Жанр: Драма
Русский лес
...полуобернулся, вытирая усищи крахмальной
салфеткой.
И хотя все они - как и государственный строй их, году не просуществовали бы без
Гиганова,
никто не заступался за него, потому что он и действительно был холуй,
полицейское ухо,
доносная ночная тварь, подонок нации... да он и сам знал это, - столь беспокойно
и
приниженно вертел он в пальцах свою подложную бескозырку с синим околышем. В
довершение бед путь к бегству заступал сам долговолосый барчук с таким
побледневшим, даже
слегка осунувшимся от охотничьего волнения лицом, с таким высокомерием
нравственной
чистоты во взгляде, как будто он-то, гладкий и холеный, прежде всех имел право
судить
Гиганова за его мерзости.
"Дозвольте, ваше благородие... я уж лучше уйду от греха, - смирным голосом
и в полной
тишине попросился Гиганов. - Отпустите на волю, барин!"
"Нет, уж тут позвольте, господин Гиганов, еще одну минуточку... - почти в
каталептическом спазме отчеканил Саша, качая палец перед самым его лицом. - Вот
вы
только что хвастались, господин Аквилонов, нашим политическим благополучием, и
мне
захотелось показать вам один из способов, каким оно от века обеспечивалось в
нашей
богоспасаемой империи. Позвольте представить вам некоего Гиганова, пришедшего
попросить
у меня динамитцу на своего ротного командира. Всем небезынтересно будет узнать,
что, по
наведенным мною через одного приятеля справкам, солдата с такой фамилией в
указанной роте
не значится, и следовательно... Так вот, любезный, расскажи-ка нам по
возможности в связной
форме, кто и зачем подослал тебя сюда, а мы за то угостим тебя чарочкой".
"Ах-ах, срам какой... - по-женски бормотал архиерей, возвращая на тарелку
надкушенный фрукт. - Уж пощадили бы вы, юноша, наше тихое неопечаленное
беседословие..."
Но Саша не слышал ни приказания отца немедленно прекратить скандал, ни
резкого, как
бич, возгласа Наташи, ни глухих, на ухо, увещаний подоспевшего Слезнева. Что-то
с пеной
срывалось с Сашиных губ, нечто более яростное, чем только месть или озлобление к
пытавшемуся укусить его животному, - это было мстительное превосходство
трусливой силы
и, с одной стороны, конвульсивная разрядка обиженного барчука, а с другой - уже
и
потребность насладиться униженьем низшего создания. Неизвестно, каким припадком
закончилась бы эта сцена, если бы, приблизясь, маленькая черная женщина, мать,
не положила
сыну на лоб властную, в перстнях, руку, и Саша сразу задохнулся, обвял,
подчинился и затих.
"Вам на редкость повезло, Гиганов: ступайте отсюда... - утомленно
проговорил он и
вдруг снова вспыхнул, правда, едва в треть прежнего запала. - Идите и передайте
вашему
ротмистру, полковнику... или как его там?.. чтобы впредь не засылал дураков, а
отправлялся бы
сам, сам отправлялся бы, если приспичит ему потолковать, э... на интересующую
его тему.
Нечего, нечего ему сидеть белоручкой в золоченом кабинете. Работать надо,
тунеядцы... то-то!"
И вдруг, совершенно неожиданно для себя взмахнув салфеткой, самым кончиком ее
хлестнул
Гиганова по щеке...
Тот дико взглянул на обидчика и сам отвел было длинную, как цеп, руку за
спину, но
сдержался и лишь крякнул при этом.
"Э-эх, и не стыдно тебе, барин?.. рази ж я за себя одного старался! - в
одышке, с
оползшим ртом вымолвил Гиганов. - А ты подумал... подумал ты, пошто я извиваюсь
перед
тобою, ровно перееханный... извиняюсь за выражение, червяк?"
И он ушел, втянув голову в плечи, действительно похожий на гадкое сутулое
насекомое,
выползшее из щели по хозяйскому недосмотру.
Вслед за тем все постарались запить, зашутить, засмеять этот досадный
случай: конечно,
не в меру впечатлительный мальчик чуточку перешалил, но в конце концов то было
их
внутреннее классовое недоразуменье. Только Слезнев при прощанье попенял Саше на
чрезмерную игривость поведенья и назвал ницшеанцем, да утром, при очередном
свидании,
Наташа с болью намекнула, что вчерашний его поступок отзывает скорей низостью,
чем
храбростью; по ее непримиримому убежденью, любое прикосновенье к гаду сквернит,
кроме
как через выстрел. Впрочем, Саша и сам немножко каялся, но не оттого, что
состоявшийся
спектакль не удался в полной мере, а потому, что розыгрыш Гиганова мог повлечь
за собою
ответную шутку со стороны охранного отделения... с тем большими основаниями для
страхов,
что Молодая Россия уже существовала и даже был принят написанный Слезневым устав
с
точнейшей разработкой целей и тактики организации. Вся надежда была на то, что
Гиганов
постесняется сообщить начальству о своем провале. И, верно, до самого отъезда
Грацианских
на курорт никаких отголосков на рассказанное происшествие не последовало, а это
было
добрым знаком, что оно благополучно сойдет Саше с рук.
Он провел чудесные полмесяца на бискайском взморье; новые впечатления
вытеснили
пакостное петербургское воспоминанье, а купанья на мелкой волне в сочетании с
руанскими
утками подкрепили его здоровье, благодаря чему к началу занятий он вернулся в
Петербург с
таким накоплением гемоглобина, что не грех было малость и порастратить его.
Родители
задержались под Висбаденом в ожидании приема у тамошнего медицинского светила,
и, таким
образом, огромная квартира на Сергиевской всецело поступала под холостые
удовольствия
Саши и Слезнева. К слову, после скандального обнаружения Молодой России Саша
Грацианский дружбу свою с последним тщательно скрывал от Вихрова и Валерия, но
не мог
целиком отказаться от своих пестрых знакомств, доставлявших ему наиболее острые
из
житейских ощущений.
3
Свое столкновение с охранкой, как следствие гигановского розыгрыша,
Александр
Яковлевич датировал первым сентября, ошибочно сближая его с одним историческим
актом
уже всероссийской значимости. На деле ж оно произошло двумя неделями раньше,
почти
тотчас после возвращения из-за границы, потому что в сентябре уже последовала
вторая
половина приключения, недосказанная Морщихину не только по недостатку времени...
Именно
в этот промежуток вследствие непростительной небрежности, совсем уж
распустившейся
Аксюши из профессорской квартиры украли бабушкину скунсовую ротонду, барометранероид
- подарок профессору от слушателей духовной академии, и малоподержанное цинковое
корыто. На пятые, после кражи, сутки студента Грацианского вызвали в полицейский
участок
для опознания разысканных ценностей. Однако вместо ожидаемых формальностей
обрюзглый
пристав принялся ласкательно допрашивать молодого человека о здоровье родителей,
известных ему лично, и в заключение сообщил, игриво и как бы невзначай, что в
соседнем
помещении Сашу дожидается офицер, имеющий потолковать с ним на одну интересующую
тему; при этом, по своей долголетней приязни к семейству Грацианских, пристав
дважды
назвал студента просто Шуриком. Кроме того, паспортисты вокруг раздражающе
скрипели
перьями и болела голова после вчерашней, со Слезневым, холостяцкой пирушки, так
что на ту,
главную, встречу Саша вошел в состоянии тишайшего бешенства, что и окрасило его
поведенье
в излишне пылкие тона.
За дверью обнаружилось тесноватое и душное из-за августовской жары, с
глухими,
ободранными стенами, подсобное помещение, приспособленное для вразумления пьяных
и
допроса громил. Несмотря на портрет царя в орленой раме и открытое во внутренний
дворик
окно, нестерпимо пахло здесь натруженными ногами и тем еще впитавшимся
махорочно-арестантским настоем, по какому издали узнавались казенные места
прежней
империи. За непокрытым столом с резными вензелями и другими следами ночных
канцелярских вдохновений сидел плотный, зловеще известный в ту пору среди
петербургской
молодежи подполковник в офицерском кителе с серебряными погонами; бросался в
глаза
преискусный зачес от правого уха к левому и другие приметы потухших страстей,
позглаженные ухищреньями мужской косметики. Саша невольно сравнил его с римским
цезарем, побывавшим в перетряске, и верно, первое впечатление вполне совпадало с
тем, что
Саша еще раньше слышал про этого некогда блестящего гвардейского офицера,
вынужденного
заканчивать свою карьеру в жандармском корпусе; фамилия его была Чандвецкий.
Помнится,
его выгнали из привилегированного полка за неплатеж карточного долга, так как
вступление в
игру без наличных было истолковано как намерение обогатиться за счет партнеров.
В
результате того памятного скандала в высших петербургских кругах за неудачливым
игроком
утвердилось ироническое прозвище Герман, в то время как на деле его звали
Эдуардом
Васильевичем.
По словам того же всеведущего Аквилонова, офицер этот после скандала
собирался якобы
завершить круг своего жития старцем в Оптиной пустыни, так как с юности, кроме
картежной
игры, интересовался проблемами духовно-этического содержания, но ради горячо
любимой
жены остался в миру, лишь сменил ведомство и страстишку: по слухам, увлекся
левкоями. В
охранке он ведал, между прочим, и юношеским движеньем, но вследствие
возраставшей
изворотливости революционной молодежи допускал промахи, тормозившие его
продвижение
по службе. Оттого ли, что рос баловнем, постоянно чувствуя за спиной влиятельные
связи отца,
Саша в тот раз испытывал скорее любопытство, чем страх, перед этим незадачливым
чиновником.
В начавшейся затем беседе Чандвецкий применил старинные приемы полицейского
обольщения, имея в виду приручить пылкого, пока необъезженного мальчика.
"Не могу скрыть виноватого смущенья, господин Грацианский, что обеспокоил
вас без
достаточных мотивов, - с японской улыбкой приступил он. - Меня тешит лишь
крохотная
надежда, что это не отвлекло вас хоть и от усиленных, но... покамест не учебных
занятий?"
"К сожалению, должен разочаровать вас, - раскусив намек и с вызывающим
бесстрашием отвечал Саша. - Ваше любезное, через дворника, приглашенье оторвало
меня от
хорошей книжки, и я сомневаюсь, чтобы разговор в подобном месте возместил мне
утраченные
пользу и удовольствие".
Непонятно, как добился этого Чандвецкий, но только Саша знал, кто перед ним
сидит,
задолго до того, как тот раскрыл карты.
"Прошу терпенья, - улыбнулся подполковник, поигрывая серебряными
аксельбантами, - в обязанности хирурга и не входит доставлять удовольствие
пациентам.
Кроме того, вы же сами, хоть и в не очень любезной форме, приглашали меня зайти,
чтоб
потолковать на интересующую тему... и, прошу верить, я смог бы выбрать свободную
минутку,
как равно - и позвать вас к себе, в более приличную обстановку, если бы не
опасался бросить
тень на вас в глазах ваших друзей. К несчастью, нам никак не удается снискать
симпатии у
молодежи! - Он со вздохом окинул взором мерзкие, с потеками, захватанные
пальцами обои,
оперся было локтями о стол и потом тщательно стряхнул что-то невидимое, липучее
с рукава, а
Саша тем временем убедился, что ему известно все о гигановском скандале. - Мне
также
хотелось бы внушить вам, господин Грацианский, что не я изобрел покушение на
офицера
Каспийского полка: верьте слову, подобные предприятия мы обставляем потоньше.
Дело в том,
что Гиганов, над которым вы так славно позабавились, собирается держать экзамен
на чин... и
черт его угораздил придумать себе, так сказать, дипломную работу без
обязательного в таких
случаях согласования с начальством. Что ж, я не краснею... Об этом в обществе не
принято
говорить, как и о городской подземной канализации, однако это имеется во всех
благоустроенных государствах. По долгу службы, я давно слежу за Гигановым и
вполне
схожусь с вами в оценке его умственных способностей... но это усердный и
многосемейный
труженик, который защищает вас и вашу семью от крупнейших, смею вас уверить,
неприятностей. Собак убивают, но не бьют, милостивый государь. Разумеется, он
заслуживает
дисциплинарного взыскания за самовольство... и мы непременно сделали бы это,
если бы он
довольно метко не нащупал неблагополучный очажок в квартире профессора с
Сергиевской,
самая должность которого всегда служила нам гарантией его политической
благонадежности.
Профессиональное чутье - это тоже талант, только в мелкой купюре... вы не
находите?"
"Я все же предпочел бы дочитывать свою книжку, - вспылил Саша, слегка
покраснев и
начиная волноваться за Молодую Россию. - Ну... продолжайте".
"Ничего, сейчас вам будет немножко поинтереснее", - пообещался Чандвецкий.
С тем же выражением крайней скуки в лице он нагнулся, взял стоявший у него
в ногах
узелок и бережно на глазах потрясенного студента достал из него двухфунтовую
жестяную
коробку из-под боткинского чая. Это был весь запас Сашина динамита, добытый
путем
неимоверных усилий, преступная святыня его тайного сообщества, скреплявшая
полтора
десятка незрелых и отчаянных юнцов. Постель свою Саша прибирал сам, так что
неизвестно,
кто и при каких обстоятельствах похитил из-под его подушки эту неопровержимую
улику.
Ноги его налились свинцом, и нечто похожее на пасхальный звон поплыло в ушах.
"Как видите, ему нельзя отказать в собачьем чутье, этому Гиганову... не
правда ли? - с
укором, уставясь в Сашино переносье, спросил подполковник. - Надеюсь, узнаете?"
"Давайте, господин Чандвецкий, кончим наше бессмысленное фехтованье, - идя
напропалую, бледными губами бросил Саша. - Это что, арест?"
"Пока только желание предупредить сына очень почтенного человека, чьи
лекции я
прочитываю на досуге с неизменным наслаждением. Не благодарите меня... я просто
ваш
неизвестный доброжелатель и друг. Меня зовут Эдуард Васильевич, - отечески
продолжал
Чандвецкий. - Вы молоды и, даже не подозревая, что это за вещество, ошибочно
предположили, что тут его хватит смыть всю первородную, священную грязь с
человечества".
Слегка забывшись, подполковник снова расположился с локтями на столе, но
тут
отборная пьяная брань донеслась к ним со дворика. Чандвецкий резко обернулся к
окну и при
этом неуклюжим движением смахнул на пол смертельный узелок. Саша вскрикнул,
обеими
руками схватясь за лицо, и, верно, опрокинулся бы со стулом навзничь, если бы не
стена за
спиной. Когда он очнулся, без посторонней помощи, вечереющее солнышко сияло
по-прежнему, сверкая в подполковничьих погонах, только теперь Чандвецкий уже
курил
папироску и ждал. Саша шумно перевел дыхание, ужас все еще тискал сердце в его
груди.
"Боже, что с вами, господин Грацианский? - участливо и не двинувшись с
места,
пристыдил подполковник. - Такой дерзкий юноша, а ведет себя как барышня... фуй".
"Пожалуйста, воды..." - пролепетал Саша с откинутой головой.
"Ничего, это пройдет... мне знакомы такие возрастные головокруженья, -
усмехнулся
Чандвецкий, сдвигая ногой в заплеванный угол вместе с узелком и несбывшиеся
Сашины
мечтанья. - Чего же вы, однако, перепугались? В вашей коробке обыкновенное,
слегка
подкрашенное мыло... а мы не запрещаем хранения хозяйственных запасов и в самой
бедной
хате. Поэтому я и объяснил ваш обморок переутомлением... однако нельзя же так
распускать
себя, юноша. Дарю вам опыт собственной молодости: увлекаясь чем-либо, учитесь
забывать и
регулярно прочищайте желудок". - И, как бы давая Саше время оправиться,
распространился
о пользе укрепляющих, со льдинкой, обтираний и длительных горных прогулок,
незаменимых
при излишествах холостяцких лет.
Саша молчал, но постепенно упадок сил сменялся бешеным ликованием
сохраненной
жизни и, отсюда, даже известным восхищением перед ловкостью тех, кто продал ему
мыло за
динамит. У него оставалось ощущенье, словно его только что высекли, но высекли
вполне
корректно, без применения оскорбительного насилия, главное - боли, и даже с
последующим
царственно-щедрым вознаграждением за пережитое. Саша смущенно поднял глаза на
своего
мучителя и благодарно подумал, что в дополнение к обычным представлениям о
жандарме -
хитром, скользком и обходительном - этот был вдобавок и светски остроумный
человек.
Запомнилось в нем профессиональное устройство черепа, почти без затылка и с
выдавшимся
вперед, двухъярусным каким-то лбом, где, видно, и размещались его сыскные и
аналитические
лаборатории. Там-то в одной из мозговых клеточек, подобно Гиганову в его чулане,
сидел
теперь и Саша Грацианский, голый и прозрачный на просвет со всеми своими
ребячьими
секретами.
И тотчас же в руках у подполковника появилась, черная и клеенчатая,
заветная Сашина
тетрадь, где бисерным почерком был переписан устав Молодой России с
пояснительными
комментариями, распределением ролей после переворота и некоторыми
общегосударственными предположениями. Правда, он был переписан особым шрифтом,
путем
прибавления к каждому слогу текста сбивающих букв с соответствующей гласной, так
что, к
примеру, из России получалось Ронвоссинвиянвя ... но при гигантском опыте
Чандвецкого ему
ничего не стоило преодолеть даже такие затруднения. Словом, это было похуже
динамита... но
тут Саша сообразил, что с часу на час в Петербург возвращается его папа, а тот
сухонький
архиерей, однокашник отца, вхож к одной петербургской львице, в свою очередь
близкой к
первому в империи сановнику, для которого ничего не стоило цыкнуть на
зарвавшегося
жандарма, натопать на него, даже затоптать, выгнать его в отставку, в провинцию,
к черту, в
самую Сибирь наконец. Мысль эта, подобно глотку лимонада в жару, помогла Саше
вернуть
частицу утраченного душевного равновесия.
"Не скрою, меня в сильнейшей степени тревожит этот документ, - оглаживая
тетрадку,
продолжал Чандвецкий, - потому что он обнаруживает в вас опасную склонность
больше
размышлять о благе ближних, чем о своем собственном. Лично я прочел это с
захватывающим
интересом и могу констатировать в вас задатки зрелого политического мышления,
причем
очень неплохо разработана пропаганда в войсках и военных училищах. Нет, нет, это
совсем не
так глупо, я не шучу: прокламации декабристов и социальные конструкции Фурье
выглядели не
менее наивно, но нам известно, как они отозвались на поколеньях. Люди - всегда
дети, и чем
несбыточнее уставы, тем они завлекательней и грозней. Кое-что, разумеется, и
поразвлекло
меня здесь... в частности - несколько младотурецкий тезис о немедленном захвате
власти. Это
верно, жизнь на месте не стоит, к великому прискорбью, надо торопиться!.. Да и
самый почерк
недурен, хотя неврастеничен и мелкостен, что с годами может сказаться на зрении:
заблаговременно подумайте об этом... Но я уж никак не смогу одобрить вашего
намеренья, как
будущего главы России, назначать министров только из членов вашей организации.
Прежде
всего у вас просто не хватит людей на полный состав намеченного вами
правительства... Кроме
того, как же вы собираетесь поступить с другими партиями, которые, подобно вам,
тоже давно
рвутся причинить кое какие существенные благодеяния человечеству? Ну, хорошо,
одного
дружка своего, Слезнева, вы ставите на пост министра общественной морали, а
другого, столь
же выдающегося философа, Чередилова, сажаете на искусство... потому что
разрушительные
эксперименты в искусстве дешевле обходятся, чем в других областях народной
жизни... Но
куда вы денете этого, как его, э... забыл его настоящую фамилию, Валерия
Крайнова? -
Надеясь на подсказку, он с мучительно напрягшимся лицом выждал мгновение-другое,
но в ту
пору крайновской тайны не знал пока и сам Саша. - Имейте в виду, за этим
человеком стоят
серьезные люди, которые не пугаются падающего мыла и вряд ли добровольно уступят
крупную политическую добычу кучке декадентских лоботрясов, как они именуют вас в
своей
среде. Так найдется ли у вас решимость сломать шеи своим опасным соперникам? Я
не
собираюсь раньше времени предлагать вам помощь в этом, но вообще, по старинной
симпатии
к вашему семейству, предостерег бы вас от всех трех, перечисленных выше, крайне
предосудительных знакомств. Да и зачем они вам, эти темные спутники, вам,
хрупкий и такой
привлекательный юноша? - Ленивое, намеренно неискусное притворство зазвучало в
его
голосе. - Чем, чем вы собираетесь повернуть историю этой страны... вы, хоть и
привлекательный, однако же крайне неуравновешенный мальчик, в библиотеке
которого
брошюры Ильина стоят рядом с Заратустрой? Как кредитные билеты обеспечиваются
всем
достоянием государства, так и нынешние, раздражающие вас качества этой страны
обусловлены ее климатом, географией, самим размером ее территорий. Я не предвижу
особых
изменений и в будущем, иначе Россию попросту разорвут чудовищные центробежные
силы. -
Чандвецкий произнес это лестным и вместе с тем не допускающим возражения тоном
равенства, как бы призывая в свидетели незаурядный ум, универсальные знания и
громаднейший житейский опыт молодого человека. - Да и поймите же, наконец, милый
Саша,
революционный подвиг - это готовность раствориться в народных волнах без
остатка,
бесследно исчезнуть в них, повышая их мудрость и стойкость... ну, подобно тому
как редким
металлом умножают твердость стали или звучность колокола добавкой серебра. И
опять я
спрашиваю, найдется ли в вас решимость, при вашем взрывчато-болезненном
самолюбии,
уничтожиться в мильоне незнакомцев, которые, возможно, и имени вашего не узнают
никогда?
Так взгляните же, юноша, что лежит прямо под ногами вашими..."
Жара спадала, и вместе с золотистой пыльцой заката и нагретым помоечным
дыханьем из
внутреннего дворика сюда проникала унылая мелодия шарманки, сопровождая песню
уличной
певицы об отравившейся Марусе. Голос был пропитой, с хрипотцой, но почему-то
сердце
сжималось при этом, как при раскачке на высоких качелях, от приятной, потому что
щекотной
и пока еще безвредной, тоски. К этому времени Саша успел успокоиться и уже
настолько
овладеть собой, что усыпительная полицейская ласка начинала злить его не меньше
этой
барственной иронии, начисто отвергавшей его опасность для режима. Вдруг
представилось ему,
насколько достойней и жестче вел бы себя Валерий в подобном разговоре, - ему
стало стыдно
за свое двуличное молчанье. Все равно, худшее оставалось позади, новых улик не
было, и чем
могли ему грозить тут... побоями и пыткой? Но теперь любая спасительная - если
только не
очень долго! - боль лишь прикрыла бы позор его обморока, придала бы трогательное
величие
его детской, осмеянной тетрадке, не говоря уже о возможной интерпелляции в
Государственной
думе по поводу истязаний студента в царском застенке, после чего вся Россия в
одночасье
узнала бы о существовании мученика Александра Грацианского. Нет, пора было
поставить на
место этого многоречивого змия!
"Простите, подполковник, я тут малость задремал... Так что же, что именно,
вы сказали,
лежит под ногами нашими?"
Чандвецкий еле заметно качнул головой от огорчения.
"Бездна, молодой человек".
"О, я вышел из возраста, когда нашего брата пугают букой, господин
Чандвецкий. Со
мной надо в другом регистре. Бездна не действует на меня".
"Напрасно... только мухи не боятся бездны. Правда, они и не разбиваются..."
Саша решительно поднялся.
"Ну, вот что, господин Чандвецкий... Мне крайне лестно, что столь
осведомленное
должностное лицо тратит на меня дорогое казенное время, но, к сожалению, у меня
кое-какие
делишки набрались к вечерку, а мама взяла с меня слово, что я каждый день буду
обедать
вовремя, так что, э... ежели вы не собираетесь применить какой-нибудь более
верный способ
удержать меня здесь, я и пойду, пожалуй".
"Не советую, - хмуро улыбнулся Чандвецкий, постукивая пальцами в стол. -
Мне
пришлось бы принять понудительные меры в поисках вашего внимания: это помешало
бы
нашей искренности. Выслушивать же урок стоя довольно утомительно: сядьте и
перестаньте
шалить, Грацианский. Я ведь не требую, чтобы вы раскрыли мне подноготную вашего
опасного
демона, Слезнева, или доверили мысли величайшего долдона всех времен и народов,
Чередилова, Не знаю - почему, но из всех резвых мальчиков, прошедших через мои
руки, я ни
к кому не питал такого расположения, как к вам. Прежде чем расстаться врагами, к
чему вы так
стремитесь из ложной доблести, мне хотелось бы высказать те из своих потаенных
мыслей, что
сродни и вам... Начнем с того, что современной молодежи справедливо не нравится
этот
строй... точнее, его зазнавшееся, себялюбивое, прожорливое и такое безнадежно
бесплодное
руководящее сословье. Мне тоже".
"Но, по слухам, для вашей ненависти к нему у вас имеются особые, отличные
от моих,
причины?.." - хватил через край Саша и, сам испугавшись, поспешно опустился на
краешек
табуретки.
Чандвецкий лишь коротко взглянул на него и сдержался, приученный к осечкам
и
издержкам своего ремесла.
"Оно и правда, - продолжал он как ни в чем не бывало, - глупо поступает то
общество,
которое обожествляет, сажает себе на шею все нисходящие поколенья выдающейся
личности,
некогда оказавшей услугу своему отечеству. Природа не любит отпускать двойной
паек
гениальности в один и тот же род, и только существам низшего развития
свойственно искать
клад на прежнем месте, где уж раскопали один. Впрочем, у некоторых из моих
невольных
собеседников эта кровная ненависть к нашему режиму нередко объясняется и тем,
что, по их
искреннему и тщательно скрываемому убеждению, они недополучили от него кое-каких
причитающихся им по их гениальности благ..."
"Ну, это уже полицейская клевета!" - почему-то сразу, представив себе
Валерия,
вспыхнул Саша.
"Не защищайтесь, о вас речь впереди... тем более что для незаурядной
личности, не
получившей признания в одном месте, вполне естественно искать его в другом!.. Но
скажите,
Грацианский, предприняли ли вы все возможные шаги, чтобы добиться славы в своем
отечестве
без разрушения существующих и не вами созданных основ? Видите ли, вряд ли оба мы
уцелели
бы при этом нежелательном крушении. Горе ваше в том, что, несмотря на вашу
повышенную
нервозность в отношении падающих предметов, обыкновенной банки с мылом в данном
случае,
вы самоуверенны до дерзости. Молодым людям свойственно полагать, что они - если
не
знают, то чувствуют больше всех... обычно мираж этот рассеивается, лишь когда
главные
ошибки бывают уже совершены. Допустим даже, что вы искренне ищете революционного
подвига... в таком случае откуда у вас это ослепленье ненависти? Путем
умозаключений еще
можно составить любой отвлеченный чертеж социального блага, но он не повлеч
...Закладка в соц.сетях
