Жанр: Драма
Русский лес
...ечаток
жестокой
схватки, но, видно, для того, чтоб не пугались желанные гости до срока, все
кругом - и
обугленные стропила, и накренившиеся столбы с мочалками порванных проводов, и
самые
деревья, исхлестанные артиллерийской бурей, - все это было принаряжено сейчас с
возможным великолепием солнечного заката и хорошо установившейся зимы. Вместо
ожидаемого грохота боя Сережа заставал тут хрупкую хвойную тишину, нарушаемую
лишь
частой отдышкой паровоза.
Сразу забегали пехотные связисты, и вскоре из телефонных переговоров
выяснилось, что
попозже, к вечерку, сам командующий армией навестит бронепоезд. Надо думать,
если не по
прямому совету, то, во всяком случае, с ведома высокого начальства,
ограниченному
количеству желающих было разрешено посетить соседний населенный пункт, целых
полтора
месяца пробывший в руках неприятеля. Пятеро желающих отправились по нарядной,
такой
пушистой от инея просеке, очень довольные случаем поразмяться, побеседовать с
жителями и
утолить естественное любопытство к тем загадочным следам, что остаются на берегу
от
чужого, только что отхлынувшего моря; по просьбе машиниста Титова Сережа
захватил с собой
бутылку в расчете прикупить для него молока на деревне.
Идти было недалеко и после долгой качки на паровозе удивительно приятно.
Тешили
переливы предзакатных красок на рассыпчатом снегу, бодрил обжигающий розовый
воздух с
непонятным фиалковым запахом... да тут еще на редкость уютный овражек попался по
дороге,
и, едва в него спустились, Коля Лавцов в приливе неуместного озорства спихнул с
тропки
своего приятеля, с головой зарывшегося в снег. Сережа не успел ответить тем же:
пока
выбрался, отряхнулся, догнал, остальные уже успели подняться на бугор. Перед
ними
открылась бескрайняя среднерусская равнина, вся сверкавшая той же пасхальнопраздничной
глазурью. И опять, кроме черных артиллерийских промоин в снегу да расколотого
пополам
элеватора вдалеке, не было там никаких напоминаний о войне. Лишь время от
времени
беззвучные кружевца вспыхивали на черте горизонта и плыли, обозначая
местоположение
таинственной передовой.
- Вот она, матушка... ой, сильна! - сказал со вздохом артиллерист Самохин,
имея в виду
свою Россию, и потом уже молча все пятеро из протоптанной по пояс траншейки
любовались
на эту немеркнущую, как бы чуть простреленную красоту.
Оттуда было рукой подать до соседнего, когда-то богатейшего села, живописно
раскинутого на взгорье. Собственно, теперь оно лишь подразумевалось, но еще
можно было
сверху угадать по развалинам, где находилась каменная колхозная конеферма и где
плясали
девушки на первомайских гулянках. В дальнем конце села, у колодца с уцелевшим
журавлем,
суетились какие-то солдаты, не больше взвода. Видимо, они разбирали сруб на
топливо, что
представлялось странным при наличии обильных запасов лесного бурелома
поблизости, и
аккуратно складывали в рядок продолговатые чурки; уже тогда резнуло глаз Сереже,
что сруба
при этом не убавлялось... Было бы бессовестно теперь не подойти, не потолковать
для
взаимного поднятия духа, не угостить земляков московским табачком. Без сговора
пятеро
отправились напрямки сквозь кустарничек и, спустясь, двинулись по главной улочке
села,
которую родина тоже заблаговременно припорошила легким снежком, чтобы не
омрачать
встречи друзей.
Никто не ответил на приветствие приезжих, но объяснялось это не зазнайством
хмурых
бывалых людей перед веселыми, с иголочки одетыми новичками, а скорее спешкой и
характером их работы.
Иные были в одних гимнастерках, да и те слегка дымились паром на морозе,
потому что
колодец был глубок, а приказ гласил закончить дело дотемна. Саперы доставали изпод
земли
расстрелянных местных жителей, поскиданных в сруб неприятелем при отходе; судя
по
известной сноровке, они трудились там не первый час и в том напряженном,
нечеловеческом
молчанье, с каким, верно, разряжают мины замедленного действия. На протяжении
скольких-то, но многих, не сосчитанных Сережей шагов голова к голове и все
немножко на
бочок, лежала их страшная находка, старые и малые, все теперь на одно лицо,
родня по могиле.
Только со стиснутыми зубами и с обнаженной головой можно было смотреть на это
помрачительное зрелище... потрясали в нем даже не причудливые, прихваченные
морозом позы
мертвецов, порой сцепившихся в закоченелом объятье, так что приходилось
разнимать, не эти
раскрытые в предсмертном удивленье глаза матерей или нагота малюток, покрытых
лиловатым
пушком инея и с какой-то старческой мудростью в прямых прорезях губ, а именно
суровое,
деловитое спокойствие этих рядовых советских солдат, в котором они до поры
сберегали свою
ярость, как в ножнах.
- А ну, посторонись для папаши, сынок... - сказал оцепеневшему Сереже один
рябой
сапер, принимая из колодца на свои руки стылого старичка с зажатой в кулаке
немецкой
пилоткой.
Его уложили рядом, надо полагать, с его же хозяйкой, и за неимением ничего
другого под
рукой набросили пригоршню снежка на их слишком уж запоминающиеся лица.
Единственный из всех артиллерист Самохин нашел в себе мужество заглянуть в
глубь
колодца.
- Тяжелая вам, братцы мои, досталась работа... Этак и рассудок не мудрено
повредить.
Преступление какое, а?.. сухими-то глазами и смотреть больно!.. - сочувственно
произнес он,
снимая шапку, и следом все остальные обнажили головы. - Сколько же их там?
- Ничего, к ночи-то, бог даст, управимся, с утра хоронить зачнем, -
невпопад, столь же
негромко откликнулся старший, видимо, сапер. - Главное, товарищу-то нашему там,
внизу,
негде развернуться в теснотище... а ведь смерзлися они все.
Тут Самохин достал пачку дорогих московских папиросок и сам, по одной,
рассовал в
солдатские рты. Стояло полное безветрие, спички хватило на всех.
- С чего ж это им в разум-то такое пришло, жителей-то убивать... ради
забавы, что ли? -
непослушным языком осведомился Коля Лавцов.
- Да ведь трудно сказать... не иначе, как для нашего устрашения. Мы,
дескать, такое
можем, на что у вас, советских, и духу не хватит. Да оно и впрямь жутковато
вроде, - в
степенном раздумье отвечал рябой солдат, кося глазом на лежавших. - А может,
так, из
любознательности, что получится. Посля чего напишут научное сочинение в шести
томах. Они
ведь дотошные...
Сосед его лишь головой покачал, жадно втягивая пьяный дымок.
- Заметьте, нижних-то живьем они туда совали. Только верхних из автомата
покропили...
заместо пробки, значит.
- Чего ж они так, на патроны поскупились, что ли... для всех-то? - спросил
Сережа
Вихров, весь дрожа.
- Надо так понимать, ради экономии боеприпасов. Интереснейшие деятели...
Ничего,
придет свое время, поближе их пообследуем!
Четвертый в ряду, некурящий и постарше, отер рукавом заросшее лицо.
- Осподи, до чего ж это докатился шар земной! - И щурко посмотрел вверх на
лазоревые, вроде с подпалинками теперь, небеса.
В голосе его звучало бесстрастие мыслителя, созерцающего несовершенство
человеческого общежития, и Сережа подумал, что вот именно эти, не искушенные
книжной
мудростью разнорабочие нового гуманизма имеют право судить земную цивилизацию с
ее
лигами наций - или как они там называются? - с ее академиями, королевскими и
прочими
обществами почтеннейших наук, с ее лживыми библиями братства, с ее
благообразными и
лукавыми деятелями западного добролюбия, судить и вершить свой справедливый суд,
и будь
бог на свете, он благословил бы их на этот священный подвиг. Сережа подумал
также, что эту
сорванную с убийцы пилотку следовало бы швырнуть на алтарь современной культуры,
и
прикинул в уме, на какие еще подлецкие дела, с возрастаньем технической мощи,
может
пуститься размахавшееся злодейство, если своевременно, любой кровью не унять
его. Мутился
разум, и тошнота подступала к горлу, но он заставлял себя еще и еще глядеть и
запоминать, как
возвращались из-под земли, чтоб завтра снова уйти в землю же, эти мирные
безоружные
земледельцы... И вот оно росло, чувство гнева, в Сережиной душе, множилось,
созревало в нем,
то самое, чего нельзя достигнуть только киданием учебных гранат или
затверживанием уроков
по политграмоте.
Вся прогулка заняла не больше двух часов, так что не слишком утомились,
однако
возвращались молча, нога глубже вдавливалась в снег, как бы от дополнительного
груза.
Успели без запоздания встать в шеренгу; вскоре подъехал командующий армией,
оказавшийся
в том же районе. После командирского рапорта он вместе с помощником из
артиллерийского
штаба облазил бронепоезд и обошел строй прибывшего пополнения, по отдельности
вглядываясь в каждую пару глаз. В кратчайшей беседе затем он поздравил людей со
вступлением в состав действующей армии, выразил удовлетворение их боевым видом
и, надо
думать, не только из педагогических целей похвалил за отменное состояние
материальной
части... Сережа ждал, что он поговорит и о страшном колодце в бывшем населенном
пункте, но,
значит, генералу не хотелось своими рассказами ослаблять и без того неизгладимые
впечатления команды. Тут же сам он и вызвался познакомить пополнение с фронтовой
обстановкой; приказав своей автомашине дожидаться его в дивизии, он перешел в
будку
машиниста, и они поехали туда, где пунктиром дымков обозначалась передовая. По
его
указанию был произведен успешный налет на мостишко, только что восстановленный
немецкими саперами, при возвращении же сами попали под шестиствольный миномет:
так
состоялось боевое крещенье. На стоянку вернулись в сумерках: краски гасли,
примораживало.
Что-то с тяжким свистом пронеслось над головой; гул прокатился, и лесок дрогнул,
роняя свое
убранство...
Ночь прошла без приключений, но и без сна. Утром над стоянкой покружил было
вражеский разведчик, но бронепоезд уже выходил на выполненье первого боевого
заданья.
Начиналась его фронтовая жизнь. Он охранял станции при разгрузке воинских
эшелонов,
патрулировал перегоны особого стратегического значения, и даже при сравнительно
ограниченных возможностях бронепоезда в современной войне одно появление его в
нужную
минутку, - самый лязг приближающейся тяжести с ее огневой щетиной удваивал
боевой дух
пехоты.
В первую же неделю довелось дважды ходить в огневые налеты на передок -
передний
край обороны, бить по живой мишени и самим слышать осколочный стук по броне,
щекотный,
как по собственной коже. Труднее привыкали к воздушным атакам, к содроганьям от
пятисоток, грозивших свалить все их железо под откос, но и это со временем вошло
в
привычку... и вот уже снарядные вмятины украсили поворотные башни, а пулеметным
огнем
посмыло боевые плакаты с бортов паровоза, как ни подклеивал из упорства Коля
Лавцов
драгоценные остававшиеся клочки. Уже не вернулась однажды из разведки
автодрезина
Смерть фашизму, и когда Морщихин под знаменем, в торжественном строю принимал
посмертные ордена погибшим, Сережа впервые испытал озноб солдатской гордости за
своих
товарищей... На исходе второй недели шальным снарядом вышибло с тендера
самохинскую
сорокапятку, которую он по склонности к крепостной артиллерии снисходительно
именовал
комариной смертью, а через час после того прямое попадание стальной болванки
порвало
бортовую броню паровоза, и лоскут ее вдавило в пробоину. Бронепоезд отвели на
ремонт, и тут
как-то на досуге Сережа продолжил с Морщихиным прерванный в ночь отправки
разговор.
... Произошло это поздно вечером, при возвращении из столовой. То был
тихий,
затерянный в снегах тыловой городок, почти не изведавший бомбежек из-за
отсутствия в нем
приманок для вражеской авиации, если не считать железнодорожных ремонтных
мастерских,
где и стоял в починке бронепоезд. Торопясь на ночную работу, Сережа собрался
обогнать
человека впереди и шагнул со стежки в целину; его окликнули по имени.
- Это я, не беги, поспеешь, - простуженным голосом сказал Морщихин. - Давно
мы с
тобой не беседовали... Ну, как настроенье, машинист?
Город был знаменит вековыми раскидистыми осокорями, и такая мгла в тот
вечер стояла
под ними, что Сережа признал начальника скорее по голосу, чем по лицу или росту.
Насколько
это было возможно из-за сугробов, наметенных за две предыдущих вьюжных ночи, они
пошли
рядом.
- Настроенье мое в самый раз, подходящее к переживаемому моменту, товарищ
комиссар.
- Что нового надумал насчет красоты?.. отрицаешь по-прежнему или
великодушно
примиряешься с нею понемножку?.. А может, оно и хорошо, что полыхают музеи и
рушится
всемирная старина вместе с поселившимися в ней клопами... так, что ли?
Иронический оттенок в тоне начальника давал Сереже право неофициального
обращения;
он сознательно не воспользовался им.
- Я имел время подумать, товарищ комиссар, - суховато, для того же
мальчишеского
блеска, отвечал Сережа, - и вполне согласен, что выкурить насекомых из щелей
обойдется
человечеству дешевле, чем строить все заново, на голом месте... однако же все
равно полагаю, с
вашего разрешения, что с изменением общественных целей неминуемо будет меняться
и
понятие о красоте. Когда-нибудь доберемся и до высших кривых, а пока я вижу ее в
достижении нашей победы с наименьшей затратой усилий...
- Так... следовательно, опять геометрия?.. значит, напрямки? - дружески
поддразнил
Морщихин.
- Никак нет, - и знакомая Морщихину пружинка зазвенела в мальчишеском
голосе. -
Красоту я понимаю как наиболее совершенную, то есть экономную, форму организации
материи, а грацию - как способность произвести разумное движение с наименьшей
затратой
усилий.
Но опять, как в тот раз, в музее перед Афродитой, Сереже не удалось
потрясти своего
наставника.
- Видать, перекормил тебя Спенсером родитель твой. Очень уважаю этого
одержимого,
хоть несколько и покладистого в отношении личных неудобств старика... Кстати,
как он там?.. я
слышал, ты получил письмо от него?
- Даже два, товарищ комиссар... второе через комсомольского секретаря, - с
прежней
игрой сообщил Сережа. - Все в порядке: Москва стоит на прежнем месте, в депо
приступают к
постройке второго бронепоезда... Кроме того, отец пишет, что работается ему, как
никогда.
Торопится, да и помех стало меньше...
- Меньше налетов стало на Москву? - незначащим тоном спросил Морщихин.
Тот сделал вид, что не расслышал.
- Мне теперь влево, товарищ комиссар. Разрешите повернуть: я спешу в
депо...
Тогда Морщихин взял его под руку и повел по боковой улице, в другую
сторону. Слово за
слово он рассказал Сереже о своем посещении Грацианского, о скользкой беседе с
ним и в
заключение о совсем уж, казалось бы, неоправданном испуге своего собеседника.
- Видишь ли, Сергей... не вдаваясь в существо вполне законной полемики в
таком
запутанном деле, как лес... мне не очень нравится и вообще непонятен самый
характер ее, -
начал он с частыми паузами, как бы приглашая и спутника к свободному обсуждению,
но тот
упрямо молчал. - Например: почему, сознавая свою несомненную правоту, все
двадцать пять
лет отмалчивался Иван Матвеич?.. или кто давал право Грацианскому на острейшие
политические обвинения, какие могут быть предъявлены лишь соответствующими
статьями
советских законов... да и то после обстоятельного расследования?.. или почему
Грацианский
зачислил Вихрова в личные враги и какой ему смысл был валить своего, более
сведущего в
лесных делах товарища? Мне попалась одна его статья... она как снайперский
выстрел из-за
угла, с тем преимуществом, однако, что не оставляет дырки в жертве. И вот
сегодня я подобрал
сброшенную с вражеского самолета подлую прокламацию, где враг призывает
предателей
кидать сахар в бензобаки. Заметь, не яд, не кислоту, не взрывчатку, а самый
безобидный, даже
сладкий продукт... потому что таким способом можно вывести из строя махину в
тысячу
лошадиных сил. Люблю шахматные задачи и непременно займусь разгадкой этого
дельца
когда-нибудь на досуге... Но что сам ты думаешь о Грацианском?
- Отпустите меня, товарищ комиссар, - весь дрожа, попросился Сережа. - Я
опаздываю на работу... Тимофей Степаныч, мой начальник, разворчится теперь до
утра.
- Ничего, можешь сослаться на меня: это важнее... Так почему же, однако, ты
молчишь?
- Я довожусь родней Вихрову, а домыслы родственного лица не могут считаться
достоверными показаньями. Итак, я ничего не знаю об этом человеке.
- Я спрашиваю тебя, комсомолец, почему ты молчишь? - настаивал Морщихин,
остановясь и положив ему руку на плечо.
- Не могу, Павел Андреич... - задыхаясь и косясь на часы, мерцавшие,
подобно звезде,
под морщихинским рукавом, сказал Сережа. - Вы сами знаете, от меня же самого, по
счастью,
кто я... так что мне еще самому положено кровью заработать право на подобный
разговор.
- Все не можешь забыть своего столкновенья с Грацианским накануне отъезда?
Видать,
глубоко он тебя в тот раз поранил!
- Таких вещей не забывают до могилы - чьей-нибудь из нас двоих, товарищ
комиссар.
Морщихин помолчал; лишь теперь начинал он понимать, какой силы яд, хоть и
не
уловимый никакими регистрирующими аппаратами, был узаконенным способом влит в
этого
мальчика, казалось бы уже не имевшего никаких связей со вчерашним днем.
- Успокойся, Сережа. Да, я знаю, кто ты... и, кроме того, ты мне младший
брат. Пойдем в
укромный уголок, и ты доверишь брату свои мысли.
- Но правда же, Павел Андреич, я и сам еще не додумал о нем до конца... -
из
последних сил сопротивлялся Сережа.
- Вот мне как раз и интересны начала твоих мыслей. Когда явление нельзя
положить на
весы или прокалить в колбе, его изучают по его месту среди подобных или по
воздействию на
окружающую среду. Так были открыты галлий и нептун. Мне кажется, что я тоже
накануне
большого открытия, и ты мог бы помочь мне в этом. Давай руку, и пошли...
Невдалеке зачернели станционные постройки с расцепленным составом на
запасном пути.
Собеседники поднялись было в клуб, но там происходила музыкальная репетиция. В
соседнем
вагоне, присев вкруг ящика, ребята лихо дулись в буру, и Морщихин в тот вечер не
обратил на
них внимания, хотя азартные карточные игры были настрого запрещены его же
приказом по
бронепоезду. Наконец удалось устроиться на нарах в крайней теплушке, и тут, в
полной
темноте, не сводя глаз со светящегося циферблата морщихинских часов, Сережа
поделился с
комиссаром теми, как правило ускользающими от общественного внимания, житейскими
в
отношении Грацианского мелочами, о которых наслышался за много лет в семье. Он
говорил, а
сам непроизвольно следил за певцом в соседней теплушке, выводившим вполголоса
под
гармонь старинную, незнакомую ему, пророчески запомнившуюся песню:
Знаю, ворон, твой обычай,
Что сейчас от мертвых тел
И с кровавою добычей
К нам в деревню прилетел.
Ты куда спешишь под вечер,
Над моим кружишь крыльцом?
И кому принес из сечи
Руку белую с кольцом?
Было странно, что Морщихина вовсе не трогает заключенная в этой песне
гложущая тоска
какой-то настигающей неизбежности. Изредка он прерывал своего собеседника
вопросами,
причем ясно становилось, что за истекшее время Морщихин, со своей стороны, также
успел
ознакомиться с некоторыми обстоятельствами, вовсе не известными Сереже. Если бы
к этим
показаниям приложить все то, что было известно о Грацианском Поле, могло
получиться
любопытнейшее обвинительное заключение, к несчастью - без единой вещественной
улики.
2
Та же река донесла Полю вместе с ее госпитальным табором до покинутой
прифронтовой
деревушки. Ночные леса шумели кругом, и Поля не узнала своих Пустошeй, по ту
сторону
которых протекло ее детство, струилась Енга, раскинулся разбойным лагерем старый
мир и в
одинокой неизвестности томилась мама. В начисто разоренном краю едва нашелся
один,
покинутый населением, пункт с двумя десятками неповрежденных строений; Полины
подруги,
помнившие осеннее отступление, утверждали, что эти промерзлые избенки несравнимо
лучше
шалашей, замаскированных еловыми ветками поверх плащ-палаток и разбитых на
мокрой
земле. Во исполнение приказа успели за двое суток выскрести полы, сколотить
одноярусные
нары, обтянуть закопченные стены простынями, даже навесить на окнах нарядные,
крашенные
риванолем занавески. По наблюдениям старшей медсестры Марьи Васильевны, в иных
условиях становится лекарством и скромная походная красота.
В полночь на следующие сутки прибыла первая партия раненых. Эшелон
разгружался
впотьмах, без единого окрика или стона, возможно, чтоб не привлекать внимания
войны,
дремавшей поблизости; до рассвета все были в поту и на ногах, а Полю сверх того
мучили
тошнота, сознание неопытности своей и жалость. Ее потрясла в ту ночь нередко
ускользающая
от летописцев изнанка подвига: запах запущенных ран, разнообразие человеческих
страданий и
героическое спокойствие хирургов, а прежде всего кроткая солдатская
благодарность за самую
мимоходную ласку. Тут открылось, что руки у Поли точней и бережней, чем у
многих, и -
лучше других умела она придать такое положение простреленному телу, чтоб можно
было
ненадолго забыть о нем; и всегда у ней находился в запасе забавный случай,
свежая
радионовость, слово участия, которым как бы принимала на себя частицу чужой
боли. Ей
быстро далось чувство старшинства перед этими заросшими бородищей чернорабочими
войны,
однако она так и не овладела до конца спасительным бесстрастием, к чему,
казалось бы,
невольно приучает белый халат. Но именно сочетание этих качеств и ускорило ее
перевод в
палату тяжелого профиля, на языке врачей, где лежали наиболее безнадежные и
беспамятные.
Сам Струнников привел ее туда, вместе с ней постоял в приножье у каждого и
объяснил
Полину обязанность всемерно тащить их из черной ямы, пока не будут в состоянии
стучать
костяшками домино; стариковское волнение, наверно воспоминание о погибшем сыне,
заставило его прибавить, что этим людям еще предстоит после победы достраивать
материальную базу коммунизма. Поля с жаром взялась за работу, и первое время
Марья
Васильевна не могла нахвалиться ею. Суровая до сухости и с властным характером
хозяйки, эта
женщина привязалась к Поле за ее опрятность и выносливость и еще за цвет волос,
схожий овал
лица, безоблачность Полина взгляда. Из свидетельских показаний при расследовании
одного
несчастного случая выяснилось впоследствии, что эта женщина часто тосковала по
единственной дочке как раз Полина возраста, погибшей в роды незадолго перед
войной, что
заочно Марья Васильевна винила какую-то акушерку якобы за медицинский недосмотр,
что в
армию пошла добровольно и вынесла из огня добрый десяток солдат, пока не попала
на более
спокойную работу в струнниковский госпиталь; к слову, и сама еще прихрамывала
после
раненья.
Благодаря дремучей толще Пустошeй, стоявших непроходным заслоном, не было,
пожалуй, более безопасного места во всей войне. Лишь изредка из глубоких тылов
через голову
начинала бить корпусная немецкая артиллерия с незамедлительным откликом нашей
стороны,
да однажды за все время случился воздушный поединок. Четыре самолета, сцепленные
невидимой ниткой, кружили в рябеньком таком небе, сверкали плоскостями... и весь
госпиталь
с крылец или из окон следил за ходом боя, пока один, с черным крестом, не
обратился в
бегство, а другой, наш, прочертил дымом падающую кривую, обычную при летальном
исходе...
Пока стояло затишье, Марья Васильевна делилась с Полей первичными навыками
профессии, в
расчете сделать из нее образцовую медицинскую сестру того уровня, когда и это
второстепенное, казалось бы, ремесло становится высоким искусством. Теперь Поля
с чистой
совестью ела честный советский хлеб, положенный ей по четвертому расписанию;
болезнь
сомнения прошла почти бесследно, но крохотная щербинка, как от кори, навсегда
осталась на
душе. Так узнала она наконец блаженную, без сновидений, усталость, самую
необходимую
приправу к счастью, и благородную радость мастера при виде неуверенной улыбки, с
какой, по
ее приметам, начинается солдатское выздоровление... но это длилось недолго.
Марья Васильевна сразу заметила перемену в Полином поведенье: не то чтоб
поостыла, а
вдруг пропала в девушке веселость, за которую словно солнечный луч встречали ее
в палатах.
Чем больше гнева за людские муки копилось в Поле, тем сильней тянуло отдать себя
всю на их
преодоление; чем больше читала про девушек-снайперов, пилотов, сандружинниц,
ходивших с
пехотой в атаку, тем глубже убеждалась, что тысячью материнских уловок великая
река снова
укрыла ее в тихой заводи... В то же время странное чутье, происходившее от
близости
территории их совместного детства, подсказывало Поле, что совсем недалеко
находился и
Родион - стоило лишь позвать на зорьке, чтоб он услышал ее голос! То была
бескорыстная
тяга разделить с ним опасность, потому что, казалось, никто другой на свете и не
мог так
нуждаться в ее помощи. Один и тот же образ неотступно преследовал ее: с
раскинутыми
руками, как и Бобрынин в июльском Варином виденье, лежит он на снегу с гаснущими
мыслями и лицом в меркнущую высь. Поля никогда не простила бы себе промедленья.
Тайком от всех и в нарушение правил Поля послала куда следует рапорт с
просьбой о
переводе ее в любом качестве поближе к передовой; она ссылалась на свою, еще не
оцененную
способность сделать для отчизны нечто большее, чем только бегать в аптеку, мыть
раненых,
скоблить полы в операционной. "Мной и теперь довольны, спросите хоть у самой
Марьи
Васильевны, - жаловалась она, пытаясь достучаться в чье-то сердце, - но ведь
комсомолке
положено расти с каждым днем, а я сколько ни просижу здесь, все равно даже
кожных швов не
сумею наложить". И дальше: "...не того боюсь, что в расцвете жизни перестанет
биться мой
пульс, а в жилах застынет молодая кровь, - боюсь, не попрекнули бы меня со
временем, если
не народ - так совесть моя, что сделала слишком мало в сравнении с тем, что
могла". Через
несколько дней сам Струнников при обходе госпиталя строго побранил ее за
обращение через
голову прямого начальства, и Поля поняла, что ее послание дошло по назначению.
Разговор
произошел возле койки одного, самого благополучного в ее палате артиллерийского
офицера
Дементьева, которому Поля помогала в ту минуту коротать медленное больничное
время.
Дементьева сня
...Закладка в соц.сетях
