Жанр: Драма
Русский лес
...ой книги лежали на кухонном,
приспособленном для
писания столе. И если вечерком не шли в кинематограф или на пирог к сослуживцу,
Иван
Матвеич мастерил нечто по мебельной части или, еще охотнее, читал вслух
выверенные
временем, поскучнее какие, покалорийнее, как он выражался, произведения классики
- с
передышками для выражения восторга или пояснительных примечаний. Так строилась
надежная и, пожалуй, весьма преждевременно осмеянная, гранита крепче, семейная
база,
откуда многие прежние деятели, вроде Вихрова, вырастали в высоты своих наук без
опасения
завязнуть ногами в трясине житейских мелочей... Словом, все события скучноватой
профессорской жизни легко просматривались лет на сорок вперед. Вот бальзамины
цветут на
окнах, младшая дочка щебечет в солнышке на полу, а Иван Матвеич ради прочности
семейного
уклада величает супругу то голубушкой, то матушкой. И так до поры, пока
многочисленное и
умеренно рыдающее потомство не схоронит тружеников рядком на одном из московских
кладбищ.
Леночка и в Москве оставалась той же пугливой дикаркой; и, по примеру
многих
современников, Иван Матвеич имел полную возможность до конца дней держать ее в
этом
удобном для хозяйства первобытном состоянии, со знаниями на уровне уездных
медкурсов
военного времени. Однако весь досуг первых лет Иван Матвеич посвятил расширению
ее
кругозора и в особенности пробуждению в ней человеческого достоинства. И даже
если бы
предвидел, какому риску подвергает свое непрочное счастье, все равно в нем
победило бы
врожденное педагогическое чувство должника перед всяким, кто знал об окружающем
мире
меньше его самого. Даже столичные развлечения, не слишком частые из-за
отдаленности
театров и музеев от их местожительства, он сделал подсобными учреждениями своего
домашнего университета... Конечно, Леночка так никогда и не побывала на
сверкающих
вершинах большой культуры, но и с достигнутой ею высотки, заметно упрощаясь,
становился
понятным чертеж мира, такой запутанный вблизи. Как бы сквозь туман, в глубокой
лощине
внизу проступала натоптанная, вся в петлях ошибок и заблуждений тысячелетняя
дорога
человечества; подобно огненному столбу в библейской пустыне, влекла его вперед
мечта о
совершенных - справедливости и блаженстве, без чего оно давно превратилось бы в
кулигу
жалких и беспощадных насекомых... Попутно Иван Матвеич старался внушить своей
ученице
мысли о святости жизни и способах сократить людские блуждания в поисках пищи и
радостей,
подчеркивая при этом, что горе отдельной особи ничтожно перед счастьем многих, и
благо ее
кощунственно вне блага подавляющего большинства... правду сказать, лесные лекции
удавались Ивану Матвеичу в неизмеримо большей степени. Надо считать удачей, что
Грацианский ни разу не побывал на его чтениях, - уж он порезвился бы насчет его
исторических воззрений, в частности, по поводу его провинциального благоговения
перед
страданием, пошедшим на оплату человеческого прогресса!
Едва дамы начинали позевывать, Иван Матвеич для поддержания интереса
преподносил
им разные исторические картинки, вроде гибели прекрасной Ипатии, растерзанной
александрийскими монахами, или истории монгольского батыря Джамугу,
корректирующего
собственную казнь в присутствии Чингиса, причем сопровождал это столь
живописными
подробностями своего изобретения, что недовязанный чулок валился из рук Таиски и
зрачки
темнели у Леночки: чем мирнее человек, тем более склонен он к чтению дневника
происшествий.
Наутро многое улетучивалось из неподготовленной памяти вихровской жены, но
никогда
не пропадает раз произведенная работа ума и сердца. Благодаря этим вечерам
Леночка
настолько пристрастилась к чтению, что если бы не горбатенькая, то и хозяйство
захирело бы.
Ее охватила жажда ненасытного узнаванья, понятная после долгой слепоты. Если
вначале
книги помогали ей всего лишь коротать праздное время, к концу второго года она
научилась
ценить их за необходимость умственной работы над ними, чтобы добыть содержащийся
в них
мед. Кстати, в вихровской библиотеке была богато представлена классика, такая
непохожая на
переводные романы из сапегинской усадьбы, сочинения из жизни мух, как она
выразилась
однажды, и муж порадовался степени ее роста и прозрения. Теперь при чтении книг
Леночка
испытывала завистливое любопытство нищенки, подсматривающей из непогодных
потемок за
незнакомыми ей людьми в ярко освещенном окне. Мысли героев всегда лежали вне
пределов ее
понимания, но самые звуки их речей таинственно совпадали с голосами, звучавшими
в ней
самой. Вдруг ей открылось, что во всех хороших книгах говорится о том же самом,
о спутниках
на великой дороге жизни, о ней самой в том числе. Более того, не было ни одной -
где не
нашлось бы чего-нибудь по поводу ее личных раздумий и все возраставших сомнений.
Наверное, с таким же чувством школьник находит точку своего безвестного селения
на
развернутой карте вселенной.
Получалось, что задолго до рождения Леночки людям была известна клиника ее
душевного недуга, состоявшего в неукротимой потребности любить, радоваться,
действовать.
Больше того, авторы прочитанных книг наперечет знали даже подробности ее
интимной жизни
с человеком, который стал ее спасителем, наставником и, наконец, мужем в
возмещение за
понесенный им труд. Они насквозь видели все ее жалкие и неумелые хитрости,
грозившие
превратиться в вечную ложь, от которой и смерть не избавит, если под одну плиту
закопают ее
с Вихровым; и, конечно, все они догадывались, что с самого начала она не любила
его.
Постоянная, столь мучившая Ивана Матвеича недоверчивая замкнутость в характере
жены
обострилась необъяснимой, повышенной ранимостью от любого, казалось бы самого
благожелательного, явления действительности: всякое прикосновенье оставляло на
ней долго
пламенеющий след. Наступала новая фаза болезни... именно в тот период, когда, по
мнению
Таиски, для полного благополучия оставалось лишь связать кружевные дорожки на
этажерки да
в давно закупленные стандартные рамочки вставить композитора поволосатее или
заросшие
пруды в осенних парках.
- Сперва-то и полегчало вроде, а потом снова ее настигло. Извелась, и
рвение к
хозяйству пропало... так и бродила по помещению зачитанная вся, тоненькая как
стеблиночка.
И на улицу не посмотрит, разве только через занавеску. Спросит ее Иван, чего
тебе желательно,
скажи, из-за моря выпрошу, - она ему щеку погладит да покачает головой с
повинною
улыбкой. В самые что ни есть Кавказские горы возил, чтоб развеялась: не помогло.
Докторов
пропасть перепробовал... одному шубу подает, другой в дверь стучится. Ну и злые
промеж них
попадалися! Один - "раньше состоятельные люди в Египет, на горячие пески такихто
возили, - подарил словцом. - Но поелику теперь, говорит, у нас происходит
всеобщее
счастье, то, может, и без Египта супруга ваша отлежится". У Ивана губы трясутся,
а
тормошится, кланяется, так-то! И тут, примечаю я, зябнуть хуже прежнего стала
наша
Леночка... - Так делилась воспоминаниями Таиска, умалчивая, что все это совпало
с
последними месяцами невесткиной беременности.
Последующий год Леночка провела в молчаливом, на месте, бегстве от своей
тоски, и все
время светился в ее сознанье тесный, без крови не продерешься сквозь него, но
единственный
выход. Она приникала глазом к этой спасительной щелке и видела убегающую вдаль
дорогу с
красивыми веселыми людьми, и будто она тоже идет с ними, но уже легкая, прямая,
свободная
от унизительных тревог, от непрестанного ожидания морального разоблачения, от
самой себя.
Проснувшись среди ночи, боясь шевельнуть плечом, чтоб не разбудить спавшего
рядом мужа,
она вслушивалась в тревожные, с близкой окружной дороги, паровозные гудки,
вкрадчиво
звавшие ее куда-то. Теперь ее мучил уже не страх сокрытой причастности к
свергнутому строю,
а гнетущая уверенность, что все кругом разгадали, какой ужасной ценой она
покупает свои -
хлеб, тишину, более чем скромные наряды, безопасность от далеко не мнимых
призраков;
природная чувствительность кожи и впечатлительность усиливали в ней это ощущение
постоянной, ознобляющей наготы. Любой, попристальнее, взгляд приводил ее в
замешательство, даже если то дочка была на ее коленях; перед дочкой-то и было
стыдней всего!
Да тут еще Таиска обронила мимоходом от старинных времен поверье, что несчастны
бывают
без любви зарожденные дети. Близился недобрый конец.
В последние перед катастрофой годы у Вихровых почти не бывало гостей, кроме
ограниченного числа студентов, влюбленных в своего учителя за его всестороннюю
осведомленность и неостывающий жар души, заставлявший забывать о возрастной
разнице.
Русский лес, на верность которому, как частице родины, поклялись они все, служил
неиссякаемой темой споров, и, судя по благодарным признаниям в письмах учеников,
отовсюду
- и в продолжение последующей четверти века - поступавших в адрес учителя,
многие из
книг, впоследствии получивших всенародное признание, были задуманы на этих
маленьких
лесных ассамблеях. Почти так же, как мед Калины для самого Ивана Матвеича, для
этой
молодежи на всю жизнь остался сладостным воспоминанием скудный, зачастую и без
сахара,
вихровский чаишко. Обычно его приносила в необъятных количествах Таиска... никто
из
студенческого кружка не имел случая познакомиться с профессорской женой. Судя по
фотографии на хозяйском столе, она отличалась смешливым нравом и если не
красотой, то
приятной миловидностью, супруг же ее был хром и не слишком привлекательной
внешности;
это сопоставление и давало повод к игривым, хоть и безобидным истолкованиям.
4
Лишь один Осьминов Павел Андронович, со старшего курса и любимый ученик
Вихрова,
был осведомлен о его семейном неблагополучии. Родом с суровой Ваги, тамошнего
обличья,
худощавый, общительный, со своеобразным северным говором и черными охотницкими
глазами, он был из разряда тех одаренных людей, что берутся за науку не столько
ради
приобретения знаний, а скорее для уточнения всего того, что, кажется, было им
известно еще до
рождения. С налету проникая в конструкцию вещей, он с одинаковой остротой судил
не только
о модной тогда квантовой механике или о лесных ересях Тулякова, но и проявлял
осведомленность в тайностях женского сердца. Ивана Матвеича очень подкупала в
нем
преданность лесу и еще то привлекательное качество, что, поднимаясь на высоты
общественного положения, никогда не забывал своих молчаливых родичей из
шенкурского
полесья. Это был честный и, видимо, смелый человек, потому что один из всех
решился
посвятить свой тоненький начальный труд Вихрову как раз в пору жесточайших
гонений со
стороны Грацианского. К Ивану Матвеичу он заходил чаще других. Нередко в
отсутствие
хозяина, и примечательно, только ему Леночка решалась вверять свои наиболее
сокровенные
сомненья. Правда, она делала это в шутливой форме, на предположительных примерах
какой-то
несуществующей подруги, причем в этих разговорах настолько раскрывалось все ее
смятенное
существо, что, пожалуй, Осьминов относился к жене Вихрова несколько жарче и
дружественней, чем это допустимо для ближайшего и любимого ученика. Возможно,
катастрофа произошла не без его содействия, но самый факт, что вначале сестра и
брат
Вихровы ему одному приписывали причину своих бед, показывает с наглядностью, как
плохо
они разбирались в существе Леночкина заболевания. Как-то вернувшись раньше
времени, Иван
Матвеич открыл квартиру своим ключом и, увидев на вешалке пальто Осьминова,
почему-то не
раздеваясь, задержался в прихожей. Из его кабинетика доносилась оживленная
беседа, уже не
первая такая по счету, судя по ее характеру. Не в вихровских привычках было
подслушивать у
дверей... но как-то до щекотки любопытно стало вдруг, о какой такой, явно
вымышленной,
подруге идет у них там речь. Сестры не было дома, разговор велся вполголоса, но,
если
приложить к уху ладонь, привстать на цыпочки, а шею вытянуть слегка, становились
разборчивы самые мелкие интонации.
- Так я же неоднократно и пыталась переубедить ее, - возражала Леночка на
тактическое замечание Осьминова, что прямым ее долгом было прийти подруге на
помощь, -
но чем, чем можно спасти человека в ее положении? Вдобавок там имеются особые, в
виде
ребенка, отягчающие ее вину и уже необратимые обстоятельства...
"Неужели это она на Полю намекает, а?.. чужому-то человеку?" - удивился
Вихров и,
еще подавшись вперед, машинально, хромой ногой, поправил сбившийся коврик на
полу.
- Нет, я решительно не могу одобрить самоубийственных мыслей у вашей
подруги!
Только вполне опустошенный человек может решиться на такой поступок, - забасил в
ответ
Осьминов и стал выколачивать трубку, судя по звуку, о край письменного стола. -
Никак не
могу допустить, что у молодой, интересной женщины ничего не осталось в душе,
кроме пепла...
- Боже, да моя подруга и сама не скрывает, что она пустышка, - перебила
Леночка как
бы затем, чтоб и ее тотчас же горячо опровергли. - Видите ли, Павел Андронович,
флейта поет
для каждого, кто к ней приложит губы. И вообще какой вы еще доверчивый и
неопытный
ребенок при вашей страшной лесной бороде. Нет, тут требуется что-то другое,
сильное... я сама
пока не знаю что.
"Эка, как они лихо промеж собой... со мною-то насчет смерти не
разговаривает. Это,
значит, она ему намекает, чтобы он ее смелей спасал, не робел, за что ему и
последует от ней
посильная благодарность! Далеконько дело зашло..." - с пылающими ушами, не
пропуская ни
словечка, думал Иван Матвеич, но его порадовало хоть то соображение, что,
несмотря на
несомненную духовную близость, они пока называли друг друга полным именем и на
вы.
- Мне крайне трудно прописать заочное лекарство вашей приятельнице, -
издалека, под
видом возражения, стал объясняться Осьминов, - но я составил иное мнение о ней.
Из ваших
же слов я вправе заключить, что она добра, отзывчива, достаточно умна, если за
делами
книжных героев способна угадывать даже побудительные намерения автора. По-моему,
у ней
неплохие задатки, при отсутствии которых она не испытала бы потребности стать
честней и
чище. Она сильна, если, как вы говорите, не боится нужды и работы. И наконец,
она молода и,
следовательно, располагает временем для всестороннего исправления своих ошибок,
-
вырвалось у него с чрезмерным, пожалуй, ударением, что и было немедленно
воспринято
Вихровым как повадка бывалого молодца. - Но посоветуйте ей при встрече учиться и
утолять
жажду из первичных источников жизни, а не из книг: на мой взгляд, самые лучшие
из них
выражают лишь частные точки зрения и рассматривают обособленные участки бытия. А
еще не
бывало такого зеркала, чтобы мир полностью отразился в нем... - Он снова
принялся
разжигать трубку, которая упорно гасла, судя по количеству затраченных спичек. -
Скажите,
муж вашей подруги знает, что она несчастна с ним?
- Вряд ли, - с сомненьем сказала Леночка и, наверно, покачала головой. -
Это очень
сильный, одержимый своею работой человек... и все в мире - только пища его уму,
только
материал, подтверждающий его идею. И он просто не допускает мысли, что такая, -
и в голосе
ее зазвучала еле приметная ирония, - такая круглосуточная забота о человеке, о
своей жене
может причинять ей неудобство.
- Вы хотите сказать, что... - не совсем уместно поддержал Осьминов, - что
кошка не
спрашивает у проглоченного мышонка, счастлив ли он теперь, когда ему столь
тепло, мягко и
вполне безопасно там, внутри... Правильно я понял вас?
"Так, так, вышибай его, выклинивай его рычагом, хромого черта!" -
усмехнулся Иван
Матвеич, делая непроизвольный жест, словно помогая ему в этом.
- Это очень смешно, но... неверно, - заступилась за мужа Леночка, но опять
чужим,
каким-то незнакомым Вихрову голосом. - Напротив, подруга говорила мне, что ей не
попадался более справедливый и великодушный человек... но он взвалил на себя
такого веса
камень, что все чужие ноши, полегче, представляются ему просто недостойными
вниманья.
- Тогда уж разрешите мне высказаться поподробней, потому что, как мне
кажется, я, с
ваших же слов, тоже успел создать себе живой образ этого человека... - пустился
на открытую
Осьминов. - Я считаю его выдающимся деятелем той благородной человеческой
породы, чьи
достоинства узнаются постепенно, в возрастающей прогрессии, и если вы с самого
начала
согласились...
Все это Иван Матвеич слушал, перебирая на подзеркальнике предметы, вдруг
утратившие
для него форму, вес и назначение. Его не оскорбила, но испугала почтительная
неприязнь,
прозвучавшая в голосе Леночки да еще в обсуждении его качеств с посторонним, и
главное -
привлекательнее его, человеком; он хотел бы думать, что она выражает скорее
отвращенье к их
злосчастному браку, чем ненависть к нему самому. Ведь он был так внимателен ко
всем
желаньям, какие только умел прочесть в глазах жены. Конечно, при той
деспотической
торопливости, с какой он старался передать ей свои невесомые богатства,
скопленные
усилиями упорной рабочей жизни, ее личность до некоторой степени растворялась в
нем, не без
того, - и, значит, это было законным бунтом с ее стороны? Что ж, он всегда
чувствовал в
Леночке, под оболочкой вялости и замкнутости, готовую развернуться пружину, а
это
неминуемо причиняет боль тому, в чьих руках она находится.
Вполне своевременно Иван Матвеич взглянул на себя в мутное, с пятнами
отставшей
амальгамы зеркало и сообразил, что неприлично в таком виде появляться перед
молодыми. С
одной стороны, у него не было оснований врываться туда, скажем, с кухонным
ножом, а с
другой - он вовсе не был обязан выслушивать суждения о себе человека,
неосторожно
пригретого им у семейного очага. Поэтому, не производя лишнего шума, Иван
Матвеич
отправился назад на улицу, попроветриться и привести в порядок лицо и чувства.
Как раз
стояла подходящая погода: густели мартовские сумерки, и злая, у заборов, вилась
и
закручивалась последняя в том году поземка.
... Теперь речь шла лишь о сроках неминуемой беды, но, видимо, у Леночки не
было пока
ни планов, ни достаточной воли на поворотный в ее судьбе поступок. Два, одно за
другим,
события помогли созреть окончательному решению. В начале апреля, когда уж
припахивало
весной, Иван Матвеич повез жену на органный вечер в консерваторию - выдающийся
праздник даже в блестящих музыкальных буднях Москвы. Приезжая из Германии
знаменитость
оказалась коренастым, в львиной гриве, сутулым стариком, как бы нарочно
созданным
повелевать этой машиной звуков. Леночка наконец-то услыхала в действии
загадочное, во всю
стену, нагромождение певчего дерева и серебряных труб. В первом отделении
исполняли фугу
до-минор, соль-мажорную фантазию и четыре хоральные прелюдии Баха.
Она не знала и не желала знать, кто и зачем сочинил эти тягучие и властные
раздумья о
вещах, столь далеких от устремлений нынешнего века; в том и заключается
долговечная сила
музыки, что всякий, соразмерно собственному опыту, вписывает свое содержание в
нотную
линейку... Внимание Леночки привлекла вдруг запевшая тростинка над водой, и
сквозь низкое
ступенчатое гуденье можно было разглядеть, как бесконечно много их там... и
потом
вкрадчивый, звенящий ветер пронесся над головой так, что они наклонились, и
вместе с ними
запели дети, и к этому гимну, насквозь проникнутые порывом, присоединились
окружающие
стены, знаменитые овальные портреты вверху, и она сама, Леночка, вся до
последней кровинки.
Будто кто-то большой и скорбный прошел мимо нее в поисках главного, но не
отыскал, и
величаво развел руки от огорченья, и взглянул на набухшую синь над собой, но и
там нигде не
было. И тогда всё, дети и ветер, побежало по лугу наперегонки, и вздыбленное от
любопытства
облако в высоте потянулось за ними, к спокойному округлому озерку с отражениями
кого-то,
чье присутствие внушает блаженство и ужас, и тут круги от первых капель возникли
и
раздробили зеркальную гладь. И вскоре небо пролилось вниз, а дети и ветер стояли
затихшие, в
отвесных струях ливня, еще не понимая, зачем все это... А уже распускались цветы
кругом, и
стороной прошел первый, клыкастый, не вполне законченный зверь, но он никого не
тронул,
потому что тоже не знал пока, зачем он. Потом косой и дымчатый луч света
пропорол
сгущенный, безмерно душный воздух и упал на лицо Леночки, оставляя в ней дольку
целительной прохлады.
Она порозовела и, прикрыв глаза, откинулась на спинку кресла: только что
прослушанное
ею было тоже о ней.
- Хочешь пососать конфетку? - спросил сбоку Иван Матвеич. - У меня мятные,
прохлаждающие.
- Нет, спасибо. Мне и так хорошо...
- Ты обратила внимание на этот чудесный переход в нижний регистр? Между
прочим,
известно тебе, что некоторые органисты даже разуваются, по слухам, потому что
босиком
лучше, нервнее чувствуется педаль?..
Он смолк, и это давало Леночке надежду, что теперь ее оставят в покое.
Однако,
пользуясь временным расположеньем жены, Иван Матвеич принялся сообщать ей на ухо
некоторые сведения об авторе и программном содержании исполняемого произведения,
без
чего, по его искреннему убеждению, культурному человеку недоступно наслаждение
искусством. Как всегда, он заблаговременно подготовился, подчитал где следует и,
бегло
перечислив основные пункты Баховой биографии, остановился поподробнее на его
дрезденском
состязании с органистом Маршаном, сбежавшим из страха перед своим прославленным
противником.
- И еще обрати внимание, какими могучими средствами обольщения еще совсем
недавно
располагала церковь. Представь себе стрельчатые, мрачноватые своды
первоначальной готики,
и ты почувствуешь, как этот средневековый хорал западает в тебя, пускает корешки
и навсегда
остается частицей твоего духа. Вот почему я и утверждаю, что пережитки прошлого
нынешними маршировальными песенками не вытеснишь, а только произведениями
выдающегося искусства, понимаешь? Отсюда...
- Прошу тебя, перестань, Иван, - отозвалась Леночка.
- Но это необходимо знать любому мыслящему человеку, голубушка.
- Ради бога... сейчас я закричу от тебя! - свистящим шепотом сказала жена,
и муж
съежился, подавленный тоном этого застарелого раздраженья.
Однако и во втором отделении что-то мешало ей отдаться музыке: то ли
отсутствие опоры
у затылка, то ли едкий запах духов от крашеной блондинки впереди. Необъяснимое
беспокойство не покидало Леночку и во время исполнения итальянского фа-мажорного
концерта; лишь обрывки достигали ее сознания сквозь усилившееся чувство почти
физического
неудобства. С досадой она выпрямилась и огляделась - из ложи почетных гостей,
справа,
свесив руки за борт, на нее пристально глядел незнакомый ей мужчина... Она
бессознательно
оправила волосы и отложной воротничок платья, но он все глядел; видимо, он чтото
знал о
ней. При возрасте не свыше сорока пяти он был почти седой; остальные приметы не
задержались в ее памяти, кроме насмешливого блеска слегка прищуренных глаз да
шрама над
виском, явственно различимого с двадцати разделявших их шагов. Внешне он тоже
походил на
ученого, как и муж, только - из другой, какой-то всезавершающей человеческой
науки, а
глядел так пристально, словно известно ему было, как еще утром, едва
проснувшись, она
притворной кротостью обманула мужа, чтоб отвлечь от возможных подозрений. Ей
стало вовсе
не по себе, когда этот человек легонько улыбнулся и несколько фамильярным
движением
головы показал ей на Ивана Матвеича.
- Проводи меня в буфетную, Иван... - сказала она, вся обессилев. - Я хочу
воды, мне
нездоровится.
- Может быть, досидим до конца отделения?
Сопровождаемая шиканьем, она уже бежала по проходу и, к ужасу своему,
заметила
краем глаза, что и тот, в ложе, поднялся одновременно с ними. В буфете он
появился
полминутой позже и уселся за дальним столиком. Пока пудрилась, тыча пуховкой как
придется,
Леночка разглядела в зеркальце, как тот глотками отхлебывал за ее спиной свой
нарзан,
опустив голову с видом терпеливого, иронического выжидания. Тогда, сославшись на
головокружение, Леночка заторопилась домой, но и преследователь спустился вслед
за ними в
вестибюль и, вдруг подойдя вплотную, с укоризной спросил у Ивана Матвеича, не
совестно ли
ему наконец до такой степени зазнаваться перед друзьями.
- Весь антракт по пятам за тобой шатался, жене твоей воздушные приветы
ручкой
посылал, а ты, окаянный, хоть бы взглядом, пусть из ревности, дружка подарил!..
Ну, знакомь
со своей супругой!
- Валерий!.. - мальчишеским фальцетом закричал Иван Матвеич, бросаясь в его
объятия, и Леночка, сама в изнеможенье от внезапной и полной разрядки, увидела
слезы на
глазах мужа.
То была чисто русская, после долгой разлуки встреча, и гардеробщики, лениво
чесавшие
языки за прилавком, вдоволь развлеклись зрелищем двух ответственных товарищей,
как они
хлопали по плечу друг друга, расходились взглянуть на себя со стороны и снова
принимались
взаимно мять друг у друга новые, ценные пиджаки.
- Да что ж ты, голова, сигнала мне не подал, раз в Москве? - все укорял
Иван Матвеич,
познакомив его с Леночкой.
- А я полагал, что ты еще в лесничестве сидишь да сочинения пишешь,
занозистые... и
говорят, не слишком удачные, а? Читал я, читал, как Саша Грацианский в разум
тебя
приводил... - И пытливо взглянул в глаза товарища.
- Но ты хоть сам-то полистал ее, книгу-то?
Валерий почему-то не торопился с признанием.
- Толста, брат, не успел до конца прочитать.
Иван Матвеич пожевал усы: чего ему было ожидать от других, если даже
Валерий столь
сдержанно отзывался о его работе?
- Да, видно, оплошал я, - уклончиво согласился он, не решаясь тут же
вводить приятеля
в курс давно начавшейся лесной борьбы. - Размахался по младости ума, да, значит,
лишку
запросил... Ну, где ты теперь, откуда и надолго ли к нам?
- Нет, сперва уж ты о себе докладывай, я постарше, - полушутливо настаивал
Валерий.
И оттого, что нельзя было в двух словах изложить происшествия стольких лет,
а ехать на
окраину к Вихровым было далеко, они, по настоянию Валерия, отправились к нему в
гостиницу; кстати, он ждал важного телефонного разговора в ту ночь. Машина его
стояла во
дворе консерватории. И хотя Леночка
...Закладка в соц.сетях
