Жанр: Мемуары
Из записок разных лет
...оводу сделал приписку:
Мне неприятно признаться, сообщение меня раздавило.
Мне стало физически нехорошо. Хлынула радость, но сейчас
же и моя тоска
.
Почему — тоска? Возобновлены
Турбины
! Как-никак
немалая поддержка на черный день. Евгений Васильевич
Калужский (зав. труппой МХАТа) говорил, что Сталин то
и дело появлялся на спектакле. Значит, пока что прочная
поддержка?
Дни Турбиных
? Бог мой! Но ведь все это уже
прошлое, далекое прошлое для Булгакова. Его мысли уже
давно переполнены другим замыслом.
46
Еще в 1929 году он начал работать над пьесой
Кабала
святош
(
Мольер
), в 1932-м передал ее в MX AT. В течение
двух лет она лежала там без движения, хотя автору бесконечно
высказывали различные соображения по ее доработке.
В 1934 году начались наконец репетиции.
Н. М. Горчаков, которому была поручена постановка,
в своей книге
Режиссерские уроки К.С.Станиславского
меньше всего склонен компрометировать работу театра с
автором, напротив, он показывает максимальную требовательность
театра и, в частности, Станиславского к режиссуре и к
актерам в раскрытии авторского замысла. Но, наверное, вопреки
намерению Горчакова в записях его возникает трагически
зависимая роль Булгакова, не принимающего навязываемой
ему трактовки пьесы.
С ним говорят осторожно, мягко, вкрадчиво, он и сам
старается не обострять отношений, но все равно общности
языка не получается.
Театр хотел воздвигнуть памятник-монумент великому
комедиографу, а Булгаков, не веря в такого рода памятники
на сцене, выстраивал взаимоотношения Мольера с
королемсолнцем
Людовиком и показывал интриги инквизиции —
Кабалы святош
, — приведшие к гибели гения.
— У Мольера должны быть сцены, в которых блеснул
бы его талант, — говорил Станиславский. — Он у вас много
физически действует, простите за грубое выражение, даже
много дерется. Но рядом с этими сценами надо дать и сцены,
где он творит. Что хотите — пьесу, роль, памфлет...
— Он, кажется, памфлетов не писал, — пробовал робко
возразить Булгаков. — Мне кажется, гениальность вообще
сыграть нельзя. Так что Мольера должны сыграть актеры,
связанные с ним действием и сюжетом пьесы*.
В итоге этих споров, где каждый высказывался, думая
о разных пьесах, Булгаков в изнеможении признавался:
Поправки тянутся пять лет, сил больше нет
.
Это привело его наконец к письму, в котором он писал
Горчакову:
...ввиду полного разрушения моего художественного
замысла и попыток вместо принятой театром моей
пьесы сочинить другую, я категорически отказываюсь от
переделки пьесы Мольер
.
В том положении, в котором он тогда находился, надо
было иметь мужество, чтобы решиться на такое категорическое
заявление. Даже Елена Сергеевна (тогда уже его жена,
* См.: Горчаков Н. М. Режиссерские уроки К. С. Станиславского.
М., Искусство
, 1951, с. 532—542.
он чаще всего называл ее Люсей, а я — Леной, так и буду
называть ее в этих записках), даже она была в отчаянии
от его письма и отговаривала посылать, понимая, что он прикован
к Художественному театру, подобно своему герою
Максудову из Театрального романа
, как жук к пробке
.
Столь решительная его позиция, скорее всего, могла кончиться
полной катастрофой.
Но он победил. Станиславский, разволновавшись, распорядился,
чтобы Горчаков не докучал автору бесконечными
переделками, и высказал, отнюдь не шутя, опасение, как бы
Булгакова не переманили в другой театр (вот уж никак не
угрожало!).
Пьеса Мольер
была разрешена Главреперткомом еще
до начала репетиций, и кроме МХАТа договор на ее постановку
заключил с Булгаковым также и Ленинградский
Большой драматический театр. Там уже начали работу, как
вдруг театр сообщил автору, что пьесу отклонил ^Худполитсовет.
Это был первый предупреждающий удар по
Мольеру
.
Формально никаких поводов для запрещения постановки
не было, напротив, виза Реперткома свидетельствовала о разрешении
пьесы к исполнению повсеместно, театр заключил
с автором договор и выплатил аванс. Никаких давлений
сверху
, и никаких неблагоприятных отголосков в печати
пока тоже не появлялось. Все было тихо. Но в судьбе пьесы
в Ленинграде, как рассказывал Булгаков в письме к П. С. Попову
(февраль 1932 года), почему-то приняло участие
некое, отнюдь не должностное лицо — драматург
. Булгаков
его описал так:
Лицо округлое, повадки братишки
,
ныне крейсирует в Москве. Во время своего визита в Ленинград
он так напугал театр, что он (театр) выронил пьесу
из рук
.
Трудно сказать, в какой мере именно это
частное лицо
сыграло решающую роль в судьбе ленинградской постановки,
но бесспорно то, что вокруг пьесы, еще до ее появления на
сцене, стала исподволь нагнетаться атмосфера подозрительности
и недоброжелательства. Длительная работа в МХАТе
над пьесой порождала разноречивые слухи. В этой атмосфере
и шли репетиции, споры с Горчаковым, о которых я уже
говорил. Станиславский принимал участие в постановке
лишь эпизодически (как пишет об этом Горчаков). Высказывая
свою точку зрения на идейные задачи постановки,
Станиславский не торопился с выпуском спектакля, потому
что, думаю, не понимал той угрожающей обстановки, которая
постепенно вырастала вокруг пьесы. Отсюда возникла
у Булгакова обида на Станиславского, досада, горечь. Горчаков
не случайно, восстанавливая споры с Булгаковым, на
первый план выдвигает Станиславского (но он лишь
эпизодически
вмешивался?), а себя как бы прячет за его спину.
Основная ежедневная, трудная борьба Булгакова шла с Горчаковым,
который время от времени направлял против него
такую тяжелую артиллерию^ как Станиславский.
Наконец 15 февраля 1936 года спектакль был выпущен.
Он был сыгран всего семь раз. 9 марта 1936 года появилась
статья
Внешний блеск и фальшивое содержание
,
и спектакль был снят. Сохранились рецензии в разных газетах,
уничтожающие пьесу, но сохранился и отзыв Горького,
в котором он, отмечая талантливость драматурга, подчеркивал:
Он [Булгаков] отлично написал портрет Мольера на
склоне его дней. Мольера, уставшего от неурядиц его личной
жизни и от тяжести славы
.
Читатель познакомился с этой пьесой более чем через
двадцать пять лет после смерти автора, когда вышли сборники
драматических сочинений Булгакова*.
9 марта был траурный для него день. Он пришел ко мне
днем, был спокоен, и советовался о делах денежных. Были
долги, а на
Мольера
можно было рассчитывать. Спектакля
Мольер
не стало.
В годы долгой борьбы за сохранение своего замысла
(а затем столь короткой жизни пьесы на сцене) Булгаков
закончил еще и повесть о Мольере. Он писал ее для журнал
ьно-газетного объединения
Жургаз
. В этом издательстве
и началась тогда серия
Жизнь замечательных людей
.
Повесть была отвергнута, как не отвечавшая
профилю
серии.
Рецензент издательства (А. Н. Тихонов), испугавшись
возможных намеков, советует автору избавиться от подозрительного
рассказчика, который ведет биографию, ибо это
негодный молодой человек, склонный к роялизму, любящий
альковные истории и сомнительные источники. Вместо него, по
мнению рецензента, надо было поставить
серьезного советского
историка
. Булгаков сообщил, что он не историк и книгу
переделать не намерен.
Взамен его повести, названной
Жизнь господина
де Мольера
, была напечатана биография Мольера, написанная
театроведом С. Мокульским. Как бы в довершение
* См.: Булгаков М. Пьесы. М.,
Искусство
, 1962; Булгаков М.
Драмы и комедии. М.,
Искусство
, 1965.
удара она появилась на прилавках книжных магазинов
одновременно с запрещением спектакля
Мольер
.
Повесть Булгакова наш читатель получил, как и пьесу,
лишь в 1962 году. Она вышла в той же серии
Жизнь замечательных
людей
, издание которой перешло теперь в
Молодую
гвардию
. Книга Булгакова оказалась
в профиле
,
никого не испугав манерой и
легкомыслием
рассказчика.
Напротив, она получила самый широкий и благоприятный
отклик. Но автор не увидел ее напечатанной.
Постепенно все затихло вокруг Булгакова. Лишь в театральных
программах к спектаклю
Дни Турбиных
упоминалось
его имя.
В течение всей нашей десятилетней дружбы он работал
над романом
Мастер и Маргарита
, считая его своей главной
книгой — своим
Фаустом
(или
Антифаустом
).
Работал с вдохновением, хотя и с вынужденными перерывами.
Первые главы я слушал, когда он жил еще на Большой
Пироговской. Чтение состоялось на квартире Павла Сергеевича
Попова и обставлено было с сугубой таинственностью
(Булгаков любил таинственность). Кроме меня, Павла Сергеевича
и его жены, Анны Ильиничны (внучки Л. Н. Толстого),
никого не было. Мы были строго-настрого предупреждены,
что о чтении этом должны навеки умолчать:
величайший секрет
!
Услышанное буквально потрясло меня.
Неожиданно Булгаков, доселе неведомый, открылся
передо мной. Глава, в которой впервые появляется Понтий
Пилат, а затем Иешуа, даже в самой ранней редакции поражала
точностью и строгой выразительностью каждого слова.
И ведь слушал я эту главу в начале 1930 года, когда литература
наша была полностью погружена в современность.
Мерещился поистине таинственный, загадочный роман!..
Мы возвращались вдвоем по пустынным арбатским переулкам.
Искоса глянув на меня, он спросил:
— Ну?
— Гениально! — выпалил я со всей непосредственностью.
— Ну, брат, ты решительный критик! — захохотал
Булгаков.
Его лицо порозовело, раскраснелось, то ли от мороза, то
ли от возбуждения, и он, схватив меня за руку, стал выплясывать.
Так, приплясывая, мы и вышли к Зубовской площади.
С некоторой неловкостью записал я эту сцену. Хотел ее
вычеркнуть. Противно хоть чуть показаться хвастуном —
эдаким тонким и прозорливым ценителем, по первым черновым
страницам предугадавшим будущий роман. Не в этом
тут дело. Просто Булгакову нужен был тогда не рассудительный
критик, а человек, с пылкой искренностью
подхвативший его странный замысел. И я сохраняю эту
запись лишь потому, что в этот вечер, как думаю сейчас,
у него появилось ко мне то особое внутреннее доверие, которое
окончательно перешло в дружбу.
Не помню числа, не помню месяца, помню легкий морозец
и то, что Поповы жили тогда на Собачьей площадке
(ныне не существующей), и кажется мне, что так и начинался
роман, как осталось впоследствии:
В час жаркого весеннего
заката на Патриарших прудах появились двое граждан
.
И во второй главе словно бы ничего не изменилось:
В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской
походкой, ранним утром четырнадцатого числа
весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя
крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи
Понтий Пилат...
Наверно, ошибаюсь. Ведь знаю же, что
роман много раз переписывался, менялся. Не имею возможности
сравнивать первые (уничтоженные) черновики с окончательной
редакцией, но почему-то уверен, что строки эти
я услышал тогда в их теперешнем виде. Конечно, это не так.
Я говорю лишь об общем впечатлении, поразившем меня,
и вечер этот помню, как будто был он вчера!..
Но тем не менее, восстанавливая в памяти те впервые
услышанные главы, я вдруг вспомнил одну небезынтересную
деталь. Описывая Воланда, Булгаков — не вскользь, а подчеркнуто
— сообщал, что на ноге его необыкновенного
иностранца были сросшиеся пальцы. В народе эту аномалию
называют
копытом дьявола
. Отсюда и первое название
романа (
Консультант с копытом
). Во всех последующих
редакциях я этой детали уже не встречал. Однако разговор
по поводу нее у меня с Булгаковым произошел (через
несколько лет после первого чтения).
— А помнишь, раньше у тебя было... — начинал я.
— Ни к чему деталь, — сердито перебил он. — Не хочу
давать повода любителям разыскивать прототипы. Думаешь,
не найдется человека
с копытом
? Обязательно найдется.
А у Воланда никаких прототипов нет. Очень прошу тебя,
имей это в виду.
Название
Консультант с копытом
исчезло, а страницы,
где упоминались сращенные пальцы, были тщательнейше
выдраны даже из тетрадей, сохранивших обрывки первых
вариантов будущего
Мастера
.
Сейчас вряд ли помнят, что в середине двадцатых годов
зашелестели по Москве шепотки, что у Сталина
копыто
дьявола
. Это случайное совпадение ошеломило Булгакова
не потому, что он опасался, что рукопись раньше срока
попадет куда не надо и ее перетолкуют как злободневный
намек. Такое толкование исказило бы замысел романа и
образ Воланда. Кстати, вот и у Гете в
Фаусте
брюнетка
в испуге отталкивает Мефистофеля, восклицая:
Ах, у вас
нога грузней копыта!
Еще один
прототип
? И, кажется,
совсем-совсем близок? Однако насколько более привлекателен
и великолепен Воланд в сравнении с гетевским Мефистофелем...
Булгаков на свой лад перетолковывает и реплику
(хотя и ставит ее эпиграфом к своему роману):
Я — часть
той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо
.
У Гете Мефистофель говорит это с иронией, в своей обычной
манере шутовского сарказма, а у Булгакова — всерьез, и
не однозначно, а в раздумье. Нет, он категорически
отмахивался от всех возможных
прототипов
.
Не берусь сказать, когда возник замысел его романа, но,
по-видимому, не позднее 1928 года. Тут многое поражает.
Лишь недавно написана
Белая гвардия
. Вышел сборник
его повестей и рассказов. В литературу врывался живой
материал сегодняшнего дня, происходили острые схватки
различных групп и группочек, и он был отнюдь не чужд
общему потоку тогдашней литературной жизни, участвовал
в ней. Но, оказывается, именно в ту пору, именно тогда
начал изучать... четырехкнижие
благовестителей
(апостолов),
четыре Евангелия — от Марка, Матфея, Луки и Иоанна,
вникая в их противоречия, пробиваясь к исторической их
достоверности.
Почему это было ему важно? Что его увлекало?
Немного позже я понял, какими неожиданными и
глубокими путями он шел к пониманию нравственных норм
современного мира. И все строже и строже относился к тому,
что писал. Росли тетради и черновики. А над рукописью
одной из глав сделал наверху пометку:
Не умереть, пока
не закончу
. Если не совсем буквально передаю эту запись,
то за смысл ее ручаюсь.
Его тревожило, что он не успеет!
Достоверность — одна из характерных черт Булгакова
как писателя. Так, например, уже после его смерти посещав53
шие Киев находили
дом Турбиных
на Андреевском спуске.
Это был дом, в котором жила раньше семья Булгаковых,
и он описан в
Белой гвардии
с педантичной точностью.
В романе, получившем окончательное название
Мастер и
Маргарита
, жанровые и бытовые подробности московской
жизни воспроизведены с абсолютной достоверностью, именно
на ее почве разрастались фантастические происшествия,
порожденные Воландом и его эксцентрической свитой.
Достоверен Моссолит (псевдоним одной из писательских
организаций), достоверны ресторан
Грибоедов
и его мудрый
управитель Арчибальд Арчибальдович, украшенный
ассирийской бородой, почти фотографический портрет знаменитого
Якова Даниловича, которого, может быть, помнят
старые москвичи по Дому актера.
Но как быть с исторической достоверностью, избрав для
повествования евангельский сюжет?
Знания художника загадочны, как неопознанные летающие
объекты. В самом деле, где кончаются знания и начинаются
догадки, интуиция?
Легко представляю удивленные лица исследователей,
погрузившихся в
древние
главы романа. Какая поразительная
точность в деталях, психологическая достоверность
характеристик, тонкое понимание обстановки в тогдашней
Иудее и в положении римского прокуратора (в греческом
прочтении — игемона).
Когда автор успел обо всем этом узнать, вникнуть,
понять?
Память? Да, конечно, феноменальная, цепкая память. Но
для того, чтобы выплеснуть из нее что-либо, надо было об
этом
что-либо
когда-то прочесть. Но когда?
Позади — медицинский факультет, сумасшедший Киев
лихих годин гражданской войны, блуждания по Кавказу,
потом суетные будни в Москве... фельетоны в газетах,
рассказы, роман
Белая гвардия
...
А ведь успел ухватить! И не поверху!
Словно бы дразня своего будущего исследователя, он сам
называет некоторые из источников. В первой главе Берлиоз,
критикуя антирелигиозную поэму Ивана Бездомного, требует,
чтобы он яснее показал, что Иисуса как исторической
личности не существовало. Почтенный председатель Моссолита
упоминает Флавия, Тацита, Филона Александрийского,
которые ни словом не обмолвились об Иисусе. Берлиоз не
лжет, не передергивает, когда говорит, что вставки об
Иисусе у этих древних авторов более позднего происхождения.
Он, безусловно, читал Ренана, отметившего, что эти
позднейшие вставки в древние тексты сделаны епископом
Агапием.
Ну,
Жизнь Иисуса Христа
Ренана — книга широко
известная, мимо нее Булгаков пройти не мог. Но как докопаться
до первоисточников — до того же Флавия, Тацита,
Филона? А ведь докопался. Именно оттуда, как мне кажется,
начались его домыслы о Понтии Пилате и возник этот образ,
крайне важный для понимания романа в целом.
Бывший храбрый военачальник, не боявшийся смерти
в битвах с варварами, жестокий и самоуверенный, очутившись
в чиновничьем кресле, стал все более и более испытывать
страх перед всесильным кесарем. Гневная булгаковская
тема! Быть храбрым на войне, оказывается, гораздо легче,
чем сохранить хотя бы видимость независимости, вкусив
сладость власти и цепляясь за свое положение. И когда
перед ним появился Иешуа, осужденный первосвященниками
иерусалимского храма как лжепророк, возбуждавший
народ, он мог, казалось бы, без особых колебаний утвердить
смертный приговор. Но перед ним вместо опасного смутьяна
стоял тихий и молчаливый бродяжка в разодранном голубом
хитоне, с синяками на лице, и странные, противоречивые
чувства вдруг овладели Понтием Пилатом...
Это одна из центральных сцен в
древних
главах.
Трактовку ее Булгаков, мне кажется, заимствовал из книги
Фарара
Жизнь Иисуса
.
Прокуратор понимал, что кроткий бродяжка-философ
ничем не угрожает Риму. Он кажется опасным лишь первосвященникам,
убоявшимся его соблазнительной ереси, хотя
учение его миролюбиво и немногословно:
Все люди добрые,
только не все знают это
. Необъяснимо, почему Понтия
Пилата гипнотически влечет к этому человеку? Истерзавшая
прокуратора мигрень вдруг исчезает. Что-то шевельнулось
в душе бывшего всадника. А Иешуа с таким же наивным
простодушием говорит, что не признает никакой земной
власти... Никакой власти?
И тут, как пишет Фарар, Понтии Пилат вспомнил, что
нет страшнее обвинения, чем обвинение в оскорблении величества.
Все другие преступления бледнеют перед этим. И ему
представился кесарь Тиверий, который жил на Капрее
(остров Капри), скрывая свое прокаженное лицо. Он далеко,
но тысячи невидимых доносчиков, как по воздуху, донесут
ему о милосердии прокуратора, коли он проявит его
к не признающему власти кесаря...
Так, — пишет Булгаков, — померещилось ему (Понтию
Пилату), что голова арестанта (Иешуа) уплыла куда-то,
вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел
редкозубый золотой венец. На лбу была круглая язва...
запавший беззубый рот... все утонуло вокруг в густейшей
зелени капрейских садов... голос, надменно тянувший слова:
Закон об оскорблении величества...
И Понтий Пилат, по
слову из Евангелия от Иоанна, убоялся
.
Впервые я читал Фарара по булгаковскому экземпляру
и помню, многие места в нем были подчеркнуты. Этот экземпляр,
к сожалению, не сохранился, но я, перечитывая
недавно Фарара, убедился, сколь умело использовал его
в своей работе Булгаков, вплоть до живописных подробностей
(например, описание Иродова дворца, в котором с отвращением
проживал Понтий Пилат).
Иногда художнику нужны, как толчки, отдельные детали
или короткие упоминания имен, чтобы заработала фантазия
и углубились поиски. Даже самая сухая справка
в
Брокгаузе и Эфроне
может подействовать на воображение,
становясь важной для достоверности вымысла. Она
необязательна читателю, но автору необходима. Случайными
и неожиданными путями отыскивается материал. Будущий
исследователь непременно попадет под обаяние эффектных
исторических знаний Булгакова. В самом деле, почти
каждая подробность в его повествовании вдруг находит
подтверждение в том или другом источнике.
Когда успел? В этом есть что-то поистине магическое!
Он скупал старые комплекты
Вестника Киевской духовной
академии
, в них попадались иногда и статьи его
отца. Эти комплекты тоже не сохранились, а там, наверное,
было многое отчеркнуто из того, что привлекло его внимание.
Возможно, он хотел восстановить, представить себе круг
тех вопросов, о которых могли толковать в доме, когда еще
был жив отец. Он, мальчишка тогда, разумеется, не понимал
их, а теперь, наверное, они стали ему необходимы. Он
вспоминал, искал.
Как возник образ Иешуа, кроткий и бесстрашный, верящий,
что добро победит, чутко угадывающий беду, нависшую
над другими, и не замечающий беды, нависшей над
ним?
В чем-то, думаю, он навеян нашими юродивенькими и
блаженными, которых исстари почитали на Руси за святых.
Тут присутствуют и лесковские странники и проглядывает,
может быть, Мышкин Достоевского. Но это не более чем
толчки
, приблизительное влияние. Иешуа прежде всего
создан независимым и поэтическим воображением Булгакова.
Только ли воображением?
Его привлекает Иисус, скорее всего, из Евангелия от
Иоанна. Это самое художественное, самое возвышенное произведение
из четырехкнижия. Но у Булгакова Иешуа
подчеркнуто одинок. В романе ни слова не говорится о его
последователях. Лишь Левий Матвей, бывший мытарь
(сборщик податей), следует за ним по пятам и записывает.
Заглянув в его козлиный пергамент, Иешуа в ужасе восклицает,
что из его записей произойдет великая перепутаница,
потому что все там переврано. Отношение Иисуса (Иешуа)
к Левию Матвею было почерпнуто Булгаковым, видимо,
из книги Э. Ренана
Святой Павел
, в которой говорится,
что ближайшие ученики Иисуса были ограниченными фанатиками.
И ведь один он, Левий Матвей, наблюдает издали
за его позорной и мучительной казнью. Никого из учеников.
И не было торжественного въезда
на осляти
в Иерусалим.
Осла не было!
Не могло быть толпы; по Булгакову, это
неправдоподобно, потому что, не разбираясь, что за толпа,
римские легионеры разогнали бы ее.
Булгакову все это нужно, чтобы показать одиночество
Иешуа.
И он находит подтверждение этой своей мысли, скорее
всего, в Талмуде, где говорится об Иисусе с презрением.
Он самого низкого происхождения: сын блудницы и сирийца.
Это используется Булгаковым. На вопрос Понтия Пилата
Кто твои родители?
он отвечает:
Мой отец был сириец
.
И вот — главное: в Талмуде подчеркнуто, что этот
пророк
из глухой провинции осмеян и не признан своим народом,
в своей стране.
Распни, распни его!
Этот клич черни, подстрекаемой
испугавшимися догматиками, во все века распинавшей
своих пророков, Булгаков с пристрастием вычитывает
из самых разных источников.
По тем временам он не располагал всей нужной литературой,
как ни рылся у букинистов и ни домогался в библиотеках.
Но тогда выходило несметное количество антирелигиозных
брошюр, и в издательстве
Безбожник
выходили
не только брошюрки, но и серьезные атеистические труды
по истории религий. В них обычно приводились пространные
цитаты из церковных писателей и древних историков,
и Булгаков умело ими пользовался. Вряд ли ему удалось
познакомиться с двенадцатитомным изданием Сойкина, но
именно из Талмуда могло возникнуть имя Иешуа Га-Ноцри
(изгой из Назареи, кажется, так).
Если Иешуа — булгаковский Иисус Христос, то что стало
с ним после его страшной смерти? Непризнанная и сокрушенная
современниками, его проповедь добра начинает
завоевывать сердца людей. Полмира следует за ним. Вера
в него утверждается не только красотой легенды и пышным
церковным многословием, но и кровавым мечом — крестовыми
походами и кострами инквизиций. Прошли века.
Что же стало с его проповедью? Что стало с человечеством?
Неужели прав князь тьмы Воланд и его глумливая свита,
что победил мещанин?..
Меньше всего мне хотелось бы оказаться в роли истолкователя
булгаковского романа. Я рассказываю о нем подробнее
лишь для того, чтобы показать, сколь сложна и необычна
была работа писателя над этой, принципиальной для
него, вещью. Легкость и озорство, то и дело проявляющиеся
в книге, явились результатом полного овладения материалом.
Вымысел и достоверность слились.
Но работа постоянно прерывалась. Над Булгаковым тяготела
литературная поденщина. Кроме того, он оставался
профессиональным драматургом, писал пьесы не только
для заработка, ему хотелось писать их.
И вдруг посреди папок с очередными работами, с рукописями
заветного романа на стол, как с неба, упала тетрадь
с надписью
Записки покойника
.
Я не видел ни одного черновика этой удивительной
рукописи. Скорее всего, их и не было. В письме правительству
Булгаков упоминал, что им был начат роман
Театр
.
Думаю, если он имеет отношение к
Запискам покойника
, то
самое отдаленное (лишь в зародыше). Не удивляйтесь, но
похоже на то, что повесть писалась не для печати, а для себя!
Именно так: для себя и для узкого круга людей. Не потому
ли читал он ее, пригласив мхатовских
китов
— В. И. Качалова
с Н. Н. Литовцевой, В. Г. Сахновского и кое-кого из
более молодого поколения, в том числе П. А. Маркова.
В этой компании чтение приобретало как раз нужную
ему остроту.
Он огласил предисловие, в котором сообщал, что никакого
авторского отношения к этому сочинению не и
...Закладка в соц.сетях
