Жанр: Драма
Русский лес
...ом с
потолка. В цепи этих подозрительных явлений особо выделялось совсем уже зловещее
посещение некоего лица, передавшего Александру Яковлевичу привет прямиком из
мира
замогильного, причем заявилось оно не через стенку и в полночь, как поступают
нормальные
привидения, а среди бела дня и в дверь. Чтобы не привлекать соседского внимания,
пришлось
принять посетителя, хоть и без кофе с пирожком, после чего болезненное состояние
Александра
Яковлевича настолько ухудшилось, что мать настояла на его визите к виднейшему
столичному
специалисту по гемоглобину. Так случилось, что по дороге к врачу он оказался в
противоположном конце города - у Вихровых.
Для такого визита у Александра Яковлевича скопились крайне веские причины.
С
запозданием дошли слухи о награждении Ивана Матвеича высоким орденом, хоть и без
опубликования в газетах, видимо, по соображениям военного времени. Требовалось
срочно
выяснить, означает ли этот правительственный акт официальное признание
вихровской линии в
лесном вопросе с прямыми последствиями для Александра Яковлевича и его
сподвижников,
или же, как шептались, оно было вызвано важным в условиях войны
лесохозяйственным
предложением Вихрова, чем он также имел право поинтересоваться на правах былой
дружбы.
Кстати, за отсутствием новых фундаментальных трудов у Ивана Матвеича давно не
появлялось
в печати и разгромных статей о нем... впрочем, он и всегда отличался короткой
памятью на
личные обиды, а война вообще посдвинула на задний план всякие разногласия,
научные в том
числе. Нечего было дожидаться более благовидного предлога для примирения, тем
более что
оно не мешало Александру Яковлевичу расквитаться в свое время с Вихровым по
совокупности... И прежде всего награждение представлялось отличным поводом в
личной
беседе выведать кое-что о Морщихине и его сомнительной диссертации.
С бутылкой из домашнего погребка он ввалился к Вихровым в сумерки и застал
бывшего
приятеля у подоконника за разбором приветственных писем и телеграмм от учеников
изо всех
лесов страны и, что Ивана Матвеича в особенности радовало, даже с фронта. Лесная
общественность с таким волнением следила за этапами знаменитой полемики, что
всякая
новость в кратчайший срок доходила до самых глухих углов. Депутат лесов сидел в
Таискиной
шали поверх толстой фуфайки енежских времен; недостаток тепла в нетопленной
квартире с
избытком возмещался жаром бесценных, потому что в такую пору, посланий.
- Ну... победил, Иван! в этой длинной очереди поздравлений прими и мое,
устное,
напоследок, - еще в дверях, перстами касаясь порога, возгласил Александр
Яковлевич, после
чего стремительно, пока тот не пришел в себя, привлек к себе и поочередно
приложился ухом к
обеим его щекам, великодушно предоставляя себя для ответного лобзания. - Вот
так,
по-братски, по-братски... еще разок. Ведь это наша общая с тобой победа, ведь я
полжизни
своей отдал на то, чтобы ты стал еще лучше... так что и моя крохотная долька
вложена в твой
успех!
Атака была столь напориста, что Иван Матвеич из деликатности тоже полуобнял
поздравителя, и Грацианскому пришлось даже слегка поотпихнуть его, чтобы тот,
чего доброго,
не обмочил его слезой на радостях стариковского всепрощенья.
- Вот, сижу в потемках... извини, у нас свет выключили во всем районе, -
бормотал
Иван Матвеич, тронутый поздравлением главного противника. - И не раздевайся,
пожалуй,
прохладно у меня.
- Ничего, сейчас мы вольем в наши старые цистерны эти терпкие бордоские
калории и
растопим этот, как его, э... ну, старинный наш лед! - И вот уже самодеятельно
разыскивал
штопоришко в вихровском буфетике. - А кто виноват, кроме тебя, что - лед? Ну,
имей же
мужество ответить, глядя мне прямо в глаза... молчишь? Бог тебе судья, Иван...
но стыдно,
стыдно, братец, забывать прошлое, а я ее, как первое причастие, помню, нашу
скудную
похлебку на Караванной, где от жиринки до жиринки шесть суток ходу... помнишь?
Как
здоровьишко-то, старина? Не бережешь ты себя... Эх, будь моя власть, отобрал бы
у тебя
чернила, братец, - не дослушав вихровский ответ о состоянии здоровья, продолжал
он и во
утоление странной потребности, не имея возможности прочесть, пробежался хоть
пальцами по
рукописям на столе. - Сестрица тоже здравствует? видно, в очередь ушла? Так,
так... ну, рад,
рад за тебя.
- Лучше вот сюда садись, здесь от окна дует, - уводил его Иван Матвеич
подальше от
стола. - Это хорошо, что ты зашел... мне так давно хотелось убедить тебя в моей
правоте не
только фактом получения ордена, а самой логикой лесного дела.
Чтобы времени не терять, он без промедления приступил было к изложению
заповедей
разумного лесопользования. Грацианский перебил его на полуслове.
- Нет, не ждал, не ждал от тебя, Иван, что ты еще и мстить начнешь мне под
старость, -
журил Александр Яковлевич, самолично раздобывшись всем необходимым и разливая
принесенное вино. - Собственно, я и раньше подозревал за тобой, что не любишь ты
рубанка
по живому мясу, сладенькое обожаешь, критику с сиропцем... но не мог же я
замолчать твои
роковые, хотя, не скрою, и вполне классические ереси. Не исправленные вовремя
ошибки
становятся частью души. И вот ты уже берешься за кинжал... жестоко, братец ты
мой, не по
правилам играешь!
- Однако в чем же ты видишь... мой кинжал? - озадаченно спрашивал Иван
Матвеич.
- А как же... не ты ли ко мне этого диссертанта с пистолетной кобурой на
боку подкатил?
Да еще по поводу того, старого и уже расхлебанного дельца. Валерий поправил же
эту давнюю
мою, действительно неуклюжую, детскую шалость... Скажи по крайней мере,
приличный он
человек, этот твой Морщихин?
Иван Матвеич обстоятельно рассказал о своей попытке помочь молодому
одаренному
человеку с огромной, по его мнению, будущностью.
- Видимо, произошло досадное недоразумение, Александр... Впрочем, он
собирался
зайти ко мне сегодня вечерком, и ты сможешь убедиться, какое это обаятельное,
редкой
душевности человеческое явление. Я просто жалею, что тебе не удастся узнать его
ближе: со
дня на день он ждет отправки на фронт. Он назначен комиссаром бронепоезда, таким
образом.
Лицо Александра Яковлевича заметно прояснилось; почему-то известие о скором
отбытии
на войну подействовало на него утешительнее, чем перечисление морщихинских
достоинств.
- Это очень хорошо, очень... - думая о своем, сказал он. - Это очень
приятно, что
Москва и наше святое прогрессивное освободительное дело в таких надежных руках.
Что ж,
выпьем тогда за всех уезжающих в бой за эти, э... за передовые идеи века!
Стоило посмотреть, как нетерпеливо, в один прием, опустошил свой стакан
этот
воздержный человек, даже за здоровье собственной матери поднимавший только бокал
с
лимонадом. Он вообще мало походил на себя в тот раз, - какой-то приниженный и
общипанный; удручающее беспокойство, подобно запаху болезни, излучалось из него.
Упоминание о Москве тронуло Ивана Матвеича: по склонности горячих и честных
людей
наделять всех своими мыслями, он решил, что и Грацианского тяготят думы о
предстоящем
подмосковном поединке.
- Не узнаю тебя... да ты здоров ли, Александр? - И, отхлебнув из стакана,
простил ему
все, за двадцать с лишком лет причиненные огорченья.
- Видишь ли, брат, - признался Александр Яковлевич, быстро хмелея от
непривычки к
спиртным напиткам, - на днях я опустил в могилу одно великодушное сердце... и
вот от меня
осталась только половина. Правда, мы с ней всю жизнь прожили порознь, не
надоедая друг
другу, но самое существование этой великой любви доставляло мне как бы отпущение
грехов.
Тебе, безгрешному, этого не понять... Шагом я проводил ее бедный прах, э... до
последнего
жилища и, только бросив горсть мерзлой глины туда, в могильную бездну, понял
вдруг, как я
одинок теперь. Да, брат, все меньше нас становится на свете... плотней бы надо
нам,
оставшимся! Ты непременно приходи ко мне... каждый раз возьми и приходи.
- Если тебя участь Москвы тревожит, - ладил свое Иван Матвеич, - то не
бойся: ее не
сдадут. Существуют такие святыни, которые и в мыслях нельзя отдавать на
подержанье в
нечистые руки... И заодно уж вспомни историю: сколько времени всегда уходило у
нас,
русских, чтоб размахнуться, но били потом наповал и без промаха. Правда, где я
ни брожу
пешком по городу, я не видел улыбающихся лиц, но мне не попадалось и плачущих.
Эх, кабы
ногу мне в исправности да сердчишко не пошаливало!.. - Он отвел руку Александра
Яковлевича, снова потянувшуюся к стакану. - Не пей, погоди, эта штука сильна...
сестра
обещала колбаски принести из очереди.
- Ничего, сойдет и без колбаски. Так, значит, на бронепоезде он едет? Это
очень
хорошо... - чуть размягченным голосом повторил Александр Яковлевич и отпил еще
глоток,
чтоб закрепить свои непрочные надежды. - Да, чуть главного-то и не забыл... Тут
недельки
полторы назад познакомился я с одним умнейшим человеком... между прочим, крайне
лестно
отзывался о твоей персоне. Представь, по твоим знаниям, опыту и глубине научных
идей он
считает тебя первейшим лесоводом мира. Грешен, каюсь: даже воззавидовал тебе...
Но не
задирай носа: при нынешнем упадке капиталистической культуры у них там, на
Западе,
крупных лесников по пальцам перечтешь.
- Он что же... приезжий, оттуда, значит?
- Из Австралии. Любопытнейшие вещи рассказывает: оказывается, приемы-то
лесопользования у них не лучше наших дореволюционных. Вообрази, просто кольцуют
топором гигантские рощи так называемого малинового эвкалипта, чтоб вызвать рост
травы для
животноводства. Мог бы ты себе представить такой варварский способ перегонки
леса в мясо и
шерсть?
- По опыту моему я многое могу представить, Александр, - сказал Иван
Матвеич, -
только не врет ли твой австралиец? Малиновоцветный эвкалипт как раз сравнительно
небольшого роста.
- Не придирайся... он, видимо, имел в виду не высоту дерева, а размер
обреченных
территорий, - поправился Александр Яковлевич. - Кроме того, э... он не совсем
лесовод.
Долгое время работал в Международном совете по координации мирового хозяйства, а
в
Москву прибыл по вопросам хозяйственного снабжения наших фронтов. Вообще большой
наш
дружище: хлещет водку, обожает щи и балалайку, сочинения твои знает наперечет,
э... почти
все. Уверяет, что ученый твоего ранга приобрел бы у них там великую славу и
благополучие,
не говоря уж о надлежащем покое для работы...
- Ну, а ты ему что?
- Я ему усердно доказывал, что советский человек обожает повседневную
критику с
песочком и даже не может без нее...
- Так... - нахмурился Иван Матвеич. - А он что?
- Э, у них порода хлипкая: смеется... Периодическое, в несколько баллов,
сотрясение
моего рабочего стола, говорит, вызывало бы у меня вредную для плодотворного
мышления
рябь в глазах. Между прочим, выражал страстное желание встретиться с тобой в
непринужденной обстановке. Я дал ему согласие за тебя.
- Напрасно. Мои мысли в моих книгах. Мне нечего добавить к ним.
Александр Яковлевич поморщился на неожиданное препятствие: по его расчетам,
длительная подготовка неудачами должна была расположить Ивана Матвеича к большей
сговорчивости и широте взглядов.
- Не понимаю, лес перестал интересовать тебя или... собираешься, под
орденок, отойти в
сторонку от леса?
- Напротив, именно лес меня не отпускает, но... - И туманно, чтоб не
обидеть гостя из
дружественной державы, намекнул на опасный опыт троянских коней и данайских
приношений.
- Извини, но это же грубо, Иван, - солидно возмутился Александр Яковлевич.
- Если
тебя смущает незнание языка, так и быть, беру на себя роль переводчика. В
крайнем-то случае
встречу можно было бы устроить и у меня... Когда еще вторично подвернется такая
оказия:
получить обстоятельную информацию об австралийских лесах, а вдвоем-то мы его
наизнанку
вывернем!
Иван Матвеич даже не потрудился возразить и, торопясь объясниться до
прихода
Морщихина, забубнил свое - о путях получения наивысшего дохода с леса без
разорения
самого источника. Александр Яковлевич слушал его с нервным тиком в лице и глядел
на все
падавший, уже третьи сутки падавший снег за окном; иные хлопья приникали к
самому стеклу,
словно силясь рассмотреть что-то в потемках комнаты. Хмель проходил, и одного
страстно
хотелось Грацианскому в ту минуту - совершенного покоя, за которым исчезнет все
это -
унизительное ощущенье стареющего, постоянно как бы отравленного тела... исчезнут
идеи,
производящие бесполезное круженье вещества, и в первую очередь уничтожится его
рабское
обязательство во что бы то ни стало выманить этого лесного маньяка на свиданье с
австралийцем. Наконец Александр Яковлевич рассердился не на шутку, когда хозяин
с дурной
патетикой вопросил его, в какой же иной тулуп, кроме зелени, потомки станут
кутать свою
продрогшую и опаленную планету.
- Слушай, Иван: все это, что ты так надоедливо твердишь, азбука
простаков... и не в лесе
тут дело, голова. Эх, и выложил бы я тебе свои думы начистоту, да... - И
оглянулся на шум из
кухни.
- Там сестра вернулась. Ничего, ты говори... она и услышит, не поймет.
Таким образом.
- Вот всегда меня поражала в тебе глубокомысленная провинциальная
пытливость ума,
Иван... например, почему бы этой зимой тепла не хватает, в то время как летом
оно тратится с
избытком. А ты оглянись-ка: библейские времена настают!.. уж солнца не видать,
все летит.
Горы сорвались с тысячелетних стоянок, моря вздымаются от лон своих. Теперь
единственное
средство уцелеть - либо намертво зарыться в землю, либо двигаться в ногу со всею
лавиной,
до самого конца. А ты лезешь ей навстречу, неприлично размахивая руками... Да
черт с ним, с
лесом твоим, в такую пору...
- Позволь, это какой конец ты имеешь в виду? - с ледком в голосе
переспросил Иван
Матвеич.
- Ну, этот, дозволенный... не лови. Переход одного в другое по диалектике
развития, - и
глаза зло блеснули в сумерках. - Потомки-то ведь тоже захотят искать и
мыслить... или ты
собираешься завещать им свой тулуп без права перешивки?
Иван Матвеич не сразу уловил содержание сказанного, но торжествующая
двусмысленность вопроса обожгла его. Он указал тогда Грацианскому, что не
страшится за
будущее и наследников своих: человечество никогда не сможет отказаться от
Архимедова
винта или менделеевской таблицы, а тем более от суровых социальных благодеяний,
избавляющих его от нищеты и регулярного пролития крови, от плачевной участи
большинства,
которое капитализм убивает, если не удается растлить, и еще что-то в том же
роде.
- Признаться, такие твои мысли в новинку мне, Александр Яковлевич... не
узнаю
тебя, - сказал в заключенье Иван Матвеич. - Но ведь ты же сам писал в один из
моих
погромов, что только в могилу можно дезертировать из истории.
- Э, история! - сквозь зубы огрызнулся тот. - Гаданье на красных чернилах
девятнадцатого века, мечта о стерильном мире... Думаешь, блокадные ленинградские
щи из
гербария становятся сытней, если их гуманистическим мечтаньем подсластить! О,
история -
слишком медлительный, натуралистический рассказчик с дурного вкуса длиннотами и
грубо
подчеркнутыми эффектами. Я предпочел, бы прочесть все это потом, в учебнике
начальной
школы, на трех страничках с приложением подобающей картинки, скажем о взятии
Зимнего
дворца!.. - Вдруг до бледности испугавшись наступившего молчанья, он с видимым
отчаяньем
стиснул руку Ивана Матвеича. - Если можешь, прости мне этот, не слишком
чистоплотный
прием, Иван, но я не мог иначе... у меня не было иного способа проверить, о чем
может думать
подобный тебе, выдающийся и претерпевший такие побои человек, когда враг у ворот
столицы.
И ты сам не можешь понять, какой силы ответ заключался в спокойном молчании
твоем... и вот
почему мы непременно, непременно победим в этой схватке миров, Иван. Несомненно,
там у
них ты был бы великий человек, но ты... ты отказался даже хвалу принять, э... из
этих нечистых
уст: слава тебе! Как же я рад за чистоту твою, за твою преданность нашему
знамени, Иван! И не
серчай: со времен Иова высшая верность мерилась ценой беспощадных испытаний.
Зато
отныне я твой друг вдвойне... Знаешь, ты ко мне непременно на Новый год приходи,
и мы
наедине, без помехи, подведем разные там итоги.
- Ты выпей-ка воды, Александр... таким образом! - предложил Иван Матвеич,
налил
ему из графина и стал спускать маскировочные шторки.
- Да, да, я просто пьян, прости... и потом круглый день болит в затылке.
Что там за
штука помещается, кроме гипофиза? Вот и я тоже не помню... Нет, нет, света не
зажигай пока,
так лучше... Кстати, ты не позволишь ли ему по крайней мере хоть журналы тебе
занести
мимоходом? Отлично изданы... и с крайне лестными отзывами о твоих работах.
Собственно, он
и сам довольно сносно изъясняется по-русски. Правду сказать, не хотелось бы,
чтобы он
невыгодно для нашей страны истолковал твой отказ...
- Постой, ты про кого?
- Все про этого, про австралийца. Чудак, ведь ты же не слишком избалован
похвалой и
это могло бы влить в тебя, э... ну, дополнительные силы.
От свиданья Иван Матвеич отказался наотрез и, в объясненье отказа, не очень
удачно
сострил про муравья, который если и доставляет удовольствие тле, то всегда в
расчете на
получение чего-то взамен.
- Ты так думаешь? - как бы прозрев, вскинулся Александр Яковлевич. - А мне,
брат,
это и в голову не приходило, но... в таком случае я наведу о нем справки коегде.
Однако что же
ты о себе-то молчишь?.. сестра как?
- Сестра, как я уже сообщал давеча, ничего себе, прихварывает помаленьку.
Вот и она,
ты уж сам ее расспроси.
Таиска как раз внесла тарелку со спасительной свеклой, но перекинуться с
нею словцом в
забвение прежних взаимных неудовольствий Александру Яковлевичу не удалось.
Движения ее
были неточны, ответы невпопад, - вскорости она ушла, торопясь поштопать бельишко
в
дорогу своему любимцу. Легкий на помине, Сережа появился через десяток минут, и
с ним
другой такой же, весь в снегу и разрумянившийся от быстрой ходьбы юноша, не
Морщихин.
Сережа представил его отцу как своего будущего напарника на бронепоезде, Колю
Лавцова.
Вряд ли Сережа мог запомнить Грацианского с той ночи, когда в пятилетнем
возрасте его
на руках внесли в этот дом, но по смущению отца, по бутылке с полусотлевшим
заграничным
ярлыком, означавшей, сверх всего прочего, чрезвычайность свидания, по холодному
любопытству этого человека к своей особе, по десятку других безошибочных
признаков он
сразу угадал в нем своего застарелого врага и довольно ловко обошелся без
рукопожатия, а
ограничился дальним полупоклоном.
Выяснилось, что Морщихин не придет: в отмену прежних планов выход
бронепоезда
назначался завтра на рассвете. Сережа с напутственного митинга отпросился
проститься с
родней.
6
- Павел Андреич шлет горячие приветы... он как раз собрание ведет. И ты не
хлопочи,
тетя Таиса: столько нам всего выдали в дорогу, что только на тендере и увезти.
Словом, мы
буквально на минутку заскочили... - говорил Сережа, причем поталкивал приятеля в
бок. -
Ну, Николай, ты все на живого, настоящего профессора хотел посмотреть... вот он
перед тобой
в натуральную величину и в самой гуще, так сказать, своей роскошной обстановки!
Лавцов сконфуженно переминался с ноги на ногу, то с упреком поглядывая на
Сережу, то
на профессора в фуфайке, и неловкое молчание длилось, пока Иван Матвеич не
усадил ребят
рядком у стола. Оба тотчас, как по команде, закурили тощие папироски,
предварительно продув
и постучав мундштуками о пепельницу, враз и в ту же сторону пыхнули дымком, как
близнецы,
похожие друг на друга. Роднила их не столько танкистская форма, а скорей та
застенчивая,
неискусная самостоятельность, что выдает старанье неоперившихся юнцов не
осрамиться перед
старшими при первом же взлете... Александр Яковлевич и сам чувствовал, что
теперь ему
надлежало бы удалиться, не стеснять стариков в отношении неминуемых объятий и
смешных
советов, как посредством обыкновенной осмотрительности избегнуть несчастий
войны. Но он
так часто в кулуарах, кому следует, на ушко рассказывал о происхождении этого
мальчика в
доказательство вихровских связей с враждебной средой, что какая-то темная
любознательность
заставляла его сидеть, слушать и украдкой изучать Сережу с его товарищем, потому
что в бой
за передовые идеи века они уходили вместе с Морщихиным и, следовательно,
разделяли его
судьбу.
Как часто бывает при разлуке, говорить вдруг стало не о чем; затянувшуюся
паузу
прервала Таиска.
- Гляжу я на вас, детки... молоденькие совсем, а уж к табачку солдатскому
прикоснулися, - вздыхала она, то разгоняя ладонью дым перед собою, то смахивая
со скатерти
несуществующие крошки. - Так вот помаленьку и засосет она вас, войнища-то.
- Не брани их, сестра... они солдаты теперь. Может, завтра им и в огонь...
- очень
волнуясь, вступился за них Иван Матвеич. - И это правильно, ребятки: пора и вам
впрягаться
в наш старый, священный плуг. Ведь мы не вчерашние, мы древние: мы еще костерок
пещерный и рев мамонта помним и вьюгу ледниковую. Может быть, пятьсот веков
подряд
человек, его первая несовершенная модель, рвал руками сырое мясо, голой тварью
скитался,
пока, выбравшись на солнышко, не увидел своей наготы. И еще тысячелетия ушли на
обзаведенье, причем, нечего скромничать, неплохой себе одежи нажил, даже с
медными
пуговицами... да однажды оглянулся на себя при новом солнышке и снова застал
себя мало
сказать в наготе, а вдобавок в кровище по локоть... да не в звериной кровище-то,
а в
собственной своей, братской, таким образом. Все ею пропиталось, даже песня и
книги, кирпич
его храмов, сокровища его галерей... Да тут еще всякие эпидемии, эрозия почв,
истощение
лесов, нехватка пищи, рост и усложнение потребностей, приход в цивилизацию новых
пробуждающихся рас... И все это при упорном сопротивлении природы, возрастающем
по мере
нашего углубления в микромиры, где она и хранит свои главные шифры и тайны. Тут
и
здоровому-то мозгу в пору едва управиться, а его еще точит спирохета социальной
алчности,
превращая мыслительную ткань в разводочный студень для микробов самых подлых
страстей.
Значит, либо в братскую могилу валиться пора человечеству, либо искать новую
тропу... а то
иной раз немножко и совестно становится перед скотами, которых мы едим. Вот
поэтому-то,
как оно ни смешно, и стоит почаще призадумываться, почему все же тепла-то не
хватает зимой,
ежели летом впустую тратится. Детские сомнения всегда представлялись кое-кому
наивными, а
в них-то и созревали семена величайших бурь, когда-либо потрясавших
человечество. На его
счастье, есть такая тропа: единственная. Вот отчего иной заводишко наш кажется
мне пирамид
бессмертней: то были гробницы людских порывов, а эти - самой радости священная
колыбель... таким образом. Поэтому и любо мне глядеть в ваши лица, машинисты
счастья и
защитники жизни, труженики. - Вдруг Иван Матвеич виновато оглядел свою скучающую
аудиторию и смолк. - Хватит, зарапортовался. Ну-ка, наливай нам разгонную,
сестра!..
Он встал и потянулся с рюмкой к ребятам, которые переглядывались, робея и
не смея
принять на себя честь только что выслушанного тоста.
- Крепка, проклятая... - сказал Коля Лавцов, выпив и погладив место,
отведенное
природой под усы.
- Не по заслугам пока балуешь ты нас, отец, - откликнулся побасовитей и
Сережа.
Наверно, вслед за тем все и разошлись бы по своим делам, если бы неожиданно
из своего
угла не подал голоса Александр Яковлевич.
- От души присоединяюсь к тебе, Иван. Стареем... вот уж и слеза умиленья
прошибает.
Что же, в их годы и мы с тобой были игральными картами большой истории, но...
бронепоезд,
брат, это не кухмистерская на Караванной, где мы за скудной похлебкой, под
угрозой царских
казематов обменивались запретными мечтами о светлом будущем России. Это даже не
военный
самолет, при всем риске владеющий свободным маневром в трех измереньях:
бронепоезд
действует на прямой, с него не удерешь с чужим паспортом, не спрыгнешь с
парашютом... -
Видимо, мысль о Морщихине не покидала его весь тот вечер; вдруг поняв, что
слишком
откровенно смакует свою нечистую надежду, он сбивчиво пробормотал что-то о
героях, из чьих
жизней слагается бессмертие эпохи.
- Какие там герои... сидим на чистой квартире вот, винцом прогреваемся, -
усмехнулся
Коля Лавцов, возвращая рюмку на стол. - Но раз московский комсомол обещался
родине
постоять за столицу и прочее такое, - значит, надо слово выполнять.
- Кроме того, Александр, я решительно возразил бы против сравнения нашего
народа с
колодой карт... - начал было Иван Матвеич.
- Позволь уж мне, отец... - еле сдерживаясь, перебил Сережа. - Эта не
случайная,
по-моему, оговорка относится прежде всего к нам обоим... и я попытаюсь
справиться один. Нет,
гражданин Грацианский, в борьбе двух миров мы не игральные карты, далеко нет.
Собою я
располагаю сам... но вот по ряду суровых непредвиденных обстоятельств нам
пришлось
попятиться до Москвы: плохое дело. Дальше отступать некуда, там будущее...
Вместе с тем
враги не смогли взять столицу с ходу, а мы не сумели пока отпихнуть их назад.
Следовательно,
образовалось временное равновесие, которое можно нарушить и песчинкой... так,
правильно я
говорю, Николай? Вот эту песчинку, жизнь свою, я, помощник машиниста, комсомолец
Сергей
Вихров, вполне сознательно и кидаю на весы.
- Эх, жалко, Павел Андреич не слышит!.. - восхищенно поддержал Коля Лавцов.
-
Давай, давай дальше, Серега, обеспечивай!
- И во-вторых, - продолжал тот с мальчишеским захлестом, происходившим от
давнего
стремления сразиться когда-нибудь с Грацианским, - во-вторых, говорю я, война
для нас не
игра, и народ не может рассматривать свою кровь как азартную ставку на возможную
удачу...
потому что во всякой игре допускается двойственный исход. Война для нас - самый
тяжкий,
вредный для здоровья, а порою и жизнеопасный труд, искупаемый благородной целью
защиты
человечества. Значит, это труд наверняка. Я понятно говорю, гражданин
Грацианский?
- Ты здесь моложе всех и потому... умерь свой учительный тон, Сережа, -
вставил Иван
Матвеич.
Сережа пристально посмотрел на отца:
- Прости... я
...Закладка в соц.сетях
