Жанр: Драма
Русский лес
...прообраз будущей литературы, когда окончательно будет изгнан
индивидуальный
почерк автора, когда литературой станут заниматься все без исключения, взаимно
поправляя и
дополняя друг дружку, когда уравняются разновидности труда и наборщик за
линотипом будет
вносить творческие поправки в сочинения своих блистательных современников. О, не
поймите
мысль мою как выпад против направления нашей прекрасной передовой,
жизнерадостной,
бестеневой, так сказать, стерильной литературы. Лишь по врожденному
революционному
скептицизму мое поколение отвергало раньше безалкогольные жития святых... Но
ведь именно
такого рода опресноками и кормятся вначале все религии мира, пока их
последователей не
потянет со скуки на ветчину с горошком. В годы юношеского вольномыслия я тоже
полагал,
что великое искусство победившей эпохи должно открываться не гопаком в
планетарном
масштабе, а, с вашего позволения, допуская гипотетический образ, показом
трагического героя,
распятого, э... на кресте свойственных ему социальных и философских
противоречий. Подвиг
Прометея прямо пропорционален размеру его коршуна, не так ли? Не похвалюсь,
чтобы
взгляды мои на искусство разительно переменились с тех пор, но я стал понимать,
что добыча
большого золота всегда начинается с возведения бедных деревянных построек; драги
прибывают потом! Впрочем, на наш-то с вами век хватит Данте, Достоевского и
Бальзака, а
там... Всякий избирает себе пищу по зубам, не так ли?
- Простите, никак не могу уловить направления ваших мыслей, - все более
сердясь,
вставил Морщихин, - но, признаться, что-то в них мне не нравится... Откуда у вас
эта...
словесная пена крайнего раздражения?
- Охотно объясню... - чем-то очень довольный, улыбнулся Грацианский. - С
одной
стороны, я не могу не одобрить вашего начинанья, но, с другой, э... мне никогда
не были по
сердцу эти историко-филологические эксгумации, эта кладбищенская
любознательность к
останкам; сперва к черновикам и биографиям, - а там и к альковным секретцам
национальных
героев. Сегодня проливают научный свет на семейные неурядицы Пушкина, смакуют
письма
Белинского, дневнички Добролюбова, выворачивают наизнанку интимную жизнь
Толстого...
завтра достают из склепа черепа Суворова и Мономаха, чтоб облепить их
пластилином и
полюбоваться на них в усах, волдырях и прочих паспортных приметах. Наполеон не
зря журил
своего живописца: "Я хочу видеть величие моего солдата, а ты мне показываешь
бородавку на
его носу". Земля стара, и, где ни копни, везде лежат мертвецы. Так вот, не
делайте себе зла, не
тревожьте мертвых... дайте им спать, мой молодой товарищ! Как человек
образованный, вы
помните, несомненно, плачевную повесть члена Конвента, депутата от Сены,
Пошолла, когда,
э... полный ненависти к свергнутому режиму и порокам прошлого, он разбил
гробницу Агнессы
Сорель и за волосы выкинул череп одной из наиболее чудесных женщин Франции,
оказавшей
его родине такие услуги? Он горько поплатился за это... Да и зачем вам тащить
туда, в страну
немеркнущих зорь, наши бедные и гадкие, накопанные вами полуистлевшие кости?
- Словом, вы за всепрощение? - нащурился Морщихин.
- Наоборот, но я за большую историю...
- ...и немножко против судебной медицины?
Удар был глубок и точен, - Грацианский холодно посмотрел в колени своего
гостя:
- О, я не предполагал, товарищ... Морщихин, кажется?.. столь глубоких
причин для
вашего посещенья... - И тотчас поотступил, чтоб не заканчивать свидания
размолвкой: именно
теперь он не мог бы отпустить гостя, не выяснив до конца его таинственных
намерений. - Нет,
я не против истории и тоже за правду. Но есть еще наша, пролетарская правда! -
назидательно
прибавил он.
Почему-то теперь любая мысль Грацианского вызывала в Морщихине яростную
потребность возраженья.
- Смею думать, Александр Яковлевич, что всякий эпитет ограничивает
распространенность явленья и допускает существованье другого, а правда едина.
Зародившись
в самой гуще трудового народа, создателя и хранителя всех ценностей на земле,
наша правда
давно стала всечеловеческой правдой большинства. Уже теперь бессчетные, незримые
пока
армии стоят перед воротами земных городов, готовые взять их штурмом. Спросите
их: "Кто
вы?" Они ответят: "Человечество!" Поэтому пускай уж они, люди зла,
отмежевываются
эпитетами от всех тружеников на земле...
Морщихин осекся, подметив, что и сам заразился невоздержным красноречием
хозяина,
который слушал его с тем большим удовольствием, что отпущенное на этот разговор
время, в
сущности, уходило на трёп впустую, а к главному, скользкому, пока и не
приступали.
Грацианскому становилось ясно, однако, что напоследок придется выдать простаку
какой-нибудь незатейливый эпизодец из подвалов своих богатейших воспоминаний.
Он развел руками, как бы сдаваясь:
- Я умолкаю, вы почти убедили меня... - и подарил гостя одной из своих
проверенных
улыбок, где признание поражения сочеталось с завистью к молодому и простодушному
победителю. - И готов к уплате любой контрибуции.
Тогда с оттенком почтительной ненависти Морщихин в третий раз изложил свою
просьбу.
Несомненно, у Александра Яковлевича сохранились копии или выписки из
ленинградских
документов, собранных для его несостоявшейся книги; упоминание о ней вызвало
досадливый,
даже недобрый перекос в лице у хозяина. Морщихин мог бы вернуть оригиналы дня
через два,
тотчас после переписки, и взамен брал на себя обязательство - в предисловии к
своей
диссертации выразить благодарность за предоставленный материал... Потекла
длиннейшая по
своему напряжению минута, после чего Грацианский сообщил в ответ, что
действительно в
молодости стоял одно время перед альтернативой: сообществом людей или деревьев
заняться
ему... но социологами и тогда было хоть пруд прудить, а разобраться в
теоретическом лесном
хозяйстве, засоренном буржуазными влияниями, было некому - так и не вышла его
незаконченная книга в свет. Что же касается просимых материалов, то он,
Грацианский, охотно
подарил бы Морщихину весь свой архив вместе с черновыми набросками - "и не надо,
не надо
благодарить меня за это, коллега!" - если бы еще двадцать лет назад при переезде
из
Ленинграда в Москву не оставил весь тот, действительно весьма внушительный,
короб бумаги
на сохранение у родственницы. Исполнительная до маньякальности, окончившая
знаменитые
Бестужевские курсы и сама подвергавшаяся неоднократным и всесторонним ущемлениям
от
молодых царских сатрапов, дама эта, конечно, сбережет их в целости... впрочем,
без особого
ручательства. "Вы сами понимаете, что не только шедевры мебели, но и ценнейшие
библиотеки, а тем более ничтожные рукописи, как моя, невольно становятся
топливным
резервом в наиболее острые, штурмовые эпохи общественного развития!.."
- Очень жаль в таком случае... - не разжимая зубов, поулыбался Морщихин,
хотя
почему-то уже предвидел именно такое заключение.
- Однако не огорчайтесь сверх меры, молодой коллега, - покровительственно
утешил
его хозяин, покосившись на часы при этом, - мне и самому не хотелось бы
отпускать вас с
пустыми руками... хотя время наше уже полностью истекло. Во всяком случае,
архивы памяти
моей целиком в вашем распоряжении. В частности, в связи с вашим внезапным
приходом,
вспомнился мне один презабавнейший случай, - мое первое мальчишеское
столкновение с
охранкой. Происшествие это не окрашено высокой героикой, желательной для вашей
диссертации, но оно раскроет перед вами некоторые пружинки тогдашнего быта и
поможет
уловить повседневный дух и, так сказать, молекулярное натяженье той эпохи, когда
слагалось
наше, старшего поколенья, боевое сознанье... Как, рискнете?
- В моем безвыходном положении... - мысленно чертыхнувшись, пожал плечами
Морщихин, и лишь неодолимое любопытство к столь загадочному человеческому
явлению
заставило его усидеть в кресле, - я буду крайне благодарен вам, профессор!
На глазах потрясенного Морщихина хозяин пошел к приоткрытой неподвижной
двери и
запросто, как из магического шкафчика, взял из щели уже налитый, с сахаром и
домашним
пирожком стакан ароматного и питательного напитка, Поставив его перед гостем, он
уселся на
прежнее место, прижал к носу сомкнутые ладони, словно собирался нырять в
таинственную
зыбь призраков и воспоминаний, с ребячливым озорством вскинул бровь и вдруг
заговорил то с
понятным озлоблением к режиму, омрачившему его юность, то с безобидным юморком,
с
каким старики оглядываются на известные шалости невозвратных лет.
- Ну-с, батенька, это случилось на том историческом, интересующем вас
перепаде, когда
после столыпинской ночи лишь забрезжил медлительный и желанный рассвет большой
революции, - размеренно начал Грацианский. - Наше поколение рано созрело под
ударами
царизма; мы, столичная молодежь, тоже посильно выступали против самодержавия, то
есть, э...
сходились на тайные сборища, выставляя дозорных у подъезда, читали рефераты,
критиковали
господина министра народного просвещения, даже поигрывали со шрифтом и более
опасными
предметцами, которые я ради закалки воли хранил под своей подушкой: дети!..
Лично я, хе-хе,
помнится, даже изобрел разборную баррикаду, которую на извозчике можно было
перевозить с
места на место. Да с нас и нельзя было требовать большего: мы, отпрыски
обеспеченных
родителей, недалеко ушли от подростков-гимназистов, видевших в революции свободу
курить
на улицах, носить длинные волосы, появляться на недозволенных спектаклях и
безнаказанно
доставлять неприятности нелюбимым педагогам. Рабочие к нам не шли, да мы и сами
побаивались их... хотя уже в тысяча девятьсот девятом мне довелось вести
догматический бой с
анархистами в Лесном, в парке Рожнова. Со мною был тогда и некий Валерий
Крайнов, не
слыхали?.. тоже довольно неплохой боец. Вот в эту пору они и пытались захлопнуть
меня в
западню. Все началось с того, что как-то утром ко мне заявился непонятный
человечек в
новенькой, прямо из цейхгауза, шинельке, очень торопившийся ввиду
предполагавшегося
экстренного отъезда... нет, тот отправлялся, помнится, на родину. Вот видите,
как все интересно
получается... но только фамилия того была Гиганов!..
2
Если в увлекательнейшей повести Александра Яковлевича подправить ряд
досадных
неточностей, вполне извиняемых тридцатилетней давностью воспоминанья, длительным
недостатком гемоглобина и душевным расслаблением от утраты близкого существа, то
приведенный им эпизод выглядел так.
В 1911 году семейство Грацианского рано вернулось с дачи на городскую
квартиру
вследствие участившихся сердечных припадков у отца. Домашний врач намекнул, что
по
состоянию дыхательных путей и юноше до наступления учебного года было бы
небесполезно
прокатиться с родителями на бискайское побережье. Близился конец лета, парижская
поездка
сулила новые впечатления... и вообще, если не изменяет память, в то утро стояла
прелестная
погода с таинственной влажной дымкой после ночного дождика. Во время завтрака
Саша
Грацианский находился в почти отличном настроенье, если бы не скука предстоящего
безделья
в пустоватом летнем городе. Он кушал свой омлет с ветчиной, искоса просматривая
свежие
газеты и самое интересное в них - дневник вчерашних происшествий. Там с
непритязательной
живостью было рассказано о самоубийстве приезжего коммерсанта, о престарелой
графине,
разрезанной дворником-любовником на составные части в целях присвоения ее
фамильных
бриллиантов, и еще, как небезызвестный великан Фосс проглотил в привокзальном
буфете
четыре дюжины расстегаев с мясной начинкой и скрылся в неизвестном направлении.
Словом,
несмотря на глухой сезон, столичная жизнь, как всегда, била ключом. Тут-то
горничная и
доложила молодому барину, что с черного хода к нему просится поговорить
незнакомый,
запуганный, но довольно симпатичный солдатик.
По привычке не отказывать в мелочах этой миловидной девушке за ее
постоянную
отзывчивость и ковыряя в зубах, Саша прошел на кухню. При его появлении с
табуретки
вскочил длинный, костистого сложения и в солдатской шинели малый лет тридцати
пяти,
назвавшийся Михайлой Гигановым, рядовым 146-го Каспийского, стоявшего под
Петербургом,
пехотного полка. Ссылаясь на скорый отъезд в деревню, он убедительно просил у
господина
студента срочного, с глазу на глаз, разговора на одну интересующую его тему. На
Сашин
вопрос, что за срочное дело такое, Гиганов отвечал со вздохом, что дело все то
же самое, горе
народное... Было что-то нечистое в неопрятной коже его лица, в косоватых, с
порочными
обводами, воровских глазах, в его словно наклеенных на плоское темя,
неположенных по
званию и напомаженных до блеска волосах с начесом на низкий лоб: все в нем
предостерегало
Сашу. Но старинный Сашин дружок, Павлик Слезнев, обещался прийти лишь к обеду,
чтоб
совместно составить план вечерних развлечений. Единственно со скуки и не подавая
руки Саша
велел Гиганову проследовать за собой.
Впрочем, нет... значит, ночной дождик продолжался, потому что Саша
распахнул
оконную раму настежь, чтоб избавиться от противного запаха намокшей казенной
амуниции, а
Гиганов еще пытался воспротивиться этому из боязни лишних ушей, но Саша настоял
на своем:
окно выходило на улицу через недоступный постороннему палисадник с высокой
чугунной
оградой. Но, видимо, тот затянувшийся дождик был уже на исходе, потому что,
когда Саша
распахивал окно, ему как раз запомнился кленок за окном, с изредка, от последних
капель,
подрагивавшей листвой и чем-то бесконечно похожий на молодое торжествующее
животное,
которое, отряхиваясь, выходит из своей первой по сотворении купели. С молодых
лет Саша
отличался образным мышлением.
Лениво вникая в печальную повесть Гиганова, он глядел наружу, вдыхал
водяную пыль
уже по-осеннему горьковатого утра и думал, что деревья больше людей достойны
дружбы,
потому что не лгут в довольстве, не жалуются в несчастье... только богатейшей
душой надо
обладать, чтоб наполнять собою постоянное молчание такого приятельства. Вслед за
тем Саша
услышал сбоку как бы всхлипыванье и с удивленьем взглянул на посетителя, увидел
слезливый
укор в наставленном на него гигановском глазу и весь залился краской. Он
почувствовал свои
обязательства перед этим забитым, подневольным существом, потому и некрасивым,
что
униженье и нужда никому еще не придавали особой привлекательности. Как и другие
члены
его юной, тогда уже оформившейся ученической организации, Саша знал о народной
жизни
понаслышке, лично на заводах и в казармах не бывал, а меньшую братию предпочитал
уважать
заочно, чтобы грубым прикосновением действительности не повредить в себе
кроткий,
поэтичный образ России. Впервые Саша видел наяву то самое горе народное,
сидевшее на стуле
в трех шагах от него с расплющенной папироской и терзавшее его совесть всякими
такими
словами.
Гиганов начал с общих жалоб на каторжные тяготы солдатской службы, причем в
особенности горячился на какого-то офицера с прибалтийской фамилией, своего
ротного
командира, при котором состоял в денщиках. Он собрался даже приспустить штаны,
чтобы
показать Саше поясницу со следами многочисленных обид и притеснений, а юноша не
допустил его до этого - не из опасения оскорбить недоверием горе народное, а из
боязни, что
придется чем-то платить за погляденье, и еще из чувства физической гадливости.
Однако
совершенно естественно было поинтересоваться у Гиганова, что заставило его нести
свои слезы
через весь город в сравнительно богатый, внешне ничем не отмеченный дом на
Сергиевскую.
Ребром ладони приглаживая колечко волос на лбу, посетитель отвечал, будто не раз
слышал
про студентову отзывчивость от ихнего дворника, земляка ему по костромской
деревне, и тогда
Саше стало немножко жарко и щекотно, потому что ему и в самом деле дважды
довелось
говорить с тем дородным бородачом о причинах крестьянской нищеты и о некоторых
радикальных якобы способах избавления от нее; для установления конспиративной
связи и
чтоб помалкивал, он украдкой сунул дворнику полтинничек из карманных денег и,
значит, семя
Сашиной правды крепко запало в его дремучую душу. Однако на сей раз Саше было
страшновато отзываться на подобную разновидность горя - с военным оттенком, так
как оно
могло завлечь, затянуть в омут и отравить удовольствие бискайской поездки.
Саша так прямо и отрезал тогда горю народному, что вследствие
ограниченности круга
его знакомств лишь студенческого да профессорско-духовною средою он помочь
Гиганову
затрудняется, а горячо рекомендует ему обратиться с рапортом к военному
министру, в случае
же неудачи - прямо в Государственную думу для придания рассказанным фактам
всероссийской гласности, после чего правда уж наверняка восторжествует.
"Это куды, куды обратиться?" - вытянув шею, быстро переспросил Гиганов.
"Я говорю: прямо по начальству..." - поостерегся Саша.
"Э, долга песня: какая в начальстве правда! - разочарованно махнул тот
рукой - В
начальстве правды нет, в ём один ливер... Ну, что ж тогда, ничего мне тогда не
остается, кроме
как веревочку на шею альбо в ледяную пролубь головой".
Конечно, как интеллигентный человек, Саша никак не мог допустить, чтоб
человеческая
жизнь ни за грош пропала в проруби.
"Напрасно вы отказываетесь от борьбы, надо сильнее любить жизнь, Гиганов, -
строго
сказал юноша и терпеливо пояснил ему в доступной форме неповторимую прелесть
бытия. - И
совсем уже неразумно пускаться на такой шаг перец самым избавлением... Вы же
сказали, что в
деревню едете"
"А к чему нам жизнь, раз удобствия в ней нету и никто на наше народное горе
не
откликается?" - с каким то остервенением уперся на своем Гиганов.
С одной стороны, Саше и льстило, что чужая полновесная судьба как бы лежит
в его
ладони, а с другой - чуточку неправдоподобно получалось, что взрослые, штыками и
ружьями
владеющие солдаты прибегают к защите безусого первокурсника из Лесного
института. Он сам
же и возразил себе на это, что простой народ, обладая детскою душою, всегда
нуждался в
людях большого ума и сердца для воплощения своих затаенных мечтаний... и потом,
не с
колыбели же начинали бунтовать все известные вожаки вроде Гарибальди, Пугачева
там или
Уота Тайлера... были же и они детьми, пока какой-то ничтожный, даже смешной
повод не
вытолкнул легонько на подвиг, а там уж сама волна народная понесла их на гребне
в
сверкающие, так сказать, анналы истории. Смутный голос давно уже позывал Сашу на
что-нибудь такое, не слишком опасное, а временами он был бы не прочь даже и
возглавить
нечто в этом роде, если бы только до поры до времени фамилии своей не называть.
Надо
оговориться, что и в ту пору Александр Яковлевич вовсе не страдал излишней
наивностью... но
вдруг он представил себя в медном виде, на пьедестале ближайшего тысячелетия, в
чем-нибудь
нищем и простреленном, развевающемся по ветру истории, размягчился, доверился и
покричал
Аксюше принести чайку, чтоб собраться с мыслями, пока горе народное займется
угощеньем.
"Не вижу, однако, чем я могу помочь вам, Гиганов... - блудливо, сдаваясь и
стыдясь,
простонал Саша. - Объясните же мне ваши намерения".
Тут-то Гиганов и раскрылся начистоту. Воровским голосом и глядя куда-то
поверх
Сашина плеча, он сказал, что для острастки всех прочих врагов народных хотел бы
он
удружить ротному извергу перед отъездом, то есть совершить на него небольшое, но
солидное
покушение, причем исполнение казни брал на себя, так что господину студенту и
мараться о
грязное дело не придется, пускай только выдаст малость динамитцу из своих
запасов... в
крайнем случае под его, Михаилы Гиганова, личную расписку, что ничего такого он
от
студента Грацианского никогда не принимал.
Холодные мурашки открытия пробежали по Сашиной спине. Он молчал; за окном
проехала извозчичья пролетка с гулким, по мокроте, щелканьем подков... он все
молчал. Гость
терпеливо дожидался согласия своей жертвы с собачьей преданностью во взоре, и
лишь теперь
бросилось Саше в глаза, что не только ухо у него было особливого, шпионского
устройства, но
даже и глаз какой-то трубчатый, вроде как с присосками, прислушивающийся. Саша
опустил
глаза, стараясь подавить сердцебиенье; значит, настолько физически и нравственно
подрос он,
что и за ним охотились... И вдруг ощутил в кончиках пальцев острый ответный зуд,
сродни
тому, что при отрастанье коготков заставляет до крови царапаться еще
несмышленого зверка!
"Но как же вы успеете привести свой приговор в исполнение, если в деревню
уезжаете на
днях? - вполголоса, с самым детским видом, дождавшись Аксюшина ухода, спросил
Саша. -
Надо же какой-то план составить, варьянты, возможные улики заранее отвести. Это
же не в
баню сходить, это же террористический акт, Гиганов".
"Про то уж вы не сумлевайтеся, в лучшем виде управимся, - тоже неявственно
как-то и
рассекая воздух ладонью, отозвался Гиганов. - У них там певичка одна имеется...
вот как они
вечерочком, посля переклички, в блудуарчик к ней направятся, тут бы мы из
подворотенки и
шарахнули их, подлецов. Было бы чем!"
Саша сокрушенно качал головой.
"Вдобавок... - искусно, опасаясь всполошить негодяя, сопротивлялся Саша, -
в
настоящее время у меня просто нет под рукой... ну, того, что вы просите. В
домашнем буфете,
как вы понимаете, такого товара не держат, в аптеках им тоже не торгуют. И
вообще подобные
вещи я не берусь решать без своих товарищей..."
Можно было понять из намека, что он не вправе единолично распоряжаться
имуществом
организации.
"Главное, мне ведь горстки-другой хватило бы... чтоб мозгами пораскинул,
сукин сын,
насчет нашего горюшка народного", - взад-вперед раскачиваясь, маялся Гиганов.
"Я понимаю вас, Гиганов, но никак не могу разделить ваше нетерпение... -
тешился
Саша и вдруг как бы сжалился, артистически ведя свою линию на большую игру: -
Впрочем,
если вы не трус, если ваше решение окончательное и не является следствием
минутного
раздраженья, то, э... советую на недельку-две отложить свой отъезд. И приходитека
к нам в эту
среду, близ восьми. Как раз соберутся кое-кто из наших... тогда и обсудим
замышленное вами
мероприятие во всех подробностях".
Ради конспирации Саша выпустил Гиганова через черный ход и не раньше, чем
удостоверился в отсутствии слежки, причем на прощанье взял с горя народного
клятву о
состоявшемся сговоре в роте не болтать. Замыслом своим он также ни с кем не
поделился, даже
со Слезневым, чтоб не сорвать себе удовольствия острой и вполне, ему тогда
казалось,
безопасной забавы. В среду собирались праздновать шестидесятилетие отца с
участием близких
друзей и сослуживцев; собственно, юбилейная дата приходилась на ближайшее, через
неделю
воскресенье, но решили перенести поближе из-за назначенного отбытия за границу.
Естественно, Саша не преминул угостить задуманным спектаклем и кое-кого из
приятелей, в
особенности же, ради высшего удальства - покойную Наташу Золотинскую: к той поре
и
относился самый разгар его романа с нею. Собственно, вначале-то Саша собирался
всего лишь
разыграть Гиганова, отпустив его с головкой сыра, завернутого в газетный лист
Биржёвки...
или же, еще лучше, напоив домертва, кротко позвонить в охранное отделение с
просьбой
забрать бездыханного служаку, рухнувшего при исполнении служебных обязанностей.
Однако
в разбеге дела Сашино фанфаронство приняло еще более легкомысленный оттенок.
По профессии своей не являясь мыслителем и предвидя богатый улов, Гиганов
на званый
вечер приперся пораньше и ради все той же конспирации был предварительно посажен
в
стенной шкаф с зимней одежей, на манер заправского мадридского быка, который
после
некоторых Сашиных манипуляций и в переносном смысле, разумеется, должен был
испустить
дух на глазах собравшейся публики. Время от времени обреченная тварь,
задыхавшаяся под
хорьковой шубой старшего Грацианского, прикладывалась ухом к замочной скважине с
предусмотрительно вставленным ключом, но могла расслышать лишь оживленные,
молодые и
несколько погуще голоса пополам с упоительным звоном бокалов да разгадывать
барский харч
по гастрономическим благовониям, проникавшим сюда, в гнусную нафталиновую тьму.
По
прошествии двух с небольшим часов Гиганов окончательно вспотел и не то чтобы
соскучился, а
просто в душу ему стало закрадываться сомнение, не забыли ли его здесь, или, что
еще хуже, не
разошлись ли под шумок студентовы гости для совершения чего-нибудь
недозволенного над
священной особой государя императора... как вдруг все там затихло,
предупрежденное о
выдающемся аттракционе, приблизились шаги, клин света рассек потемки, и Саша
Грацианский
сухим пощелкиванием пальцев пригласил Гиганова на арену.
Облизывая губы, с прижатыми к телу длинными руками и пожмуриваясь, тот
вышел в
коридор, подозрительно оглянулся на подтолкнувшего его Сашу, но в ту же минуту
оказался
уже на людях, в столовой Грацианских, и со звуком досады замер при виде западни.
Представшее ему сборище слишком уж не походило на преступное сообщество.
Обещанной
молодежи почти не было, если не считать двух девчонок да полулысого студента в
пенсне, -
привстав и через головы старших они воззрились на Гиганова, как на некое
полосатое диво... За
нарядным, во всю длину просторного зала, столом сидело человек двадцать пять
пожилых
гостей, духовная и прочая знать Санкт-Петербурга, в сюртуках, ведомственных
мундирах и
шелковых рясах, все больше с окладистыми, но, впрочем, и других покроев бородами
или же,
напротив, с бритыми вислыми римско-католическими подбородками. Справа от
хозяина,
резвыми перстами обдирая кожу с привозного, продолговатого фрукта, добродушным
фальцетом заливался довольно изможденного вида архиерей, и в тон ему, сотрясая
цветы в
хрустале перед собою, вторил заплывший жиром толстяк в чесучовом пиджаке, тот
самый
мистикотеолог Аквилонов, и обоим им что-то стремилась доказать крупная дама в
богатейшем,
несмотря на еще теплую погоду, меховом убранстве. В следующее мгновенье все эти
сытые,
праздные люди с брезгливым удивлением уставились на стоявшую перед ними в полном
замешательстве личность в долгополой шинели, в том числе и Аквилонов, который с
риском
лопнуть по швам от напряжения тоже
...Закладка в соц.сетях
