Жанр: Драма
Русский лес
...нежок
тоже
давно растаял в ладони. И тут внезапно открыла, что это происходит не так
просто, что между
жизнью и смертью может случиться неопределенной длительности боль и, если только
не дадут
передышки, эта долгая боль задушит в ней все, что так бережно растила в себе
сама Поля и ее
ближайшие наставники. Таким путем она пришла к заключенью, что легче всего
умирать на
бегу, и, наверно, ей удалась бы эта затея: теперь Полю, босую, догнала бы лишь
пуля. И так
сильна была ее решимость, что лежавший вдруг приподнялся на локтях с койки и
вопросительно поглядел на пленницу. Вскоре затем воротился лянгер и
многообещающим
наклонением головы пригласил девушку проследовать сперва назад, в сенцы, и
дальше, в
смежную дверь.
Если не обманывало предчувствие, за той дверью Полю поджидал верховный
вдохновитель всех людских несчастий, старый мир... не сам, конечно, а его
полномочный
представитель, и, по совести сказать, Поле давно хотелось взглянуть на него хоть
глазком, но
только рассчитывала сделать это в более безопасной для жизни обстановке.
2
За полгода Поля успела до мелочей обдумать предстоящую встречу, но все
оказалось
иначе, чем в ее предположеньях. Там ее допрос происходил летом и днем, а здесь -
в
преддверье зимней ночи. Вместо веселой русской избы с пестрыми от солнечных
бликов
половичками и спасительным выходом в окошко ее ввели в глухой блиндаж, залитый
светом
злого белого аккумуляторного шарика, почти в могилу... впрочем, сразу
затеплилась
утешительная надежда, что вряд ли станут портить кровью такой дорогой пушистый
ковер на
полу. Там, в воображении, людей было множество и с жабьими лицами, как всегда
рисовали на
советских плакатах врагов человечества, здесь же, наяву, сидел всего один,
пахнувший
хорошими духами сквозь табак. Опять же нигде по углам не виднелось
никелированного
пыточного оборудованья или чего-либо пугающего, а только прикрытая пледом
постель за
ширмой и над нею не что-нибудь развратное, а, напротив, овальный портрет
благообразно-печальной пожилой дамы в трауре. На просторном без ящиков столе,
вроде
чертежного, на расстеленной карте находился стакан остывшего кофе рядом с
пистолетом
вороненой стали и две отобранные у Поли при обыске вещицы, мамина карточка в том
числе.
Но больше всего насторожило Полю, как дурное предзнаменованье, что ее не
втолкнули с маху
к сапогам истязателя, как это описывается во многих повестях, а только велели
сесть на один из
чурбаков близ стола, прикрытый зеленоватой тканью военного назначения.
Объяснялось это не
общепринятым правилом вести допрос с постепенным вводом более сильных средств
дознания,
не снисхождением допрашивающего к полу или цветущему возрасту жертвы - у него
уже
имелись кое-какие навыки разговора с русскими женщинами, а исключительно его же
личными
интересами, достойными некоторого внимания.
В своей воинской части этот офицер занимал довольно крупную политическую
должность, по сложности обозначения столь же недоступную пониманию смертных, как
чины
ангельские в небесной иерархии, - что-то вроде обер-штурмбан-хоф-динст-фюрер и,
может
быть, даже чуть повыше. На лошкаревский участок фронта его танковая дивизия
прибыла
прямо из Франции, добивать Москву с северо-запада, и таким образом завершался
круг его
давних стремлений: несмотря на приятности французской жизни, он немножко скучал
в
Париже. Впрочем, это не было презрением солдата к легкой войне, где поэзия
смертельного
поединка снижается подкупом высокопоставленных лиц или заблаговременным сговором
заинтересованных буржуазии. Нет, не солнце современного Бородина с
протуберанцами
советских катюш, не блистательная возможность послушать вплотную великолепное
ура
русских атак привлекли его сюда; его манили не сувениры с черно-бурыми лисицами,
не
опасный исторический соблазн постоять с задумчивым видом на зубцах кремлевской
стены, не
обещанное ему фюрером поместье в Алазанской долине, на Кавказе, вряд ли также -
возможность безнаказанно поразвлечься в оккупированной стране способами,
предосудительными даже для притонов Западной Европы. В отличие от своих менее
образованных, порою весьма недалеких сослуживцев, он видел свое призвание в
научном
осмыслении русских дел.
Со школьной скамьи его волновали географические открытия, колониальная
романтика, в
особенности же загадочное восточное пространство с его незаметным переходом от
безумных
снегов в палящий зной срединной Азии. Возможно, он и стал бы путешественником,
выдающимся собирателем тянь-шанских мошек или сарматских антиквитатов, если бы к
годам
его зрелости в указанном пространстве не возникла заразительная идея
всечеловеческого
возрождения, грозившая перехлестнуть и на соседнюю Германию. Пожалуй, ничто так
не
повлияло на выбор ремесла этого изысканного и начитанного юноши, как ненависть к
социализму, в свою очередь происходившая из боязни утратить родительскую
фабричку -
всего лишь пуговиц, но не просто этих круглых пустячков для закрепления одежды
на
надлежащем месте, а идеальных немецких вещиц в себе, крохотных и общедоступных
шедевров капиталистической цивилизации. Компатриоты и руководящие политические
мыслители, происходившие из фабрикантов или торговцев, полностью разделяли
настроение
пуговичника. О, разумнее было бы просто стерилизовать указанное пространство к
востоку от
Вислы с одновременной сутанизацией, как они называли насильственное лишение
жизни, всего
живого, что хотя бы дыханием соприкасалось с большевизмом... но было
сомнительно, чтобы
жертва добровольно подчинилась такому мероприятию. Здесь и возникла мысль о
московском
походе, названном генеральной битвой за свободу и культуру, так как неловко было
призывать
нацию к пролитию крови за частное пуговичное производство.
В глазах этого офицера все прежние неудачи военного, освоения России
проистекали из
невежества завоевателей, изучавших калибры ее пушек и численность гарнизонов
вместо
проникновения в наиболее сокровенные духовные тылы. Путем самостоятельного
мышления
офицер пришел к выводу, что в крепостях важнее всего моральная начинка их
защитников, а не
толщина кирпичной кладки, за которой они укрываются. Задолго до войны он
проштудировал
историческое прошлое восточного соседа, уклад народной жизни, даже строй ее
песен и
характер обрядов, причем в языке русском навострился не хуже иных наших
филологов, что
обучают школьников, к примеру, писать при заключенье, не разумея заключенного
здесь
насилия над русской речью. Он даже отыскал корни знаменитого, начиная с 1917
года,
московитского смутьянства в национальной склонности поразмяться кулачным боем от
избытка
здоровья и суровостей континентального климата, а зачатки идеи о всемирном
объединении
трудящихся усмотрел в объединительной политике средневекового Московского
государства.
Однако все ускользало от пытливого офицера какое-то главное значение,
непомеченное ни в
антикварных изданиях, ни в сплетнях перебежчиков, ни в донесениях разведки. А
оно было
разлито в самом воздухе двадцатого столетия и заключалось не в настойчивом
стремлении
досадить пуговичным фабрикантам, а в извечной склонности простых людей жить
мирно,
сажать деревья и так растить сынков, чтоб по возможности тешили их старость, а
не
проклинали бога и матерей, повисая грудью на колючей проволоке.
Но и после стольких проявленных усилий Россия по-прежнему казалась дремучим
лесом
этому вдумчивому и деятельному офицеру. Он без сожаления поднял бы на воздух эту
страну,
так как для разочарованного собственника весь шар земной - сравнительно
недорогая плата за
пуговичную фабрику, и, надо сказать, несмотря на краткость пребывания под
Москвой, уже
достиг кое-чего в этом отношении. Однако, стремясь сочетать свой жестокий
классовый долг с
извлечением научной пользы, он своей обязанностью полагал, кроме руин в России,
оставить
хотя бы беглое ее описание, этакий Querschnitt в подарок отдаленным немецким
докторантам, чтоб избавить их от неблагодарного труда раскопок и домыслов. С
этой целью он
и вел регулярные дневниковые записи о своих непосредственных впечатлениях от
людей и
зданий с приложением фотографий, как они выглядели до и после встречи с ним.
Разумеется,
Поля не представлялась ему сколько-нибудь ценным собеседником, но наиболее умные
соглядатаи предпочитают как раз у детей расспрашивать дорогу к заветным
родничкам...
потому-то офицеру и не хотелось пока ни пугать девчонку, ни причинять что-либо
могущее
затруднить ей самое словопроизношение.
Ему было за сорок; тень непоправимого уже и не только интеллектуального
утомления
лежала в его глубоких, настолько глубоких глазницах, что до самого конца Поля
так и не
сумела различить его зрачков. Зато у него были волосы отличного цвета пивной
пены,
спортивная выправка штабиста и благородный арийский череп даже несколько
улучшенного
образца, чем это требовалось для успешной политической карьеры. Крылатая
эмблемка
вермахта виднелась на его впалой груди... и вообще было в нем что-то от
своенравных
голенастых птиц, что имеют скверную привычку клевать в лицо без предупреждения.
Словом,
Поля сразу поняла, что умрет сегодня же, если не сумеет обмануть, отвлечь,
задобрить его с
помощью скудных чар, имевшихся в ее распоряжении.
Попеременно воспламеняя и туша зажигалку в пальцах, офицер долго глядел на
Полю,
пока та не побледнела в желательной степени. Разговор начался со взаимного
ознакомления.
- Ничего не бойся. Все будет очень, очень хорошо. Возьми место. Как зовут?
- Аполлинария, - отвечала Поля, облизав пересохшие губы. - Вообще-то
говоря, это
довольно редкое имя, но бывают и еще более редкие... Аполлинария Вихрова.
- Аполлинария... так-так. - И, как бы пробуя на вкус, почмокал губами. -
Сколько лет?
- Восемнадцать. Я уж в институт поступила... только пока не окончательно
выбрала себе
специальность. Имеются разные внутренние соображения...
- Это очень хорошо. Благодарю вас, Аполлинария. Кто отец, мать?
- Мама моя является фельдшерицей, то есть лечит больных. Что же касается
отца, то он
работает по лесному делу, профессором... только не совсем удачно: всё ругают!
Ну, ведь ясно,
кто в лес пошел, на того и шишки валятся.
Кроме соответственной улыбки, она попыталась подкупить германского офицера
перечислением отцовских злоключений, случившихся при советской власти; он
выслушал ее с
заметным напряжением, потом нетерпеливо постучал зажигалкой в стол.
- Это потом, потом. Очень хорошо. Ты идешь из Москвы, так. Кто ты?
Поля сочувственно закивала ему:
- Я и сама больше всего боялась этого недоразумения, но я все объясню, если
у вас хоть
капелька терпеньица найдется! Я совсем кратенько, минутки в три или в четыре,
постараюсь
уложиться... можно?
Офицер глядел и молчал, как бы предоставляя пленнице любое время, и тогда
самый пол
качнулся под ее ногами, причем такое отчаяние отразилось в Полином лице, что
офицер счел
необходимым успокоить ее для достижения наилучших результатов.
- Ничего, ничего, - усмехнулся он - Очень хорошо. Я всегда имел желание,
чтобы
самолично глядеть Москву, также остальная Россия. О, эти замерзлые реки, этот
удушливый
жар песчатых степей, где так недавно много харчевников разводило огонь своих
костров. Здесь
лето дает нам драматичны, томительны ландшафт загорающих лесов. Пожалуйста, не
бойся. -
Видимо, он понимал стесненное состояние сидевшего перед ним существа и, идя на
помощь,
ткнул пальцем в крылатую эмблемку на груди. - Я есть Вальтер Киттель. Я тоже
имею две
сестры: Урсула и Лотта. Они такие миловидные, как ты. Я часто вижу в сне, как
они ходят в
саду, певая, украшенные цветами. Тихо, устало.
Конечно, семейные сведения такого рода надлежало принять с особой
благодарностью,
как признак доверия и расположения.
- Значит, у вас даже zwei Schwester? О, das ist sehr gut! - охотно
поддержала Поля,
потому что дело как будто оборачивалось на лад. - Это очень красивые имена. А
ваши сестры
тоже чем-нибудь... занимаются?
- О, благодарю вас! - заговорил Киттель, со скрипом растягивая некоторые
полюбившиеся ему русские слова. - Урсула занимается созданием искусства. Главная
особенность ее картин является объединение человеческого тела и мысля, сохраняя
строгое
равновесие, так благоприятное для художника. Вначалу она стремилась уравновесить
различны
стремления в области стилей, после пришла к исканию гармонии красок, наблюдаемые
у
природы. Ее живопис обнаруживается с вибрирующей интенсивностью, но дышит всегда
полнотой хроматических аккордов... понятно? И потом созерцательное углубление...
также
передача атмосферических явлений. О, преданность природе всегда согревает и
влияет на мир
немецких образов!
У немецкого офицера оказался вообще свободный вечер, кроме того, он был
крайне
привязан к своей сестре Урсуле, хотя и Лотту любил не в меньшей степени, и,
наконец, ему
просто доставляло удовольствие так лихо, без зазрения совести шпарить по-русски.
Разнежась
воспоминанием, он полувопросительно протянул своей пленнице пачку наилучших
немецких
сигарет.
- Ну, что вы!.. - сконфузилась Поля. - Я еще не научилась... да у меня и
мама не
курит, хоть и медработник. Никотин... он очень вредно отражается на сосудах
головного мозга!
Вальтер Киттель покровительственно улыбнулся:
- В таком случае, может быть, немножко вермут, рум?.. Сегодня так зимно.
Nein? Na,
dann nicht ... - He подымаясь, он дотянулся до низкого столика у постели,
раскрыл зеленую, с
золоченным рантом коробку и деликатно, кончиком мизинца, указал на одну, самую
верхнюю,
причудливой формы конфетку. - Возьми это. Здесь питательны немецки шоколад.
- Да право же, мне ни капельки не хочется, - сопротивлялась Поля, как
могла.
- Пожалуйста. Ну так возьми, Аполлинария.
Повисшая в воздухе коробка начинала дрожать, и вдруг Поле почудилось, что
Осьминов с
суровым лицом утвердительно, сквозь леса и стены, кивнул ей откуда-то из глубины
страны.
Она взяла этот черный квадратик с еще незнакомым ей трепетным чувством измены и
даже
надкусила с краешка, так и не заметив ни формы, ни вкуса начинки.
- Вот, danke schon . Очень вкусно... я никогда не ела хороший немецкий
шоколад, - по
возможности непринужденно сказала Поля. - Скажите, а другая у вас сестра - тоже
художница?
- О, Лотта есть совсем небольшой ребенок. Нежны цветок на вулканичном
грунте, где
мы живем. Но Урсула велики художник от нового времени. - Он чиркнул зажигалкой и
долго
глядел на бездымный язычок огня. - Ты больше любишь штриховое или, нет, бликовое
искусство?
- Да, пожалуй, лично я как-то больше бликовое люблю... - наугад призналась
Поля и с
ужасом проглотила наконец откушенный и полурастаявший во рту кусочек фашистской
шоколадки.
Кажется, ее симпатии в изобразительном искусстве не совпадали со взглядами
офицера;
по счастью, это пока не влекло дурных для Поли последствий.
- Да-да, бликовое всегда имеет более обширное публикум. Так-так. Все будет
хорошо.
Ничего не бойся, - и потушил огонек. - Теперь, пожалуйста, скажи, Аполлинария.
Зачем
оказалась в расположении немецкой танковой части? - И оттого, что Поля
подавленно
замолкла, с торжествующим видом надвинулся к ней через стол. - Ну, Москва, скажи
так...
ну?
Это был его первый неожиданный клевок, причем на этот раз фраза далась ему
без всяких
усилий; возможно, впрочем, что временами Поля и сама переставала замечать
несообразности
его русской речи.
- Да нет же, я там просто мимоходом оказалась. И это верно, что я из
Москвы, но только
теперь из-за налетов все из Москвы бегут, совсем от работы отбились... Просто
schrecklich,
совсем schrecklich! Я и сама, как нашу жилплощадь разбомбили, целую почти
неделю по
подвалам скиталась... чуть не заболела. Да еще и хлеба не выдают! Меня тоже
взрывной волной
так хватило, часа два замертво провалялась на снегу. - И, побольше воздуху
заглотнув, завела
обстоятельный рассказ о горящей, осажденной, разметанной в клочья советской
столице.
Так ей пригодились личные впечатления от прямого попадания авиабомбы в
Благовещенский тупичок. Сознание, что это полезно для дела, заставляло ее
придумать весьма
замысловатые картинки московского разгрома, посильно украшая их подробностями,
способными удовлетворить самое нетерпеливое воображение в Германии; в
особенности
удалось ей описание, как пробиралась среди дымящихся обломков и сквозь
обезумевшую толпу
беженцев. Она не пощадила даже своей любимой кремлевской колокольни, долговязого
Ивана
в золотом шишаке, свалив его прямо в реку... хотя и не было уверенности,
достанет ли он до
воды при паденье. Господи, да самый камень уразумел бы, будь он с сердцем, что
ничего
больше не оставалось Поле, как ринуться напролом, сквозь сугробы и заставы, сюда
на Енгу, в
тепло материнских коленей. Вполне уместно она и всхлипнула под конец, без слез
пока, лишь
бы Киттель не отсылал ее назад, под страшное московское небо... и вдруг ощутила
на себе его
пристальный, изучающий взгляд - с тем же ужасом, наверно, с каким малявочка на
предметном стекле различила бы, если б смогла, мерцающий глаз над собой в
тоннельной трубе
микроскопа.
- Это неправда, Аполлинария, - жутко и печально сказал Вальтер Киттель. -
Скажи
теперь. В каком месте находится твоя мать?
- Ну... она совсем недалеко тут, в Пашутинском лесничестве живет. Господи,
это
мама-то моя - неправда? Можете хоть проверить, тут ее все знают. Вон и карточка
ее у вас на
столе... разрешите, я назад ее возьму? - И, осмелев, протянула руку - не затем,
чтоб взять, а
чтобы по отказу или дозволению офицера понять его намерения в отношении себя.
Не отвечая, он посдвинул кольт на столе и среди необъятных Пустошeй нашарил
карандашом крохотную пашутинскую точку. Потом вывел графитное острие вверх по
шоссе и
поднял глаза на Полю. Тогда она смятенно удостоверилась, чем именно погубила
себя. Офицер
тоже знал, что на Пашутино нужно было сворачивать за добрую четверть часа от
места, где
произошел ее арест. На дальнейшем отрезке переставала действовать ее легенда, и
теперь
только чудом можно было избегнуть казни.
- Ну, значит, вы меня не поняли тогда, господин офицер, ich wollte zu meine
Mutter
kommen... es ist so schrecklich dort in Moskau von deutschen Bomben. Und ich war
schon in Wal-de,
aber ein alter russischer Mann mit lange weisse Bart hat mir gesagt, dass sie
hier, in Schichanow Jam,
zu eine kranke Frau gefahren ist!.. - она запуталась в спряжениях, как на
уроке, выдохлась и
замолкла.
Он выслушал ее, морщась как от зубной боли:
- Nein, Аполлинария. Лучше надо по-русски.
Тем не менее, стремясь довести исследованье до конца, он позвонил. И тотчас
же
появился тот лянгер, что обыскивал Полю. Она сжалась и втянула голову в плечи,
готовясь к
худшему, но опять ничего такого не произошло, а лишь последовало отрывистое
приказанье, в
котором нельзя было разобрать ни слова, кроме последнего и властного schnell!
уже
вдогонку.
- Das ist nicht wahr. Это неправда. Не надо немецки, лучше русски,
Аполлинария, - со
скукой повторил Вальтер Киттель. - Это называется наложить тень на заборе.
С минуту затем Вальтер Киттель разглядывал карточку Полиной матери.
- Скажи, Аполлинария. Это твоя мать?
- Да, ее Еленой Ивановной зовут.
- Так. Почему мать смеется?
Поля несмело пожала плечами:
- Я же не знаю... это еще до меня было.
- Красивая женщина. - И вторично клюнул с размаху: - Ну, где прошла фронт,
покажи.
Привстав, Поля пальцем коснулась карты, и действительно, в условиях войны и
вьюжной
ночи, все было возможно в той, самой непроходимой части Пустошeй.
- Я главным образом лесом шла. Очень солдат боялась...
- Как пустили зольдаты? Скажи.
- Ну, значит, они понимали простым сердцем, куда и зачем идет человек.
Одному я даже
варежки подарила... ну, что зимой на руки надевается, - прибавила она, приметив
напряжение
в его лице.
- Ты совсем молодая... девошка, Аполлинария. Беллона не любит детей под
ногами. Дети
должны спать, когда Беллона идет к своим делам. Сейчас скажи правду, - и
направил в нее
палец, как пистолет. - Куда шла?
- Господи, да что же это такое!.. - взмолилась Поля, чуть не плача. - Я же
вам
отвечаю, что к маме шла... ведь я и не скрываю, что из Москвы! Не хочу я с ними
напрасно
погибать... ну, не хочу! Они там наворотят мировых делов разных, а я отвечай! Да
уж если на то
пошло...
Раздражение, с каким он постучал зажигалкой о стол, остановило Полю во всем
разбеге.
Видимо, он был обижен в своих лучших побуждениях. Офицера поражало мужское
воинское
упорство русских девчат, с каким они на его глазах старались протиснуться в
узкие лазейки
фронта. Минуя самую цель их несомненной засылки, он просто уточнить хотел, какой
приз
гонит их на верную и безвестную гибель, чем же оплачивается их отвага в этой
стране, где
презирают золото и не верят в личное бессмертье. Поля еще не знала тогда, что в
той же
землянке, на том же месте до нее уже сидели порознь две другие русские девушки,
которым
тоже не удалось прорваться в Лошкарев. Те были постарше и, конечно, в понятиях
Киттеля,
сильнее закоснели в смертных грехах большевизма, чем и объяснялся неуспех
допроса... Он
точно так же помещал их в колбу психологического исследования, поочередно
воздействуя
сиропами надежды и благодарности, кислотами ужаса и боли, прежде чем выплеснуть
в
небытие. Но с прежними он не делился ни соображениями о талантах сестры Урсулы,
ни
конфетами - подарком самого белокурого арийского ангела на свете, Лотты Киттель.
Нужно
было поистине обладать черствым сердцем, чтоб не оплатить такое доверие взаимной
откровенностью. А у него было острое предчувствие, что именно этот тихий зимний
вечер
принесет ему ценнейшие философические откровения о нынешней России.
- Nein! Сейчас слушай меня, Аполлинария. Ты есть русски зольдат... - и
предупредительно защитился ладонью от возможных возражений. - Dir ist
aufgetragen hier
durchzukommen, mir - dich nicht durclizulassen. Судьба объяснит... das Schicksal
wird
entscheiden, wer von uns wichtiger ist fur's Leben. Да так. Ты желаешь зажигать
факел свободы
на весь мир, когда богаты не может обижать бедны... И подвергать себя охотно
всем
затруднениям. Твоя цель является распространение трудового соединения на
человечество. Моя
есть наслаждение в стрельбе... да, так. Я есть официр великой Германии. Нации
притихаются,
когда она идет в Европе. Я тоже полон своей выдержки, но мне не ограничивает
никакое
преж... - он запнулся, но проявил волю и договорил это варварское слово, -
...предубеждение.
Мое действие также основано на развитие духовной жизни, aber, ich glaube ,
сближение
между людьми создается nur путем спиритуальных связей. Мне мало оптически
переживаний
в этой стране. Я хочу читать русски люди... как книга. Сейчас гляди так. Ночь,
звезды, большой
русски лес. Никто лишний рядом. Здесь, э... ну, hier kreuzen sich unsere Wege .
Завтра забудем
навсегда ты и я unser Zusammensein. Die Wahrheit wird ge-boren, wo grosse Gegner
offen
miteinander streiten . Сейчас будем говорить лицо на лицо... друг другу высыпать
свое сердце,
Аполлинария. Man muss den Gegner achten, der ja auch sein Leben auf s Spiel
setzt. Verstehst du ,
Аполлинария?
- О, ja, ich verstehe , - самым задушевным тоном, ровно ничего не поняв ни
в словах
его, ни в намереньях, поспешила она.
А то было обыкновенное желание завоевателя и сверхчеловека смирить,
логически
подавить ее своим превосходством, поставить на колени послушную, трепещущую от
умиления
перед величием его семейных и гражданских добродетелей и затем, когда меньше
всего будет
этого ждать, расколоть ей темя. Но именно то обстоятельство, что не сделал этого
сразу, а
медлил и, следовательно, нуждался в чем-то от нее, давало Поле если не полную
уверенность в
благополучном исходе, то какой-то ободряющий просвет. Только нужно было, не
теряя
времени, переходить в наступленье, пока не ослабла окончательно от его
последовательного
нажима, пока не клюнул наповал в спазме птичьей ярости.
- Ну, быстро сейчас скажи, Аполлинария. Не надо плавать на собачий способ.
Тогда неожиданная сила вскинула ее с места, и теперь уже не смущал
иронический взгляд
по ту сторону черного тоннеля.
- Так я же весь вечер и стараюсь вам растолковать, а вы мне словечка
вставить не даете.
А с чего, с чего мне перед вами на собачий способ плавать? - расхлестнулась она,
и тут на нее
накатило то исступленное вдохновенье лжи, что родится из предельного отчаянья,
целая буря с
коротким ливнем неподдельных слез. - Сам-то посидел бы в бомбежке да в
нетопленном
подвале недельку подряд, другое запел бы. У меня мать помещица русская была,
боярыня
была... слыхал? Ее в детстве-то в золотой колясочке возили, вот как! А он мне
конфетку сует да
еще комсомолкой обзывает... Кабы не большевики-то, я бы, может, сейчас в Берлине
кофе с
вафлями пила... я бы, может, вся в мехах да в антильских кружевах ходила... а
что я теперь?!
Сам гляди, какая я! - И отступя, задрав юбчонку в азарте, показала подпухшую,
багровеющую
коленку в просвете между рваным бельишком и чулком. - Они отца у меня заклевали,
головы
не смеет поднять... все глаза свои я по нем изревела. А в школе, бывало, еще
сторонятся, уж не
трахома ли у тебя, Полька, спрашивают. Ну, стреляйте теперь, пожалуйста... таким
образом!
В общем получалось довольно убедительно, - а местами, пожалуй, - даже с
излишком
правдоподобия. Поля могла бы без конца бередить и развивать грязные, как заноза
застрявшие
в душе, намеки Грацианского и замолкла во всем разбеге не потому, что иссякла, а
от
внезапного испуга, что вдруг старый мир поверит ей, пожалеет, пощадит за ее
беспримерное
отступничество. Живо представилось, что уже не только Осьминов, а вся Великая
Отечественная война, от генералов до рядовых, слушает ее, даже раненые в
госпиталях, и
непримиримый Дементьев в одном из них. И у всех у них грустные, отеческие
лица... но
неизвестно, понимают ли они там, что Поля делает это не для спасения своей
ничтожной
жизни, которая уже как бы отделилась от нее, ушла из ребер и теперь лежала у
Киттеля на
столе, рядом с заветным камешком, таким же
...Закладка в соц.сетях
