Жанр: Драма
Русский лес
...мании
появившихся на свет, и с той высокомерной печалью в лицах, что у недалеких людей
происходит от сознания своего права убить любое встречное существо. Тут-то Поле
и довелось
вплотную познакомиться с обстановкой.
Так уж вышло, с утра привязалась к ней черненькая бездомная дворняжка,
соблазненная
хлебом, который Поля жевала на ходу. Гнать ее не хотелось, вроде повеселей было
вдвоем, да
та и не выпрашивала ничего, а просто бежала рядком, колченогая, выказывая
усердие и в
расчете на человеческое благородство. Поля не услышала, как подобралась сзади
открытая
штабная машина, а сразу, оглушенная выстрелом, увидела близ себя дымящийся
пистолет.
Неизвестно в точности, была ли то военная проба пера перед началом утренних
занятий или
вообще собакам запрещалось пребывание на оккупированной территории, но только
шавочка
врастяжку уже лежала на снегу возле Полиных ног, и ни души не оставалось на
шоссе шагов на
сто в окружности. Как ни напрягала память на известные ей со школы иностранные
слова, Поля
так и не разобрала, что говорил ей стрелок, видимо офицер, потому что в высоком
армейском
картузе, - значит, очень смешное и похабное говорил, потому что все остальные в
машине
дружно вторили ему сытым мужским смешком.
- Зер гут... - на всякий случай сказала Поля, именно в отношении его
меткости сказала
и хотела бы прибавить еще кое-что, но воздержалась временно, а только улыбнулась
с чуть
дрогнувшей бровкой, и, будь тот стрелок подальновидней, он побледнел бы от этой
кроткой
русской улыбки.
... Надо оговориться, все это время лес с обеих сторон пристально следил за
продвижением Поли на запад; в наиболее опасные минуты опушка как бы невзначай
подступала к самому тракту - стоило лишь метнуться туда с разбегу. Никогда не
был так
чудесен лес, как в то прихваченное морозцем утро, полный причудливых аркад,
колонн и
статуй, что наточила вьюга в минувшую ночь. Розовато светились задние кулисы на
просеках;
солнце хоть и сияло по-зимнему, вполнакала, зато само оно было вдвое больше
против
обычного. Поле не составило труда догнать своих, опередивших ее спутников и
раствориться
среди них без остатка. Это было потому в особенности необходимо, что приближался
мост
через Енгу. Он был деревянный и довольно узкий, немецкая времянка взамен
железного,
взорванного при отступленье и теперь черневшего внизу, в слепительной целине
речной
долины. Прямо впереди Поли, под дощатым навесом на знойком юру, топтался
иззябший
часовой; он провожал прохожих ленивым поворотом головы, и Поле издали
подумалось, что
пройти по шаткой жердинке над пропастью было бы не в пример легче!
Из своего маленького житейского опыта Поля знала: нужно думать о
постороннем, чтоб
не выдать своей боязни. Ей подвернулось приятное воспоминанье о крепдешиновом
платье в
витрине одного московского ателье, почти по соседству с Архитектурным
институтом. О,
Родион никогда не разлюбил бы ее, повидай он ее хоть раз в такой обновке!..
Часовой
закуривал, и, судя по стараниям, с какими он сберегал пламя в составленных
гнездышком
ладонях, спичка у него была последняя. Поля опрометчиво решила, что это
обстоятельство
спасло ее. Уже спускаясь на крутую тропку, в обход моста, она обернулась на
цыканье за
спиною: часовой подзывал ее движеньем согнутого пальца. У Поли оставалось время
оленьим
прыжком метнуться в сугроб впереди, и тогда добрый енежский снег принял бы ее,
простреленную на лету, в свои объятья: солдат был с автоматом, и с такого
расстоянья нельзя
было промахнуться. Сердце остановилось в ней... но вдруг ей вспомнилось
прощальное
наставление матери всегда, всегда идти навстречу страху, и она повернула назад.
- Гутен морген, пан, - одеревеневшими губами, с возможной в ее состоянье
кокетливостью сказала она. - Какая неприятная, пронизывающая погода... Зато
потом в наших
краях бывает довольно теплая весна!.. Эс ист зер кальт , не правда ли?
Солдат не ответил. Выглядел он до крайности убогим в своей засаленной
пилотке,
примотанной к голове краденым полотенцем с красной крестьянской вышивкой. Зажав
оружие
под мышкой, даже не взглянув Поле в глаза, он развернул ее сверток. Нет, не
партизанская
взрывчатка, не зажигательные большевистские листовки интересовали его: он искал
трофеев,
что-нибудь вроде низанного жемчугом кокошника либо другой боярский предмет
поценнее на
память о московском походе. Похоже было, что, вертя в руках штопаное девичье
бельишко, он
размышлял о несправедливостях судьбы, мешавшей ему сейчас вместе с передовыми
частями
шарить в русских пепелищах. Разочарованье в его лице сменилось некоторым
оживленьем при
виде цветастых Полиных варежек.
Приставив к ноге автомат, он одну за другой сдернул их с протянутых Полиных
рук.
- Гут... - одобрил он, поочередно напяливая их на посиневшие от стужи
пальцы и
осматривая со всех сторон, как это делают солидные люди при покупке.
- О, даже зер, зер гут!.. - ослабевшая от радости, засмеялась Поля, и этот
искалеченный
- но вдвое милей! - мир впереди показался ей похожим на рождающийся цветок с
алыми,
чуть отогнутыми лепестками. - Битте, битте, эс ист зер кальт, абер данн фрюлинг
коммт!.. -
прибавила она, ликуя, но только немножко пала духом при мысли, что уж нечем
станет
откупиться в следующий раз.
Ее окрылила эта удача: теперь у нее имелся уже кой-какой опыт общения с
противником.
Скользнула даже дерзкая мыслишка, что война - это совсем не страшно, и если
начинать
смолоду, то привыкнуть к ее голосу не труднее, чем к пенью петуха, будившего ее
у мамы по
утрам. Ей сразу стало все нипочем: бронетранспортеры и вереницы немецких
грузовиков,
торопившихся на передовую со всей их начинкой - с железными баками, снарядными
ящиками, забавными манекенами в касках, словно наштампованными в прессах военной
индустрии. В конце концов, это было законное Полино право идти в любую сторону
по родной
земле, идти и улыбаться просторам своей зимы, птицам вверху и этим сирым, в
низинках,
придорожным ветлам, что едва приметным покачиваньем ветвей встречали посланницу
Москвы... даже коленка ради такого случая перестала болеть. Правда, было что-то
запретное в
этой ненаглядной снежной красе, - за одно лишь любованье ею Полю могли повесить
на
веревке, ровно на такой длительности срок, сколько это возможно без нарушенья
санитарных
распорядков в оккупированной местности. Зато теперь, если доживет, будет у ней о
чем
порассказать внучатам... и для воодушевления живо представила себе, как те уже
сидят где-то
там, вокруг еще не выросшей рождественской елки и в нетерпеливом ожиданье, пока
бабушка
добирается к ним своим неповторимым маршрутом.
Но вот остались позади и головешки Алтуховского Погоста, и часовенка по
безвременно
убиенном купце, откуда начинался сворот на Пашутино; вот объявились стоялые в
безветренном воздухе, лиловатые на просвет дымы Шиханова Яма, а это означало
полдороги;
вот вошла в улицы прославленного села с разваленными по сторонам постройками,
словно
прогулялся по нему ростом до неба озорник с дубцом, кроша все направо и налево;
вот
миновала его почти насквозь, и ничего с ней не случилось, даже подумала, что
одного эпизода с
варежками маловато будет для той дальней рождественской ночи. Без подробностей
был бы
неполон Полин рассказ, и она старательно запоминала и прорванные зенитными
осколками
кровли бывших богатейских хором, и как бы отдыхающую на снегу лошадь со
страдальчески
откинутой гривой, и помянутые дымки над отрытыми наспех крестьянскими
землянками, и
разграфленное по всем правилам немецкой похоронной эстетики воинское кладбище на
горе, и
неожиданное изобилие танковых следов, веером расходившихся из березовой рощи
налево,
даже - того единственного гражданина в демисезонном пальто, что с бездельным
видом, будто
и не война, прогуливался в ту минуту на выселках Шиханова Яма.
Он прошел мимо, скользнув по Поле таким скоромным взглядом, что несколько
шагов
спустя она вопреки благоразумию оглянулась и увидела, что и он тоже глядит ей
вслед. Это
было не очень хорошо, и в подтверждение дурных предчувствий он развязно поманил
Полю
пальцем, однако не стал дожидаться, как тот мерзлый барахольщик на мосту, а для
верности
сам пошел ей навстречу. Лет около сорока пяти, с подпухшим носом и, верно,
любитель
посидеть в теплой компании, он мирно жевал что-то, так что ничего угрожающего в
его
обличье не было, да и все равно бежать Поле стало теперь некуда.
- Чего вам, дяденька?
С минуту он стоял бочком, косясь и дразня молчаньем.
- Далеко ли собралась-то, красавушка? - ласкательно осведомился он, не
переставая
жевать.
- Да вот к маме погостить собралась, - в тон ему отвечала Поля и наморщила
носик
улыбкой, как она это умела, но теперь ее заветный ключик не подействовал. - С
голодухи
плетусь... Как у вас тут с хлебом-то?
Тот и не подумал отвечать.
- Ишь ты! - и участливо покачал головой, а Поле впервые за всю дорогу стало
так
безнадежно холодно. - Неужто из самой Москвы прибегла? То-то и оно, все вы
так... надурите,
накомсомолите, а чуть припечет маненько, враз к мамашеньке под подол. Беда с
вами,
цыплятами неразумными... Где она у тебя проживает, мамаша-то?
- Она у меня в лесничестве Пашутинском живет... - жалобно протянула Поля, и
все
упало в ней, едва поняла ужас своей оговорки: часовня давно оставалась за
спиной, впереди же
поворотов на лесничество уже не было.
Однако тот и виду не подал: чутьем сыскной собаки он и без того заранее все
знал о ней.
Время от времени, подкидывая что-то из горстки в рот себе, под сивые усы, он
слушал
сбивчивые Полины описания пашутинских мест в доказательство, что здешняя.
- Ну, тут тебе рукой подать, к ужину доберешься. Плохо поди в Москве-то?
- Да как вам сказать... неважно, дяденька. Истомились все жители!
- Мало сказать, истомились. Издали сердце кровью обливается на ихнее
страдание. И
сама-то поди закоченела вся от стужи. Ну-ка, пойдем ко мне в избушку,
красавушка, я тебя
подсогрею... - прибавил он со звенящей лаской палача.
Это был единственный вариант провала, не рассмотренный в обстоятельных
осьминовских инструкциях. Поля изо всех сил попыталась заплакать, но, как ни
старалась,
слезы вовсе не пошли из глаз.
- Да ведь я тогда, дяденька, к маме не поспею... Боюсь ночью лесом-то
ходить.
- Вот мы оттудова прямо к ней на пироги и двинем, красавушка. Небось
заждалася, все
глазыньки изглядела в окошко...
Он взял Полину руку в липучее костяное кольцо и повел назад, послушную,
помертвевшую. И хотя теперь в особенности следовало Поле запоминать подробности
приключения, ничего у ней не сохранилось в памяти для внуков: как она шла те
проклятые
триста шагов в обратную сторону, и о чем по дороге так мирно беседовал с нею
предатель, и
как выглядела снаружи местная тюрьма, куда и сдана была Поля под охрану пожилого
немецкого часового, уныло сидевшего на приступке крыльца в больших соломенных
калошах.
- Ой, мелко пашешь, плохо, девонька, работаешь... Такое дельце поглаже надо
выполнять, - ни на мгновенье не переставая жевать, сказал предатель напоследок.
- Ну пусти, пусти же меня, упырь! - сквозь закушенные губы шептала Поля,
ноготками
и до заноз царапая дверь, запертую на засов. - Да ты русский, скотина ты сивая,
или нет?
В ответ послышался затихающий скрип снежка: тот, в демисезонном пальто,
отправился
докладывать по начальству о поимке подозрительной девчонки, чтобы покарало ее по
заслугам,
его же самого вознаградило бы чином какого-нибудь внештатного обер-пса во
всемирной
будущей Германии.
Глава четырнадцатая
Покойный отец Демида Васильевича воздвигал свой амбар не столько для
хранения
расхожего простонародного товара, сколько для отдохновения души: от воров можно
было
оберечься вдвое дешевле. То был настоящий опорный бастион российской коммерции
на Енге,
с низковатой дверцей, перекрещенной полосовым железом, без единого окна, зато с
уймой
закромов и потайных закуток. Перед смертью старик частенько забредал сюда при
закате ради
последней жалкой утехи - погрузить руку по локоть в прохладную пшеницу, колкий
овес,
жирноватую гречку и щупать, щупать плененные ростки жизней во утоленье той
смутной тоски
по власти, тишине и бессмертию, какую иные лечат прикосновеньем к злату, святыне
или
жаркому подневольному телу. Там в былое время поверх ларя, на возвышенье,
хранился также
черный и заблаговременный гроб, венчавший золотухинские раздумья о тщете
человеческих
надежд... Осенняя вода, проточившая крышу в ненастья семнадцатого года, частая
смена
нерадивых наследников и, наконец, ночные посещения хозяйственных соседей, не
оставивших
и гвоздя в стенке, превратили золотухинскую крепость в щелястый, кое-где без
полов сарай.
Снежный полдень светился в дырах, низовой сквознячок шевелил сухое былье на
земле.
Минуту Поля стояла как ослепленная, потом на ощупь прошла в дальний угол.
Под
пальцами попался обындевелый столб и хомут на крюке с уже срезанными вором
ремешками.
Чуть правей нога нашарила ворох мякинной трухи, здесь всего удобней было
прикорнуть в
ожиданье дальнейшей судьбы; лишь теперь дошло до сознанья, как же она закоченела
с
усталости. Место оказалось занято: наступила на чужую руку. Кто-то спал там,
раскинувшись в
полную волю. Поля отоптала синий снег, надутый сквозь щель в гнилом венце, свету
прибавилось: человек был молодой, призывного возраста, он не проснулся. И не то
поразило
Полю, что спал при такой стуже в одной гимнастерке да еще с порванным воротом, а
то, что у
него было голубое лицо: это был иней.
Мальчишеский простуженный голос сзади подтвердил ее догадку:
- Не трожь его, пускай лежит... Он помер.
Голос раздался сверху, с уцелевшего ларя, но, хоть и освоилась с потемками,
ничего
различить там не могла.
- Кто ты там?.. что там делаешь-то?
- Вот дожидаюсь, как чай пить позовут. - И теперь возможно стало понять,
что
пареньку от силы лет тринадцать, не больше. - Иди залезай ко мне сюда, застынешь
на
земле-то. У меня брезент, я надышал, хорошо.
- Ладно, - подумав, сказала Поля и стала цепляться во мраке, за что
придется. - Где ты
тут? Ну и парень тоже, хоть бы руку протянул... изорвешься вся.
- Ты разговаривай поменьше, а то петь будет нечем.
Кое-как она взобралась к нему на ларь наконец, и он впустил ее к себе,
только поежился,
как от ледышки. Поля узнала на ощупь, что он был и без шапки. С головой
укрывшись
брезентом, они сперва долго и старательно дышали, чтоб наверстать упущенное
тепло. Что бы
ни случилось дальше, Поле пока везло. Разумеется, бесконечно горько было, что
зря
понадеялись на нее - Красная Армия, родной народ, мама и Родион в том числе, но
раз уж
оступилась, надлежало, во-первых, духу не терять, как учил ее Осьминов, а вовторых,
незамедлительно знакомиться с окружающей обстановкой, чтобы искать выход из
создавшегося положения.
С холоду никак не давалась ей речь, паренек сам пришел к ней на помощь:
- Тоже небось взрывать что-нибудь ходила?
- Нет, я просто к маме наведаться шла. - Несмотря на то что было совестно
платить
такой неблагодарностью за доброе, по-братски разделенное тепло, Поля по
возможности
живописно повторила свой рассказ о разрушениях советской столицы.
Тот понял, не обиделся, больше не расспрашивал, лишь вздохнул, проявив
преждевременную, обычную в годы бедствий мудрость детей.
- Ничего, Москва-то отстроится, как наши после войны поднажмут, - поспешила
утешить она, сжалясь над его подавленным молчаньем. - Хлебца не хочешь? У меня
есть с
собой... - и оторвала за пазухой от краюшки. - Кто там лежит, внизу-то?
- Не здешний. Видать, тоже к маме ходил, вроде тебя, да заблудился... -
усмехнулся
мальчик, но принял Полин дар. - Он уж не разговаривал, когда впихнули: верно, с
нутром
отбитым... А хорошо как, теплый хлеб то!
Поля помолчала со внезапно вспыхнувшими щеками: представилось вдруг, что и
с нею
поступят так же.
- Сам-то давно тут?
- Да уж вторые сутки.
- За что попался-то?.. поджег что-нибудь?
- Не, я Гитлера страмил.
- Ишь какой, - почтительно удивилась Поля, - и как же ты его страмил?..
неужто
вслух?
- Зачем, я его на бумажке... на танки ихние наклеивал. Поплюешь, она по
морозу и
пристанет. Они потому и догадались, что линованная, в клеточку.
Поле очень хотелось по праву старшинства хотя бы дельным советом помочь ему
в
несчастье:
- Тогда не признавайся: не один же ты школьник в Шихановом-то Яму.
- Ну, обманешь их... кроме меня некому, я тут главным заводилой на весь
Шиханов Ям
считаюсь. То, бывало, замок водой приморозишь, а то сажей окошко покрасишь... я
уж больно
смешливый был. - Он оживился. - А то еще интересно бывает перышко на нитке в
трубу
спустить.
Хотя он вел себя достойно в отношении врагов, тем не менее был моложе Поли
и,
следовательно, нуждался в ее наставлении.
- Вот это неправильно ты поступаешь: комсомолец должен всегда образец
показывать... - сказала она тоном Вари и тут же не удержалась от любопытства: -
А что тогда
получается, если перышко-то спустить?
- Что! Ну, суеверие тогда вспыхивает, получается вроде как нечистая сила, -
одним
словом, религиозный пережиток. Ведь оно сверчит там... Ты попробуй только,
обсмеешься. -
Он заметно поежился от холода. - Да ведь я и не состою в комсомоле-то... у нас в
роду все
беспартийные. Отец чахоточный, и мать тоже, ее еще до немцев схоронили, а
сестренке пятый
годок всего. Шихановские бабы ужасть как меня не любили... Я одной чурбачок в
трубу
спустил, так, веришь ли, два часа за мной гонялась... - И вдруг заключил со
зловещей и
важной уверенностью: - Ничего, теперь-то уж полюбят!
Все это время Поля чувствовала горячее дыхание мальчика на своей щеке,
вместе с
дыханьем передались и мысли. И такие черные были его мысли, что Поле вдвое
холодней стало
от их черноты. Значит, напрасно мечтала бронзовые ворота строить при коммунизме
или,
скажем, леса на земле сажать, насчет чего еще не приняла окончательного
решенья... и, значит,
этот мальчик был старше, потому что знал о ее будущем больше ее самой. Сердце в
ней
сжалось, она пустилась на ребячью хитрость для проверки:
- И как же, колотили они тебя?
- Чего ж им меня колотить... глупая, рази за это колотят? А ты уж думала,
небось,
посекут побольней, да и выпустят? Не-ет, брат, за это не секут, - сказал он с
озлобленной
гордостью: кажется, ему льстило, что, в сущности, его одного вторые сутки
караулит
настоящий, хоть и пожилой, сортом пониже, но в общем вполне исправный фашист. -
Дрожишь-то... струсила?
- Сказал!.. совсем и не дрожу. Просто согреться не могу: до последней
косточки
прозябла... - Она выпростала голову из-под брезента и поворочала затекшей шеей.
- А ты
считаешь, что они застрелят нас?
С его стороны было великодушнее вовсе не отвечать на такие наводящие
вопросы, и Поля
со смятенным сердцем поняла, что он не только старше, но и сильней ее. Она не
видела его
лица, но чудилось, что-то было в нем, в самом строе речи его, сродни и Родиону,
и тому
комсомольцу на отцовской лекции, и Сапожкову, и Володе Анкудинову... только этот
был
самым младшим по возрасту в их обширной семье. Верно, и у него такие же
прищуренные
глаза и усталый, чуть брезгливый рот, - у него тоже были основания презирать
тысячелетний
распорядок в мире, где ничто не обходилось без пролития детской крови. Через
десяток
неуловимых промежуточных мыслей это, в свою очередь, приводило Полю к столь же
туманному заключению, что прежде, чем наступит рассвет на земле, на ней должны
смениться
поколенья строителей и воинов, гигантов с железными сердцами, беспощадных к
самим себе и
упорных, как бур или плуг с наваренной на лемеха мечтою.
- Этот, что привел-то меня сюда... он староста, что ли?
Нет, староста у них другой!.. И мальчик шепотом поведал занятную историю
нынешнего
шихановского старосты, когда-то знаменитого в тех краях богатея. Поля рассеянно
внимала,
как после его бегства с Енги мужики буквально по щепочке разнесли его хоромину,
будто из
опасенья, что если останется хоть соринка, он и воротится на нее, как пес по
запаху. Заодно и
садик его повырубили, так что и тропка туда лопухом заросла за двенадцать-то
годков... Как
вдруг, тотчас после немецкого завоеванья, он сам, живой, прошел по главной
улице, с клюкою в
руке и седою непокрытой головой, и все село, молодые и старые, признавшие его с
первого
взгляда, глазели из окон, как он, чуть поболе часа, под дождем протоптался возле
своего
пепелища, молчаливый и степенный, как и положено всем им, возвращающимся из
могилы, и
не тем страшный, что читалось в его лице, а тем, чем, по всеобщей молве, грозило
его
возвращенье. Здесь же он и поселился в собственноручно вырытой им землянке.
- Нет, староста у нас другой, - повторил паренек, - а этот хлюст заместо
полицая
добровольно старается. Он тут в райпотребсоюзе заведующим служил... перед самой
войной от
суда сбежал. У него мыши пятьдесят пудов изюму съели. Теперь все ходит, ищет
чего-то: знать,
веревку, на которой повесят его, суку... всю избу у нас перешерстил. Витаминов у
меня было
собрано кила два с половиной... ну, знаешь, ягоды с шиповника! Так сапогами
растоптал. Ты,
говорит, ихний пособник, для Красной Армии припас... а до витаминов ли ей
сейчас, дурак!..
Боюсь, на огороде не раскопал бы: сестренка тогда уж точно без присмотру
останется.
- Уж теперь не раскопает: мороз. А что у тебя там, на огороде?
- Склад у меня, - понимаешь, военного имущества. Я на дорогах подбирал...
обоймы
разные, ручки заводные от машин, одних лимонок штук не меньше сорока. Эх, была
бы парочка
под рукой, я бы угостил подлеца одного тут! Офицер ихний...
Как бы спазм примирения, как у всех ребят после слез, прошел по Полину
телу, - ей
стало тихо, почти тепло, даже забыла про больную коленку и, кажется, свыклась с
мыслью, что
умрет не от пули.
- А что, тоже зверь? - спросила она сквозь дремоту.
- И не скажешь на первый-то взгляд: даже на губной гармошке играет, а
какой-то
изнутра поломатый. Страсть любит кошек жизни лишать... И, заметь, птицу ведь не
тронет, и
старушка какая встренется, тоже пропустит, а вот кошек не может спокойно видеть.
Как
замурчит, заластится к нему, тут он и хряснет ее чем пришлось... припадет потом
и глядит,
палкой не отгонишь. Я думал, может, шкурки заготовляет, ан нет, просто из
интересу,
оказывается. К такому попадешь - разрыдаешься. Тут у нас девчонку одну вешали,
московскую, так он...
По счастью, Поля не слышала конца его повести: никогда не спала так крепко,
и ничего ей
не снилось в этот раз.
... Ее разбудил толчок, как от прикосновения к электрическому проводу. В
открытой
двери синел снежный вечер и стоял нерусский солдат. Вдруг все вспомнила и
поняла, что это за
нею: значит, ей в конечном итоге принадлежало старшинство. Вылезла из брезента и
бабьим
движением оправила сбившийся шерстяной платок на голове. Нужно было что-то
сделать на
прощанье, как в подобных случаях поступают взрослые. Наугад сунулась губами во
мрак, они
пришлись прямо в бровь паренька.
- Возьми хлеб-то, пригодится. И насчет комсомола подумай... - сказала она,
стиснув
зубы, чтоб не стучали. - Ну, смотри тут без меня...
Он свесился к ней, пока, не чувствуя заноз и царапин, Поля кое-как
спускалась с ларя:
- Ничего, во мне героизьму хватит, сама-то держись. И глаз завязывать не
давайся:
тебе-то уж все равно, а им страшней... не давайся! Во, мол, у нас какие: все на
подбор...
... Солнце давно село, поднимался серпик луны. Конвоир повел Полю меж
высоких
голубых сугробов. Она не знала, куда и зачем, понимала только, что вот близится
та решающая,
неотвратимая минута, когда вся предшествующая жизнь кажется лишь
подготовительным
разбегом... и затем наступает стремительный самоотреченный полет, высотой и
длительностью
которого мерится ценность человека. Теперь, когда не нужно стало, все подряд
мелким
почерком писалось в памяти. Так, из-под горы доносилось гуденье застрявшего в
снегах
грузовика: надорвется, отдохнет и снова тужится, вроде мухи на липком листе. Два
завоевателя,
тугие и красные с мороза, настоящие подосиновики, вели на разделку худющую
крестьянскую
корову; третий, щуплый и горемычный человек-ersatz, подстегивал ее сзади
прутиком в знак
того, что имелась там и его доля. И хоть бы кто-нибудь свой попался по дороге!..
Свернули в
безлюдную сосновую рощицу, и тут конвоир воровато огляделся, придержав Полю за
плечо.
Она как раз чесалась, мучил ее перемежающийся по всему телу нервный зуд; только
это и
спасло ее от солдата, питавшего, несмотря на военную службу, паническое
отвращение к
насекомым. Да тут из траншейки налево, к еще большему неудовольствию
провожатого,
выскочил раздетый денщик с большим термосом.
- Mach, dass du fortkommst! - с досадой проворчал конвоир.
О, как же ей везло пока!..
Глубокий ход сообщенья приводил к землянке, самой надежной и нарядной из
попавшихся по дороге. Входя, черпнула снежку в горстку - чтоб не одной!
Просторные сенцы
были разделены перегородкой из тонкой, неошкуренной березки; за дверью, налево,
оказалось
двое. Один, помоложе, в расстегнутом кителе и с руками под затылок, лежал на
койке у стены,
задумчиво уставясь в низкий бревенчатый накат. Другой, с зачесом через лысину,
отзывался на
слово лянгер и, правда, выглядел несколько длинновато, но неизвестно, была то
кличка или
фамилия; он через плечо цыкнул на солдата, и тот исчез, произведя хрустящий
разворот на
месте. Без единого слова и не щадя рук, лянгер обыскал помертвевшую Полю,
пощупал и зубы
- не отвинчиваются ли, отверткой добросовестно искромсал каблуки; потом, приняв
глянцевитый вид, словно его враз целлофаном обернули, понес за дверь остатки
Полина
имущества. И лишь когда он ушел, ею овладел такой гнев пополам с горьким стыдом
и
ненавистью, что хоть бы сразу на виселицу. Она еще не знала, какими словами, но
только в ту
минуту уж у ней хватило бы силенок отчитать их досыта, чтоб запомнили курносую
московскую девчонку!
Однако по мере того как текло время, цепенящая тоска все сильней овладевала
Полей. В
брошенных на столе наушниках мирно играла мечтательная немецкая музыка. С
...Закладка в соц.сетях
