Жанр: Драма
Русский лес
... рухнет в припадке. Но как в этой статье, так и в целой обойме
последующих
печатных выступлений Грацианского никогда не был разобран по существу ни один из
назревших лесных вопросов... Да Александр Яковлевич и не считал возможным
распылять
свою энергию на мелочи производственной практики; на том же основании, как
бывают
инженеры по турбостроению или специалисты по среднему уху, он считал себя
специалистом
по корню зла, покамест только лесного. Остальное он препоручал своим мальчикам с
незначительным научным стажем, примкнувшим к нему ради убыстрения житейских
радостей.
Это и были так называемые вертодоксы ввиду их исключительно гибкой
ортодоксальности на
все четыре стороны света.
Так взошла над русским лесом странная, двойная звезда, где палящий жар
одной
уравновешивался смиряющим холодом другой: Вихров и Грацианский, одинаково
признанные
за выдающихся деятелей в этой области. Постепенно современники привыкали к
мысли, что
заделом первого является бесперебойно поставлять что-нибудь новенькое на размол
в унылых
жерновах второго. Зерна потверже, вроде авторских ссылок на завтрашний день
потомков,
сразу браковались на глазах доверчивого читателя как вихровские штучки; когда же
Иван
Матвеич запаздывал с подачей материала, Александр Яковлевич подстегивал его
заметками в
прессе о подозрительно затянувшемся творческом простое. В течение ряда лет он
взбирался на
свою кручу по ступенькам вихровских книг, причем значительность каждой из них
математически соответствовала высоте его подъема. При всем том Александру
Яковлевичу
выгодно было поддерживать репутацию Ивана Матвеича как одного из пускай
сомнительных,
но тем не менее крупнейших лесоводов современности и таким образом вести в
отношении его
постоянное непрерывное хозяйство с ежегодной, так сказать, стрижкой ренты.
Единовременное
сокрушение противника означало бы и его собственную катастрофу.
В годы вынужденных вихровских простоев, чтоб не утратить навыка и почерка в
ударе,
Грацианский возвращался к пересмотру его прежних книг, якобы преждевременно
зачисленных
в золотой фонд лесной литературы. В этом смысле крайне примечательно одно его,
через
подставную фигуру, выступление в средине тридцатых годов: разбору подверглась
подзабытая
к тому времени Судьба русского леса. Для разнообразия статья была подписана
несхожими
инициалами, но в тексте ее отчетливо звучали обвинительные формулировки
Грацианского... С
первых же строк автор разжаловал книгу в разряд изящной словесности за обилие
поэтических
отступлений; это развязывало ему руки. Шаг за шагом он отыскал в ней
созерцательный
объективизм и обывательский экономизм, порочные следы надклассового эклектизма и
механистического эмпиризма, неопровержимую склонность к идеалистическому
нигилизму и
псевдонаучному вульгаризму, куда, прежде всего, надлежало отнести антропоморфизм
не
вихровского, кстати, выражения лес пашет землю, чего он в действительности
делать не может,
так как он не человек. Попутно автор оспорил степень лесистости Украины в
Гостомысловы
времена как явное вихровское преувеличение и горько осмеял его тревоги по поводу
климатических повреждений от вырубки лесов, ибо, по Гераклиту например, климат
тоже
меняется и, кто знает, не станут ли через годик-полтора эвкалипты произрастать
под Вологдой.
Наконец, критик с особым озлоблением обрушивался на титульный лист с посвящением
книги
не какому-либо лицу надлежащему, а енежскому медопромышленнику Калине Глухову.
Статейка в общем получилась блудливая, всем немножко стало от нее как-то не по
себе, но в
последних ее строках резко ставился вопрос об ограждении молодежи от тлетворного
вихровского влияния, что уже не могло пройти бесследно.
2
К удивлению своему, Иван Матвеич выяснил, что выстрел прогремел из стен
Лесонаучного комитета, в частности от Чередилова, только что назначенного в
заместители
председателя; в должности же последнего многие годы сидел, уже не подымаясь,
доскональный
и незлобивый старичок академик Тараканцев, однокашник покойного В. В. Докучаева.
До
Ивана Матвеича и раньше доходили слухи о чудесных переменах в чередиловской
судьбе,
причем утверждали, что возвышения своего он достиг через содружество с
Грацианским и
талантом редкостного подчинения начальству, так что ежели, к примеру, оное в
лице
Тараканцева возлагало на него руку, как на локотник кресла, то череп Григория
Павловича
якобы немедля принимал очертания и изгиб начальственной ладони. Возможно, здесь
сказывалась низкая зависть обойденных, преуспевающие же, напротив, наделяли
Григория
Павловича Чередилова столькими не оцененными прежде достоинствами, что полностью
они
могли уместиться разве только в добродетельном ките... Во всяком случае,
появление статейки
проливало свет, почему давно проживавший в Москве Григорий Павлович ни разу
по-приятельски не заглянул к Вихровым со времени их переезда с Енги. Тогда из
чисто
исследовательских побуждений Иван Матвеич сам порешился навестить его на
новоселье.
- Возможно, я затащу его к себе пообедать, так что напеки картошки в
кожуре... он
любил сие в младые годы. Что касается более насущного, в бутылочке, то я
прикуплю его сам
на обратном пути, - наказывал он Таиске, отправляясь в поход.
Лесонаучный комитет помещался в шумном московском переулке, на четвертом
этаже
старинного дома, сплошь заселенного уймой подсобных учреждений и контор с
таинственными
названиями; все они соединялись между собой посредством щербатых лестниц и
внутренних
переходов, так что Иван Матвеич долго блуждал там, как в заправском лесу. По
невеселому
коридору, где с подмостков кропили жидким мелом маляры, он прошел мимо
Дорхимвоска и
местного комитета работников Отделений записи актов гражданского состояния и
тотчас за
поворотом вступил в тесноватую, но на редкость милую комнатку с видом на
золоченый, не
поздней шестнадцатого века, московский куполок и с панелью, искусно раскрашенной
под
настоящий ценный дуб. Правда, ничего больше относящегося к лесу там не имелось,
зато все
остальное, чего ни коснись, было выдержано в прохладно-зеленоватых тонах цвета
утреннего
перелеска, до такой степени успокоительных, что, казалось, только бы и
пользоваться
санаторным покоем без отрыва от мозговой деятельности... так нет же, и здесь
жизнь кипела
ключом под руководством Г. П. Чередилова.
Приемная была пуста, и в раскрытую дверь из кабинетика доносился
взбешенный, на
слегка свистящем фальцете чередиловский голос:
- ...но вы посажены сюда, премилейшая гражданочка, чтоб оберегать мое время
от
неорганизованных вторжений, и я требую - понятно ли вам? - требую, чтоб вы
подтянулись
до понимания поставленных перед вами задач, - чеканил Григорий Павлович, разнося
нечто
подчиненное, издававшее ответный писк. - И если в дальнейшем будут по телефонам
звонить
или напирать подобные просители и стрекачи, то зарубите себе - где вам угодно
зарубите! -
у меня нет родни, нет никаких товарищей, а тем более каких-то там друзей. Я
всегда, даже спя,
нахожусь при деле, я ответственный государственный человек, столп с законом, вот
кто я.
Теперь отправляйтесь, Марья, как вас там, Петропавловна, и выполняйте самой
историей
доверенное вам дело... понятно ли это вам?
Иван Матвеич подумал с невеселым юморком, что он притащился как раз
вовремя.
Суеверный посетитель отложил бы свой визит по меньшей мере на месяц, но
Иван-то
Матвеич знал отходчивость своего бывшего дружка. Из деликатности, чтоб не
конфузить
секретаршу, он отправился на полчасика полюбоваться неукротимой деятельностью
маляров,
вернувшись же, застал за секретарским столиком кудреватую девицу выше среднего
возраста,
все еще с неровным румянцем в лице. Она пугливо переспросила фамилию у Вихрова,
и хотя
тот шутливо поклялся не огорчать товарища Чередилова, не стрелять из дробовика
или
выпрашивать в долг, согласилась доложить начальнику не раньше, чем он завершит
составление плана очередных мероприятий на ближайшее полугодие для улучшения
текущей
работы. Час спустя она отправилась исполнять свое обещание, предусмотрительно
прикрыв
кирзовым чехлом пишущую машинку с недопечатанной бумажкой. Оказалось, Григорий
Павлович все еще не разгрузился, и нужно было почитать журнальчик, пока тот не
закончит
беседы по международному проводу, как с огорченья оговорилась девица.
Иван Матвеич охотно дочитал журнальчик, прошелся взад-вперед по ковровой
дорожке,
выглянул в соседнее помещение, где тоже пахло дерматином, усердно рычали
арифмометры и
стлался слоями табачный дым. Судя по всему, Чередилов железной рукой и на
должную высоту
подтягивал вверенную ему научную единицу. Неутомимая, хоть и непонятная
постороннему,
деятельность происходила на этом участке лесного фронта, причем секретарша
перестала
стучать на машинке, чтобы посетитель, упаси бог, не подслушал содержания бумаги.
Изредка в
кабинетик без шума и доклада проходила то курьерша с завтраком под салфеткой, то
кассир с
заработной платой - дело происходило в первых числах месяца, - то, наконец,
плоская дама в
пенсне: записать стенографическими знаками мысли, чувства и распоряжения
товарища
Чередилова. И тогда через дверь Иван Матвеич видел часть святилища - с тумбой
громаднейшего письменного стола, из-за которой выглядывала знакомая
внушительного
размера ступня в сандалете, - с хорошо отфугованной доской резонансной ели,
поставленной
туда ради научного колорита, и, наконец, с гигрометром на стене, чтоб
заблаговременно
предупреждал о зловредной для здоровья сухости воздуха.
И почему-то Ивану Матвеичу вспомнилось, как четверть века назад все они,
мушкетеры,
купались в пригородной речке под Петербургом. Слегка покалывала прохладная
майская вода,
и Вихров с Валерием уже переплыли на другой берег, а Чередилов все стоял по
колено в воде,
фыркал, мочил грудь, прокашливался, подобно дьякону перед произнесением
многолетья, не
решаясь погрузить в этот студеный зной свое крупное, уже тогда плывучее и
вяловатое тело;
что касается Грацианского, тот просто нежился на песке, не снимая пальто и
фуражки с
бархатным околышем... Пока Иван Матвеич предавался своим юмористическим
размышлениям, Чередилов через внутреннюю дверь проследовал в высший мир на
срочное
совещание, о чем стало известно только час спустя. До сумерек не дождавшись
приема, Иван
Матвеич отправился в парную баню, всегда благотворно влиявшую на его
расположение духа.
Многочисленные сочувственные отзывы лесников по поводу обруганной книги
убеждали
Ивана Матвеича в его правоте; по врожденному простодушию он воспринял неудачу
своего
хождения как рядовое недоразумение. Подобно дяде своему Афанасию, до старости
по-детски
верил он, что стоит только в непринужденной обстановке изложить властям и
противникам
свои лесные тревоги - и Грацианский, а следом и Гришка Чередилов, заливаясь
слезами,
ринутся к нему в объятия примиренья В ближайшее воскресное утро Иван Матвеич
отправился
поездом к Гришке на дачу. Стоял прелестный июньский денек, да и самая прогулка
по
вековому, только в тех местностях и сохранившемуся бору доставляла глубокое
эстетическое
удовлетворение. Чередиловская усадьба скрывалась от людского глаза за высоким
забором с
гребенкой ржавых гвоздей поверху и представляла отменное место как для
укрепления
здоровья с помощью сосновых воспарений, так и для некоторых социально-этических
наблюдений. Окружающие деревья содержались там в образцовом порядке, почва
нежнейшим
образом взрыхлена у корней, а сушняк всюду до крон обрезан домашней пилкой;
обилие
скворешен, похожих на однокомнатные квартирки для пернатых молодоженов, также
указывало на заботливость хозяина, чтоб всем в радиусе его персональной
собственности было
хорошо. Равным образом нежились у Григория Павловича и растения, в поразительном
разнообразии размещенные там и сям, от обычного крыжовничка до маньчжурского
ореха,
посаженного в такой тени скорее для полноты житейских ощущений, нежели в надежде
на
получение плодов. Словом, то был небольшой, на полгектара, но тщательно
оборудованный,
через нотариуса оформленный раишко, откуда в особенности плодотворно мечтается о
будущем.
Едва вошел, тотчас косматая, еще не исследованной породы тварь с
трехколенным
рыдающим лаем рванулась Ивану Матвеичу навстречу; только цепь да еще милосердный
шофер, мывший автомашину, не допустили ее растерзать смельчака. Обойдя
сторонкой, между
шпалер цветущего горошка, посетитель направился к двухэтажному деревянному
строению с
башнями и бойницами в виде мирных террас, забаррикадированных кущами винограда.
Еще от
самой калитки заметил он чей-то настороженный глазок, сквозь слегка раздвинутую
зелень,
сверху, наблюдавший за его продвижением. Иван Матвеич наугад помахал туда
шляпой, и
хозяину стало бессмысленно прятаться дольше.
- О-о, это ты! - произнес он сверху без особого радушия, зато и без гнева
за
потревоженный покой. - А я-то недоумеваю, что это за гость свалился без
предуведомления...
оказывается, он и есть, собственной персоной. Так-так, не ждал... но очень
хорошо. Ну, как ты
там?.. слыхать, все пописываешь?
- Да, брат, было у меня намерение всю бумагу на свете исписать... однако
фабрики
шибче меня работают, не поспеваю, - пошутил Иван Матвеич, вытирая испарину с шеи
и со
лба. - Ты уж извини, что я тебя там, в храме науки-то, третьего дня не
дождался...
- Ничего, - не уловив юмора, простил Чередилов. - Однако как же это я
машины
твоей, братец, не расслышал?.. или ты на велосипеде из города примахал?
Пожалуй, сразу же после этого Ивану Матвеичу надлежало в целях
самосохранения
повернуться и уйти, но, по призванию ученого, он никогда не позволял личным
мотивам
ослаблять свою научную любознательность к явлениям живой природы.
- А я, брат, поездом... оно как-то и полезно иногда в нашем возрасте пешком
пройтись.
Собрался было одного больного товарища поблизости навестить, а он, окаянный, в
командировку укатил, - с ходу придумал Иван Матвеич. - Вот и соблазнился
заскочить
мимоходом, чтобы кое-что обсудить с тобой начистоту... Вроде припаривает нынче,
к грозе... не
находишь?
- То есть это в каком же смысле... обсудить? - насторожился Чередилов,
вывешивая
голову из винограда.
- Ну, о жизни вообще потолковать, - тоскливо засмеялся Иван Матвеич,
поглаживая
уже заболевшую шею. - Не все же тебе на свете известно... глядишь, новенькое
что-нибудь
сообщу!
- Нет, ты все же наметь приблизительно, браток, что именно ты намереваешься
обсуждать! - настаивал тот на верхней террасе, потому что не мог позволить,
чтобы его,
номенклатурного работника, этак бесцеремонно, среди бела дня, вовлекали в какуюнибудь
нежелательную бездну.
- Все о том же потолковать, Григорий Павлович... о лесе, о книжках моих, о
твоем
отношении к ним, - вдруг весь как-то до пакостной тошноты ослабнув, уточнил Иван
Матвеич
и опять не ушел, чтоб ни у кого не осталось впечатления, будто обижается на
товарищескую
критику.
- Так-так... - неуверенно пробасил Чередилов с верхней террассы и
задумался; между
прочим, он исчез куда-то минутки на полторы, после чего снова появился как ни в
чем не
бывало. - Что ж, я не прочь, браток... если это может принести тебе пользу.
Собственно, Иван Матвеич предполагал, что встреча эта произойдет несколько
теплее. У
него и в мыслях не было просить чего-либо у Чередилова, тем более заступничества
от
неминуемых бед, ему только хотелось удержать этого беззаботного и когда-то
неплохого в
душе лежебоку от вредных для леса заблуждений, которыми тот успел заразиться от
Грацианского. Нельзя сказать, чтобы и пришел Иван Матвеич некстати: у Чередилова
были
воскресные гости. Из открытых окон пахло подгоревшим праздничным пирогом и
доносился
звон расставляемой посуды пополам с лихими взвизгами патефона про какую-то
сударушку.
Вдобавок Ивана Матвеича мучила жажда, так что всю дорогу со станции чудился ему
запотелый жбан домашнего кваску, но напрасно ждал он, что сейчас его пригласят
наверх, в
самый рай. Он просто не понимал, что после разносной статьи да еще накануне
проработки
подобный визит мог не только испортить скромное, в кругу друзей и семьи,
чередиловское
отдохновение, но в известном смысле и бросить тень на хозяина. Вместе с тем
Чередилову
лестно было, что этот наконец-то пошатнувшийся лесной скандалист сам притащился
к нему на
поклон... и вот уже не мог избавиться от искушенья проучить его немножко за ту
давнюю,
непрощенную ночку в Пашутине, когда Вихров с зевотой, даже свысока, выслушивал
его
исповедь.
- Нет-нет, Иван, я совсем не прочь поделиться с тобой своими соображениями,
-
повторил сверху Чередилов тоном озабоченного участия. - Начать с того, что,
между нами
говоря, мне в какой-то степени и нравятся книги твои, не столько ихнее3
Расплата пришла через месяц, когда под воздействием теперь уже
чередиловской статьи
на ученом совете Лесохозяйственного института был поставлен отчетный доклад
Вихрова.
Особая комиссия во главе с Грацианским десять дней изучала его преподавательскую
деятельность, и передавали шепотком, будто по прочтении обследовательского акта
на
шестидесяти трех страницах Тараканцев пропел старческим фальцетом на мотив из
Онегина:
"Уби-ит". Все понимали, что вопрос о снятии Вихрова с кафедры предрешен, и на
публичное
заседание собирались с единственной, так и не оправдавшейся целью - послушать
для
ориентировки выступления наиболее выдающихся умов лесной науки... Собрание
происходило
в переполненном актовом зале института, где когда-то гремели мазурки
екатерининского
вельможи. В заднем левом углу, под хорами, обособленно сидели вертодоксы
Грацианского,
среди которых особо выделялась своим решительным видом ведущая триада его
группы:
товарищи Андрейчик, Ейчик и просто Чик, самый пожилой и опасный, с вислыми
седыми
усами и в очках телескопического устройства; к слову, лесная общественность
благоразумно
старалась не замечать анекдотического совпадения фамилий. Едва начался доклад,
некурящий
Чик с прокурорским видом уселся с блокнотом в переднем ряду, остальные два
выбрались в
коридор, откуда с папиросками заглядывали в дверь, перемигиваясь и дожидаясь
своей
очереди. Сам Грацианский отсутствовал по случаю, как почтительно шептались в
кулуарах,
особенно резкого падения гемоглобина в надорванном организме.
Предвидя все наперед, Иван Матвеич уложил свои объяснения в половину
отпущенного
ему времени. Не касаясь вопросов кафедры и вместо того чтобы каяться в
приписанных ему
преступлениях, он прямо начал с изложения своих общеизвестных теорий, причем
делал это с
таким строптивым спокойствием и ясностью, словно малые дети сидели перед ним,
словно
дразнил свою судьбу, наконец; цифры он на память чертил мелом на доске. Впрочем,
уже не
рассчитывая на свой пошатнувшийся авторитет, он часто ссылался на суждения
выдающихся
людей России о лесе, даже до того дошел, что привел цитату совсем уже не
лесника, а всего
лишь химика Менделеева о том, что будто бы мы должны оставить потомкам не
меньше, чем
сами получили от дедов. Еще более огорчило друзей его, сочтенное за преступный
пессимизм,
напоминание, через сколько лет любое искусственное насаждение может сравниться с
корабельной рощей Петровой посадки, то есть с запасом в пятьсот кубов с гектара.
И в
заключение Вихров вызвал бурю негодованья не только во враждебном лагере, но и
среди
части президиума своим дерзким согласием выслушать и обсудить встречные
положительные
предложения от противной стороны.
- In articulo mortis следовало бы вести себя поприличней, - подал реплику
с места Чик
и оскорбленно пошумел блокнотом.
Чтобы не утомлять собрания цифрами, содоклад комиссии как раз и не касался
вихровских статистических таблиц и расчетов; зато в нем подробно разбирались
вихровские
возражения против сплошных рубок, якобы нарушающих какое-то там установившееся
равновесие в данном растительном сообществе. Получается, по Вихрову, говорилось
в
содокладе, что природа действует стихийно, человек же сознательно, потому что
ослабляет в
ней одно и усиливает другое. Следственно, по Вихрову, человек и природа являются
антагонистами и труд человека есть нечто враждебное по отношению к природе.
Отсюда
комиссия делала вывод что Вихров считает человека бессильным согласовать свою
деятельность с природой, познать ее процессы, что прямиком ведет к опаснейшему
агностицизму. Правда, Вихров-то как раз и призывал к изучению лесных
закономерностей для
овладения стихиями, но это была уже частность, которой в суматохе можно было и
пренебречь... Отсюда вытекало, что Вихров проповедует студентам конфликт
человека и
природы, сознания и стихии, духа и материи, что было уж совсем нехорошо, так как
отзывало
поповщиной. Все это вместе доказывало причастность Вихрова к кантианству,
спенсеровщине,
махизму и до некоторой степени вакулианству, причем подразумевался застарелый
институтский сторож Вакула Треперещенко, непримиримо и вопреки доводам
просвещения
веривший в загробную жизнь... Дальнейшие прения пошли как бы в концертном
исполнении.
После скомканного выступления Осьминова и других сконфуженных сторонников
Вихрова, после речи Тараканцева, где он констатировал, что перманентная
денудация, хотя и
стимулирует метаморфизацию биогеоценоза, ceterum не идентифицируется с его
деградацией, - после всего этого выпущен был для затравки один из вертодоксов.
Этот с
полного разбегу указал, что вихровское требование возрастающей доходности леса
заставляет
вспомнить о прусском юнкерстве, которое как раз посредством постоянного
лесохозяйства и
стремилось сделать свои латифундии источником постоянной ренты. Именно через это
понятие, давно освистанное в Советской стране, легко проглядывалась склонность
Вихрова к
чуждым и прямо враждебным социально-экономическим системам... да и вообще,
говорил
оратор, не мешало бы попристальнее рассмотреть некоторые личные, преждевременно
подзабытые связи Вихрова со старым миром... в частности, через его супругу с
одной
помещицей из Померании, начисто оголившей Енгу. Отсюда вытекало с наглядностью,
что
Вихров-то и является главным заправилой и апологетом лесоистребления,
сознательно
стремящимся ограничить возобновление лесов, то есть поставить социалистических
потомков в
безвыходное положение. "Из уваженья к этим стенам мы умолчим о политической
подоплеке
вихровских побуждений, тем не менее они-то и вызывают необходимость срочных в
отношении
него мероприятий..." Вслед за тем, не давая передышки собранию, на трибуну
поднялся Чик, и,
пока он шел, неуклюжий, как осадное орудие, чуть вразвалку, поскрипывая и
посмеиваясь в
усы ничтожности повода, ради которого его оторвали от иных великих дел, в такт
его шагам
колебалась и кафедра под Вихровым.
Чик начал с шутливого признания, что никогда в русских лесах не бывал,
хотя, будучи
помоложе, в эмиграции, немало побродил по тирольским, так называемым
дауэрвальдам...
впрочем, скорее из склонности к туризму бродил, нежели из интереса к этому столь
же дикому
пережитку древности, как борода на мыслящем существе нашей передовой эпохи. И
вообще, по
его прогнозам, лес, как малооперативная культура, в ближайшем будущем уступит
место
растениям с меньшим периодом выращивания, как, например, конопля или, скажем,
боккония.
Тем не менее его, Чика, якобы крайне позабавила рыдальная тирада хромого
профессора,
произнесенная in memoriam лесов лиственных и хвойных вдовьим голосом Ярославны и
в
орнаментальном стиле Даниила Заточника.
- Я бы сказал, что содержание выслушанного доклада представляет собою море
смеху, - с задышкой и тоном балованного любимца публики говорил Чик, - и
указывает на
детскую, с позволения сказать, завидную необремененность мыслями сидящего перед
нами
представителя лесного гуманизма... хотя вряд ли в такое громокипящее время наше
общество
может мириться с сентиментальным отношением к лесу и даже с обожествлением
обыкновенного бревна. Это напоминает мне другого нашего отечественного лесовода,
Граффа,
который, покидая Велико-Анадольское лесничество, в совершенно трезвом виде
обнимал на
прощанье все древесные стволы по очереди... и даже, если хотите, еще более
умилительного
комика, а именно - умершего в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году
полковника
корпуса лесничих, управляющего госимуществом Тульской губернии, просившего в
завещании
нарезать ему в гроб еловых веточек - в надежде, что древеса простят ему сие
бесполезное
увечье, хе-хе! Я и раньше имел печальное удовольствие ознакомиться с одним
сочинением
нашего простодушного коллеги, название которого, как на грех, вылетело у меня из
головы...
меня в особенности поразили - как его хлопотливое усердие, так и
непритязательная тяга на
всяких посредственных мыслителей... безотносительно к их социальному лицу. О,
конечно,
Бернард де Клерво считал своими учителями дубы и буки, чем, надо полагать, и
объясняется
моральная высота его учения, а Фома Кемпийский обретал душевный покой лишь в
лесах
густолиственных... однако воспитателю нашей чуткой, прекрасной молодежи
полагалось бы
знать, что мы давно отказались от обывательского покоя во имя перманентных
освободительных бурь. И уж если автор хочет распотешить до упаду советского
читателя, я бы
посоветовал ему завербовать в свою тесную компанию и старину Конфуция, благо и
тот,
помнится, изрекал нечто глубокомысленное насчет полезности кипарисов! Нет,
животрепещущий коллега, избавьте нас от своих причитаний, уберите с нашей
столбовой
дороги ваших полупочтенных покойничков, начиная с помянутого Бернарда - одного
из
поджигателей первого крестового похода. Уж как-нибудь без тухлых, шестисотлетней
давности
варягов разберемся в наших суверенных, хоть и подзапущенных, лесных делах!..
Нет, позвольте
вам напомнить, мой лесолюбивый коллега, что мыслящий человек начался именно в
тот день,
когда он, спустясь с дерева, вышел из девственной лесной трущобы в открытое
поле. Таким
образом, уничтожение лесов есть явление если и не совсем прогрессивное, то, во
всяком случае,
вполне закономерное в процессе развития культуры... и страны Запада давно успели
освободиться or
...Закладка в соц.сетях
