Жанр: Драма
Русский лес
...го положения. Скажите, вам никогда не попадалось такое
слово -
миметизм?
- Не помню. Какой-нибудь философский выверт той поры?
- Не совсем. В переводе с французского оно означает притворство, а в наших
юношеских
кругах так называлась политическая мимикрия с диверсионными целями. По почину
одного,
разоблаченного ныне, провокатора Слезнева в Петербурге тех лет даже возникло
такое
объединение среди учащихся, членам которого рекомендовалось вступать в царские
учрежденья вплоть до охранки, чтоб взрывать изнутри ненавистный режим... путем
доведения
его мероприятий до абсурда. Я охотно мог бы дать вам адресок одного из бывших
моих
однокашников по Лесному институту. Он сам едва не стал жертвой этой мерзкой
западни.
- Тоже лесник?
- Он лишь до некоторой степени лесник... И вообще мы с ним не в ладах: этот
человек
придерживается крайне разрушительных взглядов на русский лес... а в последнее
время у меня
составилось убежденье - что из карьеристских побуждений. Ему кое-что удается
сделать,
потому что многие у нас всё еще считают левизну признаком известного
благомыслия... Как же,
подходит вам это?
- Просто клад для меня, - с проблеском надежды в голосе сказал Морщихин. -
Этот
ваш знакомый... он не укатил в эвакуацию?
- Как раз остался в Москве из самых благородных побуждений. Больше того, -
продолжал, возгораясь, Иван Матвеич, - в молодые годы он сам собирался писать
нечто на
вашу тему и целый год прокопался в архивах департамента полиции и в так
называемой личной
канцелярии его величества, но разочаровался и бросил работу на полпути. Я
уверен, что
собранные матерьялы так и валяются у него без дела. Если вы явитесь к нему до
отъезда, он с
удовольствием доверит их вам на несколько деньков для переписки... Впрочем, изза
наших
ожесточенных разногласий вам не следует ссылаться на меня. Лучше просто
польстите ему: в
данном случае дичь стоит своего пороха! Дело в том, что при всей внешней
приятности это
болезненно честолюбивый и оттого несколько непостоянный... пожалуй, даже
небрежный в
обращении с людьми человек. К слову, это он и должен был читать ту
несостоявшуюся лекцию
первого сентября тысяча девятьсот одиннадцатого года, то есть в вечер
столыпинского
выстрела. Как и Крайнову, мне тогда было ужасно неловко за товарища, обманувшего
рабочую,
кстати, довольно многочисленную в тот раз аудиторию, тем более что рядовой
рабочий в те
годы видел друга в каждом носившем студенческую куртку.
- Но, возможно, лектор не явился по болезни?
- Возможно... - замялся Иван Матвеич. - На другое утро в институте он и сам
жаловался на головную боль. Собственно, я потому и запомнил все это, что Крайнов
отчитывал
его при мне, и, надо сказать, редко видал я этого сдержанного человека в столь
распаленном
состоянии. Итак, поторопитесь, Павел Андреич, это редкая удача! - В заключение
Иван
Матвеич так долго шарил по записным книжкам, что, хотя имя Грацианского и не
было
произнесено пока, Поля едва удержалась от желания подсказать отцу затерянный
адрес через
приоткрытую дверь.
Морщихин досидел до самого отбоя воздушной тревоги, и так случилось:
проводив его,
Иван Матвеич мимоходом заглянул на кухню. Поля вскочила с табуретки, наспех
обдергивая
гимнастерку. Она с тоской ждала восклицаний, тягостных объятий, даже упреков в
забвении
родственных приличий, но все произошло несколько иначе.
4
Кроме той ничтожной и секретной просьбы, в намерения Поли входило высказать
отцу
покаянное удовлетворение, что, вопреки враждебным наветам, он оказался на высоте
положения, - похвалить сентябрьскую лекцию, одобрить его вступление в партию, то
есть
поддержать несчастного старика в его одиноких обстоятельствах на закате дней. Но
при
ближайшем рассмотрении перед нею оказался моложавый, с колючей приглядкой,
улыбающийся человек, уж никак не походивший на забитое, жалости достойное
существо.
Мысли ее спутались, а заготовленные речи мигом вылетели из головы; утратив свою
независимую выправку, она потерянно тискала пряжку поясного ремешка.
Иван Матвеич успел рассмотреть комсомольский значок на еще не обмятой
гимнастерке,
обгрызенные ноготки, вспугнутые серые глаза, и, как ни хотелось ему глядеть в
них, узнавать
те, другие, уже чуть расплывшиеся в памяти, он все же отвел взгляд, чтобы не
умножать
понятного Полина замешательства.
- А я-то все гадал, что там на кухне шевелится. Рад случаю посмотреть,
полюбоваться на
тебя. Ну, здравствуй, дочка... - И, не дожидаясь ответа, запросто повел к себе
за немую, как и
у матери ее тогда, захолодавшую руку.
- Пустите, я лучше сама... - постаралась освободиться Поля.
Он взял было пепельницу - поставить на стол, но раздумал, нечто другое
поискал
глазами вокруг и не нашел, сердито подергал галстук, потом легко для своего
возраста
вымахнул тяжелое кресло на середину, а Поля смятенно догадалась, что и отец не
меньше ее
взволнован встречей.
- Вот, сюда садись. Таким образом.
- Ничего, я и здесь, в уголке... - сказала Поля.
- Нет, нет, садись... не чужая. Ведь это же твой дом, которого, для меня,
ты не покидала
ни на минуту... но только как тихо ты вела себя все эти годы! Теперь уж не
отпустим, пока не
допросим обо всем. Я и сам сто раз к тебе собирался, да сестра запретила... с
твоих же слов.
Таиска мне не лжет. Ну, давай знакомиться: давно, давно ждал тебя. Раз
комсомолка, так
открывайся начистоту, в чем я провинился перед тобою?
- Ни в чем, Ho... так получилось. Я еще с самого приезда повидаться хотела,
да сперва
дела разные отвлекали, а потом... - И оглянулась на кухню в поисках отступления
или
помощи, но Таиска еще не возвращалась из очереди.
- Постой, так сколько же лет я не слышал твоего голоса?.. неужели с
тридцать шестого?
В том году, будучи в ваших краях, я нарочно заезжал в Лошкарев взглянуть на
тебя... не
помнишь? К сожалению, я не мог, не посмел назваться тогда. Вследствие служебных
неприятностей... - И он беглым, испытующим взглядом окинул Полю. - У меня
случился
небольшой вынужденный отпуск, и, знаешь, как всегда в случаях больших
разочарований,
вдруг потянуло к целительным родничкам детства... Вот я и поехал на Енгу.
Наихудшие предположения его подтверждались.
- Я знаю, папа, я читала про все это, - кивнула Поля.
- И ты... поверила? тому, что писали про меня, поверила?
- Я не имела права не верить этому, папа.
- Да-да, так и нужно... так всегда в жизни и поступай: верь! - заторопился
он, принося
себя в жертву главному и незыблемому. - О, мы слишком часто упускаем из виду,
что дети
запоминают некоторые ошибочные и болезненные манипуляции с их отцами,
производимые у
маленьких на глазах. Но в данном случае ты вполне можешь верить и мне, дочка. Я
не крал, не
продавал отечества, не обманывал, хотя... и должен признать себя весьма
недалеким человеком,
если за целую жизнь не сумел доказать самых банальных очевидностей моему народу.
- Он
опустил глаза. - И мама тоже читала?
- Я долго прятала от нее, она сама нашла эти вырезки у меня под подушкой.
Мы и
поняли тогда, почему один денежный перевод пришел на два месяца позднее. Только
вы
напрасно извинялись в письмах насчет тех денег, мы совсем неплохо жили... и
живем... В
прошлую зиму даже радио себе купили!..
Иван Матвеич пристально посмотрел на свои расставленные пальцы.
- Я не только потому их посылал, чтобы вы лучше жили, а чтобы иметь право
однажды
под старость вот так посидеть с тобой, взять за руку тебя, потолковать насчет
жизни... таким
образом. Когда-нибудь ты сама поймешь это с необыкновенной ясностью, хотя пусть
лучше
никогда не будет... чтобы ты испытала эту потребность с такой же силой, как я. -
И, радуясь
чему-то, круто переменил разговор: - Однако же все обернулось в наилучшем виде:
выросла,
комсомолка... и уже в армии?
- На войну еду... вот, проститься зашла, - сказала Поля, подняла лицо и, не
смахивая
набежавшей от волнения слезинки, улыбнулась отцу в самые глаза.
Опять он смотрел себе на пальцы, вернее, сквозь них, на большие кирзовые
сапоги, и,
поймав направленье его взгляда, дочь скрестила ноги под столом, чтобы их стало
немножко
меньше.
- Понятно, все приходят прощаться, конвейером... ты третья сегодня. И в
соседних домах
тоже прощаются, в соседних городах и странах: во всем мире настает полоса
больших разлук и
перемен. Свиданий будет гораздо меньше, таким образом. - Он пропустил смежную
мысль,
несколько отвлеченную для понимания подростка, каким Поля представлялась ему. -
Но это
неминуемо... Да ты не стесняйся своих сапог, дочка. Сейчас нет одежды наряднее и
честнее
твоей. И как же, призвали тебя в армию, что ли... или сама?
- Да, я по своему желанию пошла.
- Ага, таким образом. Молодость защищается сама. Вот любопытно, кстати:
некоторые
поэты находят известное упоение в бою, я имел случай лично проверить это в
тысяча девятьсот
пятнадцатом году, но на моем опыте воззрение это не подтвердилось. Так что же
именно
повлекло тебя туда? Это самое упоение, желание испытать себя в опасности,
гражданская
совесть, гнев, оскорбленная гордость твоя... может быть, стремленье к славе,
наконец? -
подсказывал он, чтоб облегчить ей выбор и точность обозначенья. - Все не то?
- Совсем другое, - покачав головой, сказала Поля. - Только объяснить мне
трудно.
- А ты намекни, я пойму. Уж очень мне любопытно все в тебе.
Поля настороженно покосилась на отца, но нет, он пока не отговаривал, не
жалел, чего так
боялась, и до такой степени держался вровень с нею, что некоторые из своих
выводов ставил в
прямую зависимость от ее ответов. Теплота доверия охватила ее, и ненадолго ей
стало совсем
легко с отцом, почти как с Варей.
- Я так объясняю... - начала она, - ну, к чему стремятся люди? Говорят, к
счастью, а
по-моему неверно: к чистоте стремиться надо. Счастье и есть главная награда и
довесок к
чистоте. А что такое чистота на земле? Это чтоб не было войны и чтоб жить без
взаимной
обиды, чтоб маленьких не убивали, чтоб на ослабевшего не наступил никто... ведь
каждый
может ослабеть в большой дороге, правда? И чтоб дверей на ночь не запирать, и
чтоб друг
всегда за спиной стоял, а не враг, и чтоб люди даже из жизни уходили не с
проклятьем, а с
улыбкой...
- Желательно, но вряд ли осуществимо, - вставил Иван Матвеич. - Ты
продолжай,
продолжай...
- И еще чтоб трудились все, потому что человек без труда хуже любого зверя
становится, ему тогда весь мир взорвать нипочем. Никто так не презирает людей,
как сами
достойные презрения... Вот, а иначе-то ведь и нельзя, зазорно как-то иначе...
верно? А
рассказывают, что и там ничего, живут, даже музыку слушают и цветы сажают.
- Где эго там?
- Ну, в этом, как его... в старом мире. Не раз сама рефераты о нем
читала... и одного
никак в толк не возьму: уж сколько веков гниет, а все еще держится. Хоть бы в
щелку на него
взглянуть, что это за штука живучая такая... и почему, почему она не взорвалась,
не распалась
давно от одной боли людской?
- Да нет, она и взрывается помаленьку, кусочками, Поля, - засмеялся Иван
Матвеич.
- Побыстрей бы уж, а то жизнь-то ведь проходит, - с детской ясностью
пожаловалась
Поля. - Глупенькая я и смешная... верно?
- Нет, ты не очень глупенькая... и далеко не смешная, - волнуясь, заговорил
Иван
Матвеич. - Вот тебе захотелось взглянуть на него, а скажи... в школе у вас не
проходили миф
такой, о Горгоне? Так и знал... а жаль!.. Без познания таких корней человечества
не поймешь и
листьев в его кроне. Видишь ли, имелось в мифологии у греков такое адское
страшилище... с
железными руками, золотыми крыльями и змеями вместо волос. Неизвестно чем -
ужасом,
сладостью или печалью, но только оно окаменяло взглядом каждого, кто решался
глядеть ему в
очи. Древний поэт помещал ее жилище далеко на западе, за океаном.
- Значит, это страна такая?
- Нет, гораздо грозней и шире, Поля: это вся сумма низменных страстей, в
основном
руководивших поступками вчерашнего человечества... И только один отважный среди
людей
нашелся - Персей, кто порешился на поединок с нею.
Морщинка озабоченности, тревоги за героя, набежала на Полин лоб.
- И как же: одолел он ее?
- Да.
- Какой молодец!.. и что же потом случилось?
Иван Матвеич помедлил с ответом.
- Ну, это довольно сложного рисунка миф. Из крови Горгоны родилась поэзия и
грозовая
туча, что в жарких климатах совмещается с понятием о плодородии. Как видишь,
неплохая
награда за победу, таким образом. Но и Персей отвернулся, когда заносил свой
серп над
Горгоной, хотя благоразумно запасся такими новинками своего времени, как
волшебное
зеркало, шлем-невидимка и летучие башмаки. Он понимал, на что идет!
Поля настороженно взглянула на отца; кажется, надвигался тот, неприятный ей
разговор.
- Я не поняла, простите. Вы хотите предостеречь меня от рискованного
предприятия?
- Напротив... тем более что и Горгона уже не та, повыпали ее зубы, но... я
никогда не
говорил с тобой, и мне захотелось посмотреть, Поля, что же имеется у тебя самой
на
вооружении твоей души против зла с тысячелетним возрастом.
- Я скажу, - вырвалось у Поли, и в девственном упрямстве, с каким прижала
подбородок к плечу, Иван Матвеич узнал любимейшее свое произведение,
неаполитанскую
Психею. - Мне думается, что молодость наша и чистота.
- Чистота... это в смысле незараженности излишней мудростью, что ли? -
осторожно
переспросил Иван Матвеич.
- Нет... а в смысле бескорыстия поставленных нами целей. Словом, целей
наших
чистота... но на худой конец что-нибудь и похлеще найдется. Так один мой товарищ
школьный
говорил, он тоже на войне теперь... но все равно: это и мои мысли! - Поля
исподлобья
взглянула на отца. - А что же еще требуется, по-вашему?
Ей не понравилось его затянувшееся молчание. Наверно, ее отец слишком много
знал о
жизни, чтобы подняться в ту Родионову, огневетренную высь над ней.
- Нет, Поля, я не запугать тебя хотел... - заговорил Иван Матвеич легко,
как с листа,
читая ее мысли. - Да это и не важно. Родители видят свой долг в том, чтобы
запихнуть в
походную сумку любимца побольше ветоши, которую тот все равно без сожаления
выкидывает
на полдороге. Хе-хе, эти чудаки способны придумать ему крылья на вате, во
избежание
простуды, таким образом!
Было слышно, как на кухне стучала посудой воротившаяся из очереди Таиска.
Вполне
своевременно она внесла на подносике блюдце карамели, чайник и тарелку холодной,
нарезанной дольками свеклы. Огорченная чем-то или же не смея вмешаться в ученую
беседу,
она молча присела в стороне. Только спросила глазами у брата, договорились ли, и
тот сделал
ей успокоительный жест в знак того, что, дескать, не совсем еще, но
налаживается. Внезапно с
глухим вздохом раскрылась дверца буфетика, и, вспомнив рассказы матери, Поля
улыбнулась;
все это чуть посгладило неловкость намечавшейся размолвки.
- Вот, опробуй, Поля, от теткиных трудов, - как бы извиняясь за скромность
угощенья,
пригласил Иван Матвеич, - сама в палисаднике выращивает. От деликатесов в
пожилом
возрасте следует воздерживаться, а вот углеводы и нашему брату в любом
количестве не
повредят. Обрати внимание: исключительной вкусовой гаммы свекла... не находишь?
- Спасибо, я ведь прямо из столовой к вам прикатила! - И, смягчившись его
боязнью
снова потерять ее надолго, погладила руку отца. - Я все понимаю, папа... но,
пожалуйста, не
бойтесь за меня: еду я всего лишь санитаркой... к тому же говорят, на самый
тихий участок
фронта. Какая там Горгона!
Единственно чтоб не обидеть старуху, она взяла ломтик, согласилась, что
свекла -
редкой сахаристости, и посмотрела под рукав на часики, те самые, что Иван
Матвеич подарил
жене вскоре после переезда из лесничества в Москву. Военная одежда надежно
охраняла Полю
от упрашиваний погостить денек-другой.
Иван Матвеич мельком взглянул на фотографию в золоченой рамке.
- Когда ты видела маму в последний раз?.. и вообще, как она там?
- Мы виделись накануне отъезда... Но я приехала сюда еще в июне. С тех пор
было
только два письма от нее, потом все оборвалось.
- Да, мне рассказала сестра. Пожалуйста, опиши мне ее последний день перед
твоим
отъездом. - И прикрыл глаза, чтоб лучше видеть то, что ему хотелось.
- Да нечего и описывать-то... Ну, сделала обход больных, как положено
фельдшерице.
После смерти Егора Севастьяныча молодого врача к нам прислали, неопытного: вся
больница
на маму легла. Вечером принимала своих избирателей: у нее как раз по субботам
депутатский
прием. Только домой вернулась, усталая, тут ей хозяйственные отчеты какие-то
принесли. Да,
на счастье, свет погас: у нас там электричество пока неважное, часто портится. С
полчасика
посидели мы с ней в потемках, обнявшись... потом поехали на станцию.
- Это хорошо. При мне электричества вовсе не было, - сказал в задумчивости
Иван
Матвеич. - Не замечала, не зябнет она теперь?
Поля не поняла вопроса: видимо, эта главнейшая подробность Таискина
рассказа о Елене
Ивановне не удержалась в Полиной памяти.
- Да не с чего зябнуть-то: дрова свои, на Енге живем.
Иван Матвеич постарался в пределах возможного уточнить вопрос:
- Я в том смысле спросил, что... не скучно ли ей там, одной. Ты ведь
главным образом в
Лошкареве жила. Так вот, не тоскует ли... без близких-то?
И опять Поля не поняла его ревнивого вопроса.
- Она на людях весь день, так что тосковать вроде и некогда. Разве теперь
только...
Очень это плохо, что весь месяц ни слуху ни духу от нее. И что она сейчас, в
данную минуту,
делает, уже не знаю, не вижу...
- Разве разглядишь сквозь пороховой-то дым, - в качестве утешения вставила
Таиска.
- Ну, такая мама, как у меня, уж нашла бы способ весточку о себе подать!
Темнело рано, по-зимнему. Поля стала прощаться. После неизбежных
напутствий, советов
беречь здоровье и приглашений заходить до отъезда старики вышли проводить ее в
прихожую.
Поля позволила отцу застегнуть деревянные пуговицы на ее ватнике: он делал это
неумело,
просто стремился оттянуть разлуку.
- Не забывай нас, Поленька... Напиши нам при случае, защитница ты наша! -
сказала
Таиска и как-то особенно истово поклонилась уходящей в пояс.
Она была такая сдержанная, рассеянная в тот вечер, что брат не узнал ее:
даже не
предложила присесть перед отъездом, по русскому обычаю, как это всегда велось в
их доме, -
даже не заметила, что, придя со свертком, гостья уходила с пустыми руками. Но
вот уж и дверь
была распахнута, а Поля почему-то медлила с уходом.
- Если тебе что-нибудь нужно, Поля, ты прямо скажи, - предложил Иван
Матвеич. -
Конечно, у солдата харчи и мундир готовые... но имей в виду: здесь до последнего
гвоздя все
твое... пополам с Сережей.
- По глазам видать, и хочется ей чего-то, а сказать боится, - подтвердила
Таиска. -
Может, деньги или из теплого что возьмешь? в самую стужу отправляешься! Ты не
стесняйся,
Поленька, нам для тебя ничего не жалко.
И действительно, такая готовность на любую жертву читалась в их лицах, что
Поля
решилась.
- Видишь ли, папа, - подкупающим голоском и сама не приметив перемены в
обращенье начала она, - у меня довольно много имеется маминых карточек... даже
из местной
газеты вырезала одну, после выборов в районный Совет. Но везде она такая
озабоченная,
словно и на фотографии спешит куда-то. И никогда я ее не видела такой веселой,
как у тебя в
золотой рамочке. Ты не рассердишься, если... словом, подари мне ту, твою, со
стола. Можно?
Она была уверена в успехе, потому что это была ее первая личная просьба к
отцу.
- Ах, таким образом? - замялся Иван Матвеич. - О, я очень охотно сделаю
это, но...
правду сказать, просьба твоя застает меня несколько врасплох... Давай...
вернемся на минутку и
сообща придумаем что-нибудь...
- И я не стала бы просить ее, - говорила Поля, возвращаясь следом в
кабинетик и не
примечая смущенного Таискина лица, - но все равно ведь стоит у тебя без дела...
а мне она так
пригодилась бы в дороге. Правда, я никогда не видала маму и расстроенной, но
зато мне
никогда не удавалось и рассмешить ее.
- Ты не оправдывайся, я отлично понимаю тебя, Поля, - многословно
соглашался Иван
Матвеич, топчась на месте. - И, пожалуй, я уже нашел выход из положения. У нас в
институте
имеется фотограф, глубокий старик, но великолепный мастер своего дела... снимает
типы леса,
заболевания древесины, таким образом. Сейчас он немножко болеет, но у него
имеется
свояченица... собственно, она-то и вела всю работу. К несчастию, у них нет
телефона, но утром
пораньше я везу эту карточку на пересъемку и... и подарю тебе даже две копии, в
запас! Ты еще
побудешь, конечно, денька три в Москве?
При этом Иван Матвеич проявлял необычайную подвижность: то относил
фотографию к
окну, чтоб рассмотреть что-то в тусклых предзимних сумерках, то тер рукавом
бронзовые
гирлянды на пропылившемся ободке, ища повода хоть ненадолго задержать ее в
руках.
- Наш поезд уходит сегодня в десять, - сказала Поля.
Иван Матвеич мужественно улыбнулся:
- Тогда мы, вот что... я даже вынимать ее не буду, под стеклом сохраннее.
- Да ты не бойся, ничего с ней и так не случится, - заторопилась Поля,
начиная
понимать поведение отца, и ей стало тепло от своей догадки. - Я положу ее в
комсомольский
билет, а уж это самое надежное место. Между прочим, очень красивая рамка,
наверно,
старинная, из бронзы, да?
- Пустяки, такие вещи часто попадаются. Забирай вместе с рамкой, без
возражений
забирай, но только помни, в обмен на твое письмо отдаю. Ты напишешь его нам
сразу по
приезде на место, не меньше четырех страниц самого убористого почерка...
согласна?
Впрочем... - Он прикинул на ладони вес подарка применительно к солдатскому
подсумку и
уже без понуждений достал фотографию из прорези на обратной стороне. - Бери...
как и все
остальное здесь, это тоже твое, Поля.
Карточка в обрез уместилась в комсомольском билете, лишь полоску с края
пришлось
подогнуть. Поля покидала отцовский дом с двойной радостью: выполненной наконец
тяжелой
обязанности и давно желанного приобретенья. В полупустом вагоне метро она
привела в
порядок свои бесчисленные впечатленья и прежде всего открыла с легким сердцем,
что не
уносит с собой на фронт ни стыда за отца, ни, что еще лучше, унижающей жалости к
нему. Да и
жил он в конце концов не хуже мамы... правда, лишь по необъяснимому упорству
ютившейся
по-прежнему в холодноватой горенке у Попадюхи. Несколько смущала Полю
несоразмерная
такому свиданию скудость отцовского угощенья... и правильно, пожалуй, поступила:
пока
ждала своей очереди на кухне, по внезапному осенению запихнула в глубину
шкафчика две
банки только что полученных ею пайковых консервов. Этот маленький подарок внушал
Поле
чувство взрослости при подведении итогов генерального испытания, выдержанного
Иваном
Матвеичем на пятерку с минусом.
Она поднималась к себе по неосвещенной лестнице, когда снова захлопали
батареи
противовоздушной обороны; из-за близости фронта вражеские налеты в тот месяц
нередко
повторялись на протяженье суток. Дверь в квартиру стояла открытая настежь,
соседки опять не
было дома. В свете зенитной вспышки за окном Поля мимоходом разглядела детскую
кроватку
со взбитыми подушками неестественной, как бы при электрическом разряде,
зеленоватой
чистоты. На этот раз военная служба и скорый отъезд избавляли Полю от
необходимости
торопиться на крышу. Не раздеваясь, она проскользнула к себе и на ощупь отыскала
заблаговременно собранные вещи. Но прежде чем навсегда уйти отсюда, Поля
отдернула на
себя забухшую балконную дверь и выглянула в холод и тьму наружу. Налет был в
разгаре и
походил на грозу - злую, низкую, зимнюю; припав к самому городу, снежно
мерцавшему
внизу, она с урчаньем копошилась в его внутренностях. Раскаты взрывов вплетались
в
безостановочное уханье зенитных орудий; при перебегающих блестках прожекторов
там и сям
поднимались гигантские стремительные дымы, напоминавшие веера силовых линий в
магнитном поле, но самого пламени не было видно: оно работало где-то внутри
жилищ, ближе
к людям. В ту минуту Поля не чувствовала ни страха, ни гнева - только холодное,
жестокое
любопытство к невидимому насекомому, что кружило над головой, резвилось, падало
с
выключенными моторами, жалило и безнаказанно удалялось в неуязвимую высоту...
Как
непохожа была Поля на себя, прежнюю, впервые заслышавшую стонущий вой
нападенья!..
Потом все внизу - сугробы у домишек и фасад церквушки, сквозившей из голых
деревьев, - озарилось трепетным розовым сияньем: загорелась овощная палатка при
выходе из
Благовещенского тупичка. В дрожащем свете, отраженном от потолка, Поля
прощальным
взглядом окинула Варину комнату, стараясь запечатлеть в памяти бесценные
подробности - от
расположения предметов до рисунка обоев на стене, - и почему-то не смогла
покинуть свое
жилье без последней приборки, хотя догадывалась, что больше не вернется в этот
очень
хороший, только немножко недостроенный дом. Не торопясь, испытывая силу воли на
малом,
она поставила под кровать свои честные, ссохшиеся рыжики, поправила сбившегося
набочок
Дарвина в простенке, приоткрыла Варин сундучок и, увидев свой рисунок сверху,
вспомнила
Бобрынина и, внезапным осененьем разгадав тайну подружки, сочувственно
улыбнулась ей,
милой, в далекую огнедышащую мглу.
- Теперь прощай всё! - шепнула Поля, подымаясь с колен, и, так как никто не
видел ее,
поклонилась из окна Москве, приютившей ее перед выходом из безветренной заводи
на
большую реку.
Когда сбежала вниз, пожар на углу уже гаснул. Погромыхивая и мерцая
зарницами, гроза
отодвигалась на запад. В подъезде дома толпились жильцы с той терпеливой скукой
в лицах, с
какой пережидают ливень в подворотнях; попривыкнув, почти никто теперь не
спускался в
подвал при тревогах. Все они молча следили за удалью двух подростков, невдалеке
тушивших
большую, уже последнюю термитку на мостовой; загнав в земляную щель, как адского
зверька,
мальчишки приканчивали ее песком пополам со снегом, а та фыркала, огрызалась, к
явному их
удовольствию, обдавая клубами алого, праздничного пара... На Полин вопрос
знакомая
старушка из десятой квартиры отвечала, что Наталья Сергеевна всего минуту назад
...Закладка в соц.сетях
