Жанр: Мемуары
Из записок разных лет
...еть, вокруг меня так и кружат псевдонимы, и от них
некуда спрятаться, — говорил мне Булгаков, и он не шутил.
Вот и декабрь на исходе. Тяжелый год. В столовой раскачивается
люстра. Что происходит наверху? Кто там живет?
Болит голова. Приходится принимать тройчатку.
И все же, вопреки всему, в суете нескончаемо тянущейся
резины театральных дел, выматывающих душу, он при первой
возможности возвращается к работе над
Мастером и
Маргаритой
. Исправлял, обдумывал, наметил эпилог, и в
воображении постоянно возникал Воланд, тот самый
князь
тьмы
, каравший лжецов, доносчиков и мелких стяжателей.
Он появлялся
на каменной террасе одного из самых красивых
зданий в Москве
, с ним были его развеселые спутники.
Они не были видны снизу, с улицы, так как их закрывала
от ненужных взоров балюстрада с гипсовыми цветами. Но
им город был виден почти до самых краев
. Воланд прощался
с Москвой.
Когда Лена уехала с Сережей в Лебедянь, он продолжал
диктовать роман Ольге Сергеевне Бокшанской, ее сестре, и
регулярно писал Лене:
Ольга печатает быстро. Не хочется
ни на день бросать роман
. В другом письме:
Мы пишем
по многу часов, и в голове тихий стон утомления, но это
утомление правильное, не мучительное... Остановка переписки
— гроб
. И еще:
Диктуется 24-я глава. Что будет?
— ты спрашиваешь. Не знаю. Вероятно, ты уложишь
его в бюро или в шкаф... и иногда будешь вспоминать
о нем. Впрочем, мы не знаем нашего будущего
.
И хотя все еще было сделано не совсем
набело
, но роман
приобрел такой вид, что ему захотелось прочитать его
своим друзьям. Из мхатовцев он позвал тех, кого считал
наиболее близкими.
Чтение продолжалось в течение нескольких вечеров. Слушали
его с изумлением. Еще бы! Неожиданность каждой
новой главы ослепляла... Но потом некоторые говорили мне
91
шепотком:
Конечно, это необыкновенно талантливо. И, видимо,
колоссальный труд. Но, посудите сами, зачем он это
пишет? На что рассчитывает? И ведь это же может... навлечь!..
Как бы поосторожнее ему сказать, чтобы он понял.
Не тратил сил и времени так расточительно и заведомо
зря...
Я не передал ему ни одного слова из этих
дружеских
советов. Тогда говорили испуганно, сокрушаясь, что
заведомо
зря
, а теперь слышу восторженные воспоминания о
незабываемом чтении поразительного романа...
1939 год. Оказывается, нужно новое разрешение на сокращенный
вариант
Дон Кихота
. Товарищ М. обещал,
что
виза
будет дана тотчас же, как только пришлют окончательную
редакцию пьесы. Хорошо, будет прислана. Рубен
Симонов сообщал, что ставить будет он. И сам будет играть
Дон Кихота, а Горюнов — Санчо Пансу.
Не беспокойтесь,
что я (Симонов) недостаточно высок ростом, будут сделаны
огромные каблуки, а Горюнов — низенький, толстый
.
И еще звонок:
Зайдите в Комитет, в кабинет тов. Н., стоит
вопрос о постановке Дней Турбиных
в Англии. Историю
затеял кто-то из ВОКСа. Дело в том, что Дни Турбиных
идут там в искаженной редакции. Автора бы послать, чтобы
проверил текст...
Миша сказал Лене:
Знаешь что? Напиши,
что я очарователен и что ты меня любишь, несмотря на
то, что они никогда не увидят меня на родине Шекспира
.
Ого! Но дело-то двинулось! Подписан договор с Вильямсом
на оформление
Дон Кихота
(по записи Лены, 5 марта).
Между тем Вересаев собирает совещание с пушкинистами.
Те приходят в ужас, потому что Дантес в преддуэльные
дни не мог появиться в доме Пушкина, а в пьесе появляется.
Но Вересаев, пользуясь своим авторитетом пушкиниста,
отбил атаку, говоря о неизбежности вымысла и условности
в драматическом сочинении.
Похоже, что и в МХАТе зашевелилось. Ольга Бокшанская,
сестра Лены и секретарь Немировича, перепечатывает
в две закладки
Пушкина
. Грандиозно! До слез!... Но из
Комитета сухо:
Не торопитесь с Пушкиным
, не время.
Ведь вы же Ху-до-жест-венный театр! И зачем Булгаков?
У нас битком пьес
. Перестали торопиться. Тогда он сам
отправился в Репертком. Товарищ М. испугался:
Что это
вам вздумалось? Видите ли... просто от автора мы пьес не
принимаем. Через театр, Михаил Афанасьевич, только через
театр...
Вернулся домой нахмуренный и тут же написал
письмо Кузе: будут, в конце концов, ставить
Дон Кихота
или нет? На следующий день позвонил И. М. Раппопорт:
Ставить буду я. Рубен болен, но будет играть Дон Кихота.
Начали делать изумительные колодки для каблуков
. А еще
через день звонил Куза, ликующе восклицая:
Ставим,
ставим! Каблуки получаются фантастические. Дон Кихот
будет высок и длинен, как нигде в мире!..
И тут же — грозный
звонок из Реперткома:
Надо пересмотреть текст инсценировки
Мертвых душ
, товарищ Булгаков! Прошло семь лет
со дня премьеры, а тут как раз изменилось отношение к
Гоголю... Что? Не слыхали?.. О, напрасно!.. Что изменилось?
По телефону нельзя... В точности неизвестно. Но — улавливаем
.
— У меня такое чувство, — говорил Булгаков, — как
будто я верчусь на одном месте, а кругом — канцелярии,
канцелярии, и мне непрерывно нужны какие-то бумажки
с печатями, подписями. На миг появляются люди, вроде бы
и симпатичные, но тут же расплываются, исчезают, и не
уловить их, не поймать, и ходишь как одураченный...
Вот и зима минула, дело шло к весне, к лету. И уже была
написана мучительная пьеса
Батум
. К ее истории хотелось
бы добавить кое-что из дневника Лены.
Она записала, что при первой читке хлынул дождь и
разразилась гроза. Затем начались читки и читки. Калишьян
(в ту пору директор МХАТа) в эмоциональном порыве
вычеркнул из договора пункт, по которому автор обязан
вносить поправки и переделки. Великолепно улавливающий
звук времени, Немирович, как я уже упоминал, телеграфировал
из-за границы, торопя с присылкой пьесы. Шум разрастался.
В театре окружали капельдинера Ситко, и тот
нес околесицу, рассказывая о
Батуме
. Яков Данилыч,
знаменитый метрдотель ресторации Дома актера, потрясая
своей ассирийской бородой, шепотом сообщал посетителям,
что Михаил Афанасьевич написал... но, тсс...
пьеса особая
.
Звонили из
Советского искусства
:
Товарищ Булгаков,
просим у вас информацию... хотя бы самую, самую краткую...
Однажды в Художественном театре к Лене подошел
мужчина и представился, что он муж Дуси Виноградовой
и что если ему дадут какую-либо из запрещенных пьес Михаила
Афанасьевича, то Дуся в один миг провернет ее в Кремле.
Мужчина напрашивался в гости, но Лена, следуя неизменным
установлениям Миши, к себе в дом его не пригласила. Мужчина
сгинул навечно.
Но вот назначили официальную читку
Батума
в Комитете!
Собралось все руководство, очень торжественно, важно.
И во время читки опять разразилась гроза. Затем организовали
читку на открытом заседании Свердловского райкома
(в МХАТе). На воротах театра висела рукописная афиша.
Издали громыхнул гром. Миша попросил, чтобы ему дали
это объявление на память.
Помилуйте, Михаил Афанасьевич,
такие ли афиши будут!
Во время читки гроза разыгралась,
будто ударила над самой крышей театра, и хлынул
дождь. Буквы на афише потекли.
Что-что, а о грозе Лена, конечно же, записала в дневник.
Михаил Афанасьевич любил говорить^что вокруг него
нет-нет, да и завертится какая-нибудь эдакая чертовщина.
Впрочем, может быть, он был прав, когда говорил, что мир,
лишенный тайн, становится плоским и безнадежным? Он
хотел, чтобы была тайна. Чтобы было
чудо
.
Увы,
чуда
, как известно, не произошло. Телеграмма,
полученная в Серпухове, была обыкновенной реальностью.
Однако и в это время он продолжал работать над романом.
Возникали новые сцены. Появился Левий Матвей и его
разговор с Воландом, где произнесены слова, очень важные
для смысла всего произведения:
Он не заслужил света, он
заслужил покой
. Это было сказано про Мастера, но, может
быть, это был суд Булгакова над самим собой?.. Правка
касалась главным образом последних глав (30-й, 31-й, 32-й),
и написан эпилог. Исследуя черновые тетради Булгакова,
Мариэтта Чудакова приходит к выводу — и, ежели
по науке
,
то есть по датам, то, видимо, права, — что завершение
романа произошло в мае — июне 1939 года. Но это был не
конец работы, смею уверить, роман продолжал мучить его,
особенно последние главы.
Там есть длинноты, что-то лишнее,
и что-то важное упущено
, — говорил он, то и дело вороша
страницы.
Но он устал, он очень устал.
Не просто устал — уже был болен. Прислушивался к
внутреннему процессу болезни, хотя не выказывал этого.
Иногда жаловался:
Да, пожалуй, чувствую себя неважно
.
А раньше поболеть любил — и чтобы Лена за ним поухаживала.
Вообще они любили неопасно поболеть друг перед
другом. Она не меньше его. А теперь он стал сдерживаться.
Нехороший признак.
...И хотя он уже давно был отрешен от каких-либо писательских
дел, все, что происходило тогда у нас в литературе,
продолжало не только интересовать, но и непосредственно
задевать его. Помню, в один из жарких летних
дней он вдруг позвонил мне и, сказав, что он
в мраке
,
попросил зайти к нему.
Лена с Сережей находились на даче, в Загорянке, он был
один. Квартира действительно погрузилась в полнейший
мрак: окна наглухо зашторены, в кабинете горела свеча. Он
отворил мне дверь, буркнул
проходи
и вернулся в кабинет.
Садись, вон туда
. И сам уселся за стол. В ночной сорочке
и пижамных штанах, он склонился над столом, искоса
поглядывая на меня.
— Что случилось? — спросил я.
— А ничего. Нахожусь в унынии и в размышлениях.
— По поводу чего?
— Да вот, с классиками не то получается. Не на кого
опереться.
— Не понял.
— Сейчас поймешь. Ну-ка, подвинься. Видишь —
Литературное
наследство
. Старый номер. Тридцать первый год.
Первая книжка. Издана, представь себе, РАППом. Во как!
Редактор — Леопольд Авербах. Да-да, тот самый. Главный
воитель со всяческой крамолой. Ха! А опубликованы там
неизданные очерки Салтыкова-Щедрина. Рылся сегодня в
старье и вдруг натолкнулся. Изволь послушать. Речь тут
идет о некоем Младе-Сморчковском. Он выпрыгнул через
стену из тюрьмы и вскоре достиг необычайных начальственных
высот. До него был тоже Младо-Сморчковский и почитался
первым, но помер, весьма оплаканный своими подчиненными.
Но так как он помер, то новый Младо-Сморчковский
объявил первым себя. И никто не возражал. Это
оказалось вполне справедливым, ибо его действия поистине
поразили современников своей громадностью. Зачитываю
некоторые из его предначертаний. Что же он сделал? Вопервых,
сочинил статистику, причем, оказалось, против
прежнего всего вдвое и втрое; во-вторых, увеличил доходы,
открыв для них новый источник в неистощимой мужицкой
спине; в-третьих, обеспечил народное продовольствие, наблюдая,
дабы обыватели отнюдь не потребляли сверх действительной
надобности; в-четвертых, улучшил пути сообщений,
не довольствуясь дорогами известными и существующими,
но бесстрашно пролагая пути даже там, куда до того
времени не ступала нога человеческая; в-пятых, обуздал
газетчиков и писателей; в-шестых, обуздал дух своеволия,
а поборников устности и гласности разослал по городам;
в-седьмых, обуздал лжеучения. Узнав, что в одном городе
существует вредная секта, собрал последователей оной и
предложил им оставить свои заблуждения. Что ими и было в
точности выполнено. В-восьмых, обуздал невежество, назначив
краткие сроки для приобретения полезных знаний; в-де95
вятых, обуздал безнравственность; в-десятых, вообще обуздал
обывателей.
Закончив чтение., Булгаков посмотрел на меня и вздохнул.
— Ну, каков Михаил Евграфыч? И ведь печатают! А как
не печатать? Зачислен в святцы борцов за передовые идеи!
Лопнуть можно от зависти!.. Эх, классики, классики! И еще
жаловались, что пишут в намордниках! А нам, а мне что
дозволено? Не писать ли стишки вроде таких:
Птичка божия не знает
Ни заботы, ни труда,
Все по веточкам порхает —
То туда, а то сюда...
Тут он взорвался:
— К чертовой бабушке! Не согласен!
Пожалуй, это был один из моих последних разговоров с
ним о литературе.
Приближался конец.
Осенью 1939 года он с Леной уехал в Ленинград. Дел у
него там не было. Просто хотелось пожить в гостинице бездумным
и праздным путешественником. Побродить по городу.
Без суеты. Посидеть в ресторане. Спать сколько влезет.
Не звонить знакомым. Лишь в крайнем случае. И прожить
там как можно дольше. Но это не удалось сделать.
В Ленинграде болезнь его открылась. Резко ослабло зрение.
Врачи определили остро развивающуюся высокую гипертонию.
Он знал, что это склероз почек, и знал, к чему это
должно привести. Ему посоветовали возвращаться в Москву.
В Москве его уложили в постель.
Я пришел к нему в первый же день после их приезда.
Он был неожиданно спокоен. Последовательно рассказал
мне все, что с ним будет происходить в течение полугода —
как будет развиваться болезнь. Он называл недели и месяцы
и даже числа, определяя все этапы болезни. Я не верил ему,
но дальше все шло как по расписанию, им самим начертанному.
Воспользовавшись отсутствием Лены, он, скользнув к
письменному столу, стал открывать ящики, говоря:
— Смотри, вот папки. Это мои рукописи. Ты должен
знать, Сергей, где что лежит. Тебе придется помогать Лене.
Лицо его было строго, и я не посмел ему возражать.
— Но имей в виду. Лене о моих медицинских прогнозах
— ни слова. Пока что — величайший секрет. — И снова
скользнул в постель, накрывшись одеялом до подбородка, и
замолк.
В передней послышались голоса. Вернулась Лена и
застала нас, разговаривающих о разных разностях, не имеющих
отношения к его болезни. На ее вопрос, как он себя
чувствует, ответил:
— Неважно, но ничего!
Я бывал у него каждый день. Пытаясь восстановить
факты его жизни, предложил игру в навязчивого журналиста,
приставшего с вопросами к знаменитому писателю.
— Ты хитришь, — сказал он, но игру принял.
В дальнейшем она развлекала его, и я записал несколько
таких шуточных бесед, состоявших из вопросов и ответов.
Несколько листков случайно сохранилось. Вот эта запись:
Он. Мне непонятно все-таки, уважаемый товарищ, зачем
вы ко мне пристаете?
Я. Мировому человечеству интересна каждая подробность
вашей жизни.
Он. Я согласен, это так. Но я обязан все же по благородству
своего характера предупредить вас... (Тут он прищурился
и добавил.) — Я, дорогой мой, не наш
человек.
Я. Быть может, как раз поэтому вы и представляете особый
интерес?
Он (уже с непритворным негодованием). Это отвратительно,
что вы говорите, голубчик! Я наш человек, а не наш
—
это я сам выдумал, сам подстроил.
Я. Простите, не понял.
Он. Вчера вы допрашивали меня о начале моего литературного
пути.
Я. Совершенно верно. Я весь внимание.
Он. Именно тогда я и подложил себе первую свинью.
Я. Каким образом вам удалось это сделать?
Он. Молодость! Молодость! Я заявился со своим первым
произведением в одну из весьма почтенных редакций, приодевшись
не по моде. Я раздобыл пиджачную пару, что
само по себе было тогда дико, завязал бантиком игривый
галстук и, усевшись у редакторского стола, подкинул
монокль и ловко поймал его глазом. У меня даже где-то
валяется карточка — я снят на ней с моноклем в глазу, а
волосы блестяще зачесаны назад. Редактор смотрел на меня
4-253
потрясенно. Но я не остановился на этом. Из жилетного
кармана я извлек дедовскую луковицу
, нажал кнопку, и
мой фамильный брегет проиграл нечто похожее на Коль
славен наш Господь в Сионе
. Ну-с?
— вопросительно
сказал я, взглянув на редактора, перед которым внутренне
трепетал, почти обожествляя его. Ну-с, — хмуро ответил
мне редактор. — Возьмите вашу рукопись и займитесь всем
чем угодно, только не литературой, молодой человек
.
Сказавши это, он встал во весь свой могучий рост, давая
понять, что аудиенция окончена. Я вышел и, уходя, услышал
явственно, как он сказал своему вертлявому секретарю:
Не
наш человек
. Без сомнения, это относилось ко мне.
Я. И вы считаете, что этот случай сыграл роковую роль
во всех ваших дальнейших взаимоотношениях с редакциями?
Он. Взгляните, голубчик, на этот случай шире. Дело в
моем характере.
Луковица
и монокль были всего лишь
плохо придуманным физическим приспособлением, чтобы
побороть застенчивость и найти способ выразить свою независимость.
Я. Последуем дальше. Что привело вас в театр?
Он. Жажда денег и славы. Затаенная мечта выйти на
аплодисменты публики владела мною с детства. Я во сне
видел свою длинную шатающуюся фигуру с растрепанными
волосами, которая стоит на сцене, а благодарный режиссер
кидается ко мне на шею и обцеловывает меня буквально
под рев восторженного зрительного зала.
Я. Позвольте, но при возобновлении
Турбиных
занавес
раздвигался шестнадцать раз, все время кричали
автора!
,
а вы даже носа не высунули.
Он. Французы говорят, что нам дарят штаны, когда у нас
уже нет задницы, простите за грубое выражение. (И подозрительно.)
А вы не из французской ли газеты?
Я. Нет.
Он (вкрадчиво). А может быть, из какой-нибудь другой
иностранной, а?
Я. Нет, нет... Я из русской.
Он. Не из рижской ли, белоэмигрантской? (И он угрожающе
поднял кулак.)
Я. Избави бог! (Я отмахнулся в ужасе.) Я из
Вечёрки
!
Из прекрасной, неповторимой
Вечёрки
нашей!
Он. Ура! Ура! Тюпа! Люся! Скорей! Водку на стол! Пускай
этот господин напьется в свое полное удовольствие! Мне отнюдь
не грозит опасность, что он напечатает обо мне хоть одну
строчку!
На столике у постели появлялось все больше лекарств.
Все чаще ходили врачи. Их было несколько. Мхатовский
врач Иверов совсем примолк в окружении светил. Они выходили
от него растерянные. Он сам себе поставил диагноз,
и ничего нельзя было от него скрыть. Однако они еще долго
шушукались в коридоре, прощались с Леной, ободряя ее,
уходили.
Лицо его заострилось. Он помолодел. Глаза стали совсем
светло-голубые, чистые. И волосы, чуть встрепанные, делали
его похожим на юношу. Он смотрел на мир удивленно и
ясно.
Очень часто заходили друзья — Дмитриев, Вильяме, Борис
Эрдман (брат Николая Робертовича, художник), забегал
Файко, живший по соседству, на той же лестничной площадке.
К постели больного приставлялся стол. Мы выпивали и
закусывали, а он чокался рюмкой с водой. Он настаивал,
чтобы мы выпивали, как раньше бывало. И для нашего
удовольствия делал вид, что тоже немного хмелеет.
Но вскоре эти посиделки кончились. Они стали трудны
для него.
Когда он меня звал, я заходил к нему.
Однажды, подняв на меня глаза, он заговорил, понизив
голос и какими-то несвойственными ему словами, стесняясь:
— Что-то я хотел тебе сказать... Понимаешь... Как всякому
смертному, мне кажется, что смерти нет. Ее просто
невозможно вообразить. А она есть.
Он задумался и потом сказал еще, что духовное общение
с близким человеком после его смерти отнюдь не проходит,
напротив, оно может обостриться, и это очень важно, чтобы
так случилось...
— Фу ты, — перебил он сам себя, — я, кажется, действительно
совсем плох, коли заговорил о таких вещах. Ты не
находишь?
— Не нахожу, — буркнул я и тревожно подумал:
Какое
у него доброе лицо. Как у ребенка
.
Без сомнения, он понимал, что с ним происходит, и
готовился к последним физическим страданиям. Это подтверждалось
и тем, что, когда мозг его был еще светел, он
вызвал свою любимую младшую сестру Лелю (Елену Афанасьевну,
по мужу Светлаеву) и шепнул ей, чтобы она разыскала
и попросила заехать к нему Татьяну Николаевну
Лаппа. Это была его первая жена, с которой он разошелся
давно, в 1925 году, уйдя к Л. Е. Белозерской.
4**
Через несколько дней Леля сообщила ему, что Татьяны
Николаевны в Москве нет, она, по-видимому, давно уехала и
где живет — неизвестно. Зрение у него ухудшалось с каждым
днем, и слушал он Лелю напряженно. Он знал, что
где-то рядом стоит Лена, и невидящий взгляд его был виноватый,
извиняющийся, выражал муку.
Лена спросила его с печальной укоризной:
— Миша, почему ты не сказал мне, что хочешь повидать
ее?
Он ничего не ответил. Отвернулся к стене.
Должен сказать, что я не только никогда не видел Татьяну
Николаевну, но и до сих пор очень мало знаю о ней. На
мои расспросы Булгаков всегда отвечал коротко, даже
как-то сердито, с недовольством, уходил от разговора. Естественно,
пришлось молчать. Знаю только, что он женился
еще студентом, в 1913 году, а после окончания университета
вместе с ней отправился в село Никольское земским врачом,
что с нею вернулся в Киев и они тоже вместе прошли все годы
гражданской войны. Она была рядом и в Киеве, и когда отступали
с деникинцами на юг, и когда бежали от них, он лежал
в тифу, а потом оба мыкались во Владикавказе...
Это был сложнейший период его жизни, и не только в
житейском смысле (голод, нищета, бесприютность, малоудачные
и случайные литературные опыты). Сложность
заключалась в том, что надо было разобраться в тех событиях,
в гуще которых он очутился. Надо было многое понять
и прежде всего понять самого себя. От
деникинского балагана
он отвратился, но осознание полнейшего краха интеллигенции,
связавшей свою судьбу с белым движением, как
впоследствии он показал это в
Днях Турбиных
и в
Беге
,
пришло не сразу. Должно быть, свой внутренний идейный
путь Булгаков прошел не однозначно. Попытка более подробного
рассказа была бы с моей стороны по меньшей мере
не достоверной. Я могу лишь об этом догадываться.
Он не знал, что Анна Андреевна Ахматова уже написала:
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
(...)
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух
.
Строки эти написаны в 1917 году, в полуголодном, испуганной
Петрограде, в перепутанице литературных ссор и разрывов
между недавними единомышленниками, а его мотало
из стороны в сторону, он находился в самой гуще грешной
России
, воочию видел ее, хлебнул досыта. И как знать,
может быть, когда он очнулся в Батуме, где под покровом
ночи уходили в море шаланды контрабандистов, не подкрадывались
ли к нему разные мысли? Ведь пробраться в Турцию
из Батума было тогда, пожалуй, легче, чем в Москву.
Были ли колебания? Допускаю и это.
Но он принял твердое решение — в Москву! И коли решил,
то, как всегда на крутых поворотах, действовал,
отбросив какие бы то ни было размагничивающие сомнения.
Только в Москву, хотя все там было для него загадочно
и зыбко! В Москву, потому что уже мерцала там молодая
русская литература! Ветер доносил ее и сюда... В Москву!
Только в Москву! Это решение определило его судьбу, и
именно оно сделало его писателем.
Вскоре, вслед за ним, уехала Татьяна Николаевна. Едва
уцепившись за московский быт, он тотчас позвал ее, и началась
их новая жизнь, неуютная еще, но с ощущением, что
кочевье кончилось. Он превратился в репортера, в фельетониста,
в газетчика, и дела его постепенно закрутились.
А главное, как я уже упоминал, в этот период был начат и
закончен роман Белая гвардия
.
Можно проследить по газетам, как постепенно исчезал
фельетонист Булгаков. Если в 1923—1924 годах в одном
Гудке
(по приблизительным подсчетам) он опубликовал
57 фельетонов, то далее они попадаются все реже. В издательстве
Недра
вышла книга его рассказов Дьяволиада
,
начал печататься роман. И вот уже появился не фельетонист,
а писатель Булгаков.
Он сразу оказался не только в центре шумливой толкотни
преуспевающих молодых литераторов, но и попал в среду
сменовеховцев
, бывших эмигрантов, нахлынувших из Парижа
и Берлина. Вернулся на родину А. Н. Толстой с группой
профессоров, писателей и журналистов. Нетрудно представить
себе, каким контрастом ошеломило его все это общество
после полунищего существования (ах, боже мой, и ненавистного
коммунального
быта, связанного с ней, с
Т. Н. Лаппа!). Не воспринимайте мой невольный укор другу
как свидетельство очевидца, я тогда еще не был знаком с
Булгаковым. Тем не менее предположения мои не вызывают
у меня сомнений. В повести
Записки покойника
(
Театральном
романе
) он изобразил сатирически (и очень смеш101
но) один из литературных обедов, на котором наши писатели
чествовали своих знаменитых коллег, вернувшихся на родину.
Среди них могла быть и Любовь Евгеньевна. В повести
он не упомянул о ней, но, думаю, он увидел ее впервые
именно в этом окружении. Она явилась перед ним поистине
как из другого мира!..
Свои черновые записки о Булгакове (в отрывках опубликованные
в журнале
Театр
еще в 1966 году) я прежде
всего прочитал Лене и сказал ей, что она для меня решающий
цензор и может вычеркивать все, что покажется ей
неверным, не дай бог, выдуманным или бестактным. Она
попросила меня лишь об одном: как можно короче написать
о Л. Е. Белозерской. Даже малейшее нелицеприятное суждение
о ней с моей стороны непременно будет рассматриваться
как подсказанное Леной.
Кроме того, — говорила Лена, —
Люба все-таки добрая женщина и никогда не упрекнет тебя
в неблагородстве только за то, что ты любил Мишу и стал моим,
а не ее другом. И ведь она знает, как много ты пережил за
эти годы. Разве этого недостаточно, чтобы понять, что твоя
жизнь в Мансуровском кончилась? Все стало у тебя по-другому.
Может быть, и ты сам стал немного другим. Нет-нет, я
уверена, что она поняла, как, я думаю, поняла Марика, ведь
она поняла?
Лена! Я помню твои слова и вычеркнул все лишнее,
написанное в запале, ибо не мог не защищать тебя, когда
Миша ушел к тебе, перестал быть Макой и Масей-Колбасей...
Закладка в соц.сетях
