Жанр: Драма
Русский лес
...лаза, усмехался юноша. - Под
таким
словом у нас принято понимать совершенную форму, полную не менее высокого
содержания...
так какие же ведущие идеи нашего времени прельстили тебя в этом камне? Опять же,
никакое
произведение искусства не существует вне своей среды... так скажи мне, может ли
данное
служить мне хотя бы пособием к изучению той отдаленной эпохи? Автор кипел в
самом котле
жесточайших событий и не заметил ни зверства античного рабства, ни ужасов
Пелопоннесской
войны, ни кровопролитных походов Александра. И вообще это темноватое словцо,
отец:
красота. Слишком уж часто оно служило маской неправды и преступленья! Развалины
всегда
привлекательны в закате, но присмотрись, какие древние гады притаились в их
щелях. Нет, в
мою Элладу это не сгодится. Все еще не сдаешься, отец?
- Возможно, ты кое в чем и прав... но не скрою, мне грустно за твою
правоту, Сергей.
Обычно люди приходят к сомненьям в благах жизни, лишь насладившись ими.
- Некогда, некогда, отец: надо перевыполнять план жизни, - торжествовал
Сережа.
- Что ж, пожалуй, тебе это в некоторой степени удалось...
Они сидели посреди высокого, гулкого зала со стеклянным потолком, а смежную
скамейку, за спиной у них, занимал не примеченный ими раньше довольно молодой
еще,
учительского облика человек в кителе полувоенного покроя. Сделав по залу
неопределенный
полукруг, он неожиданно попросил у Вихровых извиненья за вмешательство в чужой
спор.
- Моя фамилия Морщихин... и разрешите мне прийти к вам на помощь, -
обратился он
к Ивану Матвеичу, поправляя небольшие, старого образца очки; они-то и придавали
подкупающую забавность всей его долговязой фигуре. - Я тут сидел с самого начала
ваших
прений и по некоторой прикосновенности к вопросам культурного наследия желал бы
вступиться за эту каменную даму...
- ...кстати, уже пострадавшую от какого-то запальчивого критика, - вставил
Иван
Матвеич, намекая на отрубленные руки Афродиты.
- Ну, вряд ли это след чьей-либо сознательной деятельности... фанатики
всегда начинали
расправу с головы. В особенности античные носы вызывали в них зуд неукротимой
деятельности. Эту же даму, по видимому, тряхнуло разок: Милос - остров
вулканический. -
Морщихин поблагодарил кивком за уступленное рядом место. - И так, юный прокурор
вступает в права наследства и начинает это с искусства?
- Ничто не угрожает пока вашей подшефной богине, - с размаху отразил
Сережа. - Я
только хотел сказать, что мы создадим новую, нашу Афродиту, когда это
потребуется.
Морщихин весь подался вперед при этом, и хохолок со лба потешно свесился до
бровей.
- Похвальное намерение, но только... значит, совсем уж новую? И какой же
опознавательной приметой современности предполагаете вы снабдить ее?..
собираетесь
вложить в руку ей гаечный ключ или слегка подрумянить мазутом, чтобы не
оставалось
сомнения в ее классовой принадлежности?
- Я понимаю и сам, - тотчас сказал Сережа, - что Афродите не требуется
удостоверение личности... но мы живем в переходный период, который стоит иного
тысячелетия. Так что документ не повредит. Новая родится лишь после вторичного
сверженья
Урана Кроносом...
То была резвая попытка ошеломить противника своей осведомленностью в
греческой
мифологии, и Морщихин выслушал Сережу с пресерьезным лицом, но за овальными
стеклами
очков задорно смеялись глаза на его мальчишескую прыть.
- Так в чем же, однако, будет ее новизна?
- Я не знаю пока... но во всяком случае это будет уже не мраморная баранина
доисторических времен... да и философски - из более пристойного материала!
Собственно, и в
библейском сказании об адамовом ребре слабому полу не очень повезло... не правда
ли?
Сережа намекал на происхождение общеизвестной пены морской, эту
академическую
ширму, за которой скрывались от детей запретные подробности мифа. Но как ни
стремился
Сережа сверкнуть обстоятельствами рождения богини, Морщихин уклонился от
предложенного
удовольствия выслушать их.
- Вы мне вторично намекаете, что читали Гезиода, - кивнул он со слегка
потемневшим
лицом. - Боюсь, что обсуждение родословной этой богини уведет нас в сторону от
темы... тем
более что у Гомера, например, она рождается вполне обычным способом. Однако, раз
уж мне
посчастливилось встретиться с таким начитанным товарищем, то, наверно, вам
известно и
выступление Владимира Ильича на Третьем съезде комсомола?
- Я сам комсомолец... - зарделся Сережа и весь подтянулся, пугаясь
предстоящей
расплаты за дерзость.
- Это избавляет меня от необходимости приводить цитаты. Значит, вы помните
слова
Ленина, молодой человек, что мы можем строить коммунизм только при том запасе
сил и
средств, что остались нам от старого общества?
- Я не пренебрегаю культурным наследством. Разве наш разговор дает вам
основания
упрекнуть меня в нежелании читать и учиться? - сопротивлялся Сережа.
- Вовсе нет... хотя Ленин как раз и предостерегал от разрыва между книгой и
практикой
жизни, от начетчиков и хвастунов. Я хотел бы удержать вас от вредного удальства
в отношении
к таким неповторимым кладам прошлого, что образовались из миллионов безвестных
человеческих раздумий и трудодней... Это касается и наших собственных святынь,
очагов
национального самосознания. В этой статуе заключена вся ясность античной мысли,
вера в
красоту человеческого предназначения... тут-то и учтите жестокие условия
времени, в которых
создавалась эта материнская ладанка предков, повешенная на грудь потомков.
Вдобавок перед
вами не аристократка... эта женщина, хоть и безрукая, проработала двадцать два
века подряд.
Некий Глеб Успенский на свиданье к ней ходил за лекарством от житейских гадостей
и
говорил, что убить ее - значило бы лишить мир солнца. Другой, к сожалению тоже
неизвестный вам чудак, Гейне, плакал на луврском диванчике перед ней... видимо,
оба были
послабже вас на слезу. Так не угодно ли вам заодно отшлепать и их, молодой
человек, благо
мертвые не сопротивляются? Но эти двое считали себя законными наследниками всего
лучшего, скопленного исполинским трудом предков... и вообще судить о красоте и
духовных
ценностях полагается из такого места, откуда они всего виднее!.. Тогда как же вы
решаетесь
отдать все это, обжитой-то дом, пещерным людям нашего времени... да пещерные-то,
пожалуй,
были милосерднее нынешних монополистов. Они жрали слабейших в натуральном виде,
не
делая кулинарных деликатесов из человеческого страданья... путем сложной
перегонки на
аппаратах современной цивилизации. Так что, кидаясь в похвальном гневе, не
прокидайтесь,
мой молодой и деятельный друг!
Негромко, чтоб не нарушить музейной тишины, он заговорил о преемственности
поколений, без чего всякую новую фазу пришлось бы начинать с изобретения огня и
колеса.
"Нет, я имею в виду не единый, непрерывный поток Фуке, Дрепера или нашего
Данилевского, у
которого все цивилизации происходят на одной и той же сценической площадке", - и
тут
Сереже пришлось покраснеть за свое невежество. Разговор превращался в сжатую
лекцию о
прогрессе в его марксистском понимании - с усвоением положительных достижений
прошлого и поднятием их на ступень высшего совершенства, о ленинской теории
развития по
спирали, где сходные кольца располагаются над прежними... Сережа слушал, весь в
пятнах
отчаяния и кусая губы, невольно вздрагивая при упоминании незнакомых ему имен и
понятий;
в особенности гегелевское aufheben прозвучало для него как удар бича. Если в
намерения
Морщихина входило не только разъяснить истину, но и наказать за детское
бахвальство
нахватанными знаниями, он достиг этого в полной мере. Примечательно, урок вызвал
у юноши
не обиду, не самолюбивое упрямство, а почти благоговейное восхищение зрелой
логикой
морщихинского ума. Со своей стороны, тот успел также приметить в собеседнике
искреннее
раскаяние и требовательную справедливость к себе.
Несмотря на занятость Морщихина, они стали встречаться с этого дня, всякий
раз
открывая друг в друге новые привлекательные качества. Горячая, несмотря на
возрастную
разницу почти в десяток лет, близость их завершилась переходом Сережи из
вихровской опеки
в свободное ученичество у Морщихина, причем все прежнее его окружение из
сверстников с
громкими фамилиями и в парижских импортных шарфах было принесено в жертву этой
дружбе.
6
В ту пору родители нередко возлагали чрезмерную надежду на некую
отвлеченную,
якобы наступавшую отныне дружбу поколений; в какой-то степени она оправдывала в
их
глазах недостаточный повседневный надзор за ростом своей смены. В особенности
этим
отличались некоторые семьи обеспеченного круга, где ложно понятые гражданские
обязательства перед будущим целиком вкладывались в заботу о своем собственном
ребенке, -
хотя по личному опыту знали, что воспитанная на скупых почвах древесина бывает
смолистей,
мелкослойней и плотней. По характеру своих ошибок Иван Матвеич находился где-то
посреди;
из опасения лишиться Сережина приятельства он терпел тон равенства или
иронического
снисхожденья, с каким питомец принимал его поученья, ворчливую блажь милого, но
подчас
утомительного старика. Лишь в самое последнее время перед войной Иван Матвеич
начал
испытывать законную тревогу - как бы скептическое Сережино вольномыслие в
отношении к
отдаленным ценностям человеческого духа не перекинулось на более близкие и
несомненные.
Морщихину нравилось бывать в этом доме. Под личной дружбой тогда разумелось
гражданское единство страны, семьи у него тоже не было, свою неустроенную
холостяцкую
комнату он шутливо и не без основания называл гаражом. И он так прижился у
Вихровых, что
Таиска не раз высказывала материнскую готовность и усыновить очкастого, кабы
малость
посбавить ему чину да годков.
В одно из посещений Морщихина, приглашенного на очередную лесную ассамблею,
Иван
Матвеич советовался с ним о Сереже, которому только что исполнилось
восемнадцать. Сам
вышедший из низов, Морщихин соглашался, что только не подслащенная ничем
трудовая
самостоятельная жизнь могла бы подправить промахи Сережина воспитания; по его
мнению,
большинству молодых людей из интеллигентных прослоек вообще не повредило бы,
если бы до
поступления в высшую школу они годок поработали на производстве.
Дальше все образовалось само собой. Вернувшийся в тот вечер попозже Сережа
повел
гостя показать предмет своей гордости, нарядную библиотечку по искусству; он жил
тогда в
Полиной детской, наполовину превращенной в механическую мастерскую с грудами
технических деталей, старых электрических реле и всякого латунного хлама по
углам.
Опрятный токарный станочек, вместе с мотором смонтированный на верстаке,
приоткрыл
Сережу глазам Морщихина с неизвестной пока стороны.
- Забавляетесь по старой памяти? - кивнул Морщихин, поднимая с полу
наполовину
разобранный игрушечный электропоезд.
- Нет, совершенствую кое-что, Павел Андреич, - смутился Сережа. - Переход
по
спирали на высшую ступень... - И доверительно признался в давней страсти ко
всяким
механизмам, преодолевающим время и пространство и, как он выразился тогда,
удлиняющим
человеческую жизнь.
На вопрос, кем собирается стать в будущем, Сережа ответил размашисто, что
он готов на
любое - от радиста межпланетной ракеты до молекулы в сабельном клинке.
- Ну, а попроще? - поморщился гость на его повторную честолюбивую попытку
выделиться и удивить. - Кстати, насчет преодоления пространства... А никогда не
тянуло вас,
скажем, поездить на настоящем паровозе? Я бы мог помочь вам в этом. Судя по
задаткам, из
вас вышел бы неплохой машинист.
Юноша покраснел от удовольствия, и, таким образом, игрушка и некоторые
обстоятельства морщихинской биографии определили на несколько лет вперед
Сережину
судьбу... По окончании университета Морщихин в порядке отбора был направлен
пропагандистом в райком партии, на территории которого находился и
Лесохозяйственный
институт. Ко времени знакомства с Вихровыми он заочно кончал высшую партийную
школу,
причем ему оставалась лишь диссертация, и, между прочим, вел семинар по истории
партии в
крупнейшем рабочем центре района, в Деевском основном депо, на одной из северозападных
дорог; там в свое время работал отец Морщихина и протекло его собственное
детство. Ему не
составило труда устроить туда Сережу. Из двух предложенных должностей -
слесарного
ученика в подъемочном цехе и кочегара - юноша из романтических соображений
выбрал
последнюю; подробность такого рода на всю жизнь выглядела бы как титул в анкете
молодого
советского человека.
На новой работе в ближайшие полгода Сережа несколько изменил свое отношение
к
милосской статуе: чумазому пареньку с тендера она стала не то чтоб родней, а
как-то
бесспорней. В конце полугодового срока, перед экзаменом на четвертый разряд,
необходимый
для звания помощника машиниста, случилось первое испытание Сережиной воли и
мужества. В
поездке, при чистке топки на одной из станций, в зольную коробку провалился
колосник, и
молодой кочегар вызвался немедленно вправить его на место, чтоб не задерживать
поезда в
пути. Для этого требовалось приспустить температуру котла и просунуться в
шуровочное
отверстие до пояса. "Смотри, Вихров, горячо там, да и тесно... пропихнешься?" -
спросил
машинист. "Ничего, Лазо больнее было, должен и я пролезть", - заносчиво бросил
Сережа,
сердясь, что кто-то по-прежнему видит в нем профессорского сына. Наскоро
оплеснув себя
водой, обернувшись мокрой мешковиной, Сережа нырнул в нестерпимый сжигающий мрак
и в
два приема успешно завершил дело, по возвращении обсужденное на комсомольском
собрании.
Неделю спустя, в числе пяти таких же юнцов, он пришел сдавать свой экзамен.
В прокуренном техническом кабинетике с закопченными окнами, выходившими на
поворотный круг, сидело паровозное начальство и почетные деповские старики,
пришедшие
посмотреть свою смену. Никто из них и пальцем не коснулся ни ключа,
изготовленного
Сережей по заданной гайке, ни его лекальных плиток, настолько пришлифованных,
что
слипались при соприкосновении. Зато после обычных расспросов по ремонту и уходу
за
паровозом один уже седенький машинист-инструктор, знаменитый в депо Маркелыч,
все
испытывал новичка насчет семафорного хозяйства; видно, в годы ученичества сам
или кто-то у
него на глазах резанул всем составом в хвост стоявшего впереди, и оттого всю
полсотню лет
потом полагал он сигнализацию кровлей паровозной науки. Колючий вначале, он к
концу
экзамена подобрее глядел в Сережино лицо, и тот уже ждал, что сейчас у него
спросят про
опаленные брови и забинтованную руку, обожженную сквозь рукавицу при починке
колосника.
И верно, какой-то живой интерес вдруг затеплился в глазах старика.
- Вострый, ничего, выйдет толк, - похвалил Маркелыч, разжигая трубочку. - А
теперь
ответь-ка нам, сынок... - и Сережа приготовился описать свой подвиг коротко и
сухо, как
положено выдающимся героям, - скажи нам, не пьешь ли ты ее, проклятую? Нашему-то
брату,
старикам, оно и не грешно было: царский режим наталкивал нашего брата на это
самое. А
вам-то, при светлой жизни, вроде и ни к чему. Разве уж виноградного полстакана,
с устатку,
при оказии... - И молодцевато вытер усы, а Сережа понял, что подвиг его -
пустяк, вполне
рядовое дело в той большой жизни, посвящение в которую он принимал.
Старик отпустил Вихрова, лишь удостоверившись, что новичку также известны
паровозные сигналы пожара и воздушной тревоги: то был четвертый день войны.
Хотя шла война и все помыслы советских людей были обращены к фронту, Поля
не могла
окончательно пренебречь своими личными тревогами именно потому, что самое время
требовало от каждого величайшей моральной чистоты. Как и для матери ее, не было
цены на
свете, какою Поля не оплатила бы право открыто глядеть в лицо своему народу. Сам
того не
зная, Вихров выдержал проверку дочери, тем более суровую, что дети судят на
основании
почти ускользающих от закона улик и не карают ничем, кроме вечного презренья.
Предварительное следствие склонялось в пользу Вихрова, оставалось изучить
историю его
ученой распри с Грацианским. К слову, успокоительное впечатление от сентябрьской
лекции
несколько потускнело в свете дальнейших раздумий: даже ребенку понятно было, что
самый
злой человек из одного чувства самосохранения не посмел бы говорить иначе перед
молодежью, да еще в дни жестоких подмосковных боев.
На этой стадии розысков Таиска была бессильна помочь племяннице; кое-что
впоследствии поведал Поле молодой помощник машиниста, многое разъяснила случайно
подслушанная фраза в одну страшную московскую ночь. Пока же, вся в мать,
щепетильная до
мнительности, Поля добывала истину сама, путем обходных хитростей и длительных
усилий,
чем и задержалось ее почти неукротимое влечение ринуться на фронт вслед за
Варей: без
полной душевной ясности задуманное Полею решенье выглядело бы самоубийственной
истерикой. Под разными предлогами девушка побывала у сослуживцев отца, и те не
отказывали
ей в специальных консультациях, но решительно умолкали, едва речь заходила о
генеральном
вихровском критике; впоследствии более близкое ознакомление с состоянием лесов в
Европейской России и с лесными разногласиями тридцатых годов очень повлияло на
Полю при
окончательном выборе профессии. Только Осьминов, с которым познакомилась в конце
ноября,
ввел её в курс знаменитой лесной полемики и поделился скудными сведениями о
противнике ее
отца. Примечательно, что даже тогда, наедине и в глухой прифронтовой деревушке,
личное
мнение майора Осьминова еле просвечивало сквозь его уклончиво-доброжелательный
тон.
У Поли складывался величавый, но несколько двойственный образ Александра
Яковлевича Грацианского как аскетически замкнутого человека, искусно
забронированного от
постороннего любопытства; обнаружилось, к примеру, что ни одна душа на свете не
смела
забрести к нему без предварительного телефонного звонка. И прежде всего он
оказался
лишенным обычных человеческих слабостей... Правда, хотя среди мужчин в Советской
стране
и не принято было украшаться чем-либо, кроме личных добродетелей, Александр
Яковлевич
носил на указательном пальце перстень с античной геммой, но это было не просто
кольцо, а, по
загадочным намекам владельца, доставшееся ему якобы по боковому родству от
одного
ближайшего наперсника самого Герцена, так что Александр Яковлевич позволял себе
эту
вольность вовсе не в отличие от смертных и даже не в возмещение страданий,
понесенных им
от самодержавия, а, так сказать, в знак духовной преемственности от виднейших
борцов за
всечеловеческое освобождение. На правах наследника их и по совместительству
Александр
Яковлевич числился по меньшей мере в десятке комитетов, редакций и разных
научных
учреждений; в Лесохозяйственном же институте ведал кафедрой несколько
неопределенного
профиля - "организация промышленного освоения лесов". Разумеется, проблемы этого
порядка, вроде дорожного строительства, борьбы с пожарами, технического
оснащения,
лесоохраны и бытового устройства лесозаготовителей - порознь изучались на трех
прочих,
соответственных факультетах, но профессор Грацианский как бы обнимал их своим
универсальным гением и незаурядным темпераментом, так что никто из администрации
не
брался уточнить его функции из боязни нажить могущественного врага и повышенное
кровяное
давление. Все же, по словам Осьминова, Александр Яковлевич обогатил лесную
практику
рядом любопытнейших предложений, к сожалению неосуществимых или бесполезных; во
всяком случае, вреда от них и не было бы, если бы они диктовались интересами
леса, а не
стремлением подавить конкурентов в науке и утвердить непогрешимость своего
мышления,
пускай не столь глубокого, зато поразительного при широте охвата... Словом, в
глазах
простаков этот человек заслуживал глубочайшего уважения, ибо он один
самоотверженно
взваливал на свои плечи бремя общего надзора за лесными делами в стране,
вследствие чего к
нему прислушивались редакции, в нем заискивали коллеги, и по любому случаю
кроткие
лесные старички, как ни тяжко им было, не обходились без цитат из его творений.
Всего этого Александр Яковлевич достиг личным талантом, единственно с
помощью
своих критических статей, разящий сарказм которых как бы приподымал его над
толпой
бесталанных и нерадивых современников. Пошучивали на ушко, что немедля после
изничтожения всех намеченных по списку коллег он употребит свои громы на разнос
некоторых отсталых явлений природы, дабы обратить их к желательному
совершенству. Кроме
того, Александр Яковлевич изредка дарил миру небольшие, крайне осторожные, зато
исключительной эрудиции предисловия к чужим книгам, впрочем, не ко всякой лесной
брошюре, а лишь к выдающимся сочинениям прошлого, причем прямо указывал, где там
корень зла и как извлечь его оттуда. Сам он крупных печатных трудов не писал,
однако не из
нежелания загружать полиграфическую промышленность, даже не из похвальной опаски
впасть
в какое-либо наказуемое заблуждение, а только по болезненному состоянию, в
частности по
недостатку гемоглобина, доходившего у него едва до 63,5 процента. Лет пятнадцать
подряд
ходили упорные слухи, что Александр Яковлевич готовит к печати какую-то особенно
толстую
библию по лесному делу, в три с половиной тысячи страниц убористого шрифта, не
считая
примечаний, и после выхода ее всем лесникам останется только повянуть и захиреть
у его
подножья от зависти и ничтожества, и, конечно, он привел бы свою угрозу в
исполнение, если б
не помешали запреты докторов. Надо считать подвигом, что при общепризнанной
хилости
сложения Александру Яковлевичу удалось свалить такого голиафа, как Туляков,
которого он
покритиковал взад-вперед по сусалам за устарелые лесоводственные теории. И
только один
Сережа из понятной мальчишеской жалости к отцу приписывал Грацианскому до такой
степени
прочное здоровье, что не грех было бы и порасшатать его малость на благо родной
лесной
науки. Иван Матвеич взял с мальчика комсомольское слово не причинять вреда
противнику.
Начало блистательной карьеры А. Я. Грацианского относится к средине
двадцатых годов,
когда вслед за Судьбою русского леса вышло в свет первое издание вихровского
Введения в
науку о лесе. Возможно, в книге этой и не было новаторских открытий, но вся она
была
пронизана жгучим чувством тревоги за будущее, вряд ли лишним для советского
ученого; до
него лишь немногие с такой смелостью говорили о лесе. В своих предпосылках автор
исходил
из общеизвестного положения, что лесные товары принадлежат к предметам насущной
необходимости, и оттого ежегодный спрос на них повторяется в близких, но все
возрастающих
размерах. Отсюда Вихров делал заключение, что целью лесного хозяина должно
являться
поддержание леса в состоянии, наиболее выгодном для получения отличной древесины
в
наибольшем количестве. Для этого рубки, согласованные с приростом и возрастом
леса,
должны были возмещаться правильным возобновлением его и вестись с таким
расчетом, чтобы
ко времени вырубки последней лесосеки на первой успевал выспеть новый,
промышленного
качества лес. Возможный при этом разрыв между производством и потреблением, по
мнению
автора, следовало возместить вовлечением в хозяйственный оборот еще не освоенных
лесных
массивов европейского Севера, Сибири и Дальнего Востока, сокращением
расточительных
отходов при обработке, более совестливым поведением человека на лесосеке,
воскрешением
лесов путем немедленного лесоразведения на вырубках и пустырях, повышением
прироста за
счет ухода и осушки заболоченных лесов, защитой от пожаров и, наконец, борьбой с
гниением
дерева в изделиях и в лесу, а также по возможности заменой его металлом. "Лучше
пролить
пот, чем слезы, - заключал одну из глав Вихров. - Без усвоения этих букварных
истин
лесоводство превращается в обычное лесопользование, что также вполне в нашей
державной
воле, если только пренебречь нуждами завтрашнего дня". Таким образом, Иван
Матвеич
продолжал линию прежних русских лесоводов с тем печальным различием, однако, что
появилась его злосчастная работа в канун наиболее усиленного за всю историю
страны
расходования леса. Естественно, любая теория, связанная с перестройкой
крупнейшей отрасли
народного хозяйства, привлекала обостренное общественное внимание и не могла
обойтись без
возражений. Пускай даже подтвержденная расчетами всевозможных профилей,
непримиримость Вихрова порой пугала и кое кого из его многочисленных
сторонников, хотя
требования его сводились всего лишь к установлению твердого режима в обращении с
лесом. В
ту пору у Ивана Матвеича появилось немало серьезных критиков, и на крайнем
фланге их сразу
выделился по блеску ума и силе удара А. Я. Грацианский. Вдохновленный удачной
расправой с
Туляковым и только что отшумевшей дискуссией за снижение оборота рубки, он
раскрыл на
пробу прямодушную вихровскую книгу, отыскал корень зла, подвел под него базу,
прикинул в
перспективе, подрисовал недостающее, якобы сознательно затуманенное автором,
изложил все
это с надлежащей эмоциональной приправой - и получилась такая востренькая
штучка, вроде
путевки на виселицу.
В те годы многие считали похвалу за развратительный либерализм, а отрицание
хорошего
во имя желательного лучшего - за педагогическую мудрость. Неожиданный успех
окрылил
рецензента, дотоле прозябавшего в неизвестности, и когда вышла в свет очередная
работа
Вихрова Лес как объект хозяйства, он ударил уже похлестче и, правду сказать,
ниже пояса, но,
к удивлению наблюдателей, коллега снова выдержал удар. "Нет, милейший профессор,
нас не
запугаешь лесными законами, придуманными для себя буржуазией: законы
устанавливаем
мы, - писал тогда Грацианский неизвестно от чьего лица, потому что все лесные
акты
советской власти, начиная со знаменитого ленинского декрета 1918 года, как раз
предписывали
соразмерность рубки с годовым приростом. - Назло вам мы срубим всё, когда придет
пора, не
пощадим ни Волги, ни столь любезной вам Мезени, выкосим к чертовой матери Печору
и Каму,
Днепр и Двину, Ангару и Енисей и... что еще вы там под полой у себя прячете?"
Казалось, еще
строка - и автор
...Закладка в соц.сетях
