Жанр: Мемуары
Из записок разных лет
... мной хозяин. Но время
шло, и пока что он мне не мстил, хотя в любой момент мог
загнать куда-нибудь подальше, в глушь. С опаской я появлялся
у него на отметку и выслушивал тот же равнодушно
брезгливый -вопрос:
Жив еще, контра, паразит?!
Паразит — это верно. Ковырялся в промерзших огородах
за две тарелки борща — какая от меня еще польза? Спасал
свою бессмысленную жизнь. Раздобыл ученическую тетрадку,
намереваясь хоть записывать свои наблюдения, ведь как
ни ничтожны Чиили, но и отсюда видна война, ее малые
отсветы (и по-своему немаловажные), но и этого не успевал
сделать: валился с ног, проработав весь день на промерзших
огородах. Не мог выполнить даже этот долг свидетеля, литератора
— что еще мог сделать, а обязан был сделать, коли
7-253
193
забросили меня сюда, но не делал, строчки не написал...
От этих язвящих меня мыслей уводили усталость, полудрема,
сон. Я стал угрюм, мрачнел.
И вдруг — радость! Посылка от Лены из Ташкента!
Мешочки, аккуратно сшитые
колбасками
, в них были
насыпаны крупа, сахар, чай, махорка, вложен кусочек сала,
и все это завернуто в полосатенькую пижаму Булгакова,
ту самую, в которой я ходил, ухаживая за ним, умирающим.
И развеялось щемящее чувство одиночества, заброшенности,
повеяло теплом, любовью, заботой, домом. Я возбужденно
рассказывал Гане о Михаиле Афанасьевиче, о Лене, и она
слушала меня, радуясь моему счастью, вздыхая и умиляясь.
Впоследствии я узнал, как сооружали эту посылку.
К Татьяне Александровне Луговской вбежала Лена (их
поселили в одном дворе на улице Жуковского, 64, и они
очень сдружились).
— Таня! Сергей нашелся!
— Какой Сергей?
— Ах боже мой, я же вам рассказывала! Сергей! Ермолинский!
Друг Миши. Оказывается, он где-то в Чиилях.
Представляете? Как помочь? У меня ничего от пайка не
осталось! Что делать?
— Сейчас раскулачим Полю, — деловито отозвалась
Таня.
Она знала обо мне лишь по рассказам Лены и не подозревала,
что мы встретимся, когда я вернусь в Москву, и будем
вместе навсегда. В Ташкент ее эвакуировали с братом Володей
и разбитой параличом их матерью, Ольгой Михайловной.
А делами хозяйственными командовала Поля, эта уже
состарившаяся женщина смолоду служила у Луговских,
стала членом семьи, но лишь авторитет Ольги Михайловны
был для нее незыблем. Тане и Володе (хотя его величала
хозяином
) не доверяла — их легкомыслию и расточительности.
Поэтому все, что получали в пайке или раздобывалось
на рынке, припрятывалось ею, и она расчетливо распределяла
продукты, они были под ее строгим учетом. О себе
не заботилась — о них. В тот день она, к счастью, действовала
на рынке, производя очередные операции, и Таня
с отвагой забралась в ее закрома и, как преступница, извлекла
все, что было нужно для моей посылки. И потом сидела
и шила
колбаски
, а я и не чувствовал, что
колбаски
эти делали руки, которые станут к концу моей жизни самыми
родными...
Вот какая это была посылка!
Кроме того, Лена сообщила мне, что студии
Мосфильм
и
Ленфильм
эвакуированы в Алма-Ату, а жена моя Марика,
обучившись на курсах сестер, работает в военном госпитале.
Жизнь моя с Марикой*, как выяснилось немного позже,
разладилась. Но, избави бог, не надобно думать, что ее можно
в чем-либо винить. Может быть, она мало любила меня
или, может быть, любила, но не понимала, что возвращается
к ней другой человек, совсем другой! Разве мы до этого плохо
жили? Посчитать прошлое ошибкой? Нет, не нужно,
неправда это, обидная для обоих. Но жизнь потребовала
иных душевных усилий, и мы очутились уже на разных
сторонах дороги. Впрочем, такое случается нередко, и для
этого совсем не нужно быть в долгой разлуке. Часто люди
живут вместе и продолжают жить, хотя живут уже отдельно
друг от друга. Снаружи вроде бы ничего не произошло —
счастливая, благополучная пара, — а, оказывается, никакой
близости давно нет, и произошло это незаметно. Боясь признаться
в случившемся даже самим себе, примазывают трещинку,
а она все расширяется и расширяется... А если
разлука долгая-предолгая, может быть вечная, а если испытания
переворотили душу человека, — что тогда? Кого
винить?.. Преклоняюсь перед вами, верные жены! Верю
в твердокаменные сердца мужей. Но беда-то приходит всетаки
изнутри? Не надо никого винить.
Вскоре после Лениной посылки я получил письмо от
Марики. Она писала, чтобы я не беспокоился о ней: устроилась
хорошо, работает, даже почувствовала, что нашла свое
призвание. Немного трудно было тотчас после того, когда
я исчез. Она рассчитывала на
Машеньку
, потому что сценарий
утвердили наконец во всех инстанциях и мне причитались
в окончательный расчет последние 25 %, но их ей не
выдали. Эти деньги получил мой соавтор, которому пришлось
одному, без меня, вносить все поправки. Кроме того,
Марика писала, как много горечи пришлось ей испытать,
когда она смотрела готовый фильм, а моей фамилии в титрах
не было — только соавтора. И, наконец, вовсе ударило
ее по сердцу, когда
Машенька
получила Сталинскую премию
и я опять не был упомянут, опять один соавтор.
Я ответил Марике, что огорчения ее по поводу
Машеньки
напрасны, я напишу еще сто
Машенек
и въеду в Москву
на победном коне. Именно так и написал, что
въеду на
победном коне
, но этот бравый (и глупый) тон был вызван
отнюдь не самонадеянностью, а, напротив, желанием скрыть
* Первая жена Ермолинского.
свое постыдное бесправие. Оказывается, со мной можно делать
все что угодно! Меня буквально поразило, что мой
соавтор не только не помог моей жене, но
на законном
основании
лишил ее возможности получить мой гонорар.
Я уже не говорю о деньгах за Сталинскую премию. Хотя...
позвольте, позвольте, ведь часть-то моей работы в картине
осталась? Я не знаю, какая часть, велика ли, но она осталась?
Не знаю, в каких размерах признавали ее, но даже
в самой малой степени не могли не признавать! Впрочем,
позже я узнал, что поправки по требованию Комитета были
не столь значительны, сценарий подвергся изменениям главным
образом в режиссерской разработке. Но не в этом дело
и не в деньгах тоже! Моего имени нельзя было упоминать,
я понимаю: я был под следствием. Но как мог человек,
считавший меня своим другом, воспользоваться моей бедой
и присвоить себе труд полностью, даже при любых оговорках,
ему не принадлежащий? Нет, хуже, гораздо хуже! Как
мог человек, считавший себя другом, не подумать о жене
друга? Испугался? Или попросту, закрыв глаза, заткнув
уши, решил нажиться на такой беде, какая случилась со
мной? И это в то время, когда уже почти все понимали, что
такое эта беда!.. Я думал об этом действительно в потрясении.
Добро бы случайный соавтор, случайная совместная работа...
Как стыдно! Как страшно!.. У меня заболело сердце. Не
было нитроглицерина. Я лежал плашмя.
И тут пришла телеграмма от Райзмана*.
Он сообщал, что возвращается из командировки в АлмаАту
и будет проезжать Чиили. Хочет встретиться со мной.
Я очень волновался! Вся моя кинематографическая юность
связана с ним. Мой милый Юля! Чуть чопорный, когда
появлялся в киностудии, потому что боялся (из-за чрезмерного
самолюбия) уронить себя, он был необыкновенно легок,
полон юмора, почти детского, в общении с друзьями. Не
забыть нашего длинного путешествия в Ашхабад в связи
с постановкой
Земля жаждет
— как мы дурачились, разыгрывая
друг друга!.. И вот скоро я его увижу, он первый
навестит меня! Можно душу излить, не прихорашиваться,
пожаловаться, посоветоваться...
Пассажирские поезда по-прежнему ходили, нарушая график,
неизвестно время их прибытия, как и время стоянки,
и в тот день я с утра дежурил на вокзале. Толкался разный
народ, главным образом солдаты из задержавшегося воинского
эшелона. Женщины в ватниках торговали молоком
* Ю. А. Райзман был режиссером
Машеньки
.
и сушеной дыней. Я побрился у Раисы Абрамовны, вокзальной
парикмахерши. Она бежала сюда из Лозовой с двумя
детьми, а муж ее пропал без вести. Маленькая, с красненьким
носиком, в мужниных сапожищах, она ловко орудовала
бритвой. Мы давно уже были в дружбе (она ни за что
не брала у меня денег), и, как всегда, не теряющая бодрости,
щедро намыливала мои щеки и болтала:
— Как же так? Вы до сих пор не знакомы с человеком,
через которого можно раздобыть не только керосин, но и
московскую сорокаградусную. Его фамилия Мун, он кореец.
Да он за честь сочтет познакомиться с вами, ах, какой вы,
ей-богу! Я вас обязательно познакомлю. Ой, кажется, поезд! —
Торопливо опрыскала меня одеколоном (или чем-то вроде
одеколона), и я выскочил на перрон.
Действительно, подошел поезд.
Я бежал к коричневому международному вагону, от которого
повеяло на меня ушедшим роскошным прошлым, и
оттуда легко выскочил Райзман. Он был, как всегда, одет
аккуратно, но не в штатском, а в военной, отлично пригнанной
шинели, в щегольских узких сапогах. Мы обнялись.
— Эка от вас чем-то несет! — смеялся он, морщась.
— Я сейчас побрился. Наш чиилийский одеколон! — восклицал
я, тоже смеясь.
— Мне сказали, что поезд простоит не меньше часа, —
говорил он. — Я очень обрадовался, успеем обо всем порассказать
друг другу. Ну как вы? Загорели — как будто с юга.
Но худой. Да, здорово похудели. Впрочем, сейчас все похудели.
Даже Столпер. Ну, сами понимаете...
Разговор сперва не получался. Это обычно в таких случаях
— слишком много каждому хотелось сказать, особенно
мне. Мы ходили по перрону, и я искоса его разглядывал.
Нет, он мало изменился и вовсе не похудел, и я вдруг
остро ощутил, что он из другого мира, отрешенного от меня,
даже враждебного.
— Ну, рассказывайте, как вы здесь устроились? — спрашивал
он.
— Да, в общем, ничего.
— О, это важно! Работаете? Пишете?
— Пока еще не пишу, но работаю.
— Где же?
— Ну... как сказать... по сельскохозяйственной части, что
ли... Все время на воздухе, вот и загорел.
— Как это важно — на воздухе! А мы задыхаемся!.. —
воскликнул он. — Не поверите, что пришлось пережить.
Страшно вспомнить Москву, бомбежки, панику, потом эвакуацию
— сплошной ужас! И это несмотря на то, что нас
вывозили организованно, так сказать, как привилегированных,
в большинстве сталинских лауреатов.
Мы-то ведь не знали, на сколько едем. Попробуйте сообразить,
что брать, что не брать...
— Да, это ужасно, — сказал я.
— А в вагоне? Только что не друг на друге, хотя вагон
спальный, купейный. Но ведь многие со стариками, а те еле
передвигаются. Нельзя же было быть бездушными. Пришлось
уступать лучшее место, помогать...
— Естественно, — сказал я.
— И помогали! — вскричал он. — Получилась даже какая-то
общая дружная семья! Странно сказать, но это путешествие,
которое, казалось, длилось год, я вспоминаю С теплым
чувством. Понимаете? Но сейчас! Сейчас, когда вдруг
осели, обжились, ой! Вы представить себе не можете, как
мы живем! В одной комнате я с Сюзанной, в той же квартире
Козинцев с Софочкой, и в той же квартире Ванька Пырьев
с Ладыниной. Одна общая кухня. Клянусь честью, когда
поехал на съемки в Куйбышев, то прямо-таки отдыхал, хотя
снимать сейчас — каторга. Мне нужны были войска. У меня
массовая съемка — и ни одного солдата, а должны были дать
солдат из НКВД. Алма-Ата шлет запросы, почему задерживаются
съемки. А мой администратор сообщает телеграммой:
Подвели войска НКВД!
— Юля захохотал. — Представляете?
— И что же с ним? — обеспокоился я.
— Выручили, конечно. Ах, боже мой, еду — как в яму. На
студии бестолковщина. Все лучшее забрал себе Эйзенштейн,
он снимает
Грозного
. С Черкасовым в главной роли, вы,
конечно, знаете, а мне остаются ошметки. А дома... Пырьев
завалил всю кухню своим барахлом, цепляется с Козинцевым.
У нас кавардак. Внизу — Эйзен, Эсфирь Шуб, Пудовкин.
У них тихо. Теснота, конечно, вы даже вообразить не можете,
в каком аду живем! — И вдруг запнулся. — Почему вы хромаете?
— Упал. Тут скользко.
— Ногу-то не сломали?
— Да нет, пустяки. Обошлось.
— Но все-таки, что это за история с вами? Никто понять
не может.
— Долго рассказывать. Да и неинтересно. Обыкновенная
история. А как поживает Габрилович?
Он, словно спохватившись, опять запнулся. Несомненно
понял, почему я спросил, и, предупреждая расспросы, торопливо
заговорил:
— Его надо понять, Сережа. Ведь какое было время,
многие от собственных родителей отрекались...
— Что? — спросил я.
— Нет-нет, я его не оправдываю, — покраснев, перебил
он меня. — Но поверьте мне, он сам мучается. Наверно, еще
не знает, что вы нашлись, но, когда в студии узнали, эта
весть мгновенно разлетелась, а Сюзанна тотчас дала мне
знать.
— Да, я был очень тронут вашей телеграммой, — сказал я.
— Главное, не болейте, — сказал он. — Покупайте на
рынке жиры, сахар, вам надо окрепнуть, и вы увидите, все
будет хорошо.
— Ну, разумеется, будет хорошо. Тем более что у нас
на базаре полным-полно жиров, риса и сахара.
— Да, говорят, здесь дешевка. В этом смысле вам повезло.
Наш ОРС даже собирался снарядить экспедицию для
закупок в одно из таких мест.
В этот момент поезд вдруг двинулся, мы не услышали
колокола и свистка кондуктора. Райзман вскочил в свой
вагон, который проплывал мимо нас. Стоя на площадке,
он высовывался, ободряюще улыбался мне, махал рукой.
Мой Юля Райзман! Я любил его. И работать с ним любил.
У нас, бесспорно, была какая-то внутренняя дружба, хотя
встречались мы лишь тогда, когда корпели над сценарием
или обдумывали новый замысел, а друзья у нас были разные.
Я размышлял об этом, возвращаясь с вокзала. Приезд
Юли растревожил меня.
Нет, — думал я, — не так все примитивно.
Его довольство и сытость вызвали у меня естественное
чувство раздражения, даже враждебности, но все
равно, с ним, с Райзманом, на миг вернулась ко мне часть
моего мира, от которого я был насильно отрешен. Моего!
Не там, а здесь я был чужой, и не потому, что меня окружали
плохие люди, напротив, хорошие, добрые, но делать мне
здесь было нечего
. Я был обречен на бессмысленную жизнь,
вот что было трудно терпеть.
Я сунул руку в карман и нащупал там трюфельку. Это
Юля подарил мне ее, смеясь:
— Вот те раз! Старая, довоенная! Непонятно, каким образом
завалилась! Возьмите как талисман, чтобы скорее вернуться
к нам!
Я повертел трюфельку и разозлился вновь, как на вокзале.
(
Трюфельки жрет, благополучник! Не понять ему, что
•не кусок хорошего хлеба нужен!
) И напрасно разозлился,
не мог и вообразить, что мятая эта трюфелька еще сыграет
свою роль, хорошо, что от досады не съел ее тогда...
Через несколько дней после моей встречи с Райзманом
я вдруг получил перевод от Хесина. Это была весьма немалая
сумма даже по тогдашним временам. Что это за деньги?
Конечно, я понял — это потиражные по фильму
Машенька
.
В соответствии с договором, их автоматически перевели
на мой счет. Пока я находился под следствием, счет мой был
арестован
, но как только меня приговорили к ссылке (разумеется,
без конфискации имущества), то
освобожден
был
и мой гонорар. Хесин, узнав, где я, тотчас — слава ему! —
перевел его мне.
Деньги в то время дешевели катастрофически (масло —
700 рублей, сахар — 500, лук — 70, хлеб — 160... И цены
росли!). Но тем не менее я чувствовал себя баснословным
богачом и сразу же отправился на базар, закупил рис, сахар,
чай, мед, сушеную дыню, сало. Частями приволок все это
домой и устроил в комнате Гани пир!
Стол был накрыт праздничной скатертью. Все суетились.
Наварили рисовую кашу, потом поджарили ее на сале, раскладывали
по тарелкам, да с добавками, чтобы наелись до
отвала. Потом пили настоящий чай, и я командовал:
— А сахар внакладку! Сахар — это фосфор! Это знаете
как действует на голову и вообще на организм!
Настенька и Витюша измазались медом. Они сияли от
счастья, а о Гане и говорить нечего, она только поглядывала
на меня, приговаривая:
— Да ведь они все слопают подчистую, нельзя же так,
ей-богу! Я за вашим хозяйством сама пригляжу. Хватит,
ребята, хватит! Ах боже мой, глядите-ка, ведь не забыли вас!
Это по заслугам вам! По чести вашей! Вот я чему радуюсь!
Дай боже, и все образуется, дай-то бог!
Да, это был пир!
А на следующий день я приобрел на базаре несколько
школьных тетрадей с шершавыми листами в клеточку (их
не всегда раздобудешь, даже за баснословную цену) и начал
цисать!
— Тише, он пишет, — цыкала на ребят Ганя, если за
печкой, в ее комнате, ребята начинали громко разговаривать,
а мне было приятно, что она оберегает мой покой.
Сидя в своем углу, я писал мелко-мелко, экономя драгоценную
бумагу.
Так появились мои чиилийские рассказы (
Дед Сабунов
,
Пиня
,
Мои маленькие соседи
,
Небесная женщина
,
Огонек
, до сих пор не опубликованные) и сделан черновик
будущей повести
Джулекский гражданин и его душа
(напечатанный,
как я уже упоминал, в
Нашем современнике
под названием
Пещерный человек
, а в моей рукописи
с внесением всех купюр, произведенных редакцией, озаглавленный
Чудеса в Джулеке
).
Я повеселел, взбодрился.
Если судьба забросила меня сюда, то и здесь, в этом неприметном
захолустье, я должен был занять свой пост наблюдателя
жизни, вникнуть и понять ее неприкрашенные
будни, движения. Конечно, круг моих наблюдений был узок,
но как знать, может быть, кое-что и отсюда было видно.
Бывает, что в таком низу приоткрывается то, что лишь отголоском
проскальзывает в гуще событий и уж совсем не
видно на самом верху. Страну потрясали события исторического
размаха. Счастливцы литераторы, попавшие на передний
край, могли писать о всенародном подвиге, они воочию
видели трагедию и мужество народа, его беззаветную
доблесть. Малые строчки мои были всего лишь кирпичиками,
но, как знать, не из таких ли кирпичиков складывается
в конце концов грандиозность общей картины? Я отнюдь не
тешил себя мыслью, что живу с пользой. Я знал, что кругозор
мой ничтожен в сравнении с теми, кто непосредственно
участвовал в великих делах, но в этой тиши я поневоле больше
них думал и, может быть, заглядывал чуть дальше вперед,
чем они... И не оказался ли мой джулекский гражданин
предвестием будущих послевоенных нравов в их подспудном
виде?
Когда стучали ко мне в окно и женский голос спрашивал,
не здесь ли живет писатель, который копает, я отвечал, даже
чуть виновато:
— Да, хозяюшка, писатель живет здесь, но он больше
не копает, он занят.
Я был занят! Мне не хватало дня! Утром бегал в библиотеку,
искал в словарях нужные справки, изучал историю
завоевания Средней Азии Россией, интересовался бытом
и нравами казахских кочевий. Потом, вернувшись домой,
записывал, а уже темнело. Я не мог пользоваться лампой
Гани, чтобы работать вечерами и ночью. С товарищем Муном
я так и не познакомился и как раздобыть керосин, не знал.
Встал вопрос об освещении. Меня научили, как сделать
коптилку, потребляющую микроскопическое количество керосина,
но дающую свет. Для этого надо было стать обладателем
пузырька, фитиля, небольшой жестяной трубочки
и пробки. Пузырек я достал у Соломона Лазаревича, зубного
врача из Полтавы. Вручение пузырька сопровождалось
рассказом, уже не раз слышанным мною рассказом, как
он, еще совсем молодой человек, жених Дины Марковны,
воевал в 1914 году и попал в плен. Уж он-то знает немцев!
Никогда не забыть, как англичане и французы, такие же
пленные, как и он, получали исключительные посылки из
Швейцарии, а он вместе с остальными русскими только облизывался.
Затем он, разволновавшись, возмущался, что до
сих пор не открывают второй фронт, вот они, наши союзнички,
и тут же развернул передо мной свой стратегический
план скорейшего разгрома гитлеровцев, которые в сто раз
хуже, чем кайзер.
— Совместные действия — на Западе и у нас! Немедленное
наступление на Брянск! — восклицал он.
— Ой, Брянск! — прервала его Дина Марковна. — Там
же наш внучек, там наш МишенькаСоломон
Лазаревич виновато смолк, а Дина Марковна
пустилась в рассказ об их Мише, таком хрупком мальчике,
таком талантливом, про его нелюбовь к пенкам, про его
пристрастие к книгам, про то, как он мечтал изобрести
фантастический дом, согреваемый одними лишь лучами
солнца, про то, как он колдовал над химическими колбами
и однажды чуть не устроил взрыв.
— Ах, не потому что он наш внучек, но скажу, он необыкновенный
мальчик, и вы бы видели его в военной форме,
боже мой, ни слезинки не проронил, когда проезжал
мимо Чиилей, окончив артиллерийское училище, на фронт...
Ой...
Я не раз слушал и про Мишу, разделяя тревогу этих
добрых стариков, но рассказ слишком длинен, и я уносил
пузырек из-под какого-то лекарства как честно заработанную
вещь.
Все люди любят рассказывать о себе, о своих бедах.
Я знал, что, раздобывая жестяную трубочку, мне придется
выслушать Раису Абрамовну, вокзальную парикмахершу,
и она непременно расскажет мне о своей роскошной жизни
в Лозовой, о ее лучшем салоне в городе, о ее квартире,
в которой была гостиная с оранжевыми занавесками. И еще
расскажет, как она бежала от немцев и как обокрали ее
в Арыси, когда направил ее эвакопункт сюда, и у нее пропал
чемодан с заграничными бритвами, кисточками, одеколоном,
но все равно к ней, только к ней, к Раечке, идут стричься
и бриться все чиилийские начальники, подставляя ей свои
ответственные щеки. На нее злятся другие парикмахерши,
но, смешно, у них же нет никакого обхождения!.. Она угостит
меня небывалыми вафлями, которые ей преподнес товарищ
Мун, у него все есть, в доме горит семилинейная лампа,
самая яркая в городе, он может это себе позволить, и она
обязательно познакомит меня с ним, нужнейший человек...
Эту крохотную женщину с красненьким носом не оставлял
оптимизм, несмотря ни на что, и я уважал ее. Рассказы ее
были живыми рассказами, полными юмора, а не жалоб.
Хуже было с фитилем. Я приметил его у Брониславы
Александровны; мужа ее, высланного из-за немецкой фамилии,
мобилизовали на трудфронт, она жила одна. В ее скудной
комнатушке с глиняным полом, похожей на погреб, с
прорезанным, как в подземелье, окошечком, дымила
буржуйка
. Дрова дрянные, какие-то сыроватые сучья,
словом, джингиль, а не саксаул. Дед Миронов надул ее.
В комнате мороз. Она лежит, навалив на себя все носильные
вещи. Хорошо еще, что соседка добрая, сама еле дышит и обвешана
детьми мал мала меньше, а помогает: берет хлеб,
торчит в очередях. А муж всегда был сухой, узкий человек,
не понимал ее запросов. Собирался починить окно. Не починил,
забыл, уехал. Рама отстает, в щель забиты старые
носки, но все равно дует. Боже мой, а из окошка — мертвая
степь...
— Вы бы вышли на воздух, — говорю я. — Прошлись бы
на базар. У вас много барахла, можно обменять. А кроме
того, там собирается светское общество...
— Ах, вы еще можете шутить!
И пошли-поехали воспоминания о пасхальной Москве,
о Художественном театре, о Василии Ивановиче Качалове,
о его Берендее, о его Анатэме, о незабываемом его Иваре
Карено, о бароне в
На дне
. Она не пропускала ни одного
спектакля с ним, писала ему письма и получала от него.
Вот, афиши, вот программки, уже пожелтевшие, вот его
фотографии. Я не выдержал. Схватив фитиль, подаренный
ею, я прервал ее, не очень деликатно, и заспешил домой.
Теперь предстояло завладеть пробкой, крупной, нужного
размера. Я приметил ее у соседского мальчишки.
— Даю сто рублей, — сказал я с маху, чтобы ошеломить
его.
Он посмотрел на меня дико. Вокруг собрались мальчишки,
наблюдая за необыкновенным торгом. Они шептались.
— Теперь на базаре за все дают сто рублей, а тут какникак
пробка, — сказал кто-то.
— Ага, — сказал владелец пробки.
— А в придачу спичечный коробок с нарисованным кораблем,
— в рассеянности сказал я, сообразив, что ошибся,
сразу назначив столь большую сумму.
Они деловито рассматривали коробок.
— Да ведь поломатый, — неопределенно произнес владелец
пробки.
— Подклеить можно. Я тебе сам подклею. — И тут меня
осенило. Я извлек трюфельку Райзмана.
— Это еще что такое? — спросил владелец пробки, уставившись
на конфету.
• — Шоколадная трюфелька волшебных свойств, — сказал
я и, подобно змию-искусителю, развернул бумажку. — Не
откусывай, но можешь лизнуть. И каждый может лизнуть,
только без нахальства.
Все лизнули кончиком языка, очень осторожно.
Это был удар! Это вам не какие-нибудь паршивые сто
рублей.
Бог мой, чиилийские мальчики ни до войны, ни сейчас,
никогда не ели ничего подобного! И мне была протянута
пробка, а я вручил трюфельку и в придачу к ней спичечный
коробок с нарисованным парусником. Мальчики поскакали
прочь, чтобы в укромном месте насладиться волшебной сладостью,
а я, вернувшись в свой запечный угол, принялся
за сооружение осветительного прибора новейшей конструкции.
В пробке было проделано отверстие и вставлена жестяная
трубочка парикмахерши Раечки, в трубочку я просунул
фитиль небесной женщины Брониславы Александровны,
а затем, наполнив пузырек Соломона Лазаревича керосином,
подаренным Ганей, плотно вжал пробку в горлышко пузырька.
Фитиль можно было вытягивать больше или меньше,
прибавляя и убавляя по желанию величину огня. И вот
17 марта 1943 года моя чиилийская электростанция была
пущена в эксплуатацию! Я мог работать вечерами!
При
...Закладка в соц.сетях
