Жанр: Драма
Русский лес
...ли с поезда в обмороке неопасным кровотечением, когда он
досрочно
возвращался в часть из глубокого тыла, не закончив леченья. Ближе всех к
подслеповатому
окошку, он сосредоточенно слушал, как скребется вьюга в стекло, - самый тихий в
Полиной
палате и злой на задержку в его воинской деятельности, происшедшую не по его
вине. Поля
уже знала, что чем легче раненье, тем капризней больной. У этого не было ни
жалоб, ни
прихотей, кроме одной: ночью и без свидетелей Поля доставала из-под его
изголовья мятый
конверт и вполголоса, почти наизусть, при свете трофейной стеариновой горелки
читала
полустершиеся карандашные строки. Письмо было от его покойной ныне жены, с
курорта,
написанное накануне объявления войны, за час до падения на санаторий тяжелой
германской
бомбы. Женщина красиво описывала, как чудесно почему-то искрилось небо в тот
день, и как
после скарлатины поправился на воздухе их малыш, и какие планы у нее самой по
окончании
консерватории, и еще сотни подробностей и милых интонаций, из которых слагается
музыка
женской болтовни; между страничек вложены были цветочные лепестки, уже
обесцвеченные
солдатским потом. Офицер выслушивал письмо с закрытыми глазами и лишь однажды
мечтательно проговорился Поле, что же он наделает теперь с фашистским райхом,
если ему
дадут хоть завалящую пушчонку или только ржавый дробовик, пускай даже обломок
сапожного ножа!.. А Поля подумала тогда, каких страшных врагов создает себе
своими
преступленьями этот старый мир.
Тут-то, неслышный как всегда, и нагрянул со своей свитой Струнников. Он
спросил
Дементьева, почему не спит, и тот объяснил, что ночью у него это как-то не
получается.
- Чувствуете себя как? - и потянулся было за письмом, чтобы узнать причину
такого
непозволительного блеска и ожесточения в глазах у больного.
- В общем, после того как влили в меня семьсот пятьдесят граммов девичьей
крови,
выкручиваюсь помаленьку, товарищ врач, - сдержанно пошутил Дементьев, но письма
не
отдал. - Только голова пока неважная, да и ноги... а мне еще много придется
ходить.
Извините, товарищ военврач первого ранга, но в артиллерии мы достигли
несравненно лучших
успехов, чем в медицине.
Струнников добродушно погладил усы:
- Вот нам и приходится совместно расплачиваться за ваше пренебрежение к
медицинской науке... всё торопитесь, товарищ капитан. Да и вы тоже, Вихрова.
Слышал,
собираетесь оставить нас без своей авторитетной помощи и консультации?
- Скорей в дело хочется... - виновато прошептала Поля.
- Вы и так в деле! Впрочем, все мы бездельники в сравнении с тем, что от
нас требуется.
Ничего, скоро-скоро нам работки поприбавится... - Старик отечески потрепал Полю
по плечу,
дал команду почаще проветривать помещение и ушел в сопровождении шелестящей
свиты.
У него были причины для таких предсказаний: всю ту ночь тихонько дребезжали
стекла
от не слишком отдаленной канонады. Вследствие крупной войсковой передвижки на
северном
участке фронта к обеду следующего дня стали прибывать очередные партии раненых.
Теперь
тяжелыми по профилю числилось уже большинство палат, но к Поле новеньких
поступило
лишь двое, зато в таком состоянии, что нельзя стало отлучиться ни на минуту.
В сущности, первый из них был уже убитый: осколок вошел ему в брюшную
полость
вместе с лоскутом шинели. Из полкового медсанбата его доставили в состоянии
глубокого
шока и со значительным запозданием сверх шестичасового срока, в течение которого
еще
возможна надежда на спасение, и когда бурный септический процесс уже начался.
Приданная в
помощь Поле санитарка Лия рассказала в слезах, будто в операционной лишь
заглянули в него
и тотчас зашили, как она выразилась, чтоб не расстраиваться. За все три дня так
и не узнали ни
части его, ни фамилии, ни национальности... но каждый вечер серая зимняя
бледность в его
лице сменялась неукротимым закатным заревом, инерция боя вскидывала его на
локтях, а с
запухших губ попеременно срывалось то непонятное восклицание асса, каким иные
кавказцы
подстегивают себя в лезгинке, то страстное и сиплое "пирод, nupод!", словно
подымал
товарищей в атаку. Тогда Лия суеверно оглядывалась в темный угол, откуда на
умирающего все
катились раскаленные вражеские танки, и, маленькая, слабого сложения, не могла
ни
успокоить, ни даже согнуть его каталептически откинутую назад руку с
воображаемой связкой
гранат.
- Ну чего, чего вы так глядите на него, Дементьев? Нехорошо, я комиссару на
вас
пожалуюсь, - в отчаянье шептала Поля. - Ну, плохо товарищу. И здесь отдохнуть
никак не
может от войны... да отвернитесь же, закройтесь одеялом, спите... ведь ночь.
Тот отвечал не сразу, с пугающей ласковостью и сухим блеском в зрачках:
- Никак того нельзя, обожаемый товарищ... и никто от зрелища этого
отворачиваться не
смеет. Коснись меня, я бы на пленку это самое дело снял да всех на земле под
страхом лютой
порки глядеть заставил. - Видимо, он рассчитывал на то естественное, единственно
спасительное для мира возмущение порядком вещей, что возникает при виде людской
муки во
всем живом, за исключением заведомой скотины. - Так что иди по своим делам, не
мешай мне
заряжаться, Поленька!..
Место наискосок, у печки, в те же дни занял еще один постоялец, моложе всех
в
струнниковском госпитале. При приемке, наклонясь над его носилками, Поля
подумала сперва,
что сам Родион, не дождавшись ее, пожаловал сюда с передовой: тот же крутой
разбег бровей,
тот же упрямый и безусый рот... даже не посмела сама стереть с его лица грязь
пополам с
испариной страданья. При каждом вздохе явственный клокочущий всхлип раздавался у
раненого где-то под правой лопаткой, и госпитальным девушкам казалось, никакими
оркестрами, никакими пушками нельзя было заглушить этот рваный, сиплый звук.
Пока
подшивали легкое и плевру, чтоб закрыть доступ воздуха снизу, через пробоину,
Поля
несколько раз прибегала в сени - послушать, припав ухом к двери операционного
помещения.
Впервые ей не хватило выдержки: кроме пробитой грудной клетки, у паренька
обнаружили
глубокое осколочное повреждение бедра, оказавшееся не менее опасным. Полтора
часа спустя
раненого внесли в Полину палату, чистого и в забытьи. К рассвету он открыл
глаза, и Поля
окончательно удостоверилась, что это не Родион: у Родиона были карие, а у этого
совсем синие,
но не такие синие, как, скажем, цветущий лен в полдень на Енге, а под цвет снега
в морозных
сумерках. Нет, это был не Родион, а другой, незнакомый, Володя Анкудинов,
связной
партизанского отряда. Залп шестиствольного миномета настиг его при переходе
линии фронта с
секретными бумагами, которых по доставке в госпиталь при нем уже не оказалось.
Утром, с дозволенья Струнникова, Володю полчаса и с глазу на глаз
расспрашивал
прибывший из партизанского штаба офицер. Днем его состояние настолько
улучшилось, что
стало возможно положить гипс на разбитое бедро; радость, что он у своих, а не в
плену,
помогала пареньку сносить боль. У него даже нашлось мужество пошутить, что,
пожалуй,
теперь он не сможет иногда сплясать барыню у себя в клубе; с убежденностью
заправского
врача Поля объяснила ему значение врачебной гимнастики: конечно, первое время
ему
придется ограничиться легкими западными танцами, во всяком случае без излишеств
вприсядку... Но она и в самом деле верила, что когда-нибудь впоследствии, в
Лошкареве на
гулянье, встретит Володю с его любимой девушкой и, разумеется, он не узнает
своей сиделки, а
Поля шепнет Родиону, что и этот лейтенант тоже лежал у нее и она его выходила...
Нет, это был
не Родион, но вроде младшего Родионова братца!
Двое суток она высидела возле, не смыкая глаз, а когда, по прошествии пяти
часов
крепчайшего сна в духоте крестьянских полатей и не раздеваясь, Поля снова
явилась на
дежурство, она застала в палате потемки, довольно обычные при частых авариях на
электростанции. Нахохлившись от холода, что ли, в своем углу, Лия неподвижно
глядела в
беспокойное пламя коптилки. Вполне возможно, что именно от этой безостановочной,
маетной
раскачки огня над рыжим нагоревшим фитилем и происходило ощущение тревоги и
особой, как
бы шероховатой, рашпильной тишины, сопровождающей крупные несчастья. Володя
находился
в забытьи после морфия, а место кавказца, как Поля заметила позже, уже занимал
кто-то
другой, такой же беспамятный. Поля шепотом осведомилась у Лии, не стряслось ли
чего в ее
отсутствие, но та не ответила, только махнула рукой и выбежала, зажав рот концом
косынки.
Больше расспрашивать было некого, Дементьев лежал на боку, прижав колени к
подбородку и с
головой под одеялом, хоть и не спал... Да и некогда стало спрашивать: Володя
проснулся через
три минуты после вступления Поли на дежурство и приблизительно за полчаса до
наступления
ночи, пожалуй, самой адской в Полиных воспоминаниях, включая все случившееся с
нею на
протяженье того месяца.
Володя глядел прямо на Полю, но не видел ее, потому что смотрел на что-то
другое, более
важное внутри себя. Вдруг он произнес коснеющим языком, что журавли летят, и
Поля
подумала, что это - продолженье сна. Однако спустя несчитанное количество минут
он вполне
разумно пожаловался, что ему горячо в бедре, под гипсом. Полная наихудших
догадок об
оставшемся в ране осколке, она чиркнула спичку: и правда, черная стылая лужица
поблескивала на полу под Володиным лежаком, увеличиваясь за счет размеренной,
как
маятник, капели. Поля ринулась наружу за помощью, и ей повезло: там, у третьей
по порядку
избы толпились женщины в белых халатах, помнится, четверо... но, возможно также,
что их
было и шесть.
- Девочки, Володя умирает!.. - с ходу закричала Поля и прибавила, чтоб
скорей искали
Сергея Арсеньича, потому что в пятой палате умирает Володя Анкудинов и надо
немедля
резать гипс, чтобы остановить кровотечение, и еще что-то кричала об осколке,
который
сдвинулся в бедре.
В те четыре дня все население госпиталя привязалось к Володе за суровое,
недетское
достоинство, с каким он уходил из жизни. Но никто не отозвался на Полин зов -
оттого ли, что
не сразу до них дошло, о ком идет речь, или случилось что-то не менее грозное.
Почему-то все
они стояли там не на тропке, а в глубоком снегу и совсем налегке, несмотря на
усилившийся к
ночи мороз, и говорили вперебой, умоляя кого-то прийти в себя и ничего не
совершать пока над
собою.
И в центре, у наклонившейся ветлы, Поля увидела Марью Васильевну, с
откинутой назад
головой и с выраженьем скорее безумия в лице, чем даже самого последнего
отчаяния. А едва
поняли, о чем кричала Поля, двое торопливо, под руки повели Марью Васильевну в
дом, другие
же побежали за Сергеем Арсеньичем, но его, как на грех, не оказалось нигде, и на
это ушла
уйма времени, а когда вернулись, задыхаясь от бега, у Володиной койки находились
все те, кого
искали, кроме самого Струнникова, выехавшего накануне в штаб армии.
- Да не шумите же вы, несчастные... - еще в сенях шепнула Лия входившим.
Было и без того тихо. Володя Анкудинов по-прежнему полусидел в подушках,
глубокие
складки зрелости пролегли у переносья и в углах рта. Никто ничего не делал, все
возможное и
напрасное было уже применено. Галька, сестра из перевязочной, еще держала шприц,
и другие
тоже что-то держали, сверкающее и розоватое, а Сергей Арсеньич с засученными
рукавами
протирал очки полою забрызганного халата. И Поля вместе со всеми испытала то же
чувство,
что бывает у провожающих на ночной пристани при отходе большого корабля.
Старший хирург надел очки, едва умирающий приоткрыл глаза. Вслушиваясь во
что-то и
не торопясь, словно знал свое время, Володя пристальным взглядом обвел стоявших
перед ним
людей. Сейчас он был старше и, значит, сильней их всех, в том числе и
Дементьева,
отвернувшегося к стенке с одеялом на голове, - такое ясное сознание
происходящего читалось
в Володином лице. Потом движение пробежало по его губам: похоже, искал в памяти
прощальное, выскользнувшее слово, полагающееся старшему в такую минуту. Поля
клялась
впоследствии новым своим подружкам, будто отчетливо разобрала его последнюю
фразу:
"Спасибо вам всем... от имени родины...", право на которую дает лишь высота
совершенного
подвига.
Это случилось на исходе девятого часа, и сразу потом начался небывалый на
том участке
фронта артиллерийский шквал, чудом перехлестнувший через Пневку, где
расположился
струнниковский госпиталь. Две встречные бури рванулись с обеих сторон, раздирая
воздух; в
самой Пневке случайным снарядом разнесло едва налаженный в те сутки и уже
сломавшийся к
вечеру осветительный движок. Ночь прошла без минутки сна. Утром Поля с усталой,
недоверчивой улыбкой выслушала сообщение о захлебнувшейся немецкой атаке; она на
всю
жизнь сохранила убеждение, что никакая там не атака, а просто вся война
салютовала
отважному партизанскому воину, не успевшему совершить самых значительных своих
мирных
подвигов, ради которых ненадолго приходил на этот свет.
3
Преступленье Марьи Васильевны состояло в том, что она второпях, без
предварительной
пробы на совместимость, влила кровь не той группы раненому кавказцу,
находившемуся в
тяжелом шоковом состоянии. По рапорту Струнникова, вернувшегося рано утром,
следствие
началось немедленно, и потом все покатилось так быстро, что Поля даже не успела
повидаться
с Марьей Васильевной перед отъездом. Уже к вечеру в Пневку прибыл на вездеходе
молодой,
весьма речистый и отчетливый капитан, назвавшийся дивизионным юристом. После
краткой
беседы с администрацией госпиталя, причем комиссара крайне удивило, что
расспросы его в
первую очередь касались не поведения виновной, а морального облика санитарки
Вихровой,
приезжий юрист выразил пожелание лично повидаться с Полей. Сохранить этот вызов
в секрете
от подруг не удалось; она отправилась на допрос, полная самых недобрых домыслов,
часть из
них относилась непосредственно к ее отцу.
Несмотря на отличные, высказанные вслух отзывы комиссара и уверенья
капитана, что
самой ей ничто не грозит, Поля подавленно молчала. Вдобавок ее знобило от
пережитых
волнений, если не от сильнейшей, лишь теперь сказавшейся простуды. Разговор
происходил в
присутствии нескольких свидетелей при свете желтого, с солью, бензинового огня
над
сплющенной артиллерийской гильзой, осветительной новинкой того периода войны.
Вкратце
записывая Полины показания, капитан все интересовался, когда именно произошло
несчастье,
до или после выхода электростанции из строя; видимо, он допускал, что в потемках
и суматохе
легче было спутать ярлыки банок и цифры в истории болезни. Уточнение указанных
обстоятельств также заняло некоторое время.
- Ничего не бойся, Поля: видишь, как хорошо все говорят о тебе... - еще раз
успокоил
ее капитан. - Однако, как я понял, у тебя нет надлежащего медицинского
образования?
- Но все равно, это случилось до моего возвращения в палату, когда я еще
спала как
убитая. Что касается Марьи Васильевны, это была очень знающая... и вообще
хорошая
женщина, - твердила Поля и вдруг содрогнулась, что упомянула о ней уже в
прошедшем
времени. - Я поручилась бы за нее, как за собственную мать!
- Так, понятно... но не торопись, - кивнул капитан. - Кстати, твоя мать
находится тоже
где-то здесь... поблизости?
- Нет, она осталась по ту сторону, в Пашутинском лесничестве, - меняясь в
лице,
призналась Поля.
- У немцев, значит? Так-так, очень хорошо.
- Чего ж тут хорошего, раз такое получилось? - вспыхнула Поля, готовая и
заступиться,
даже разделить вину этих двух, почти одинаково близких ей, отсутствующих женщин.
- Ну,
ладно, мне можно идти... или повезете куда-нибудь?
- Я настоятельно прошу тебя успокоиться, - Поля, - сказал капитан, слегка
касаясь ее
руки. - Против тебя нет решительно никаких обвинений...
Дальнейшие беглые вопросы относились к самой Марье Васильевне, в частности
- не
замечалось ли скрытности в ее характере, и тут оказалось, что действительно
подследственная
очень искусно скрывала свой застарелый порок сердца из боязни быть отчисленной в
тыл.
Затем капитан передал пожелание старшего следователя познакомиться с Полей
лично, однако
не тут, на месте, а у себя, в помещении военной прокуратуры, находившейся
километрах в
двадцати от Пневки. Чуть изменившись в лице, Поля послушно спросила, надо ли ей
брать с
собою и вещи, но тот разъяснил, что нужды в этом нет, так как, если только не
расхворается,
через сутки она уже вернется на место службы. Одеваясь, Поля просила остающихся
приглядеть за Дементьевым, чтоб вторично раньше срока не сбежал на передовую:
она-то
хорошо знала, что он не дотерпит до окончательного выздоровления. Все
переглянулись, а
Струнников смущенно подошел и поцеловал Полю в лоб, и она едва не разревелась в
ответ на
неожиданную при таких обстоятельствах ласку.
... Зная приблизительно расположение деревень, Поля немножко удивилась, что
после
выезда из Пневки машина свернула совсем в другую сторону, но теперь ей не
полагалось
расспрашивать. Впрочем, провожатый проявлял такую предупредительность, даже
набросил
меховое одеяло ей на ноги, что под конец пути Поля прониклась к нему доверием и
сама
принялась рассказывать про госпитальные встречи, больше всего про Володю
Анкудинова,
которому так хотелось - но не удалось посмотреть хваленое московское метро и
поесть
мороженое в серебряной бумажке.
- А всего обидней, - заключила Поля, снова возвращаясь к Марье Васильевне,
- все
это случилось на другой день после объявленной нам благодарности командования.
Комиссар
так расстроился, что стрелять начал...
- В кого же он стрелять начал? - без прежнего интереса спросил капитан.
- А ни в кого, просто разочка три в пол выпустил, когда ему про Марью
Васильевну
доложили. Видно, чтоб разрядиться...
Промороженная звездная светлынь стояла в ту ночь, но Поля не узнала
знакомого села.
Огромный вий в тулупе и с винтовкой топтался у крыльца обширной, на богатую руку
ставленной избы. Покинув спутницу в проходной каморке с полевым телефоном на
лавке,
капитан, не раздеваясь, прошел дальше, в горницу, откуда через полуоткрытую
дверь Поля
услышала озабоченное, сказанное между делом - "пусть войдет", после чего
провожатый
исчез, ободрительно коснувшись Полина плеча на прощанье.
Не было ничего запоминающегося там, в жарко натопленной, без окон комнате,
кроме
загадочной и во всю стену сатиновой занавески, из-под которой виднелся краешек
карты. На
совершенно пустом столе лежала тоненькая папочка, видимо личное Полино дело,
заставлявшее предполагать, что эти двое военных весь вечер только и дожидались
Поли:
значит, случаю в Пневке уделялось особое внимание... У обоих имелось по две
шпалы на
петлицах, но она сразу догадалась, что старший из них будет не тот, приветливый
и с
подстриженными усиками, за столом, а другой, что курил в сторонке, с высоким
лбом и
пристальным, из-под срезанных век немигающим взглядом: такой вряд ли проявит
снисхождение к прежним заслугам Марьи Васильевны. Поля назвалась, как положено
по
уставу, и устремила пристальный взгляд на горстку заточенных цветных карандашей
в
укороченной гильзе на столе.
Для начала младший осведомился, успела ли поужинать перед отъездом, не
озябла ли, не
хочет ли чайку с дороги. Поля отвечала, что не такое тут место, да и настроение
не такое, чтоб
забавляться пустяками.
- Тебе видней, садись тогда, Аполлинария Ивановна... Ну, как живется,
воюется как?.. ты
ведь, помнится, доброволица?
Поля сочла, что на зряшный, ради ознакомления вопрос о ее добровольности
можно и не
отвечать.
- Чего ж, живем, как на даче, - и пожала плечами. - Вчера вот только
попугали
немножко, а вообще неплохо живем.
- Это верно, тут у нас безмятежное житье пока, - взглянув на товарища,
согласился тот,
младший. - Мы сперва думали, ты тихоня, а ты вон какая... востренькая. Снимай
беретик-то,
садись, не на допросе... вот так. Теперь передохни немножко и докладывай.
- Я уж передохнула... про что докладывать-то? - облизнув губы, для
уточнения
спросила Поля.
- А нам все интересно, затем и сидим тут.
Поля глубоко вздохнула, словно в ледяную воду шла, и вдруг оробела: еще
никогда чужая
судьба не зависела от нее в такой степени.
- Хорошо, я начну с того, что... - горячо заговорила она, - несмотря, что
ей уж сорок
лет с лишком, Марья Васильевна является верной дочерью нашей любимой родины. Во
всем
она проявляла себя на работе, как вполне передовой человек, охотно делилась
опытом с нами,
младшим персоналом... и не только мы, девчата, но и раненые, хоть кого спросите,
всегда о ней
отзывались с самой сердечной благодарностью.
Майор за столом нетерпеливо постучал карандашом:
- Погоди, а чего ты волнуешься?.. Все пальцы ломаешь! И про Марью
Васильевну ты в
другом месте доложишь, ты нам лучше про себя расскажи. Да не строчи, как из
пулемета, а
попроще, живым языком... вот как с подругами разговариваешь.
- Что ж, можно тогда и про себя... - упавшим голосом согласилась Поля.
Она принялась было рассказывать теми же словами, как при своем вступленье в
комсомол, но осеклась, испугавшись общеизвестных теперь, отягчающих подробностей
в своей
жалкой биографии. И хотя никогда их не скрывала, вдруг вообразила, что из-за
них-то, а не
только по великодушию своему ей придется разделить преступление Марьи Васильевны
и
принять на себя часть чужой вины.
- Все подряд рассказывать или только самое главное? - растерянно шепнула
она.
- Со временем не стесняйся... хоть на час! - дружественно улыбнувшись,
подсказал
старший.
- Хорошо, - и, для смелости пощупав комсомольский билет в нагрудном
кармашке,
принялась докладывать о себе дрожащими от робости губами и, для вящей точности,
по
возможности казенным языком. - Я родилась в столице нашей родины Москве, но
только уже
ничего про то не помню, так как всю сознательную жизнь провела сперва в
Пашутинском
лесничестве, с мамой, а потом в городе Лошкареве, в семье одного тамошнего
заслуженного
ветеринара, Павла Арефьича... не слыхали? Улица Калинина, двадцать два, за углом
во
дворике... Он собственным трудом пробился из беднейших крестьян в крупные
специалисты по
рогатому скоту. Мама моя действительно происходила из помещичьей усадьбы, но
только ее
подкинули туда в детском возрасте, когда она еще не понимала, как в настоящее
время... ну,
наших передовых идей и вообще классового расслоенья. - Поля вопросительно
перевела глаза
с одного майора на другого, но те слушали ее, не прерывая и не подымая глаз. -
Что же
касается моего отца, то он является профессором по лесному делу. Он вообще
довольно
известный, потому что его всю жизнь крепко ругали... в разных газетах.
- За дело ругали-то? - мельком вставил тот, что постарше.
- Нет, - убежденно ответила Поля. - Он очень такой добросовестный и,
главное,
мыслей не умеет скрывать. И он хорошие мысли-то пишет... по своей отрасли,
конечно, что лес
надо беречь, поскольку он не только является зеленым другом для человечества...
Она не досказала: младшего стуком вызвали на телефон, и тот вышел
ненадолго, наглухо
притворив дверь.
- Как же так его беречь?.. - не рубить его, что ли, забором каменным от
народа
отгородить? - почему-то добивался точного ответа все тот же, старший.
- Зачем же? - усмехнулась Поля на его непонятливость. - А просто с умом его
тратить. Вот у нас, когда на Пустошaх лес валили, я сама видела: бревно вывезут,
а два на месте
гниют. Если вчера о будущем не думали, то уж нам-то этого никак нельзя. Отцу
моему, как и
мне, Вихров фамилия... тоже не слыхали? Сколько лет его костерят, а он и виду не
показывает.
Он вообще работяга у меня.
- Небось и тебе обидно за отца-то?.. в том смысле, я хочу сказать, что ему
от своих же
терпеть приходится.
Именно на этот вопрос он добивался ответа с особой настойчивостью, но Поля
промолчала. Тогда он спросил неожиданно, что слышно об Елене Ивановне из
Пашутина, и
Поля удивилась вопросу, так как, во первых, Енга была занята и, кроме того,
нигде в анкетах
имени матери Поля не указывала. Осведомленность майора она отнесла за счет
учрежденья,
куда ее привезли; здесь вернулся младший.
- Красивые ваши места на Енге, - сказал он, войдя. - Соскучилась по ним
поди?
- Еще бы! - польщенно улыбнулась Поля. - Я их все наперечет знаю, с
завязанными
глазами не потеряюсь... можно сказать, мне там каждая травка с голоса
откликается.
- Что и говорить, местищи заповедные, - подтвердил старший. - Странно,
однако,
сколько я перед войной ни бродил с ружьишком по вашим местам, а ведь не помню
Пашутинского-то лесхоза, Как же я мог его прозевать? - Колеблясь, он взглянул на
завешенную карту, но потом расстелил на столе другую, масштабом помельче. - Нука,
покажи мне, девочка, где оно тут.
С зардевшимися от удовольствия щеками Поля подошла к карте с его стороны.
- Вот, если от Пневки срезать этот угол, сквозь самую цапыгу, тут сперва
Судовики
будут, - заговорила Поля, смело ведя карандаш сквозь путаницу непонятных ей
гребенчатых
линий, - а потом вот в этом месте полушубовскую гарь миновать...
- Как же, знаю Полушубово, не раз молоко там пивал!
Поля задумалась.
- Но можно и короче, лесным проселком на старый тракт выбраться, к самому
Шиханову
Яму. Тоже красивое село, только слава плохая. Тут, совсем рядом где-то, должен
находиться
куриный совхоз, где директором Алексей Петрович. Нету, видно, карта старая...
перед самой
войной его открыли. А с Шиханова Яма налево сворачивайте, у часовенки, где при
царизме
купца зарезали, и тогда всего двенадцать километров до Пашутина останется, вот!
- И острым
карандашом с точностью до метра показала то место, где находилась теперь ее
мама.
Переглядываясь и придерживая загибавшийся угол карты, оба майора следили за
маршрутом из-под Полина плеча. Один спросил между прочим, откуда Поля так хорошо
знает
местность, и та пояснила, что последние три года работала вожатой пионерских
отрядов в этом
районе.
- Я ведь, кроме того, немножко массовик... - со смущенной гордостью сказала
Поля. -
Водила ребят в дальние экскурсии, собирала с ними лекарственные травы... эфиромасличные
в
том числе, показывала им разрезы почв...
- ...небось созвездия тоже, - подсказал
...Закладка в соц.сетях
