Жанр: Мемуары
Из записок разных лет
...меет.
Рукопись якобы передана ему ныне покойным человеком,
не имевшим никакого отношения к театру и написавшим
эту неправдоподобную театральную историю.
Слушатели хмыкнули, весело насторожились и потом
дружно смеялись, угадывая прототипы, сразу узнав в Агапенове
писателя Бориса Пильняка, а в Мише Панине — своего
завлитчастью Павла Александровича, а сам Марков без тени
обиды слушал про себя и от души хохотал своим немного
58
деревянным хохотком. Однако же по мере чтения настроение
менялось. Слушатели становились все более сдержанны.
Описание репетиции, которую проводил Иван Васильевич,
руководитель некоего Независимого театра, носило характер
уже рискованной насмешки.
— Эй, бутафоры! Велосипед!
Бутафор выкатил на сцену старенький велосипед с облупленной
рамой. Патрикеев посмотрел на него плаксиво.
— Влюбленный все делает для своей любимой, — звучно
говорил Иван Васильевич, — ест, пьет, ходит и ездит...
Замирая от любопытства и интереса, я заглянул в клеенчатую
тетрадь Людмилы Сильверстовны и увидел, что она
пишет детским почерком: Влюбленный все делает для
своей любимой...
— ...так вот, будьте любезны съездить на велосипеде
для своей любимой девушки, — распорядился Иван Васильевич
и съел мятную лепешечку. (...)
Патрикеев взгромоздился на машину, актриса, исполняющая
роль возлюбленной, села в кресло, прижимая к животу
огромный лакированный ридикюль. Патрикеев тронул педали
и нетвердо поехал вокруг кресла, одним глазом косясь
на суфлерскую будку, в которую боялся свалиться, а другим
на актрису.
В зале заулыбались.
— Совсем не то, — заметил Иван Васильевич, когда
Патрикеев остановился, — зачем вы выпучили глаза на бутафора?
Вы ездите для него?
Патрикеев поехал снова, на этот раз оба глаза скосив
на актрису, повернуть не сумел и уехал за кулисы. Когда
его вернули (...) Патрикеев поехал в третий раз, повернув
голову к актрисе.
— Ужасно! — сказал с горечью Иван Васильевич. —
Мышцы напряжены, вы себе не верите. Распустите мышцы,
ослабьте их... Пустой проезд, вы едете пустой, не наполненный
вашей возлюбленной
.
Булгаков, меткий пересмешник, уловил характерные словечки
Ивана Васильевича и импровизацию его репетиционного
тренажа
. Велосипед, ни с того ни с сего вдруг пришедший
в голову постановщика, был абсолютно не нужен
спектаклю, и о нем на следующий день забыли. Но ведь
здесь, как и в ряде других эпизодов, казалось, высмеивались
великие создатели прославленного театра! Тогда это была
неслыханная дерзость. (А нынче, пожалуй, просто богохульство!)
Автор, смеясь над тем, что являлось священными
основами
системы
, словно бы предвидел, что в окаменев59
ших формах капризы мастера могут превратиться в смехотворную
догму. К этому нельзя не добавить, что история
писателя Максудова и происшествия с его пьесой
Черный
снег
весьма прозрачно напоминали многострадальную
историю
Белой гвардии
(
Дней Турбиных
).
Безукоризненно воспитанные слушатели, к тому же
искренне расположенные к автору (особенно Качалов, человек
деликатнейший, удивительный), не выказали обиды,
вовремя смеялись и вовремя примолкали. Но ужин обещал
пройти суховато, и Лена предусмотрела это. Василию
Ивановичу Качалову и Василию Григорьевичу Сахновскому
врачи запретили пить вино, и жены их строго за этим
следили. Тогда Лена перед приходом гостей сказала мне,
что в передней на книжных стеллажах поставлен графинчик,
рюмки и немного закуски. Я должен был время от времени,
находя предлог, зазывать в переднюю то Василия Ивановича,
то Василия Григорьевича. Я начал с Качалова,
сказав, что у меня к нему имеются вопросы, которые хотелось
бы задать наедине. Дело было за ужином, и Качалов,
в недоумении посмотрев на меня как на дурно воспитанного
молодого человека, помявшись и извинившись перед сидевшими
за столом, отправился за мной. Рюмочку он
принял
с удовольствием, хмыкнул, и мы вернулись в столовую.
Через короткое время я обратился к Василию Григорьевичу.
Качалов незаметно подмигнул ему, и тот тоже оказался
в передней и быстро понял, в чем дело. Прошло еще немного
времени, и я повторил свое приглашение, а потом Василий
Иванович сам сказал мне, что мы еще не договорили, и
отправился за мной к чудодейственным стеллажам. Влаги
в графинчике поубавилось, но зато прибавилось — и заметно!
— оживление за столом. Нина Николаевна Литовцева,
жена Качалова, даже воскликнула:
Смотри, Вася, ты всегда
говоришь, что вино за столом необходимо, а вот сегодня
не выпил ни капли, а как оживлен, даже начал читать
стихи
. Он ответил ей что-то вроде:
Но роман-то был
какой!..
— и прочитал что-то из Пушкина, из Блока, а потом
Есенина про собаку, у которой хмурый хозяин отобрал и
утопил в проруби семерых щенят. Он читал и читал,
наслаждаясь своим голосом, а Булгаков старался слушать,
силясь выказать внимание. Тучки рассеялись, и вечер закончился
при всеобщем благорасположении.
Повесть о театре осталась неоконченной, была оборвана
на полуслове. И произошло это совсем не потому, что
другие театральные и литературные дела отвлекли автора.
Первая часть была написана легко, это не случайно. Ей в те60
чение нескольких лет предшествовали устные рассказы,
полные сарказма, — из будней МХАТа. Они накапливались,
и вдруг он сел и с маху написал! Этой работой как бы придумал
лекарство самому себе, освобождаясь от тех травм,
которые причинил ему театр, и не просто театр — любимый.
В одном из писем (3 октября 1936 года) он написал:
Сегодня
у меня праздник. Ровно десять лет тому назад совершалась
премьера Турбиных
. Сижу у чернильницы и жду,
что откроется дверь и появятся Станиславский и Немирович
с адресом и подношением... Ценное же подношение будет
выражено в большой кастрюле какого-либо благородного
металла (например, меди), наполненной тою самой кровью,
которую они выпили из меня за десять лет
.
Горький юмор этих строк лучше всего выражает причину
написания
Театрального романа
. В веселой повести с похоронным
названием
Записки покойника
он выплеснул
все свои обиды — и за примолкший телефон в год беды, и
за муки с
Мольером
, и за многое другое. Выплеснул —
и теперь мог прийти в театр без подспудных червоточин
в сердце, как прежде — искренний. Только к немногим актерам
оставался у него холодок. М. М. Яншин в период, когда
он ставил мою пьесу
Грибоедов
(а это было в 1950 году),
признавался мне со слезами, что для него неизлечима боль
разрыва с Булгаковым. Я объяснял ему, что его, Яншина —
Лариосика, Булгаков любил больше всех турбинцев и
поэтому никому другому, как именно ему, не мог простить
измены
.
Театральный роман
впервые был опубликован в
Новом
мире
(в 1965 году, кн. 8). Многие старые мхатовцы
яростно возражали против его публикации (даже мне
звонили, чтобы я уговорил Елену Сергеевну не печатать эту
дискредитирующую МХАТ вещь). А. Т. Твардовский придумал
хитрый ход и снабдил роман теплым послесловием
одного из старейшин театра — В. О. Топоркова, чем окончательно
раздробил
оппозицию
. Впрочем, я понимаю патриотов
МХАТа, которые в своих выступлениях, касаясь
Театрального романа
, всегда сглаживают его опасную
портретность и говорят о нем как о талантливой шутке
обожаемого драматурга, не более того...
Итак, он продолжал писать пьесы, не теряя надежды
увидеть их на сцене.
Еще в годы работы над
Мольером
и уже упомянутой
биографией великого комедиографа им была написана воль61
ная композиция на темы мольеровских комедий и закончена
фантастическая пьеса
Адам и Ева
. Переговоры о ее постановке
начались сразу после написания. Режиссеры (московские
и ленинградские) восхищались, звонили, приходили,
приезжали, а потом вдруг исчезали, как будто их не было.
Сперва Булгаков недоумевал, но в дальнейшем такое поведение
театров приучило его не доверять никаким восторгам
и никаким обещаниям.
По предложению Художественного театра он начал работу
над инсценировкой
Мертвых душ
. Недавно принятый
на
службу
в МХАТ, он не мог отказаться от этого предложения,
хотя считал, что его
назначили в несуществующую
пьесу
. Он приступил к инсценировке, не веря в ее успех,
и писал П. С. Попову:
Инсценировать Мертвые души
нельзя. Примите это за аксиому от человека, который хорошо
знает это произведение
. И восклицал:
Мертвые души!..
Через десять дней мне исполнится сорок один год. Это
чудовищно! К концу моей писательской работы я вынужден
сочинять инсценировки. Смотрю на полки и ужасаюсь: кого,
кого еще мне придется инсценировать завтра? Тургенева,
Лескова, Брокгауза — Эфрона?..
В насмешливой форме он выражал самые мрачные прогнозы
относительно себя, и совершенно напрасно. Он был еще
полон сил, впереди его ожидала большая литературная работа,
и он это знал! Поэтому и
заказную
инсценировку
начал легко — фантазировал, выдумывал. Действие должно
было начинаться в Риме (ведь Гоголь-то видел Россию из
прекрасного далека
). Именно оттуда, как из дымки, возникал
трактир, в котором секретарь опекунского совета, эдаким
Мефистофелем подсказывает Чичикову мысль скупать крепостных
покойников. Мираж мнимого богатства маниакально
владеет героем! Чичиков объезжает помещиков, но не в
том порядке сцен, как у Гоголя. Он трясется в коляске,
ездит, и неведомо куда привезет его кривое колесо Селифана
— в яму, в бездну? В одной из последних картин, где
происходит допрос Селифана, Петрушки, Коробочки и Ноздрева,
рассказывают про капитана Копейкина. И вдруг появляется
живой капитан Копейкин. Все это еще вчерне, но,
право же, тут затевалась какая-то занятная чертовщина.
То, что удалось записать, лишь наметка будущей пьесы.
И по мысли Булгакова, спектакль должен был сопровождать
Великий чтец и его Поклонник.
План этот не пришелся по вкусу театру. Театр был настроен
академически. Он не мог ставить
Мертвые души
по
Булгакову. И, наверно, был прав. В сотрудничестве с театром
Булгаков сделал инсценировку, точно приближенную к
Гоголю, — картины-иллюстрации к его поэме. На этой основе
получился крепкий спектакль, сыгранный такими актерами,
как И. М. Москвин, Л. М. Леонидов, М. М. Кедров,
А. И. Зуева, В. О. Топорков, В. Я. Станицын. Спектакль жив
до сих пор, хотя играют в нем актеры уже совсем другого
поколения.
Преодолев пристрастие к первоначальному замыслу, Булгаков
работал с режиссером В. Г. Сахновским. Обиды не было,
хотя жаль было расставаться с мыслью о Риме — о том,
чтобы вести рассказ из
прекрасного далека
. Тем не менее
он с увлечением изучал гоголевский текст, пробуя его, что
называется,
на зубок
. Как работает настоящий краснодеревщик,
коль скоро ему предложили реставрировать подлинную
вещь. А вещь была подлинная — Гоголь.
И все же в нетерпеливом стремлении заниматься своей —
личной, авторской — темой даже общепризнанный успех
инсценировки (пусть любимого Гоголя) не мог его удовлетворить.
Но говорил он все же не без гордости:
— Мастером быть трудно, но им надо быть обязательно,
если ты мнишь себя профессиональным литератором. Нужно
все уметь! И любить материал. И отказаться в иных случаях
от субъективного к нему отношения, чтобы постигнуть и
передать зрителю совершенные образы произведения, которое
по праву называется классикой. Молодец, если сумел.
Почему он покинул МХАТ и принял предложение Большого
театра, перейдя туда в литчасть? Он отнюдь не порывал
с МХАТом, но считал, что там — он прежде всего автор,
а служащий автор, по его мнению, всегда хоть немного на
веревочке.
В Большом театре он —
служил
, то есть редактировал
старые и новые либретто для пьес. Так, например, при возобновлении
Ивана Сусанина
новый текст, написанный
С. Городецким, потребовал внимательной правки. Это и
делал Булгаков. Время от времени он принимался за работу
над либретто для новой оперы, чаще всего по предложению
композиторов (так было написано неосуществленное
либретто
Минин и Пожарский
для Б. Асафьева). Заказы
этого рода делались по дополнительным договорам, что
вполне его устраивало, он нуждался в приработке.
Булгаков любил оперу, поэтому пребывание в Большом
театре не было ему в тягость. Напротив, ему нравилось,
что он стал причастен к этому академическому колоссу,
в золотых ярусах которого отсвечивается, как нигде, и наше,
и былое искусство театра.
...Глубокими морщинами волнуя,
Меж ним и нами занавес лежит...
.
Облачившись в черный костюм и прицепив бантик, на
правах
своего
человека, он с удовольствием отправлялся
послушать, например,
Аиду
в давней, чуть ли не дореволюционной
постановке. Сидел один в директорской ложе.
Ему нравился этот уже древний спектакль, с уже скучающими
оркестрантами и уже давно не волнующимся третьестепенным
составом актеров. Он находил своеобразную поэзию
именно в этой застывшей обветшалости...
Не раз разыгрывал он собеседников своим пристрастием
к консерватизму в искусстве.
На мой взгляд, куда как лучше
было, когда занавес не раздвигался, а поднимался неторопливыми
волнами, и на нем порхали розово-голубые купидоны,
— говорил он. — А нынче и вовсе без занавеса норовят
играть. Ах боже мой, все настежь! Никаких тайн! Нет,
уверяю вас, я предпочел бы вновь увидеть духовой оркестр,
играющий в антракте вальдтейфелевский вальс, как это
было в старой провинции, и усатого капельмейстера, который,
помахивая палочкой, то и дело оглядывается в сторону
партера и раскланивается со знакомыми
.
После бурного театрального новаторства двадцатых годов
почти все зрители уже отвыкли от бытового
павильонного
оформления спектакля, а Булгаков настаивал на своем и
нападал на Мейерхольда под стать самому закоренелому
обывателю.
Пусть он трижды гений, у меня от него голова
болит. Допускаю, что для всевозможных мудрствований и
подражаний он, как никто, пригодится потомкам, но у нас
и без него нервы расстроены
.
Возмущался ли он всерьез или шутил? Ведь говорил-то
это человек, который уже в
Беге
предсказывал ломку привычной
сценической коробки, мечтал, чтобы возникло скользящее
движение картин — в полусне, в полубреду, в полукошмаре...
И, наконец, этот роман!
О, этот роман, словно от всех его остальных работ оторвавшийся
и стоивший ему стольких дум и душевного восторга!
Он полон парадоксальных неожиданностей, резко
сталкивая два стиля — строгой прозы и фантастической
эксцентрики. Далекое, возникшее в воображении (Бршалаим,
Понтий Пилат, Иешуа) становится ощутимо реальным, без
тени преувеличений, отточенно выписанным в каждой подробности,
а близкое, легко узнаваемое, существующее рядом
(Москва, ее быт) превращается в неправдоподобный сатирический
балаган!.. Уж то-то спустя двадцать лет после смерти
автора ультралевые кинорежиссеры ахнули при чтении этого
романа. Нет, капельмейстеру с усами, выражающему
спокойное болото провинциального дореволюционного театра,
тут решительно делать нечего...
Когда я вспоминаю тридцатые годы, последнее десятилетие
жизни Булгакова, я не перестаю изумляться энергии
его творчества, мужественности и стойкости его поведения.
Он не поддавался никакой мелкой тщеславной суете, а в
своем творчестве никакой
моде
. Он широко и раскованно
работал над романом
Мастер и Маргарита
. Писал его
с увлечением. В этом романе мудрая зрелость мысли сочеталась
с озорством подлинного вдохновения.
Все новые главы диктовал он Лене. В ее дневнике (16 января
1938 года) я прочитал, что он
просидел у Ермолинского
до 5 часов утра. Разговаривали о романе
.
Работа явно приближалась к концу, но с какими вынужденными
перерывами!
В театре его преследовали неудачи.
После
Мольера
отменили премьеру пьесы
Иван Васильевич
,
подготовленную в Театре сатиры. Постановка
осуществлялась быстро, без каких-либо существенных помех.
В спектакле были заняты талантливые актеры, популярные
в то время, веселые,— Ф. Курихин, Е. Малютина, П. Поль;
Ивана Грозного играл Д. Кара-Дмитриев. Премьера предполагалась
в марте 1936 года. Булгакову постановка не понравилась,
но невыход спектакля все равно был ударом.
Пришлось целиком погрузиться в
заказные
работы.
Среди них были экранизации
Ревизора
и
Мертвых душ
.
Работа с кинорежиссерами ошеломила его. Они так шумели,
кричали в его квартире, вмешивались в написанные им сцены,
то и дело подкидывая ему необыкновенные выдумки, что
только его юмор утихомиривал их буйный темперамент.
После этих встреч у него болела голова. Он не привык к
такой работе. Он привык работать в тишине, сосредоточенно.
Иногда днем закрывал шторы, зажигал свечи. А тут... Он
только разводил руками.
Ну, Сергей, не завидую тебе. Как
это ты с ними управляешься?
Я успокаивал его, говоря, что все, что происходит с его
сценариями, нормально, так всегда бывает в кино. Он пишет
варианты, их рассматривают, присылают стереотипные замечания
и пожелания (
Усилить моменты, характеризующие
3-253
социальный фон...
,
Включить кадры, рисующие крепостную
деревню...
,
Не создавая новой сюжетной линии, не
навязывая голоагитационных выводов, дать живое ощущение
ужасов николаевской России...
и т. п.). Кроме того,
режиссеры постепенно становились соавторами сценария, и
я объяснял ему, что это хотя слегка и бьет по карману, но
зато вселяет надежду, что фильмы будут осуществлены.
Мертвые души
должен был ставить в Москве И. А. Пырьев,
Ревизора
— М. С. Каростин в Киеве, и казалось, оба
сценария после всех мытарств появятся на экране. Каростин
даже снял несколько сцен, но просмотренный дирекцией
материал вызвал резко отрицательную оценку (
формализм
),
и работа над фильмом была приостановлена. (Впоследствии
Каростин талантливо работал в научно-популярном кино.)
А Пырьеву вместо
Мертвых душ
было предложено ставить
фильм на современную тему (
Партийный билет
).
На этом кинематографические дела Булгакова кончились.
Пришлось заняться другим.
Не так давно Мариэтта Чудакова, пытливый литературовед
и архивист, опубликовала описание булгаковского архива
(в
Записках отдела рукописей Библиотеки им. Ленина
,
выпуск 37). Она сообщила мне в изумлении:
— Боже мой, — говорила она, — сколько договоров обнаружила
я, страшно подумать!
Я знал, что много. Но обо всех, оказывается, не знал.
Сочиняя либретто оперы
Минин и Пожарский
, он
усаживался за рояль и пел арии на какой-то невообразимый
собственный мотив.
Луна, луна, за что меня сгубила? —
пел он речитатив сына посадского Ильи Пахомова. — Уж я
достиг стены, но выдал лунный свет, меня заметили, схватили...
Ах, неудачник я!..
Он подгонял текст под ритмическую
прозу и сам с собой играл в оперного певца, композитора,
изображал оркестр и дирижера. А однажды днем я
застал его в халате танцующим посреди комнаты. В доме
никого не было, семья была на даче в Загорянке. Он сам
открыл дверь и продолжал выделывать па, вскидывая босые
ноги и теряя шлепанцы.
— Миша, что с тобой? — остолбенел я.
— Творю либретто для балета. Что-то андерсеновское —
Калоши счастья
. Вдохновляюсь. Ничего, брат, не попишешь.
Надо — буду балериной. Но... не более.
Ему шел пятый десяток, а писательский труд его все так
же не находил твердой почвы. Все было зыбко. Каждая
новая работа требовала почти начального преодоления —
препятствий к обнародованию становилось не меньше, а
больше. Если бы он решился пойти в редакцию какогонибудь
журнала, он вошел бы туда робко, как начинающий
автор. А его сверстники, даже те, кто был моложе его, давно
заняли в литературе прочное место, у них выходили книги,
они печатались в журналах, а у некоторых начали выходить
собрания сочинений...
В Союзе писателей он чувствовал себя неуютно, как чужой.
На собраниях появлялся редко, хотя иногда получал
официальные приглашения (те, которые автоматически рассылались
всем членам Союза). И войдя в вестибюль, опасливо
оглядывался, как будто ожидая, что вот-вот к нему
подойдут и спросят:
А вы на каком основании тут? Кто вы
такой?
Деловито пробегали люди или, собравшись в кучку,
оживленно обсуждали какие-то важные внутрисоюзные
интриги, а некоторые, сидя или стоя, перелистывали страницы
новых журналов и газет, в которых были напечатаны
их статьи друг про друга. Он проходил странной птицей
среди этого непрерывного коловращения писательских масс,
не встречая ни одного знакомого лица, хотя многие на него
оглядывались. Впрочем, иногда на него надвигалась барственная
фигура и он узнавал в ней некоего собрата по перу,
и тот здоровался с ним, выражая на лице сочувствие и
сокрушение^ Здесь все плыло к невидимой лестнице признания,
ценились умельцы восхождения на ее зигзагообразные
ступени, а те, кто достиг, уже обозначились отчетливо. Вокруг
них суетились. А он узнавал в них бывших горлопанов,
репортеришек, фельетонистиков, и они улыбались ему издали,
близоруко щурясь и чуть приподнявши кругло-сытые
лица, однако же не слишком демонстрируя когдатошнее
с ним приятельство...
Не знаю, все ли они при своем благополучии обрели
душевный покой? Но он давно уже научился с наружным
спокойствием переносить неудачи, и сдвинуть его с позиций,
им занятых, никому не было дано.
Художник не должен иметь иного честолюбия, кроме
творческого
, — говорил Э. Хемингуэй. О, этого честолюбия
у Булгакова хватало!
Он был воспитан в понятиях чести, преподанных лучшими
представителями русской литературы. Он глубоко уважал
писательский труд, который всем ходом общественной
жизни России принес писателю высочайшее звание — влас3"
тителя дум. Но во всех своих литературных суждениях
Булгаков был независим. Тут у него не было ни авторитетов,
ни предвзятых мнений.
На полках его библиотеки стояли собрания сочинений
русских авторов. Иностранных — мало. Но зато из отечественных
— во множестве второстепенные, забытые писатели,
отражавшие, как правило, уровень и литературный вкус
своего времени и сообщавшие бездну мелких бытовых подробностей.
Жаль, что не сохранилась его библиотека. Она очень
поучительна — рассказала бы не только о его вкусах, но и о
его рабочей лаборатории.
Особой любовью любил Гоголя, хорошо знал СалтыковаЩедрина,
Сухово-Кобылина. К Чехову-драматургу был равнодушен.
Попытки находить истоки его драматургии в Чехове
ошибочны. Это происходило по инерции — как же не от
Чехова, если Художественный театр,
атмосфера
в
Днях
Турбиных
и т. п.
Он не вел дневников. В начальные, двадцатые годы дневники
были, но он их сжег и суеверно не возвращался к ним.
В сохранившихся записных книжках можно найти главным
образом записи адресов и телефонов.
Глаз у него был острый, позволяющий почувствовать
не только вкус прошлого, но и остроту настоящего, разглядеть
черты будущего. Он и на себя поглядывал как бы со
стороны, из дня завтрашнего. Это составляло его силу,
сохраняло стойкость и развивалось с годами.
Он очень ревниво относился к своему литературному
имени. Поэтому педантично вырезал (а позже — заставлял
Лену) и наклеивал в альбом все отзывы и заметки о себе.
Составился целый том (он сохранился) — почти ни одного
доброго слова, сплошь нападки, а то и клевета, похожая на
донос. Имена своих
критиков
он запоминал и запомнил
на всю жизнь. Передал Лене как эстафету весь черный
список этих имен. Она наизусть их знала. Назовешь, бывало,
имя вроде бы доброжелательное, а она тут же —
ах, ну да,
помню, это тот самый...
Как бы тот ни распинался в своей
давней преданности
незабвенному нашему писателю
, не
было ему прощения. Не для этого ли Булгаков приучил
Лену записывать каждый день деловито и сухо — кто был,
кто звонил, что сказал? А сам время от времени писал письма
Павлу Сергеевичу Попову, живущему по соседству, в тех
же арбатских переулках. Казалось бы, зачем писать, ведь
можно было встретиться в любой день. Но он писал, потому
что это были не письма, а преднамеренные записи о своих
литературных делах, настроении, житейских обстоятельствах.
Он писал не Пате Попову, а педантичному литературоведу
— Павлу Сергеевичу — в будущееСтатьи
и книги, толкующие ученым языком о литературных
приемах, жанрах, влияниях, анализирующие эти приемы
и жанры, вызывали у него удивление и скуку.
— Ничего не скажешь, сюда вложены пуды пота, — говорил
он, перелистывая этакий многоученый труд. — Скорее
всего, писалось для получения какой-нибудь очередной степени.
Уверяю тебя, ни читателю, ни писателю это абсолютно
неинтересно. Они пишут друг для друга.
Зато материал биографический привлекал его всегда. До
страсти любил рыться в старых журналах, особенно исторических,
архивных. Собирал словари, лексиконы, справочники.
Считал, что их должно быть как можно больше, по всем
вопросам, всегда под рукой, без них литератору нельзя. Он и
меня снабжал ими. Из множества утерянных мною за годы
войны книг сохранились две, подаренные им: М. И. Михельсон.
Ходячие и меткие слова (Санкт-Петербург, 1896) и
Масперо. Древняя история народов востока (Москва, 1911).
Вот как пример юмористическая надпись на книге Масперо:
Дорогой Сережа! К вопросу о книжных долгах. Посылаю
тебе первую из серии (одна книга — это не звучит!). Вторую
уже подготавливаю для тебя. Обрати внимание на переплет.
Этой материей была обита мебель в имении предков (во флигеле)
в 30-х годах прошлого века. Он стоит 75 рублей.
Твой М. Б. Москва, 2 января 1938 г.
.
Ему претили словесные штампы, ужасала казенная
узость обобщений. Не менее этого его раздражало
новаторство
— намеренная невн
...Закладка в соц.сетях
