Жанр: Мемуары
Из записок разных лет
...ий
и превратившей его, врача, в литератора... Максимилиан
Волошин писал Н. С. Ангарскому, одному из редакторов
издательства
Недра
:
Эта вещь представляется мне
очень крупной; как дебют начинающего писателя ее можно
сравнить только с дебютами Достоевского и Толстого
.
Художественный театр заинтересовался романом и предложил
автору сделать инсценировку. Так появились знаменитые
Дни Турбиных
.
В пьесе, как и в романе, Булгаков, кровно связанный с
судьбой русской интеллигенции, выступал ее адвокатом и
прокурором. Он всегда видел в ней одно из самых высших
проявлений духовной силы русского народа и никогда не
изменял этому убеждению. Но он смотрел исторической
правде в глаза и именно поэтому клеймил изменников и
25
трусов из своей среды, судил их беспощадным судом. В
Беге
он показал бесславный конец белого движения, возникавший
как кошмарное сновидение, как трагический балаган.
В
Турбиных
, напротив, автор полон глубокого сочувствия
к турбинскому дому, его неповторимой теплоте,
тревожной смуте. Тальберг мерзок и жалок, но зато Алексей
Турбин до конца сохраняет неподкупную честь и благородство.
Вот за этот
объективизм
критика и обрушилась на
театр и на Булгакова.
Защищать?.. Что?.. Кого?..
— с
болью и гневом останавливал юнкеров Алексей Турбин. —
Одним словом, в бой я вас не поведу, потому что в балагане
не участвую, тем более что за этот балаган заплатите своей
кровью и совершенно бессмысленно, вы все!..
Слов этих не услышали.
Удивительно, что не только смысл пьесы, ее идейная
направленность не были уловлены, но и художественная
сторона драматургии Булгакова вызывала сомнения. Я поразился,
прочитав письмо А. В. Луначарского В. В. Лужскому,
помеченное 12 октября 1925 года. Ознакомившись с пьесой,
А. В. Луначарский не нашел в ней ничего недопустимого
с точки зрения политической.
Я считаю, — писал он, —
Булгакова очень талантливым человеком, но эта его пьеса
исключительно бездарна, за исключением более или менее
живой сцены увоза гетмана. Все остальное либо военная
суета, либо необыкновенно заурядные, туповатые, тусклые
картины {...). В конце концов нет ни одного типа, ни одного
занятного положения {...). Если некоторые театры говорят, что
не могут ставить тех или иных революционных пьес по их
драматическому несовершенству, то я с уверенностью говорю,
что ни один средний театр не принял бы этой пьесы
именно ввиду ее тусклости, происходящей, вероятно, от
полной драматической немощи или крайней неопытности
автора
. Это написано наркомом просвещения, одним из
разносторонне образованных людей — критиком, публицистом,
оратором, а к тому же и драматургом, пышные пьесы
которого шли в Малом и других театрах*.
Но тут было не просто непонимание нового автора современниками
(даже такими всеядными, как Луначарский).
Дело обстояло глубже. Булгаков лицом к лицу столкнулся
со зрителем, который только что прошел тяжелейшие до*
Необходимо отметить, что после успеха спектакля Луиачар
ский писал о пьесе уже в ином тоне, критикуя ее не с художественной,
а с идеологической стороны.
роги гражданской войны. Ее раны еще кровоточили. А на
московской сцене вдруг сыграли спектакль, героями которого
оказались белые офицеры, и автор рассказывал о них с
горестным сочувствием к их трагической судьбе. Как могли
воспринимать
Дни Турбиных
люди, только вчера скинувшие
буденовки и красноармейские шинели? Они были взволнованы,
но отношение их было непримиримо, и в их понимании
смысл пьесы, естественно, искажался. Лишь впоследствии
Дни Турбиных
и
Бег
прозвучали совсем по-другому,
но для этого потребовалось время, чтобы не только
психологическая, но и историческая правда его пьес стала
очевидной. А тогда они вызвали бурную полемику, и это
было неизбежно. И добро бы, если бы это было просто полемикой.
Вспыхнула и неведомо почему разрасталась критика
самая злопыхательская. Вот уж в выражениях не стеснялись!
Били и по МХАТу, и по Булгакову с двух сторон: с одной
— ортодоксы из РАПП (Российская ассоциация пролетарских
писателей), самозванно присвоившей себе функции
партийного руководства литературой, с другой — крикливые
лефовцы, провозглашавшие новые революционные формы и
громившие старое искусство и одну из его цитаделей —
МХАТ.
Много лет позже Булгаков вспоминал об этом без всякого
озлобления, даже весело и говорил:
— А знаешь, кто мне больше всех навредил? Завистники.
Действительно, появление на сцене Художественного театра
такой шумной премьеры, как
Дни Турбиных
, вызвало
еще и зависть. Он оказался первым советским драматургом,
появившимся на прославленной сцене МХАТа. Это было
слишком заметно и громко. А в ту пору было немало молодых
литераторов, еще неведомых по весу и возможностям,
но все они толпились и спешили занять места в литературном
партере... Мхатовская афиша с именем Булгакова произвела
такое же раздражающее впечатление, как в
Театральном
романе
имя Максудова рядом с Софоклом и Эсхилом.
И чем мельче встречались на пути люди, тем больше
было зависти, а впереди его поджидали не менее крутые
горки. Но теперь он был не один, за его спиной стоял театр!
МХАТ стал его крепостью и защитой от многих штурмов,
даже в годы, когда он поневоле притих как автор и лишь
помогал сценическому воплощению очередного спектакля,
работая режиссером-ассистентом, и редактировал пьесы, намеченные
к постановке...
Однако и в лучшие, самые безоблачные времена его отношений
с Художественным театром он, прирожденный ли27
тератор, мечтал о работе в журнале, о редакции с ее суетой,
о писательской среде. Недостижимыми становились манящие
слова
верстка
,
гранки
, и лишь в воображении возникал
сладкий запах типографской краски... Этого не было.
Казалось, исчезло навсегда. Промелькнуло в молодости, когда
сотрудничал в
Гудке
и немного в издательстве
Недра
.
Конечно, он любил театр — темный зал во время репетиций,
волнующее чувство соучастия в общем деле создания
спектакля, в его невидимом, словно бы исподтишка, прорастании
и, наконец, публичное рождение своих собственных
слов, зазвучавших вдруг с нестерпимой громкостью со
сцены. Все эти превосходные вещи не могли, однако, вытеснить
и заменить литературу, которая втайне оставалась
для него главным делом жизни. А он был отрешен от нее,
на Первый съезд писателей в 1934 году ему даже не послали
гостевого билета...
В первый раз я увидел Булгакова в конце 1927 или в начале
1928 года (точно не помню) на диспуте
Любовь Яровая
—
Дни Турбиных
. Тогда часто противопоставляли эти
пьесы: первую — как положительный пример революционного
спектакля, вторую — как враждебную вылазку. Диспут
происходил в Театре Мейерхольда.
В книге мемуаров О. Литовского
Так и было
, опубликованной
в 1958 году, я с удивлением прочитал, что
старый
и опытный театральный критик В. Блюм (Садко)
, как пишет
Литовский, пришел к нему, Литовскому, и...
совершенно
серьезно сказал, что произошло два примечательных события:
появились две пьесы одна — революционная —
Булгакова Белая гвардия
(так первоначально назывались
Дни Турбиных
), а другая — реакционная — Тренева Любовь
Яровая
.
Это поразительное для того времени мнение одного из
самых придирчивых работников Реперткома о пьесах Булгакова
и Тренева распространения не получило, оставшись
глубоко спрятанной внутренней
рецензией. Напротив, в
печати и на диспутах на пьесу Булгакова дружно обрушились,
а примитивная пьеса Тренева в постановке Малого
театра была поднята на щит.
На диспуте, о котором я рассказываю, одним из основных
докладчиков был критик Орлинский, особенно крикливо
выступавший против Дней Турбиных
. Он без обиняков
обзывал автора внутренним эмигрантом и обвинял его в сочувствии
белой гвардии.
i Я не могу восстановить отповеди Булгакова, но помню,
как на сцене появился светловолосый человек, с любопытством
вглядывающийся в своего противника, которого увидел
впервые, торжествующего, победоносного. Пряча возбуждение
и нервность, Булгаков старался говорить как можно
спокойнее, но это ему удавалось с трудом.
— А! Вот вы какой! Наконец-то я вас вижу! — восклицал
он. — Скажите мне, почему я должен слушать про себя
и про свою пьесу черт знает что и нигде не могу ответить
вам!
Он бился, как в ловушке, прекрасно понимая, что суждения
Орлинского, как и всех его соратников, озлобленнопристрастны,
что от него, Булгакова, требуют, чтобы он изобразил
белых офицеров как сплошных негодяев, истязающих
своих денщиков. (
Денщиков уже не было! И вы, Орлинский,
представления не имеете, что происходило в Киеве
тогда — при немцах, при Скоропадском, при Петлюре!
—
уже кричал Булгаков.)
Это было трудное для него выступление. Не знаю, готовился
ли он к нему или вышел на сцену внезапно, не выдержав.
В зале царило молчание. Настроены к нему были
враждебно. На диспутах в Театре Мейерхольда преобладала
левая
молодежь, нападавшая на МХАТ, обожавшая Мейерхольда.
В этой аудитории он не мог
пройти
.
Он был здесь одинок и неуместен, и он показался мне
почему-то очень высоким, длинноруким, длинноногим и
по-юношески горбившимся.
Познакомился я с ним спустя несколько лет после этого
диспута.
В ту пору он уже поселился на Большой Пироговской.
При нэпе появились люди, которые имели право построить
небольшой дом и становились его частными владельцами.
У одного из таких застройщиков Булгаков и арендовал трехкомнатную
квартиру (немалая по тем временам роскошь).
Из небольшой квадратной столовой три ступеньки вниз вели
в его кабинет. Там стояли некрашеные стеллажи с грудой
книг и старых журналов. По квартире разгуливал рыжий
пес Бутон, приветствуя гостей пушистым с плюмажем хвостом.
Постоянно толпилось множество разных людей. Гостила
очень милая девушка из Тбилиси (из-за нее я сперва и попал
к Булгакову).
Он был женат тогда на Любови Евгеньевне Белозерской.
Бе биография стала бы, пожалуй, необязательной в
моих записках, если бы с ней не была связана работа над
Бегом
, последовавшая тотчас за
Днями Турбиных
. Об
этом нужно рассказать.
В начале революции с общим потоком бежавших из России
(не знаю, с кем и как) Любовь Евгеньевна очутилась
в Константинополе, испытав все унижения, выпавшие на
долю эмиграции. Затем перебралась в Париж, где жизнь ее
сложилась трудно, пока, по-видимому, не сблизилась со
сменовеховцами, ратовавшими за возвращение на родину.
Это привело ее в Берлин, в берлинскую редакцию
Накануне
,
возглавляемую А. Н. Толстым. Там (или, может
быть, раньше) она вышла замуж за журналиста Василевского
(He-Буква), близкого к этой редакции. Не знаю, был
ли это брак
по любви
или
по расчету
, но он упрощал
ее возвращение в Россию. Во всяком случае, по приезде в
Москву она разошлась с мужем, и вскоре состоялась ее
встреча с Булгаковым, еще дурно одетым, застенчивым, но
уже входившим в моду писателем.
Трагическая тема русской интеллигенции, искавшей спасения
в эмиграции, продолжала тревожить его воображение.
В рассказах Любови Евгеньевны оживал страшный Константинополь,
жизнь бывших людей, похожая на жизнь
на
дне
. Жалкий генерал Чернота, тараканьи бега, превратившаяся
в проститутку Люська и готовая выйти на панель
Серафима, фантастически авантюрная надежда на Париж и
многое другое — все это постепенно сложилось в сновидения
Бега
. Возник Хлудов с неотступным кошмаром о повешенном
им солдате Кропилине, возникла тема о преступлении
против народа и о возмездии (
И судимы были... сообразно
с делами своими
).
Годы совместной жизни с Любовью Евгеньевной, думаю,
едва ли не были самыми счастливыми в писательской
биографии Булгакова. Я подчеркиваю — счастливыми, хотя
это может показаться неожиданным. Ведь именно тогда на
него обрушился, как я уже говорил, буквально шквал самой
грубой критики. К его имени прилепили, как каинову печать,
обобщающее словцо
булгаковщина
. Но ведь при всем
нервном напряжении, какое ему пришлось вынести, он жил!
Он находился в центре кипучих театральных битв! Он действовал!
Он боролся! Он был
на коне
! Он был в славе!
Когда он приходил ужинать в
Кружок
, где собирались
писатели и актеры (как нынче в Доме литераторов или в
Доме актера), его появление сопровождалось оживленным
шепотом. К нему, услужающе юля, подбегал подвизавшийся
в
Кружке
тапер и, приняв заказ, тотчас возвращался
к роялю и отбарабанивал в усладу знаменитому гостю модный
фокстротик (кажется,
Аллилуйя
). Если в бильярдной
находился в это время Маяковский и Булгаков направлялся
туда, за ним устремлялись любопытные. Еще бы —
Михаил Булгаков и Маяковский! Того гляди, разразится
скандал.
Играли сосредоточенно и деловито, каждый старался
блеснуть ударом. Маяковский, насколько помню, играл лучше
— выхватка была игроцкая.
— От двух бортов в середину, — говорил Булгаков.
Промах.
— Бывает, — сочувствовал Маяковский, похаживая вокруг
стола и выбирая удобную позицию. — Турбинчики —
это вещь! Разбогатеете окончательно на своих тетях Манях и
дядях Ванях, выстроите загородный дом и огромный собственный
бильярд. Непременно навещу и потренирую.
— Благодарствую. Какой уж там дом.
— А почему бы?
— О, Владимир Владимирович, и вам клопомор не поможет,
смею уверить. Загородный дом с собственным бильярдом
выстроит на наших с вами костях ваш Присыпкин.
Маяковский выкатил лошадиный глаз и, зажав папиросу
в углу рта, мотнул головой:
— Абсолютно согласен.
Независимо от результата игры прощались дружески.
И все расходились разочарованные.
Для многих, даже близких, людей, особенно для приятелей,
охотно прилеплявшихся к нему, его жизнь в те годы
представлялась на зависть яркой, необычной, в непрерывном
ожидании новых взрывов и ошеломлений. С внешней стороны
вроде бы так и было. Казалось, он достиг прочного положения;
как ни старалась критика, которая стала похожа
уже на травлю, но она только подогревала его успех! И он,
встречаемый поклонниками, путешествовал по Крыму, в Ялту,
в волошинский Коктебель, оттуда в Батум, в Тифлис и,
наконец, в тот самый Владикавказ, где еще совсем недавно
бедствовал... А дома его ждала полная чаша! Он уже переехал
на Большую Пироговскую, его окружали друзья. Среди
них — первые признавшие его интеллектуалы Пречистенки,
о которых мне еще предстоит рассказать. Чуть не каждый
день прибегали
турбинцы
, влюбленные в него молодые
мхатовцы, готовые, казалось, разделить с ним все возможные
превратности его писательской судьбы... Словом, жилось
на широкую ногу, весело, может быть, чуть бестолково.
Любовь Евгеньевна увлекалась верховой ездой, ходила в
манеж, и в шутку даже снялась, одетая в бриджи, в легоньких
сапожках, в приплюснутой жокейской кепке...
Впрочем, ее увлечение конным спортом может создать
превратное представление о ней у читателя. Она отнюдь не
выглядела экстравагантно. Напротив, в ней не было ничего
вычурного. Все
нэповское
, модное, избави бог, отсутствовало
в ней. Она одевалась строго и скромно. Была приветлива,
улыбчива, весела. В ней было много душевной теплоты.
Любила давать причудливые клички знакомым — ПетюПетянь,
Петры-Тытери и т. п. Собаку назвала Бутоном, по
имени слуги Мольера. А Михаила Афанасьевича называла
Макой и ласково: Мася-Колбася. В кругу ее друзей он на
всю жизнь так и остался Макой, а для иных — Масей-Колбасей.
У нее было множество друзей, приятелей и приятельниц.
Больше, чем хотелось бы, стало появляться в доме крепышей
конников, пахнущих кожей, и чуть больше, чем надобно,
лошадиных разговоров. Я пишу об этом не для того, чтобы
очернить неразборчивое приятельство, заполнившее булгаковский
дом, но мне кажется, что непонимание Булгакова
в его тогдашней жизни началось значительно раньше, чем
стало очевидным и привело к разрыву.
Любовь Евгеньевна одаривала щедрой чуткостью каждого
человека, появившегося в ее окружении. Может быть, чересчур?..
С полной отдачей сил, суетясь, озабоченная, она спешила
на помощь, если к ней обращались — и по серьезным
поводам и по пустякам (в равной мере). Со всем бескорыстием
она делала это, и посему телефон действовал с полной
нагрузкой. Недаром ее называли
Люба — золотое сердце
.
Лишь Булгаков все чаще морщился:
О да, она — Люба —
золотое сердце
, произнося это уже не только насмешливо,
но и раздраженно.
Он был общителен, но скрытен.
Он был гораздо более скрытен, чем это могло показаться
при повседневном и, казалось бы, самом дружеском общении.
В столовой, как всегда, веселились, шумели, гремели посудой,
спорили.
А он все чаще незаметно уходил или замыкался в кабинете
(три ступеньки вниз). Сидел за письменным столом, заваленным
бумагами и книгами, работал. Начал писать о
Мольере — пьесу и повесть. И где-то в глубине, неведомо
как и почему, постепенно вырастал замысел загадочного
романа
Консультант с копытом
, превратившегося впоследствии
в
Мастера и Маргариту
. Появились первые черновики,
написаны были первые страницы...
Рождался новый Булгаков. Он многое предвидел и предчувствовал.
Это было незримо для постороннего глаза, это
происходило внутри. В своих взглядах он становился все
тверже — и на то, что происходило вокруг, и на свое писательское
дело.
Это был не тот Булгаков, которому, по его словам, требовалось
не более двадцати минут, чтобы написать фельетон
ли продиктовать машинистке небольшой рассказ. Чем дальше,
тем писал он труднее и напряженнее...
Но все же еще все было по-прежнему, продолжались
счастливые времена
.
Дни Турбиных
шли с возрастающим успехом, волновали
зрителей искренностью, человечностью образов, глубиной
чувства. В этом отношении пьеса резко отличалась от
множества ходульных произведений того времени. Спектакль
тревожил, бередил сердца, в том числе и недоброжелателей,
о спектакле говорили, стремились посмотреть его и
смотрели по нескольку раз.
Все взлеты Художественного театра неразрывно связаны
с тем, в какой мере спектакль был современен. Школа
МХАТа всегда была школой остро чувствующего современность
актера. Не спекулятивной злободневностью, а глубоким
откликом на дух и чаяния времени покорял театр.
Угодливое подхватывание сиюминутной темы отвращало его.
Чехов и Горький определили начало его пути. Это был театр,
кровно близкий московской интеллигенции. Он отражал ее
идеи, ее метания и смуты и ее надежды.
Не случайно поэтому, что именно в спектакле Дни Турбиных
органически родилось новое, так называемое среднее
поколение театра, для которого тема Турбиных
(интеллигенция
и революция) была животрепещущей. Вторично
осуществить такой совершенный спектакль нельзя: он жил
нервом своего времени. И имена Хмелева, Добронравова,
Соколовой, Тарасовой, Яншина, Прудкина, Кудрявцева, Станицына
засверкали, сразу завоевав зрителей. Роли, исполняемые
ими (Алексей Турбин, Елена, Николка, Шервинский,
Лариосик, Мышлаевский и другие), остались неразрывно
связанными с их актерской славой, как будто они родились
вместе, неразлучно. Дни Турбиных
были для них тем, чем
была когда-то Чайка
для зачинателей Художественного
театра.
Сообщение о намерении МХАТа поставить вслед за Дня2-253
ми Турбиных
Бег
сразу вызвало грозные нападки в печати.
В одном из очередных номеров журнала будет напечатана
статья, вскрывающая реакционный путь такого типично
мелкобуржуазного писателя, как Булгаков. Увы, приходится
вновь обращаться к пресловутому автору Дней
Турбиных
. "..." После Бронепоезда
мы били в набат по
поводу победы над прошлым МХАТа — и опять Булгаков.
Бег
? Не будет этого! Такого рода высказывания то и дело
встречались в газетах и журналах того времени.
Превеликий шум этот происходил вопреки заявлениям
Горького, который предсказывал пьесе
анафемский успех
.
Он говорил на обсуждении
Бега
в МХАТе, что не видит
никакого раскрашивания белых генералов
.
Это превосходнейшая
комедия, — говорил он, — я ее читал три раза
.
Первоначально работу над пьесой разрешили МХАТу (только
МХАТу, как и постановку
Дней Турбиных
). Роль Хлудова
была поручена Н. П. Хмелеву, поразительно его сыгравшему,
да и весь черновой прогон в репетиционном зале
прошел с трепетным волнением, но премьера, намеченная
в октябре 1928 года, не состоялась. Пьесу запретили. Впервые
она была осуществлена на сцене лишь через 17 лет
после смерти автора (в 1957 году) в Волгоградском драматическом
театре, а затем ее стали играть в Ленинграде,
Москве и других городах.
В конце октября 1926 года вахтанговцы показали
Зойкину
квартиру
. В ту пору появился ряд пьес, изобличающих
гримасы нэпа и нарождавшегося мещанства (
Мандат
Н. Эрдмана,
Воздушный пирог
Б. Ромашова,
Растратчики
В. Катаева и др.). Но если некоторые из этих пьес
покритиковали, то, в общем, снисходительно. Главный
удар — и, думаю, преднамеренно — был нанесен по
Зойкиной
квартире
. В ней увидели не только смешную сатиру
на жуликов и приспособленцев, но и обвиняли автора в намеках
на
тайное
разложение нравов. Ого! Тайное разложение!
В подпольных квартирах! И ведь до сих пор почемуто
нигде не играют эту комедию, даже в сборник его пьес,
вышедший в шестидесятые годы, не разрешили ее включить.
Впрочем, вахтанговцев и тогда нельзя было заподозрить в
легкомыслии. Еще в апреле 1927 года они предусмотрительно
обратились не к Булгакову, а к Б. А. Лавреневу с предложением
написать пьесу к 10-летию Октября. Сообщая
план пьесы, Лавренев заверял театр, что
все подводные
камни политсовета мною будут обойдены
. Он писал:
Дней
Турбиных
я все равно не сделаю — будьте покойнички,
такта у меня пока что хватает. Театр мог быть спокоен.
Дней Турбиных
он действительно не написал, а
сделал
,
по его выражению,
Разлом
.
Вслед за
Зойкиной
(в 1928 году) Камерный театр поставил
памфлет-пародию Булгакова
Багровый остров
. Этот
спектакль вызвал уже целую бурю негодования. В нем были
зло высмеяны реперткомовцы и рецензенты. Автор издевался
над цензурой и, как бы в предвидении грядущих бед,
разбалаганил своих вечных недругов критиков, не опасаясь
и портретного сходства. Но тем не менее задача его была
намного шире, чем сведение личных счетов.
Необходимость беспощадного сатирического изображения
жизни была не только игрой насмешливого ума, но и
гражданской позицией Булгакова. Он отнюдь не уподоблялся
тем лесковским писателям-натуралистам западной школы,
которые, нанимая квартиру, даже не заглядывают в
комнаты, а сразу бегут к дворнику с вопросом: где у вас
тут помойная яма? В разговорах на эту тему Булгаков вспоминал
высказывания Лескова о скептицизме, который если
он не разъедает кислотой своих безотрадных взглядов, то
делает доброе дело, разрушая то, что должно быть разрушено...
И пусть каждый писатель высмеивает, вышучивает,
бичует наш быт, условия нашей жизни и ее опекунов —
это не даст фальшивому самодовольству забрать в свои руки
наши души
.
Он не был фрондером! Положение автора, который хлопочет
о популярности, снабжая свои произведения якобы
смелыми, злободневными намеками, было ему несносно.
Он называл это
подкусыванием Советской власти под одеялом
.
Такому фрондерству он был до брезгливости чужд,
но писать торжественные оды или умилительные идиллии
категорически отказывался.
А ведь в это время развернулась деятельность РАПП.
Не ожидая своего близкого конца, рапповцы безнаказанно
расправлялись с недостаточно перестроившимися
интеллигентами-попутчиками
,
среди которых были едва ли не самые
яркие представители нашей молодой и еще дерзкой
литературы. Ярлыки наклеивались хлестко, наотмашь. Константин
Федин с его рассказом
Трансвааль
— кулацкий
писатель. Леонид Леонов —
достоевщина из Зарядья
, новобуржуазный
писатель, пытающийся сделать вид, что переползает
на сторону революции. Всеволод Иванов — в своих
партизанских повестях показывает историю стихийного, асо2**
циального человека,
управляемого лишь биологическими
импульсами
, а в
Тайном тайных
откровенно скатывается
в сексуальность и мистику. Алексей Толстой и Илья Эренбург
— буржуазные писатели. Анна Ахматова — труп, - и
т. д. Примеры можно было бы продолжить. Замахивались
и на Горького (потом пали ниц). Булгаков же был сразу
отнесен к самому крайнему флангу, обзывался
внутренним
эмигрантом
, пособником вражеской идеологии. Это
уже прозвучало прямым политическим обвинением, и при
единодушном напоре разгневанной критики все его пьесы,
одна за другой, были сняты с репертуара. Напрямик вставал
вопрос — как и на что жить дальше?
Во времена нэпа у нас существовала безработица, действовала
биржа труда, возле которой хвостилась очередь.
В обстоятельствах, вдруг сложившихся вокруг Булгакова,
он не только не мог рассчитывать на договор с театром или
с каким-либо издательством, но и просто на получение работы.
Катастрофическое положение усложнялось тем, что по
существовавшим тогда законам писатель облагался налогом
как частник. В конце года фининспекция изучала
декларацию
автора, подсчитывала его доходы и на основании этого
предъявляла соответствующую сумму для уплаты налога*.
Эти налоговые обязательства, в которых был учтен гонорар
за прошлые спектакли, а их уже не было в репертуаре,
пришли к Булгакову тогда, когда ничего не поступало на
его авторский счет, заработанное прожито, а он уже легкомысленно
привык к сво
...Закладка в соц.сетях
