Из записок разных лет

страница №17

...возможности находиться вместе, поэтому каждое лето мы садились
на волжский пароход, брали с собой работу и ехали до Астрахани
и обратно. У нас две одноместные каюты и общая крыша над головой
— счастье и свобода, в которые трудно поверить.
Подъезжаем к Саратову, и вдруг Сергей Александрович очень
твердо говорит мне: Я выйду один. Переполненная недоумением,
остаюсь на пароходе. Стоянка не длительная. Первый звонок.
Второй. Готовый к отплытию пароход начал дрожать (он колесный).
С тревогой смотрю на пристань. Третий звонок. Среди редких людей
показалась светлая голова Сергея Александровича. Стук в мою
дверь. И вот рассказ Ермолинского: Я решил попытаться найти
Прасковью Федоровну. Постоял, подумал: в какую сторону идти?
Кажется, река была слева? Пустое поле поднималось перед глазами

182

Пробиться к кассе или тем паче к очереди, сгрудившейся
у входа на посадку, не было никакой возможности, да мне и
не надобно было. Я пробился к вокзальному уполномоченному
НКВД. Глянув на мою бумажку, уполномоченный остолбенел.
Да он бы на месте расстрелял опасную контру, если бы
был вправе, или, во всяком случае, тотчас потащил бы меня в
тюрягу, но я-то ведь был прямо оттуда. И он, потерши вспотевший
лоб, гаркнул:
— Малофеев!
Тотчас появился человек в военном тулупчике и в фуражке
с малиновым околышем.
— Проведешь этого, — уполномоченный ткнул в меня
пальцем, — ну, вот этого прямо на перрон и посадишь в вагон.
До Кзыл-Орды. И чтобы — по-тихому, слышишь!
Меня вывели служебным проходом. На перроне было пустынно,
состав уже был подан, но посадка еще не началась.
Малофеев подвел меня к купейному вагону и сказал проводнице:

— До Кзыл-Орды. И чтобы — по-тихому.
— Усаживайтесь в среднем купе, а то в крайнем задушат,
— сказала проводница, обращаясь ко мне испуганно,
как к наипривилегированному командировочному.
И вскоре начался штурм поезда полуобезумевшей толпой.
Я сидел в углу, притаившись, а народ валил и валил.
то выше, то ниже — холмы. Ни дерева, ни строения. Время уже на
исходе, мне нужно возвращаться на пароход. Вдали показалась
фигура с громоздкой поклажей на плече. Она то исчезала в низине,
то опять появлялась на холме. Уже ясно было видно, что идет женщина.
Я остановился с надеждой спросить у нее, где же тут могут
быть хибарки и куда они делись? Или я пошел в другую сторону?
Приблизившись ко мне, женщина вдруг бросает поклажу на землю
и с криком Ермолов жив?! начинает обнимать меня. Передо мной
стояла сама Прасковья Федоровна. Все, что я успел, — это расцеловаться
с ней и записать ее адрес.
Невероятно! В жизни такого не бывает!
С этого времени в течение нескольких лет во взаимоотношения
с Прасковьей Федоровной Новиковой вступила я. Пошли посылки
из Москвы в ее адрес. А потом пришло печальное известие, что адресат
выбыл. Смерть прервала эту связь с Прасковьей Федоровной,
женщиной, спасшей жизнь Сергею Александровичу... Вот такой необыкновенный
случай был с нами, когда мы в 1949 году плыли
на колесном пароходе Радищев в Астрахань.

183

КЗЫЛ-ОРДА
Этот город, в прошлом бывший кокандской крепостью
Ак-Мечеть, разрушенной русскими при завоевании Туркестана,
в советское время был переименован в Кзыл-Орду
и стал столицей Казахской ССР. В 1928 году столицу
новой республики перенесли в Алма-Ату, а Кзыл-Орда
и поныне областной центр Южного Казахстана. Стоит
он среди степей на правом берегу Сыр-Дарьи. Я побывал там
однажды, путешествуя по Средней Азии известным сценаристом,
и никак не предполагал, что попаду туда еще раз, но
уже отверженным, ссыльным.
Поезд прибыл вечером. Тьмущая тьма упала на город сразу,
и я брел по улице почти ощупью, боясь оступиться, дабы
не попасть в арык или в рытвину. Идти по своему начальству,
то есть в НКВД, было поздно, предстояло как-нибудь скоротать
ночь. Я зашел в аптеку, присел на деревянную скамейку,
словно бы ожидающий, когда изготовят мое лекарство. Было
тепло и уютно. Хорошо бы так просидеть до утра. К прилавку
еще подходили люди. Затем помещение опустело. 'Кассир
закончил подсчет выручки за день. Сотрудники аптеки снимали
халаты.

— А вы чего ждете, товарищ? — обратился ко мне один из
них.
Слово товарищ приятно согрело меня.
— Я проездом, товарищ, — заволновался я. — Мой поезд
не ранее утра, а на вокзале, сами понимаете... — И добавил,
вдруг солгав из желания как можно лучше подать себя: —
Видите ли, меня вызывают в Ташкент, в военкомат.
— Да, но вот аптека закрывается...
— Ничего, ничего, я у вас немного передохнул, так что
можно вернуться на вокзал, может, найду местечко, — заспешил
я.
Выйдя из аптеки, остановился у крыльца в раздумье. Один
за другим выходили служащие аптеки. Они оглядывались на
меня. Я услышал, как кто-то сказал:
— Ох, боже мой, как из тюряги. Даже и таких стали призывать.

Когда они скрылись, я присел на ступеньку и задремал.
Ночь была не очень холодная, но к утру я здорово промерз.
Когда рассвело, я побрел по улице. У магазинов, где выдавался
хлеб, уже выстраивались очереди, а затем стали появляться
совслужащие с авоськами и портфелями, преимущественно
женщины, торопившиеся на работу. Я спросил у одной из них:
— Не скажете ли вы мне, где находится НКВД?
Не знаю, вид ли у меня был пугающий или название учреждения
испугало, но она торопливо ответила:
— Да вон там, видите, на той стороне.
Около двухэтажного здания похаживал часовой, и я пересек
улицу. На всю жизнь сохранилось настороженно-боязливое
отношение к такого рода учреждениям и к милиционерам.
И к малиновым околышам заодно (я плохо разбираюсь
в военных формах и отличиях).
Начальник в Кзыл-Орде, принявший меня, отнесся ко мне
равнодушно. Должно быть, они тут еще и до войны привыкли
к таким, как я. Он глянул на мою отвратительную
бумажку, не удивился, потом оглядел меня и затем вышел
в соседнюю комнату. Там поговорили шепотом, должно быть
обо мне. Начальник вернулся и сказал:
— Да-а, доходяга ты. Ну ладно, в глушь я тебя не заткну.
Направишься в Чиили. Это городочек в нескольких
часах отсюдова. При железной дороге. Жить можно.
— Благодарю вас, товарищ. (Боже, мой, как я был унижен
и жалок!)
— Я тебе не товарищ, — грубо оборвал он. — Вот тебе
листок с квадратиками. Будешь отмечаться каждые десять
дней, что не сбежал. И катись от нас без промедлений.
Прицепишься к товарному или втиснешься в пассажирский.
Но чтобы духа твоего здесь не было, чтобы завтра я тебя
не видал, а то заткну.
ЧИИЛИ
Знаете ли вы, что такое Чиили?
Когда-то неприметная станция, мимо которой с минутной
остановкой проходили поезда Москва — Ташкент и обратно,
и было пустынно на ее железнодорожных путях. А в сорок
втором и сорок третьем все эти пути были забиты до отказа.
Сутками простаивали пассажирские (скорые с международным
коричневым посередине), эшелоны с ранеными, эшелоны
с эвакуированными, товарный порожняк или с неспешным
грузом, с недолгой задержкой пропускали воинские
составы, из теплушек которых выглядывали безусые мальчики-солдаты
и лейтенантики, наспех окончившие военные
училища где-нибудь в Мары и направляемые прямо на
фронт, и уж совсем без остановок проходили цистерны
с нефтью, они шли и шли. То был тогда единственный
путь для переброски нефти из Баку, через Каспий, Красноводск,
Ташкент и далее по главной среднеазиатской магист184

185

рали в Россию, так что Чиили стали точечкой в этой цепи,
и она должна была справиться с этим потоком, ибо, оборвись
одна такая точечка, и вся цепь разорвется.
Таким образом, вокзал в Чиилях со всеми его железнодорожными
службами был неотрывно связан с напряженным
нервом всей страны. И только там, на вокзале, вечером
и ночью зажигались электрические огни. А далее начинался
городок, дома которого освещались керосиновыми коптилками,
экономили энергию. Далее, за вокзалом, возникал быт,
копошились люди, бившиеся за то, чтобы выжить, не умереть
от холода и голода, сберечь детей, сохранить семью. Это
были женщины. Мужчины находились на фронте, лишь небольшая
часть их, железнодорожники, оставалась дома, да
и то главным образом пожилые, старики да инвалиды...

Я приехал днем и, узнав, где находится эвакопункт,
отправился туда. Там, как и в кзыл-ординском НКВД, не
удивились моему удостоверению, потому что в Чиилях
кроме наплыва эвакуированных граждан было много высланных
из-за немецкой фамилии. В эвакопункте мне дали
ордер на жительство по улице Щорса, в доме некоей Ивановой,
предупредив, что я могу рассчитывать лишь на угол,
потому что гражданка Иванова уже уплотнена. И я потащился
на улицу Щорса. Было скользко. Чуть подтаяло,
и снег смешался со скользкой глиной.
Меня встретила нестарая женщина, из-за спины которой
с любопытством выглядывала девчонка лет двенадцати, а за
ней — мальчуган.
— Ганя Иванова, — сказала женщина, протягивая мне
руку лодочкой. — А это моя дочка Насдъка, а это мой младшенький
— Витюшка. Значит, у вас ордер?
— Мне сказали, что вы уже уплотнены. Может, попросить
другой? — сказал я, стесненный ее приветливостью.
— Ну, раз ордер! Теперь у нас все уплотнены. Боюсь
только, неудобно вам будет. Заходите, заходите. Видите, у меня
еще комната, наружный замок висит, будто уворую я,
там у меня жилица из Киева, такая грымза, не приведи
бог, на базаре своим барахлом торгует... ах, подумаешь,
завидую, у нее этого барахла вагон, такие платья, кофты,
бюстгальтеры разные... Так куда же вас дену? Вот разве
что в этот закуток?
Правда, иначе не назовешь узкий угол, отделенный русской
печью от комнаты, в которой жила Ганя с детьми.
— А мне больше и не надо, — сказал я.
— Скажите! Ну, конечно, такое время. — И засуетилась.
— Столик у меня небольшой есть. Он сюда втиснется.

186

Топчан притащу. А у вас что имеется? — спросила она,
поглядев на мой мешочек. — Вещи на вокзале оставили?
— Да это все, — ответил я, слегка смутившись.
— Ну, так оно и легче по теперешним дорогам ездить, —
ободрила она меня. — У меня сенничек найдется, набитый
соломой. Солома умятая, так что спать вполне даже можно.
— Царское ложе, — сказал я.
— Это только грымза Галина Васильевна, вишь ты, будто
на одних пуховичках привыкла. А ведь все врет, хвастается.
Настька, помогай, чего стоишь?
Она рассказывала про свою эвакуированную, которая
корчит из себя графиню, а на самом деле паразитка и потаскуха,
думает, позарятся на ее поганое добро, это же как
в лицо человеку плюнуть, и, рассказывая, втащила с помощью
Насти и столик, и топчан, и сенник с соломой.
— А кто же вы сами будете? И откудова? — спросила
она, чуть запыхавшись.
— Москвич я.
— Вон что, — чуть прихмурилась она.
— Как интересно, — сказала Настенька. — Москвичей
тут у нас мало, почти совсем нет.
— Видите ли, Ганя, — произнес я затрудненно, боясь
вспугнуть ее и испортить такие вдруг сразу наладившиеся
отношения. — Ведь я, Ганя, не эвакуированный, я ссыльный.

— Проживал у меня еще до войны ссыльный, — понимающе
закивала Ганя. — Ох, какой обходительный человек,
а только его забрали, и пропал он невесть куда. А вы чем
же до этого были?
Я назвался.
— О, так вы знаменитый были! — воскликнула она. —
Да еще и в кино! Настька, слышишь?
— Никакой не знаменитый, — сказал я сердито. — Пустым
делом занимался.
— Скажете! Смех, ей-богу. Грымза моя так и ахнет. А вы
на нее ноль внимания.
— Конечно, — сказал я.
— Чего же мы стоим, — всполошилась Ганя. — Идемте
ко мне. Настька, чайник подогрей. — И обернулась ко
мне: — Только без сахара.
— Какой уж сахар, — сказал я весело.
— Да уж теперь так, — согласилась Ганя. — Хорошо,
когда разживешься сушеной дыней.

— А у нас тыквенная каша осталась, — вдруг сказала
Настенька и испуганно посмотрела на мать.

187

— Давай, давай, — обрадовалась Ганя.
— А у меня лепешки, — сказал я, извлекая из мешка
три сохранившиеся лепешки. Одну вручил Гане, другую —
Настеньке, а третью — Витюше. Ребята отгрызали кусок за
куском с наслаждением, а Ганя откусывала стесненно.
— А себе не оставили? — спрашивала она.
— Да я наелся ими в дороге. А вот от каши не откажусь.
— И подумал: Уж то-то порадовалась бы моя Прасковья
Федоровна, сколько радости доставила своими лепешками,
не только мне одному.
Мы сидели у Гани в комнате, прихлебывали кипяточек,
заваренный не пойму чем.
— Ох, в Москве-то, говорили, было до войны разливанное
море, — вздыхала Ганя. — А у нас тут кое-как перебивались.
Скажу, что с карточками даже как-то полегче
стало, если бы не эти эвакуированные, которые вздули цены
на базаре до невозможности. Ну, мне, конечно, особо нелегко
было. Муж помер, еще когда Витюшка по полу ползал.
Одна с двумя, сами понимаете. И затруднения с продуктами.

Мне было стыдно за разливанное море, в каком я жил,
хотя она отнюдь не в упрек мне говорила, а как о самом
обыкновенном, и то, что я из Москвы, не унижало, а, пожалуй,
даже украшало меня, не то что грымзу из Киева.
— А я видела Москву в кино! — восклицала Настенька.
— И Красную площадь, и Кремль, и Сталина! Это не вы
снимали?
— Нет. Я писал сценарии для художественных фильмов.
Танкер Дербент, Дело Артамоновых, Машенька.
Впрочем, последнюю даже не посмотрел в готовом виде,
меня забрали.
— Так ведь мы же видели! — вскричала Ганя. — Надо
же!
— Видели, видели, — приговаривала Настенька, с восхищением
глядя на меня.
Мне было очень неловко, даже нехорошо внутри, что эти
мои ремесленные работы, как и другие сценарии, оказались
тем, что составляет мое лицо. Я не писал подхалимских
подлостей, тем не менее вся работа моя в кино, как, впрочем,
и всех, тем паче преуспевающих сценаристов, была в той
или иной мере конъюнктурной поделкой, это неизбежно
для самого важного, то есть массового, из искусств. Прошлое
мое зияло для меня ужасающей пустотой, а мне приходилось,
пряча стыд, отвечать на жаркие расспросы Настеньки,
что я знаком с Марецкой, Жаровым, Любовью Орловой.

188

Я боялся выглядеть хвастуном, но мне верили с восторгом.
Я говорил правду, а чувствовал себя Хлестаковым, рассказывающим
даже не о небывалом Санкт-Петербурге, а о мире
примитивном, дешевом, картонном, и — что греха таить —
именно это расположило ко мне и, увы, возвысило меня.
Однако скажу без похвальбы, что, всеми способами преодолев
мишурный блеск своего прошлого, приглушив его,
я сдружился с семьей Гани искренне.
Но надо было не копаться в себе, а думать, как жить
дальше. Не мог же я оказаться иждивенцем у этой труженицы,
работавшей вокзальной уборщицей и выбивающейся
из сил, чтобы прокормить себя и своих ребят! А у меня за
душой ничего не было — ни денег, ни вещей. На работу меня
никуда не возьмут, на это нельзя было рассчитывать. И первое,
что я сделал, — отправился на базар.
Базар! Он был жизненным центром нашего городка! Великое
торжище! Оно было спасением для приезжающих
эвакуированных. Из окрестных, а то и более дальних колхозов
привозили горы риса, сюка (пшена), сушеной дыни,
мяса. С охотой торговля производилась не на деньги, а в обмен
на городские вещи, и это как раз устраивало приезжих.
Ганя правильно сказала: Эвакуированные здорово вздули
цены на рынке. Местным — не подступиться! Чего только
ни оказалось в Чиилях: и крепдешины, и модные ботинки,
и старинные вуали, и необыкновенное белье, и бритвы,
и портреты Качалова, и разные соблазнительные финтифлюшки.

Сперва колхозник был особенно падок на эти невиданные
чудеса. Товар привозили самолично колхозные короли,
председатели, знатные бригадиры, социалистические
богатеи. В округе расположились рисовые плантации корейцев,
задолго до войны выселенных сюда с Дальнего Востока
и успевших создать крепкие колхозные хозяйства. Государство
выжимало из них все соки, а все равно достаточно прикапливалось
и для личной пользы. Словом, шумел наш
базар! И как всегда бывает в годины народных бедствий,
тотчас объявились умелые дельцы-спекулянты. Они наезжали
из Ташкента и производили крупные закупки риса,
а на рынке появлялся сахар, чай, канцелярский и иной городской
товар. Заметьте, всегда (и до сих пор) мгновенно
появляются оборотистые люди, которые наживаются при
любом дефиците, они тлетворной сетью пронизывают
экономику страны, и обыватель хватается за них, как за
спасение. Ну а в годы войны и говорить нечего! Образовывалась
незримая цепочка вокруг тех, кто стоял у кормила
заготовок и распределения. Вся эта страшная саранча, не

189

слишком скрываясь, — от них зависели! — жила припеваючи.
А кругом голодали, выбивались из сил... Ташкентские
спекулянты, время от времени налетавшие на наше, в общем-то,
скромное торжище, были общими врагами и местных,
и эвакуированных. Тут население инстинктивно
объединялось. Но тогда из глубин его стали возникать собственные
дельцы. То был особый вид просвещенного хозяина
и торгаша, борца за индивидуальную наживу, провозглашавшего
будущее развитие России, которая после
войны, по его мнению, в содружестве с союзниками Запада
неизбежно встанет на капиталистический путь...
Впрочем, здесь не место рассуждать об этом. Я рассказал
о таком человеке в своей повести о Чиилях (Джулекский
гражданин и его душа). Рассказал и о простых обитателях
нашего городка, об их нищей, трудовой жизни. Написано
было без прикрас, достоверно. Повесть под названием Пещерный
человек напечатали в журнале Наш современник
лишь в 1974 году, но и тогда ее встретили грубой
бранью за то, что я осмелился принизить героические тыловые
будни. Не увидели подвига в этих воспроизведенных
мною буднях, не поняли гнева и боли, с которыми был написан
образ идеолога-торгаша. В писании моем усмотрели не
только мелкий обывательский угол зрения, но и клевету
на Великую Отечественную, на энтузиазм ее тыла. Упоминаю
об этой критике без всякого раздражения. Она действовала
в нормах отпущенного ей казенного оптимизма, да
и имя мое было еще одиозным.
Да, я начал свое ознакомление с Чиилями с базара,
и это было правильно. Я увидел здесь цвет общества, то
есть всех, кто приходил сюда каждый день, как на службу,
как в клуб. Бывший часовщик Меерович из Черкасс шел, еле
передвигая ноги, полуслепой, обвешанный тряпьем и с круглым
будильником на груди. Семейство Мнацакановых из
Одессы (сам Аветис Мартынович янтендантствовал на фронте
с начала войны) вынесло белоснежные простыни, кружева
и ленты. Айзик, фотограф из Гомеля, торговал старой
обувью и галошами. Жена и сын военфельдшера Трофима
Цетровича Дробатенко тащили самовар. Семья архитектора
Бандримера предлагала патефонные иголки, швейцарские
виды в красках и детскую цинковую ванну. Колонисты из
Одессщины Шмидт и Копф расположились с паяльником
и на ходу чинили керосинки и примусы. Наконец, увидел
я здесь и свою соседку Галину Васильевну, отрекомендованную
мне Ганей Ивановой как грымза и воображала. Она
вертляво похаживала меж мешков с рисом и грудами суше190

вой дыни, заплетенной в косу, предлагая крепдешинчики,
пестрые шарфики и дамское исподнее. Все это было интересно,
кое с кем я переговорил, и ведь это была жизнь, жизнь!
Кроме того, я познакомился с очень старым зубным врачом
из Полтавы Соломоном Лазаревичем, человеком нежнейшей
и потрясенной души, который помог мне продать одну из
сорочек, выстиранных и выглаженных Прасковьей Федоровной.

Получив деньги (по тем временам довольно много), я купил
килограмм риса на первое обзаведение и с оставшимися
деньгами выбрался из толкучки. По дороге меня обогнал
целый ишачий караван, его возглавлял старик в казахском
иалахае, с выщипанной седой бороденкой. Позже я узнал,
что это был сам Нуртазы Касымов, знаменитый звеньевой
колхоза Вперед, пожертвовавший 105 тысяч при сборе на
сооружение славного бомбардировщика Красный Казахстан.

На ишачьих повозках, похожих на игрушечные, с колесиками
от старых жнеек и веялок, была навалена груда
вещей, среди которых виднелись цинковая ванна, граммофонная
труба и какая-то картина в золоченой раме.
Я брел на вокзал, передвигаясь на неокрепших ногах,
и обдумывал свое положение. Где моя жена, где Лена Булгакова,
где мои друзья? Их всех, должно быть, развеяло по
стране, когда немцы подходили к Москве. И обо мне никто
ничего не знает, я исчез. Как подать о себе весть? Куда
писать? Кому?
И тут мне пришла в голову счастливейшая мысль. В наклеенной
на вокзале газете я вычитал, что Художественный
театр эвакуирован в Куйбышев. МХАТ в Куйбышеве! Значит,
и Немирович-Данченко в Куйбышеве! Правда, с ним
а знаком весьма мало, но его ближайшая и энергичнейшая
секретарша — Ольга Сергеевна Бокшанская — родная сестра
Лены Булгаковой. Решено: трачу все оставшиеся деньги на
телеграммы. Первую — Немировичу. Без сомнения, она
попадет в руки Ольги и она тотчас сообщит обо мне Лене.
Вторую направляю в Москву, в Управление по охране авторских
прав, директором которого был Хесин, человек ко мне
расположенный и обязательный. Эту телеграмму я послал
на авось, потому что, скорее всего, Хесина в Москве не
было. В первой же — был уверен. Но телеграммы в то время
шли долго, и мне надо было, не дожидаясь ответа, какнибудь
устроиться.
При содействии Гани мне удалось подрядиться к одной
из местных хозяек расчистить колодец, затянутый кольцами
льда, и прокопать в огороде арычки, стертые за зиму степ191

ными ветрами (к весне надобно готовиться заранее). Работа
несложная, и я, попотев, с ней справился. За первым приглашением
последовали и другие, хотя работник я был плохой.
С тем, на что в умелых мужских руках ушло бы от силы
полдня, я возился неделю. С трудом сбивал каменный лед,
почти совсем закрывший отверстие колодца, а затем ковырялся
в замерзшей земле, пробивая канавы у огорода. Но хозяйки
были ко мне милостивы, не сердились на меня, а может,
даже жалели. Я приходил рано, получал тарелку
борща, наполненную до краев, а к вечеру, уходя, получал
вторую, такую же. Лицо мое затвердело, задубилось, сморщилось
от ветров, ибо огороды, как правило, выходили
в степь, а оттуда задувал иногда нестерпимо резкий, не
щадящий ветер.
Возвращался я усталый, волочил ноги, согнувшись, — до
того замирала поясница, казалось, не выпрямиться, — а подходя
к дому Гани, старался идти бодрее. Но она видела,
что я измучен, и говорила:
— Ну, для вас ли эта работа? Прямо совестно смотреть.
Хотите, чайку согрею?
— Спасибо, я и чайку попил, и поужинал. Нынче чудная
хозяйка попалась.
— Скажете! А то лампу зажгу? Может, почитать хочете?
Лампу зажигали редко, керосин берегли, как редкую
роскошь, и если зажигали, то ненадолго. Я отказывался
и от чая, и от лампы. По правде сказать, не до чтения
было: я заваливался в своем углу, за печкой. Но уснуть
сразу не удавалось. Вечер был длинный-длинный. И тянулись
мысли обо всем и ни о чем.
Раз в десять дней я приходил к оперуполномоченному.
Он находился в одном из привокзальных флигелей, окна
которого были зарешечены. Узкий и грязный коридор вел
в его полутемный кабинет. Он сидел за столом с двумя
телефонами. Он говорил то в одну трубку, то в другую.
— Да... Нет... А в этом я сам разберусь... А ты понимаешь,
что за это по головке не погладят?.. Что? Засрали
пути?.. Уйдет воинский, объявишь мобилизацию населения
по расчистке. За антисанитарию ответишь со всей строгостью.
Пока. — Положил трубку и посмотрел на меня. —
Жив еще, контра?
Я протягивал свой листок, в одном из очередных квадратиков
которого он ставил свою закорючку и прикладывал
печать.
Я ненавидел этого человека со сросшимися, нависающими
на глаза бровями. В нем как бы воплощалось все зло,

192

направленное против меня, и каждый раз являлся к нему
с нарастающим отвращением.
Однажды после короткой процедуры с печатью и подписью,
сопровождаемой коротким замечанием Жив еще,
контра?, он вдруг задержал меня:
— Постой. Запрос тут насчет тебя. — Достал бумагу,
прикрыв ее ладонью, чтобы я не подглядел, что там написано,
и, пробежав ее сверху донизу, наконец прочитал: —
Вот. В соответствии с изложенным и на основании указаний
вышестоящих инстанций, предложить ему дать письменные
показания о связях писателя Булгакова с власовцами. При
.наличии полезных сведений — вызов в Москву. Опер
посмотрел на меня, ободряюще подмигнув. — Понял?
— Понял.
— Садись пиши. За дачу неверных показаний по головке
не погладят. Ответишь по всей строгости.
Я написал: Вопрос о связях писателя Булгакова с власовцами
считаю глупым, ибо власовцы появились в войну,
а Булгаков скончался 10 марта 1940 года.
Опер исподлобья посмотрел на меня:
— Что это за ответ?
— А что?
— Убери слова глупый вопрос.
— Не уберу, — сказал я, почувствовав, что злость сейчас
так и хлынет из меня, но я сдержался.
— У, мразь, — произнес опер. — Тебя Советская власть,
можно сказать, щадит, а ты...
— Больше вопросов не имеется? — как можно более спокойно
спросил я.
— Можешь идти. А только дождешься — заткну в дыру.
Я ушел, понимая, что сказал он это не попусту, потому
что здесь он полновластный надо...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22

Закладка в соц.сетях