонаций, что моя
жизнь и деятельность давно хорошо известны и от меня, в
сущности, потребуются лишь кое-какие уточнения. Какие
уточнения?! Не нужно повышать голоса, — сказал он. —
Извольте, для ясности изложу вам, в чем именно вы обвинены.
Обвинен? Даже не обвиняюсь, а уже обвинен?! У
нас зря не арестовывают, — разъяснил мне следователь. —
Те, кто предположительно обвиняется, еще ходят по улицам,
вон за этим окном. Ну а вы...
Я слушал его с изумлением.
По его словам, получалось, что вскрыты мои давнишние
шпионские связи с Японией, а мое знакомство с представителем
итальянской фирмы Фиат стало носить столь
откровенный характер, что проследить за ним не представляло
трудности. Странное знакомство с господином Пиччином,
не правда ли? Поездки за город, регулярные встречи...

Да и вообще среда, в которой вы предпочитали вращаться,
как на подбор, сборище антисоветски настроенной московской
интеллигенции...
— Позвольте, почему вы мои встречи с друзьями называете
сборищем? — спросил я.
Он не ответил и опять лишь вздохнул, а далее наш разговор
продолжался примерно так:
— Вам знакомо имя Лямина Николая Николаевича?
— спросил он.
— Да, конечно. Он дружил с Михаилом Афанасьевичем
Булгаковым.
— Булгаков меня не интересует. О покойниках не говорят
дурно, — строго перебил меня следователь. — Ну а что
вы скажете о Николае Николаевиче?
— Я знал его мало. В начале тридцатых он был арестован
и выслан.
— Ах вот как! — изумился следователь. — И где же он
теперь?
— Не знаю. Кажется, умер.
— Понятно. Вы, если не ошибаюсь, проживали в Мансу132

ровском переулке, дом номер девять, принадлежащем Сергею
Сергеевичу Топленинову?
— Да. Вы же у меня были. Сергей Сергеевич — художник...

— Его, кажется, тоже высылали?
— Да, он был некоторое время в ссылке, но это до моего
переезда в его дом.
— Ну и как он теперь себя чувствует?
— Хорошо. Он один из лучших макетчиков, выполняет
заказы для Большого театра и для Художественного.
— Надо полагать, что он в связи с этим работает и по
эскизам художника Дмитриева?
— Да. А что?
— Прекрасный художник Владимир Владимирович. Он
живет в Ленинграде, насколько мне известно, но у него неприятность
— арестовали жену. — Вету... забыл отчество...
Впрочем, это, надеюсь, не отразится на его работе?
— Недавно он награжден орденом Знак Почета, — хмуро
сказал я.
— Да-да. А профессора Каптерева вы знаете?
— Нет.
— Но как же так! Бываете в доме композитора Сергея
Никифоровича Василенко и историка литературы Сергея
Константиновича Шамбинаго...
— Я у него учился.
— Но его дочь Татьяна Сергеевна была замужем за профессором
Каптеревым, а Каптерев досрочно освобожден из
лагеря в связи с важным открытием в области вечной мерзлоты,
хотя он, кажется, психиатр по специальности, и он
уже в Москве.
— Дело в том, — сказал я, еще более хмурясь, — что
Татьяна Сергеевна разошлась с Каптеревым.
— Не из-за Владимира ли Николаевича Долгорукого,
бывшего князя, даже, так сказать, великого князя?
— Не знаю.
— Ах, Сергей Александрович, будто бы? Ведь он живет
в Померанцевом переулке,, в доме доктора медицины Василия
Дмитриевича Шервинского, у которого снимают квартиру
ваши друзья Леонтьевы и Арндты, а также и Владимир
Николаевич. Он, кажется, литераторствует под фамилией
Владимиров?
- Да.
— Прекрасный человек Владимир Николаевич Долгорукий!
Однако что это мы пустились в семейные истории? А как
с японцами?

133

— С какими японцами?
— Сергей Александрович! Помилуйте! Неужто вы забыли,
что учились в Институте востоковедения на японском
отделении и жили в общежитии бывшего Лазаревского института
и там с вами находились японцы.
— Не японцы, а корейцы. Правда, один из них был из
Токио, окончил Токийский университет, а другой — поэт.
— Поэт? Как интересно!

— Дело в том, — неизвестно почему заволновался я, —
Институт востоковедения назывался тогда Институтом живых
восточных языков, и там обучались мы, русские, разным
языкам — арабскому, китайскому, персидскому, я —
японскому, а вместе с нами учились студенты из стран Востока,
у которых была другая программа, и они проходили
курс русского языка. Затем из этого института образовалось
два вуза — Институт востоковедения и Институт народов
Востока.
— Нас такие подробности не интересуют. А как в дальнейшем
развернулись ваши дружеские связи с корейцами
японского происхождения?
— Никак не развернулись. Я получил комнату, уехал
из общежития, институт не окончил, продолжая заниматься
лишь в университете на факультете общественных наук.
Я филолог.
— Филолог. Понятно. А японцы куда делись?
— Но ведь это было в начале двадцатых годов. Я давно
потерял их из виду и не знаю, где они теперь.
— Значит, так: переключились на итальянцев?
— Переключился? Почему — переключился?
— Я говорю о вашей дружбе с представителем итальянской
автомобильной фирмы Фиат, господином Антонио
Пиччином.
— Дружбы никакой не было и нет. Господин Пиччин
женился на давней подруге моей жены, и я посчитал неприличным
оборвать знакомство, как будто у нас боятся встречаться
с иностранцами.
— Да-да... Смотря с какими иностранцами...
— Но в данном случае мое знакомство с Пиччином носило
чисто формальный характер. Я могу дать объяснение и
рассказать о всех встречах...
— Не торопитесь. У нас будет достаточно времени поговорить
обо всем подробно. Подпишите протокол. — С этими
словами он предложил мне подойти к столу и протянул листок.
— Вот тут подпишите. И вот тут. Очень хорошо. Советуем
вам серьезно подумать о своем положении.
— О каком положении?!
— Тише. — Он посмотрел на меня, и я увидел его голубые
бусинки: в них не было ни раздражения, ни гнева. Он механически
выполнял то, что было ему предписано.
— А ведь вы нервничаете, — вдруг с удовольствием произнес
он и вызвал конвойного.
МЕНЯ ОФОРМЛЯЮТ
Я шел по коридору, и на душе становилось все беспокойнее,
как будто меня опутывали какой-то паутиной, неизвестно
зачем и неизвестно почему. Казалось, так просто ответить
на все вопросы, но я словно бы уперся в стену, попал
в ловушку. Я тогда еще ничего не понимал. А меня вели
коридорами, за которыми была каменная тишина, и привели
не в камеру, а к парикмахеру.
Заспанный человек в черном халате посадил меня на стул
и, вооружившись машинкой, прорезал мои волосы нулевой
полосой. Позвольте, я не осужденный, я под следствием.
— Помалкивай! И машинка неровными полосами
оголила мою голову.
Затем я очутился у фотографа. Меня сняли в профиль и
в фас (как преступника), а после фотографа (и еще не опомнившегося)
втолкнули в помещение, освещенное яркой настольной
лампой. За столом сидел человек в очках, с совиными
глазами, крючконосый. Без лишних слов он стал прикладывать
кончики моих пальцев к мастике и оставлять следы от
них на белом листе. Профессор этой черной магии действовал
быстро, оборвав мой протест на полуслове: Живей, возишься
тут с вами с утра до ночи. У меня взяли отпечатки пальцев
и увели.
БУДНИ В КАМЕРЕ НА ЛУБЯНКЕ
Я вернулся, когда все спали. Никто не шевельнулся. Наверху
горела одинокая яркая лампочка. Дверь захлопнулась
за мной. Затем тотчас открылся глазок в двери: надзиратель
удостоверился, что в камере продолжается спокойный сон и
руки у всех аккуратно выложены поверх одеяла. Глазок
закрылся, и тогда головы спящих арестантов приподнялись.
Они посмотрели на меня. Мой преображенный вид никого не
удивил. Кто-то проворчал: Любят они проделывать все
ночами. Ночные крысы. Тсс, — отозвался кто-то.—Не

134

135

хватает еще в карцер угодить. Затихли. Головы опустились
на подушки.
Мне не спалось. Звездочка на потолке расплывалась,
и затем угарное забытье постепенно овладевало мною.
Может быть, в этом полузабытьи я простонал. Старик, доедавший
мою кашу, неслышно соскользнул со своей постели
и подсел ко мне. Его тонкие, сухие пальцы тронули мой
лоб.
— У вас жар, это бывает, — произнес он шепотом. —
Это нервное. Он был с вами груб?
— Напротив, очень вежлив.
— А!.. — понимающе кивнул головой старик.
— Завтра он меня вызовет и я потребую объяснений,
почему меня постригли, словно я уже осужден. Взяли
отпечатки пальцев. Фотографировали...
— Завтра он вас не вызовет.
— То есть, как это?
— Примерно с недельку он продержит вас без вызова. Тсс!
Как зверь чует опасность, так этот старик угадывал приближение
надзирателя К нашей двери. Он был уже в постели,
когда на несколько секунд приоткрылся глазок. Затем шаги
стали удаляться, и мы продолжали разговор.
— Никак не пойму, что происходит, — зашептал я, свесившись
со своей койки, чтобы быть поближе к старику. —
Вижу, вернее, чувствую, что накручивают вокруг меня
какое-то дело, а его и в помине нет.
— Может, есть, а может, нет, не в этом суть. С преступниками
просто. Поймал — и разматывай веревочку. А что
делать с такими, как я или, должно быть, вы?
— А ничего с нами не надо делать.
— Э нет. Сейчас не тридцать седьмой. Начинается новое.
Только-только начинается.
— Что — начинается?
— Политические нашлепки — это по инерции. А главное
— в уловлении духа. Нежелательного, необъяснимо
настораживающего, то есть чуждого, понимаете? Его инстинктивное,
мистическое уловление, но все той же, отметьте,
государственной машиной.
— Но ведь это же абсурд, чертовщина какая-то!
— Не абсурд, но согласен — чертовщина. В широком
охвате она еще далеко впереди. И уж тут — у кого как.
Мимо одного проехало, на другого наехало. Считайте, что
вам не повезло и вы попали под машину, точнее — в машину.
А раз так, то она начнет перемалывать и переламывать.
В этом случае, поверьте мне, у вас одна задача — скользить,

136

скользить не сопротивляясь, чтобы не попасть под ее зубья,
иначе вас разорвет в клочья....

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22

Закладка в соц.сетях