Жанр: Мемуары
Из записок разных лет
...омыслия и
всеобъемлющей государственности. Будем вышагивать
прусским шагом на плац-парадах. А что это значит для кино?
Это значит, что надо делать величественные киноэпопеи, все
остальное п-просто невозможно.
Валиханова
придется
переделывать. В нем должна быть отражена сила нашего
оружия, а наш герой должен выражать прогресс и гуманность
русского просвещения и науки. Иначе сценарий зарубят, лишь
встанет вопрос о запуске его в производство. Вы не согласны?
— Нет, — беспечно отозвался я. — Мы уже и так достаточно
его испортили.
— Послушайте, Сережа! Портить первые варианты сце226
нария — в этом и состоит наша профессия. Это же кино.
Перестаньте донкихотствовать!
— А вы перестаньте сбрасывать трефы. Я же вам показывал
с первого хода, что сейчас это наша козырная
масть! — вскипел я.
— В-возможно, но тактически я был прав, — пробовал
возразить он, но сконфузился, увидев, что заезжий кинематографист
выкрутился и выигрывает.
Мы с Микой были разные люди, но понимали друг друга
с полуслова. И он, беспокоясь о себе, с не меньшей, если
не с большей, тревогой думал обо мне.
— Мне надо попасть в Москву, — говорил он. — Я п-постараюсь
помирить вас с Большаковым.
— Если бы дело упиралось в Большакова! Я не от него
завишу, — хмуро отвечал я. — Если бы от него!..
— П-позвольте! Но Сахновского МХАТ вызвал? Еней
уже в Ленинграде? Так почему же вы должны оставаться
здесь?
— Хорошо бы — здесь. Через год кончается срок моей
ссылки, и боюсь, что меня выгонят отсюда подальше.
— Типун вам на язык! Никто этого не допустит! — волновался
Мика.
Но вскоре случилось совсем не так, как мы ожидали: вызов
получил не он, а я. Правда, меня вызывали не в Москву,
а в Тбилиси.
Нетрудно было догадаться, почему это произошло.
В Тбилиси у меня были старые, надежные друзья, они
знали, где я и что со мной. Сперва я получил письмо из киностудии,
в котором мне предложили заключить договор на
написание сценария о Бараташвили. Затем мне написала
Наташа Вачнадзе, сообщив, что работа срочная, потому что
в 46-м году будут отмечать 100-летие со дня смерти замечательного
грузинского поэта, и мою кандидатуру как автора
сценария поддерживает Союз писателей. К письму Наташи
сделал приписку Симон Чиковани:
Соглашайся. И не беспокойся
о своих делах, мы здесь все утрясем. В Тбилиси
приезжал Чиаурели, он тоже обещал помочь
.
Чиаурели? Это уже выглядело солидно! Он ставил пышные
картины о Сталине, и Сталин благоволил к нему, не раз
приглашал к себе. Чиаурели! Всесильный! Всемогущий, как
никто из кинематографистов! Он был разносторонне талантлив,
но судьба его, как всякого художника-царедворца, не
могла не кончиться катастрофой. Обожествленный им кумир
слетел со своей высоты, Сталина не стало — рухнул и Чиаурели.
Эта история полна драматизма, но вместе с тем она
8*
227
поучительна. Чиаурели вернулся в Грузию, как подбитый
орел. Он поставил еще несколько картин — немного лучше,
немного хуже, — но силы его были иссушены, художник
погиб в нем, он стал угрюм, неуверен, молчалив.
Я познакомился и подружился с ним в веселой молодости,
когда он приезжал в Москву, беззаботный, поражая всех
неистощимостью застольных тостов, играл на гитаре, пел и
веселился.
Чувство дружбы ко мне и даже пиетета он сохранил навсегда.
Со мной он был прежним Мишей Чиаурели, и никакая
скоропалительная его маститость не отразилась на наших
отношениях. Он оставался другом.
— Ну, если Чиаурели, то дело выгорит, — оживился Мика.
— Он человек умный. Раньше всех сообразил, что картины
надо делать только о Сталине или для Сталина. Мы лопухи,
т-точно говорю. Но вам он этого не предлагает. Он знает,
с кем имеет дело. И студия просит вас написать о ком?
О Бараташвили, трагическом романтике! Лихо! О поэте, который
при жизни не напечатал ни строчки. Умер где-то в
захолустье. И слава его прогремела через двадцать пять лет
после смерти. Ну? Чем не ваша темочка? — Мика подмигнул
мне. — И ведь знают же, что написать о нем здесь невозможно.
Материалов в Алма-Ате никаких нет и не может
быть, значит... Что значит? Надобно подумать, как вас вытребовать
в Тбилиси. Уверен — добьются.
И добились.
Запрос обо мне пришел раньше, чем можно было ожидать.
Меня вызвали в НКВД, и я получил разрешение на выезд
в Грузию.
Начались хлопоты. Сдал хлебные и продуктовые карточки,
получил рейсовую, по настоянию Мики запасся справкой
из Союза писателей с перечислением сценариев, которые
написал (это оказалось весьма предусмотрительным), получил
справку из санпропускника, что не вшив, заказал через
студию броню на билет и ордер на машину, взял справку
из бухгалтерии, что за комнату уплачено, и на этом основании
мне был выдан пропуск на вынос вещей... И вот, провожаемый
Микой, отправился на вокзал. Пальто мое,
истасканное по вагонам, этапам, тюрьмам, было завязано в
узел. В костюме, перелицованном Яковом Ильичом, в черном
клеенчатом плаще Козинцева, я выглядел как нельзя лучше.
У меня был билет в купированный вагон, я уезжал барином.
— Как можно реже суйте ваше паршивое удостоверение,
— говорил Мика. — Главным образом орудуйте справкой
из Союза. П-помните, хотя в Тбилиси у вас друзья, но
ведите себя осторожно. Вы ужасный ш-шляпа, Сережа,
п-просто поражаешься...
Мы крепко пожали друг другу руки. Он стоял на платформе,
одинокий и сиротливый. Впрочем, очень скоро я получил
от него телеграмму, что он уезжает в Москву, а потом
писал подробно, что делается в столице. Там все взбудоражено,
суматошно, жизнь налаживается по-мирному, хотя
продолжают существовать карточки и пайки, и почти каждый
вечер взрываются в небе победные салюты. Он снял
комнату и в Ленинград, по-видимому, не вернется, его завертело
в кинематографических делах.
А я вступал в новый этап жизни, неведомо какой.
ТБИЛИСИ
Добравшись благополучно до Красноводска, я увидел
там бесконечную очередь людей, сидящих с узлами и чемоданами
на улице, у порта, в ожидании парохода. Пароход
ходил в Баку два раза в неделю, и люди недели ждали,
чтобы ухитриться на него попасть. Вот тут-то я вспомнил
Мику и справку Алма-Атинского Союза писателей. Начальник
порта прочитал, что я автор сценария
Танкер Дербент
(а ведь это о Каспии, о каспийских моряках!), и тотчас распорядился,
чтобы мне была предоставлена каюта, выдаваемая
лишь по особой броне. И я, скрывший свою социальную
опасность
, но автор почитаемого здесь фильма, проследовал
на первый же прибывший пароход.
Каюта была двухместной, напротив меня сидел плотный
человек в военном кителе. Безусловно, в такой каюте могли
встретиться только весьма ответственные товарищи, и мой
спутник приглядывался ко мне с любопытством. Но спросить,
что я за птица, не решился. Разложив закуску (свежую и
копченую рыбу, сыр и разную травку), он, с гостеприимством
кавказца, предложил мне присоединиться к его завтраку.
Ну, этаких прелестей я давно не видывал и без всякого стеснения
принял предложение, отметив при этом, что, по срочности
своего выезда, не успел ничего путного прихватить на дорогу.
— Да и путешествие у меня было длительное, почти через
всю Среднюю Азию, — сказал я не без жалости.
— Понимаю, — значительно кивнул он. — Дело у нас такое,
что о себе частенько забываешь подумать. Прошу. Хотя
нынче и сухой закон, но стопкой азербайджанского коньяка
довоенного розлива мы все же угостимся. Не возражаете?
— Отнюдь.
Желая несколько умерить свое хлестаковское положение,
я признался, что являюсь всего лишь литератором. Тут он
восхитился хотя бы по одному тому, что я не являюсь какимнибудь
таинственным начальником, и, почувствовав себя вольготнее,
заговорил со мной, что называется, по душам
:
— Видали, что делается в Красноводске? Полнейший
бардак! Люди валяются на мостовой. Вши по ним так и кишат.
А на что глядят органы? Э, нет, у себя в Баку я завел жесткие
правила. Как только человек сходит с парохода, он прежде
всего попадает в санпропускник, и там выпаривают его одежду
до дыр. — Он засмеялся. — И вам не миновать!
Я насторожился.
— И долго продолжается эта процедура?
— На несколько часиков задержат. Исключений ни для
кого не делаю. — Тут он уже не засмеялся, а захохотал, взглянув
на меня. — Не беспокойтесь, я кое-что придумал и, чтобы
все было по закону, мною же установленному, проведу вас
сам, но вы пойдете с заложенными назад руками, как арестованный.
Может быть даже, как опасный преступник, вот я
вас лично сопровождаю. А? Хорошо придумано?
— Нет, плохо. Как арестованный — это мне не к лицу.
— Так ведь это же шутка! Вы пройдете маленький кусочек
от трапа до выхода в город, и вся история! — говорил он,
подливая в мою стопку. — Ваше здоровье!
— И ваше. Но я даже кусочка не пройду с руками назад.
Закладывайте меня в санпропускник, ваши правила я одобряю!
— Аллах! — вскричал он, поднявши руки и изображая
мусульманина на молитве. — С этими писателями одна морока!
К ним не подступишься! А у нас в органах приучили
уважать писателей! Я уважаю писателей. Инженеры человеческих
душ, как сказал наш великий вождь! Да нет, прямо
скажу — не то что обрадован знакомству, но польщен, и отдам
распоряжение, чтобы прошли так.
Эка мне повезло! Он действительно продемонстрировал
нежную заботу органов к писателям: я не только миновал его
санпропускную ловушку, но он проводил меня на вокзал,
устроил билет и гепеушным ходом провел на перрон. Был
он уже в изрядном подпитии и, когда вагон тронулся, посылал
мне воздушные поцелуи. Конечно же, мне повезло!
Поезд, как привычно в то время, опаздывал, и в Тбилиси
я приехал ночью. Комендантский час еще не был отменен,
и никто меня не встречал. Ночь я просидел на вокзале и затем
отправился на проспект Руставели, зная наверняка, в
какой гостинице мне приготовлен номер. Однако, войдя в
пустынный вестибюль и направившись к дежурному, я назвал
себя и с опаской протянул свое удостоверение с клеточками.
Наподдаст мне сейчас, — думал, — а то и того хуже —
вызовет милицию
. Но дежурный, не выразив никакого изумления
от моей ужасной бумажки, спокойно сунул ее в контору
и сказал:
— А! Это от Наты Вачнадзе и Симона? Иди, генацвале, на
третий этаж, спрашивай 42-й номер. Хороший номер, не
обидишься.
Дежурная по этажу, заспанная, вмиг прихорошившаяся,
побежала впереди меня с ключом, оживленно рассказывая:
— Сама Нато заезжала, справлялась, все ли приготовлено
к вашему приезду. Симон Чиковани звонил, не приехали ли
вы? Заходите, батоно, располагайтесь.
Серебристая голубизна Мнацминды виднелась в окна. Там,
на подходах к вершине этой святой горы, угадывалась знаменитая
могила моего Грибоедова в фамильном чавчавадзевском
склепе и вот-вот поползут наверх первые вагончики
фуникулера. Но еще рано, город спит. Легкое цветение света
вьется внизу, сгущаясь кверху в серовато-голубую массу.
Уверен, — подумал я, — они выбрали этот номер не случайно
.
И принялся за осмотр одежды и белья: не поднабралось
ли чего-нибудь за долгую дорогу? Все швы тщательно
осмотрел, ничего не нашлось, и я бухнулся в постель. Я заснул
сразу, мертвым сном, и, наверно, не слышал, как мне звонили,
и проснулся от громкого стука в дверь. Вскочил босой, и ко
мне не вошел, а ворвался Симон:
— Я звоню тебе с утра! Портье сказал, что ты приехал,
а от тебя ни звука.
— Я спал.
— А то я бог знает что подумал. Вчера уладили твои дела
с Начхепия, нашим главным в НКВД. С пропиской твоей в
порядке. Никаких недоразумений не будет. Рейсовую сдашь
в Союз. И получай талоны в столовую. Она прямо напротив
гостиницы. Так называемая лауреатская.
— Я не лауреат.
— А для нас лауреат! Мы все там столуемся. Теперь вот
что. Отправляйся к Наташе, вместе с ней поедешь в студию
и оформишь договор. У меня куча дел, бегу в издательство.
Кстати, потом заглянешь туда. Хотят, чтобы ты отредактировал
переводы Давида Кладиашвили. Как доехал?
— Прекрасно.
— Обедать приходи к пяти. Я буду в это время. Э, ну давай
теперь поцелуемся, я спешу. А знаешь, Бараташвили переводит
Пастернак, я покажу подстрочники и два стихотворения,
которые он уже перевел.
Синий цвет
— изумительно. У тебя
тоже будет переводчик. Милейший человек — Папуна.
Без него не обойтись, потому что без грузинских источников
ты сценарий не напишешь. А библиотекой, где архивы, заведует
Зулия. Он о тебе уже знает. Ну, бегу. Итак — в пять.
Он исчез, а я оделся и пошел к Наташе Вачнадзе.
Она тоже накинулась на меня, потому что, как и Симон,
звонила целое утро, а я не отвечал, и она уже хотела идти в
гостиницу.
Милый верный дружок Наташа!
Ее имя прогремело еще в немом кино — не только в Грузии,
но по всему Союзу: звезда экрана, грузинская красавица!
Но ни красота, ни успех — слов...*.
* У Ермолинского была задумана книга о Булгакове в трех частях.
Первая часть —
Булгаков при жизни
. Ее в расширенном виде
И без купюр, которые вынуждены были сделать в издании 1982 года,
мы и помещаем в этом сборнике.
Вторая часть — тюрьма, Алма-Ата, Грузия, написанная в черновике,
прервалась на полуслове, смерть оборвала работу. И все же мы
решили предложить эту часть вниманию читателей.
Ее неоконченность в какой-то мере восполняется воспоминаниями
о Заболоцком (
Сагурамо
), написанными в 1972 году, так как
судьба свела Заболоцкого и Ермолинского в Грузии в одинаково
бесправном положении. Надо сказать, что грузины необыкновенно
тепло отнеслись к обоим ссыльным писателям, окружив их заботой
и добром.
То, что говорит Ермолинский о Заболоцком, вполне можно отнести
и к нему самому, ибо он тоже вышел из всех своих мучений
и передряг помудревшим и неозлобленным. Он остался добрым
и мужественным человеком.
Третья часть —
Булгаков после смерти
, куда должны были
войти воспоминания о всех мытарствах с изданием сочинений Булгакова
и подвиге Елены Сергеевны Булгаковой.
Хождение по
мукам
Елены Сергеевны и его самого, их тайные разговоры и
хлопоты о наследии Булгакова.
От этой части сохранилась лишь хронология их хождений по
редакциям... В конце следует короткая запись, ее хотелось бы привести
полностью:
Отрывок из моих воспоминаний неожиданно напечатали
в журнале Театр
в 1966 году (редактор Ю. С. Рыбаков).
Более ста писем получил я от читателей... Леночка очень любила
мои воспоминания. Она умерла вечером 10 июля 1970 года. Если
бы ее не было на свете, то сочинения Михаила Афанасьевича, думаю,
еще долго пролежали бы в ящиках стола. Моя роль в их осуществлении
была ничтожна: я лишь посильно помогал. Ее энергии
и мужеству кланяюсь низко. Не хватает у меня сил писать о ней,
очень мне трудно — до боли
.
Я твой родничок, Сагурамо,
Наверно, вовек не забуду.
Здесь каменных гор панорама
Вставала, подобная чуду...
Я. Заболоцкий
Я пытаюсь заглянуть на дно памяти, чтобы найти там
живые черты, которые помогли бы мне выразить его образ —
таким, как я его понимаю, вижу и сохранил навсегда. Память
изменяет мне, конкретные факты почти совсем исчезли,
вытеснились его стихами. Но, может быть, это к лучшему?
Стихи его все больше поражают меня своим внутренним
темпераментом, сдержанной, я сказал бы, торжественной
силой и мудрым лаконизмом.
Они открылись мне не сразу, а много позже. Вернее, открывались
постепенно, как и он сам. А вначале было удивление.
Я знал, что позади у него были долгие и очень трудные
годы, которые он провел в отрыве от семьи*. Знал, что до появления
в Сагурамо он пытался устроиться в Москве, а до
этого работал в Караганде, кажется в Управлении саранского
строительства техником-чертежником. Работа была повоенному
напряженная, он освобождался поздно вечером и
лишь ночами мог продолжать трудиться над переводом
Слова
о полку Игореве
, который начал еще в 1938 году**. Впервые,
как он сам рассказывал, черновая редакция перевода
была им зачитана в Карагандинском Доме политического
просвещения. И вскоре произошли чудесные неожиданности.
Время было суровое, в столицу пускали по специальным вызовам
и строгим пропускам, а он от своего
нелитературного
* Был арестован с 1938 по 1946 год.
** В одном из писем того времени он писал:
Сидишь целый день
на работе, копируешь чертежи и страстно ждешь той минуты, когда
сможешь вернуться домой и взяться за перо
(Заболоцкий Н. Избранное.
Т. 2, 1972). (Примеч. автора.)
начальства вдруг получил откомандирование в Союз писателей
и зимой 1946 года очутился в полуголодной, промерзшей
Москве со следами недавних фашистских налетов. Не знаю
в точности кто, но о нем дружески позаботились, устроили
за городом, в Переделкине, на чьей-то пустующей даче*,
временно. Писательские дела не налаживались.
Слово
опубликовать сразу не удалось. И заработка пока не было,
как друзья ни старались. Он переводил немецких поэтов
(Рюккерта, Мейергофера, Гете), стихи, предназначенные для
пения, к чему он был весьма мало приспособлен. Такое полуголодное
существование
на птичьих правах
— со случайным
заработком — было невозможно прежде всего потому,
что надо было заново и всерьез организовывать свою жизнь —
и не только свою (как, впрочем, многим в те послевоенные
годы), надо было подумать о семье, дотоле кочевавшей то в
Вятском крае, в Уржуме, городке его юности, то попавшей в
блокадный Ленинград, то разделявшей с ним временное
житье-бытье на Алтае и потом в Караганде. Наконец — самое
главное, от чего все зависело: ему надо было вернуть и
утвердить себя в литературе. Ни секунды он не переставал
осознавать себя поэтом и потому тотчас же с благодарностью
откликнулся на приглашение приехать с семьей в Грузию.
Там, оказывается, сохранились прежние литературные связи.
Вот, пожалуй, все, что я знал в ту пору о его судьбе, и это,
естественно, настроило меня на встречу с человеком измученным,
может быть, даже больным и, во всяком случае, отягченным
унизительными житейскими заботами, нервным и
настороженным. Получилось иначе.
Да, именно так: вначале было удивление.
Передо мной стоял спокойный человек, аккуратно одетый
в стандартный москвошвеевский костюм довоенного образца,
кругловатое лицо, роговые очки в негрубой оправе, гладкие
волосики, причесанные чуть вбок. Прозаическая внешность,
никаких катастроф позади! И казалось, ничто не нарушало и
не нарушает его внутреннего равновесия...
Когда я вспоминаю это свое первое впечатление, я вижу,
что у него была не маска, не желание спрятаться за нее, не железная
выдержка, а совсем ненатруженное, абсолютно естественное
поведение. Это был характер — собранный и не разрушенный
никакими обстоятельствами.
Чувство уважения не покидает меня, когда я думаю о
Заболоцком. Может ли быть иначе? Призвание поэт приобре*
Впоследствии я узнал, что это была дача писателя В. П. Ильенкова.
(Примеч. автора.)
тает вместе с его именем особый, высокий и важный смысл.
Я думаю об этом, еще и еще раз вчитываясь в его строки, —
и он встает передо мной живой и по-иному освещенный. И тут
на помощь приходит другая память — главная. Откуда она
возникает?
У Марины Цветаевой я прочитал сперва удивившее меня
наблюдение:
Именно на чувство нужно время, а не на мысль.
Мысль — молния, чувство — луч самой дальней звезды. Чувству
нужен досуг, оно не живет под страхом
. Не потому ли
оно оказывается иной раз достовернее тысячи проверенных
фактов? И не потому ли я не сразу стал писать о Заболоцком
и писал с перерывами, а потом вдруг вылилось единым
духом и с такой ясностью для себя, как будто все, о чем пишу,
было вчера...
Я познакомился с ним весной 47-го года, а до этого никогда
не видел, но читал (и запомнил) его книжку
Столбцы
,
вышедшую еще в 1929 году. Тогда она ошарашивала беспощадностью
образов, гиперболической, издевательской живописностью
картин нэповского мещанства тех лет, его старого
и нового быта. Я не принадлежу к тем, кто считает его
первую книжку фрондерством и формалистическими выкрутасами.
По-моему, в
Столбцах
начинался блистательный и
самобытный поэт, по-своему увидевший мир, на удивление
цельный для молодого поэта, единый по манере, по приемам
и языку. Он уже тогда в совершенстве владел формой.
В те годы появились и серьезные критические статьи о нем
(Н. Л. Степанова, М. Зощенко и других), но громогласнее зазвучали
грозные окрики, сыгравшие позже в тогдашних условиях
далеко не последнюю роль в судьбе поэта.
Время сделало свое дело, и все пришло в свою норму. Ныне
ученые критики, разложив по правильным полочкам его раннее
творчество, отметили нездоровые тенденции в
Столбцах
и попытку их преодоления в начале тридцатых годов, а в таких
вещах, как, например,
Метаморфозы
,
Начало зимы
,
Все, что было на душе
, и других разглядели черты будущего
зрелого Заболоцкого. Может быть, даже наверное, эти черты и
отыскиваются, но разве об этом спор? Речь идет не об ухабах и
тем паче не о плавном развитии его творчества. Речь идет
о том, каким он стал. Посмотрим вглубь, и мы поймем, что
после восьмилетнего перерыва в его литературной работе
Заболоцкий явился перед нами в совершенно новом облике.
И, самое главное, он вернулся не сломанный. Никогда раньше
он не был так уверен в себе, как теперь!
Это пример могучий.
Он мог быть разорванным надвое — между страданиями
своего времени и его высокими идеалами. Он мог быть придавлен
трудностями жизни (и не только своей собственной).
Он мог быть разрушен если не физически, то нравственно.
Он мог ожесточиться и возненавидеть. Он мог замкнуться и
ощериться. Он мог оробеть, чуя выжидательно-изучающие
взгляды на себе. И, наконец, он мог просто устать, безнадежно
устать. Этого не случилось. Напротив! Он не устал, не оробел
и не ожесточился. Вопреки всему он возвращался, обретая
гармонию! Широко распахнулся миру, природе, людям, их
сокровенным чувствам, поэзии, лишенной пустой красоты!..
И Сагурамо стало для него той немаловажной вехой, откуда
начиналась другая, новая жизнь. Война кончилась. А для него
мирный день загорался вдвойне. Любимая профессия, единственная
из всех возможных, возвращалась к нему! Это было
главное, и не стало одиночества. Жена и дети наконец прочно
были с ним: теперь уж неразлучимо, навсегда! Кочевья кончились.
И уже виделся дом, свой дом, своя крыша над головой,
о которой истосковалось сердце. Ничего несбыточного в этом
уже не было. Значит, не зря в вещевом мешке, в походной
сумке, в папках, в столе накапливались и накапливались
тетрадки со стихами! Было и так, что сочинялись они лишь в
уме (так продолжался перевод
Слова
), а потом — на листочках,
на обрывках чертежной бумаги, зато теперь могли прозвучать
громко и, набухая, готовились к этому.
Как все меняется! Что было раньше птицей,
Теперь лежит написанной страницей
.
Отшумели ненастья марта в Тбилиси, расцвел апрель, и
это значило для меня, что можно перебираться в Сагурамо.
Внизу, в городе, уже начиналась жара, а здесь, в горах, веяло
прохладой.
От Мцхета дорога шла все выше и выше, мимо обелиска,
поставленного на том месте, где предательски был убит Илья
Чавчавадзе, и далее поворот и еще поворот, и, наконец, появлялись
ворота, въезд в небольшую усадьбу с виноградниками
по крутым склднам, к небольшому дому, где мы жили. Сейчас
там, кажется, Чавчавадзевский филиал литературного музея,
а тогда — маленький Дом творчества Союза писателей Грузии.
Я поселялся в нем — лишь только он открывался, а в начале
лета сорок седьмого года появился и Заболоцкий. Мы
прожили там до осени. Продуктовые карточки (тогда были
еще карточки) сдавались в Тбилиси Литфонду, и вот получали
мы завтрак, обед и ужин, иногда похуже, иногда получше,
но для нас — лучше не пожелаешь, и недорого, и без забот.
Грузинский Литфонд знал, что для нас это буквально спасение,
и Бесо Жгенти* отдал распоряжение, чтобы путевки
нам выдали сразу на весь сезон. Ираклий, директор Сагурамского
дома, устраивал нас поудобнее (комнаты попросторнее,
письменные столы с настольными лампами, лишние одеяла),
потому что мы для него были не просто очередные
путевочники
,
а гости грузинских писателей. Даже полудикие кавказские
овчарки, охранявшие виноградники, быстро привыкали
к нам как к своим. Помню Куршу, которая, по рассказам
Ираклия, одна справлялась с матерым волком, ежели он
пробирался зимой к дому, чуя в загоне овец. Бе щенки настолько
привязались к нам, что одного из них — Босара —
Заболоцкий увез впоследствии в Москву, и он, вымахав в
огромного пса, жил на даче у Кавериных, держа всех в страхе,
и слушался, кажется, одного Никиту**.
Заболоцкий любил животных, в особенности собак (и Босара,
разумеется), и только к немецким овчаркам относился
холодно. Даже чуть мрачнел, говоря о них. И я с ним охотно
согласился, хотя с детства был не менее ярый собачник. Но он
неожиданно перебил меня:
— И все-таки, — сказал он, — мы оба не правы.
— Почему?
— Потому что я убежден, что и этих собак можно было
сделать людьми, как Куршу и Босара. Не наша ли это вина?
Мы сталкивались с ними в ненормальных условиях, у нас не
хватало выдержки и, если хотите, ослабела воля...
Жизнь наша в Сагурамо наладилась сразу, и день шел за
днем, мало чем отличаясь. Это был сказочный по тем временам
быт, отключавший нас от всех многотрудных преодолений,
постоянных мелких тревог, а их было так много до этого!
Вдруг можно было работать, сосредоточиться, подумать. Вдруг
случилась великолепная остановка в п
...Закладка в соц.сетях
