Жанр: Драма
Русский лес
...сама, тем более что завтра я собираюсь подняться на ноги. Как-никак
я боец
санитарной обороны, а это для меня огромная честь!.. и мало ли что может
случиться из-за
моего отсутствия. - Она с нескрываемым удовлетворением назвала достигнутую ею
должность на земле и потом с полминуты слушала доносившуюся из коридора
радиоповесть о
каком-то директоре прифронтового маслозавода, отразившем танковую атаку местными
силами. - Что это вы намотали на голову себе в такую теплынь?
На деле же ничего на Поле не было: вопрос показывал лишь, как ухудшилось у
Натальи
Сергеевны зрение в последний месяц.
- Я Варин шарфик накинула на волосы, чтобы не пылились, - наспех придумала
Поля.
- Как странно... почему он такой зеленый?..
- Варя вообще любит зеленое.
- Почему же вы сказали мне неправду, Поля? - замедленно спросила Наталья
Сергеевна. - Ведь он желтый...
- Нет, он скорее в зеленцу ударяет!..
Поля ждала со страхом, что Наталья Сергеевна захочет взглянуть поближе, но
та все
поняла сама, потому что вдобавок ореол вкруг Полиной головы казался ей чуть
радужным.
Словно ничего не случилось, она ровным голосом стала рассказывать о внучке.
Выяснилось, что девочка вместе с другими ребятами отлично устроилась на
Каме во
дворце бывшего камского пароходчика; сам председатель районного исполнительного
комитета
привозил гостинцы маленьким беженкам и с татарским акцентом подтягивал им про
московский каравай. Та же уехавшая к своему ребенку москвичка сообщала в письме,
что
Зоенька отлично свыклась с коллективом и совсем не помнит печальных
обстоятельств
расставания со своей бабушкой. И тут у старухи вырвалось со вздохом, что вот
христиане
целые библиотеки в роскошных переплетах написали в защиту детей, а только
большевики
взялись любой ценой оградить их будущее от последствий всечеловеческого
неустройства.
- Нет-нет, я не только эвакуацию имею в виду, это всего легче... - заметила
она
вскользь на встречное Полино замечание, что опасно оставлять маленьких в
полуосажденном
городе. - Довольно горько открывать такие истины на склоне лет... когда, в
сущности, уже
нечего отдавать людям.
- Ну, не может быть такого положения, чтобы живому нечем было поделиться с
живыми
же!
- Вы правы, Поля... и потому мне в особенности следует торопиться. Спасибо,
идите,
отдыхайте... слишком ясный вечер предвещает беспокойную ночь. Я тоже постараюсь
заснуть.
Смеркалось, когда Поля развернула Родионов треугольничек. Судя по почерку,
письмо
было закончено в три приема. На этот раз там содержались лишь обрывки солдатских
мыслей и
фронтовые факты, их породившие; сравнительно спокойный тон письма указывал на
душевное
здоровье автора, неотделимое от телесного в условиях жесточайшей войны. "Всё
едем
навстречу солнышку по русской земле... боюсь, что скоро и безрадостно с тобой
увидимся, -
иносказательно писал Родион. - Огрызнемся время от времени и снова катим
радищевским
маршрутом, только не в коляске, не с бубенцами валдайскими, а на борту трясучей
железной
коробки, так что все кругом доступно мне для обозрения.
"... Спрашиваешь, что самое поразительное на войне? Не знаю, родная моя,
только не
мертвые: они страшней, но и понятней всего. Видел охваченные пламенем детские
кровати в
деревенских яслях, видел лягушку, скачущую по минному полю, и птичку с
оторванной
головой в траве: много разной всячины попадается, когда ползешь на животе, - и
все это
толкает на мысли. Видел в одном совхозе, как пожилой дядька сосредоточенно толок
сапогами
яйца в тесовой таре, заготовленные было к отправке: чтоб не досталось врагу.
Населения
поблизости не было, все трещало в дымной мгле. "Кажись, все!" - сказал он потом,
огляделся
по хозяйски и выплеснул в огонь керосиновые остатки: на груди его я заметил
золотую
звездочку... Видел также и пленных, говорил с ними. Странно: и век иной и небото
вроде
другое над нами, а они всё по старинке, по закону клыка, как ящеры. Но больше
запомнилась
мне лошадь в оставленном населенном пункте, старая: ее забыли. Она никуда не
пошла и
отвязанная, несмотря даже на хворостину, но так поглядела на меня, что я
пустился догонять
свою железную карету. Нет, Поленька, пожалуй, самое тяжелое на войне не металл,
не пушки, а
солдатское раздумье.
"Так помаленьку вырабатывается в сердце тот особый гормон, что надо
добавлять к
пороху для достижения победы. Ты не узнала бы меня теперь, Поля: я стал старше,
злей, лучше,
и не хочу счастья с тобой ни на какой другой земле, кроме моей, безоблачной и
освобожденной... и как мне хочется охранить тебя от несчастий, которые я вижу
здесь каждый
день! Это вначале я отступал с таким видом, словно в глубь страны завлекал врага
на
парфянский образец, но вот поборол в себе как чрезмерное опасенье врага, так и
свое
ребячливое нетерпенье... и понял, что воину положено не только наносить, но и
самому с
улыбкой принимать удары. Нет, Поленька, война еще не начиналась, русская война
впереди.
Вот пока я еще имею время даже поболтать с тобой... мы и сейчас сидим с тобой
рядом, и я
держу в своей руке - твою, теплую, с обгрызенными ноготками. Чувствуешь ты,
какая она у
меня огрубелая теперь?.."
- Какой же ты хороший у меня, хороший... - прыгающими губами произнесла
Поля и
поцеловала краешек письма.
Наступающая ночь смывала недочитанные Родионовы строки, и это было хорошо,
что
немножко останется на завтра. Вернувшаяся Варя застала подругу у раскрытой
балконной
двери; сплетя руки у затылка, та глядела, как звездный свет серебрится в высоте
на аэростатах
заграждения.
- О, ты уже связала мои пожитки... молодец. Значит, целая минутища в нашем
распоряжении. Меня ждут товарищи внизу... - Быстро переодевшись, она обняла Полю
за
плечи и лишь тут заметила мерцавший в ее руке клочок бумаги. - Что пишет Родион?
- Он здоров... грозится победить.
- Вот видишь, как все хорошо складывается. Уверена, на днях получишь добрые
вести и
о маме. Ну, о чем ты задумалась, признавайся на прощанье, сестренка? - спросила
Варя тоном,
от которого саднило сердце.
- Все думаю, как хорошо можно было бы жить на свете. Тогда зачем же людям
эта... так
легко устранимая мука... такая, что звезды хочется погасить и туда, назад, в ил,
спрятаться?
- Но что же делать: старое не сдается без драки, а поиск более совершенных
форм бытия
всегда недешево обходился людям, - медленно, словно одновременно писала мелом по
доске,
проговорила Варя. - Поступательное развитие мыслящей материи связано с отказом
от
привычного, устаревшего... а это вовсе не безболезненно.
- Но ведь и мы с тобой старимся, а развитие никогда не прекратится. Значит,
это боль
навечно?
Варя засмеялась:
- Общеизвестно, что все академии мира не смогли бы удовлетворить
любознательность
одного ребенка. Впрочем, могу тебя утешить... при коммунизме преодоление этого
разрыва
между старым и новым будет происходить без нынешних страданий... я так полагаю.
Довольна
ты ответом?
У Поли не оставалось времени для дальнейших недоумений. Прожекторный луч,
качавшийся на зубчатом от строений горизонте, напомнил им о действительности.
- Да... - и сама сняла с плеча Варину руку. - Скоро полетят, а тебе еще
добираться до
вокзала. Пойдем, я спущусь с тобою.
- Ничего, мы на машине, быстро... У нас ночной пропуск, а улицы совсем
пустые. -
Варя озабоченно помолчала, как всегда при разлуках забывая сказать что-то самое
главное. -
Во что бы то ни стало сохрани тот рисунок, что ты мне подарила... помнишь? На
твоем месте я
непременно подружилась бы с отцом... ты очень грешна перед ним. Ну, будь же
хорошим
ребенком, люби жизнь, приглядывай за Москвой. Ночи становятся прохладнее...
пожалуйста,
одевайся потеплее, отправляясь на крышу. Не провожай меня, не люблю...
Несколько мгновений, свесившись за перила лестницы, Поля ждала, что та
поднимется -
еще раз обнять ее, и в ту же минуту сбегающие шаги ненадолго затихли, потом
снова родились,
чтобы раствориться в посторонних шорохах лестничной клетки.
Успевшая добежать до балкона Поля услышала урчанье заведенного мотора и
тихо
произнесла Варино имя; в ответ, показалось, дважды платком махнули снизу. Во
исполнение
данных обещаний она подавила в себе щемящее чувство одиночества... потом стоя,
руками, на
ощупь, поела чего-то из тарелки и стала собираться на дежурство. Но всю ночь она
не
разлучалась с Варей: мысленно проводила ее через полутемный вокзал и, обнявшись,
долго
сидела рядом с нею у раскрыгой двери теплушки, следя за звездным блеском на
убегающих
рельсах. Перед рассветом, по возвращении с крыши, Поля вздремнула, не
раздеваясь, и за этот
короткий срок Варя окончательно ушла от нее по дороге на запад.
2
Не было сил противиться внезапно возникшему влечению: утром пораньше Поля
выбежала на улицу с намерением не возвращаться домой. После долгих колебаний
между
военкоматом и райкомом комсомола она выбрала последний, потому что успела лично
познакомиться с секретарем, когда вставала на учет. В ответ на стук юношеский
голос из-за
двери разрешил ей войти. Поле повезло: несмотря на ранний час, начальство
находилось у себя
в кабинетике и завтракало из бумажки Это был очень молодой человек в защитной
гимнастерке, но не тот прежний, высокий и кареглазый, с оттенком государственной
озабоченности в лице, а другой, временный, помельче ростом и попроще, с такими
же синяками
бессонной ночи под глазами, как у нее самой, причем и фамилия у него оказалась
совсем
домашняя: Сапожков.
- Простите, тут сидел один товарищ... - разочарованно начала Поля, готовая
ретироваться.
Тот мельком, но зорко взглянул на посетительницу и снова уткнулся в сводку
на
папиросной бумаге.
- Это показывает, девушка, что редковато навещаешь свою организацию. Я уже
вторую
неделю тут. Сейчас дочитаю материал, посиди... - и, не глядя, протянул ей через
стол второй
бутерброд с чем-то знакомым и копченым, судя по завлекательному запаху. - Бери,
ешь пока,
я успел подзаправиться. Только осторожней: рыба сложного устройства, с
крючками... -
продолжал он между делом. - Все понятно: девушке надоело сидеть в тылу, девушка
тоскует
по настоящему, большому делу... угадал?
- Ага, - подтвердила Поля, потрясенная его прозорливостью и радуясь, что
для начала
все идет совсем неплохо.
Надкусив бутерброд, Поля нашла, что он маловат; уж лучше бы был менее
вкусный!
- Прелестно, прелестно... - говорил секретарь, не отрываясь от сводки. -
Ну, как у вас
там... хлопотливая выпала ночка? Огня-то сколько скинули: прямо гибель Помпеи!
- О, на этот раз нас стороною обошло, - сказала Поля, искоса поглядывая и
на стакан
остывшего чаю на столе.
- Бери, бери, не стесняйся... - опять каким-то чудом догадался Сапожков,
свободной
рукой придвигая Поле и чай.
Все также не поднимая головы и ставя цветным карандашом энергичные пометки
на
полях сводки, он принялся расспрашивать гостью о годе и месте рождения, о
родителях и - в
первую очередь, с помощью каких именно находящихся в ее распоряжении средств
надеется
она в кратчайший срок сразить фашистскую Германию. Однако не ирония или
высокомерие, а,
напротив, скучноватая обыденность слышалась в его голосе, потому что десятки
девчат
ежедневно стучались к нему за тем же самым. Зато он одобрил ее знание немецкого
языка и
морзянки - со скоростью до сорока знаков в минуту. В связи с этим он даже
спросил Полю
мельком, не альпинистка ли она, но, к сожалению, из-за отсутствия значительных
гор на Енге
тут оказался досадный пробел в Полином образовании.
- Напрасно оправдываешься... отсутствие гор - не твоя вина, - сочувственно
кивал
секретарь, запирая сводку в ящик стола. - Что ж, Вихрова, намерения твои вполне
похвальные.
Значит, и смерти не боишься нисколечко?
- Я только бесславной смерти боюсь, - с ударением на слове произнесла Поля,
больше
всего опасаясь вторично оскандалиться, как в прошлый раз с Варей.
- Мысль, несомненно, интересная, - несколько нахмурясь, согласился
секретарь, - но,
вероятно, ты хотела возразить мне, что гораздо больше следует жизни бесславной
опасаться. О
смерти-то нам с тобой рановато думать. Согласна со мной?
- Пожалуй, да, согласна. Но и смерти тоже... - сказала Поля.
- Ну, я очень рад, что правильно тебя понял!
Здесь секретарь Сапожков вышел из-за стола как бы из потребности
поразмяться, но
Поля-то отлично понимала, что для окончательного решения ему просто
потребовалось
взглянуть на нее со стороны. Как ни прятала ноги под сиденьем, вниманье его в
особенности
привлекли Полины туфельки, к тому времени достигшие самого плачевного состояния.
И вдруг
ей стало ясно, что мечта ее прахом пошла, что было непростительной оплошностью
принимать
от Сапожкова угощение, которым тот старался заранее смягчить свой решительный
отказ.
- Чего, чего вы так уставились на меня? - вспыхнула Поля, с отчаянием
взглянув на
бесповоротно опустошенный стакан. - Видно, газет не читаете... ну, гоните меня
отсюда! Они
всё лезут, уж в Кремль собираются входить, а мы только отмахиваемся. Думаете,
цыпленок я,
крылышком отечество защищать притащилась, а я как мина... как мина я теперь,
если хотите
знать... понятно? - И еще наговорила уйму жарких, совсем уж бесполезных слов.
У него хватило терпения выслушать ее до конца.
- В таком случае, воображаю, Вихрова, какого рода мненьице у тебя обо мне
составилось: пристроился, дескать, в тылу, шуршит для виду казенной бумагой да
еще
копченую снедь жует при этом. Однако, как видишь, делаю это без зазрения
совести. Что
касается Кремля, то... вряд ли: для этого им пришлось бы всю Россию перешагнуть,
а эта штука
им не по носу: высока! - Он присел в кресло напротив, колено в колено. - Ну-ка,
рассказывай
про себя... ты на кого же учиться-то приехала?
- На архитектора, - с тоской, дрожащими губами призналась Поля.
- Ну вот, тем более. А ты представляешь, сколько нам всего придется
строить, когда эта
войнища покончится? Да у нас аппетит тогда вдесятеро разыграется... И красиво
строить, черт
возьми, народу опротивели эти черные коробки с недоделанными дворами и ржавыми
потеками
на фасадах. Так строить надо, чтоб изделие твое века стояло, а не то чтоб в
полтора кирпича.
Так что, брат, держись, посматривай.
- Я посматриваю... - кивнула Поля, решив на худой конец хоть чего-нибудь
добиться от
Сапожкова. - Может, на завод военный меня устроите?
- А зачем? Нагрузки-то мы тебе придумаем, это в наших силах... но ведь ты
же учиться
приехала. Не беспокойся, наша повестка тебя найдет, когда потребуешься. На
котором курсе?
- На первом пока, - сказала Поля не очень уверенно.
- Лихо... значит, все впереди у тебя. А приятно это - сознавать, что есть
еще на земле
незастроенные пустыри, неукрощенные реки, незасаженные степи... и вообще
неоткрытые, там,
тайны разные и сокровища... Я твою профессию шибко уважаю, хотя сам
гидротехникой
собираюсь заняться: воду люблю. Нравится мне взнуздывать ее, ленивую, толстую...
до белого
бешенства ее доводить! Не век же мне тут за столом сидеть... да и какой я
секретарь, если
каждая девчонка как на изверга кричит на меня за то, что, видите ли, на фронт я
ее не пускаю.
Эх, девчата, девчата, горюха мне с вами! - сокрушенно и так забавно для своих
лет покрутил
головой, что Поля не заметила, как он по-свойски, по-мальчишески взял ее за
руку, совсем как
Родион. - И думается мне, знаешь, нет ничего на свете упоительней пустыни...
чтоб голая
совсем, чтоб ничего в ней не было, понятно? И я прихожу в нее с армией таких же
удальцов,
как ты, и наполняю ее собою до отказа, да так, чтоб тесно в ней стало от
городов, деревьев, от
послушных и бесшумных машин, которые осуществляют повеленья жизни... мои
повеленья, а?
Голова от счастья кружится, какую силищу надо всадить в эту природу - косматую,
непричесанную... и пусть она послушно выносит тебе на блюде все свои заветные
ключики.
"Все, все подавай сюда, какой еще там за спину спрятала?" Как, кружится у тебя
голова... а?
- Немножко кружится... - зачарованным шепотом отозвалась Поля, и вдруг ей
так
легко, просто стало с этим покорителем невзнузданных стихий, что решила кстати
выведать от
него все, чего не успела расспросить у Вари. - Ну, а дальше что?
- В каком это смысле... дальше? - пощурился секретарь.
- Я хотела спросить, что дальше, через сто лет... когда все необходимое
будет построено,
враги побиты и старый мир останется позади?
В приоткрывшуюся дверь несмело заглянула еще одна девушка, и секретарь со
вздохом
поднялся из кресла.
- Ну, извини, Вихрова, временно не могу приоткрыть тебе этот секрет
истории: это пока
великая тайна! Заходи лет через сто... тогда посидим с тобой и на досуге обсудим
планы на
будущее, а то, по глазам вижу, времени у тебя в обрез. Опоздаешь на лекцию, такто!
-
Впрочем, он остановил ее на пороге вопросом, нет ли у нее других просьб и
пожеланий в
пределах его скромных возможностей, причем снова взгляд его соскользнул на ее
стоптанные
туфли: - Да ты не стесняйся, свои люди...
У Поли сердце остановилось от внезапной надежды:
- Раз уж придется мне в Москве оставаться... очень бы хотелось на Красной
площади в
Октябрьский праздник побывать!
Секретарь Сапожков быстро взглянул на нее, и такая затаенная провинциальная
мечта
светилась в ее глазах, что он не порешился ответить вторичным отказом.
- Это сложно... насчет билета на Октябрьский парад ничего посулить тебе не
смогу,
Вихрова, - сказал он, в раздумье царапая чернильное пятнышко на столе. - Не
настолько я
могучий волшебник, но... обещаю замолвить о тебе словечко при встрече с
товарищами, от
которых кое-что зависит. Теперь прощай пока...
... Следуя его наставленьям, Поля предалась усиленной учебе, но занятия
протекали вяло:
студенты занимались противовоздушной маскировкой площадей, преподаватели уходили
в
ополчение... и вообще все чаще поговаривали об эвакуации архитектурного
института. В
нижнем этаже, кроме того, разместился штаб противопожарной обороны, и эти
постоянные
напоминания о войне мешали сосредоточиться на предметах, которые не слишком
уверенно
читали профессора. Сводки туманно говорили о приближении фронта, и в этом свете
отсутствие писем от матери легче всего объяснялось вторженьем немцев на Енгу.
Нужно было
дать выход скопившейся тревоге, и пока Сапожков в райкоме комсомола придумывал
нагрузки
для Поли, Наталья Сергеевна, будучи в курсе всех событий по дому 8-а, то
поручала ей
отправить солдатскую посылку, то постоять в хлебной очереди за прихворнувшую
дворничиху.
Усталость на время избавляла Полю от самой себя, но не доставляла той душевной
сытости и
покоя, чего так естественно было ждать при избавлении от многолетних, за отца,
угрызений
совести.
Когда работы не было, Поля принималась за учебник, но книга выпадала из
рук, а глаза
смежались после ночного дежурства, и вдруг наступало то промежуточное состояние
между
дремой и явью, когда мозг еще работает, но уже не сообразуясь ни с
действительностью, ни с
логикой... Так ей привиделось однажды, будто уже зима, и снежок кружится в
воздухе, и она
сама, Поля, забравшись на соседнюю колокольню, смотрит на свой дом в
Благовещенском
тупике, куда не смеет теперь вернуться под угрозой смерти. Поле страшно туда
вернуться из-за
солдат, притаившихся по стенке у подъезда, будто их нет там, и как Поля ни
напрягается, не
может разгадать их намерений. Да и никто на свете не прочел бы их намерений,
потому что
лица у всех спрятаны под глухими железными касками, кроме офицера в крылатой
фашистской
фуражке, которому необходимо убить тут одного человека. Надо думать, фашисту
необходимо
убить именно того человека в окнах лестничной клетки, который, вот он, беспечно
спускается
вниз, и уже нельзя предупредить его об опасности, так как у Поли нет ни голоса
крикнуть, ни
сил оторвать пристывшие к камню ноги, ни времени выбежать на улицу. Да она все
равно и не
успела бы выбежать на улицу, потому что человек уже выходит из подъезда, и Поля
узнает в
нем Грацианского, и ей очень хотелось бы спасти его как видного советского
профессора,
несмотря на причиненное им горе, но солдаты окружают его, заряжают ружья, и вот
должна
состояться казнь, но тому, Грацианскому, все нипочем. До такой степени все
нипочем
Грацианскому, что он вроде подмигивает Поле, дескать, полюбуйся-ка, дурочка, как
я их
сейчас. Он подмигивает, показав солдатам что-то спрятанное в ладони, и внезапно
стража
расступается, а офицер козыряет Грацианскому, который уходит по своим текущим
делам. Но
Поле интересно, по каким текущим делам он уходит, и она крадется следом за ним,
из улицы в
улицу, и вдруг ее окликают сзади, а Поля догадывается, что все это было
проделано лишь
затем, чтобы выманить ее, Полю, с колокольни, и вот уж все стоят кругом нее, и
Грацианский
вместе с ними, и, значит, это ее конец.
Поля проснулась с головной болью, в изнурительной испарине. Кровать стояла
на самом
припеке, и невысокое осеннее солнце изливало на нее остатки дневного жара сквозь
балконный
проем, а в дверь, запыхавшись от трудной лестницы, заглядывала Таиска с дарами.
Оставив
свою кошелку с домашней снедью у порога, она присела рядом с Полей, но та
продолжала
глядеть сквозь тетку в загадочно устремленные на нее глаза Грацианского,
стараясь прочесть в
них приговор себе.
- Едва добралась, высоконько поселилась: только без лифта и поймешь,
сколько грехов
на себе носишь! - говорила между тем Таиска, переводя дыхание. - Иван-то вместе
со мной
собрался было к тебе, да машину за ним из самого что ни есть высшего лесного
управления
прислали, - и ласкала племянницу, оглаживала ее всю. - Горяченькая, не
остудилась ли?.. с
чего это ты от меня глазки-то вниз? Ай не вовремя старая притащилась?
- Нет, что ты, тетя Таиса, я так рада... - отвечала Поля, вся ослабев от
своего
недосказанного сновидения.
- Не заметно, что рада... - ревниво попрекала Таиска. - Хоть бы обняла
тетку-то!
- Напротив, ты вовремя пришла, тетя Таиса... ровно от колодца меня
оттащила, -
непонятно пояснила Поля и приласкалась к ней, именно за то и благодарная, что не
допустила
ее сделать какое-то страшное открытие про Грацианского. - Да ты отдохни,
отдышись...
постель я сама приберу потом.
Пошатываясь, она пошла к столу выпить теплой, тоже с припека, воды.
- И так мне обидно стало за Ивашу, в прошлый раз: ведь эка что из-за
Сереженьки ты на
него возвела! - говорила между тем Таиска. - А Сережа-то приемыш у нас... не
проболтайся
ему при случае, все дело погубишь. Уж он ни дома, ни фамилии своей не помнит:
все Вихров
Сергей да Вихров Сергей. Оно, может, и неправильно по-нонешнему-то, а по-нашему,
по
старинке, и щенка слепого вроде грешно из дому гнать: живое творение. Прежние
люди так
сказывали: неизвестно, кто к тебе младенцевой ручкой постучался. Уйдет, пожалуй,
да и унесет
твою долю в нищенской своей суме... то-то, Полюшка!
Так приговаривала Таиска, рассовывая свои дары из кошелки прямо по местам,
где они
могли дольше сохраниться от порчи. Все в ней сейчас доставляло Поле желанное
успокоение: и
певучая, с перепадами, русская речь, и ровный, как в бессолнечный полдень, свет
в ее глазах,
даже домовитый, с полынкой, запах неношеной одежды, сохранявшейся до случая под
замком.
Однако за ее осторожностью, за уклончивыми интонациями, с какими она подходила к
рассказу
о Сережином происхождении, Поля чувствовала еще одну железную дверь и новую
тайну за
нею. И тогда, вся трепеща от боязни прикоснуться к чему-то запретному, Поля
спустилась за
теткой в сырой и полутемный погреб, каким неомраченной детской душе
представляется
биография любого старика, хотя бы то был ее отец.
Сережина история напугала Полю, потому что путем прямой логики вынуждала
перенести на мать мнимую отцовскую вину за распад семьи.
У горбатенькой так мало имелось личных воспоминаний, что все пустые места в
своей
памяти она забивала событиями чужой жизни. Рассказ Таиски начинался с переезда
молодых
Вихровых из лесничества в столицу, ознаменованного пропажей багажа в дороге, так
что
буквально всем, кроме книг, пришлось обзаводиться заново. Неожиданно, с успехом
вихровского сочинения пришли и деньги, баснословные по тому времени, если мерить
количеством нулей. Оттого что все заботы по устройству на новом месте пали на
Таиску, она в
точности помнила, как долго маялись, пока не справили бельишка, и как самолично
красили
купленные по дешевке кровати больничного образца, и сколько заплатили столяровой
вдове за
недоделанный буфет с резными причудами, кстати обладавший свойством среди ночи
распахивать дверцы с таким заунывным и протяжным вздохом, что Леночка
просыпалась и с
сердцебиением ждала продолжения. Все пять лет совместной жизни Вихровы
собирались
позвать мастера для починки, потому что жалко было портить хорошую вещь
самодельной
вертушкой на гвозде, а после бегства Леночки нужда в этом отпала: остальные
члены семьи
отличались на редкость крепким сном. Пожалуй, то была единственная подробность
прошлого,
которою мать поделилась с дочкой в смешливую минуту.
Первое время Таиска нарадоваться не могла на усердие невестки, с каким та
вила свое
гнездышко. Весь опыт сапегинского домохозяйства она вложила в убранство двух
комнат в
старом институтском флигельке; третью получили после рождения ребенка. Леночка
ожила на
новом месте, в отдаленье от ненавистной Енги: ей просто не хватало времени на
раздумья,
потому что, сколько ни хлопочи, всегда найдется такой уголок в гнезде, куда
можно сунуть еще
перышко. Ей хотелось запастись дровами, пищей, чтоб запереться и никуда не
выходить из
дому, чтоб денег хватило надолго; Иван Матвеич даже одобрял ее домоседство и
доходившую
до скупости расчетливость, не догадываясь о их происхождении, а то были
приготовления к
долговременной осаде. Всякий раз, возвращаясь с работы, он заставал уютную
новинку,
крепившую благополучие семьи, в виде набойчатой занавески или охапки кленовых
листьев в
глиняной крынке, с осенним бересклетом пополам, и - непременную песенку Леночки,
вполголоса, неуловимой мелодии и без слов, совсем как у лесной птицы. То была
его лучшая
творческая пора: черновые наброски нов
...Закладка в соц.сетях
