Жанр: Драма
Русский лес
...едва держалась на ногах, она согласилась на
приглашение, чтоб продлить бездумную радость хотя бы временного избавления от
тоски.
- Извини меня, Иван, но... ты зря оставил без ответа злой Сашкин выпад, -
говорил в
машине Валерий. - В его левизне много соблазнительной демагогии!.. в частности,
насчет
того, чтобы по возможности оттянуть процесс кристаллизации в раскаленном потоке
революции, дело которого - течь и жечь... помнишь? Мне даже запомнилась одна
сомнительная фраза в его выступлении: "Когда лава остывает, в трещинках ее
заводятся не
только красивые цветы, плодовые деревья, полезные насекомые, но и микробы
древних
страстей, не раз сокрушавших наиболее знаменитые цивилизации". Однако на
пылающей-то
лаве хаты не построишь, урожая не соберешь. Я недоверчиво отношусь к деятелям,
которые по
праву прочных голосовых связок присваивают себе монополию говорить от имени
народа. А
народ наш, как и всякий народ, больше всего хочет мира и тишины. Словом, Сашкина
критика
показалась мне скользкой и не беспристрастной... но ты промолчал, а у рядового
читателя
создалось впечатление, что ты уклоняешься от большой драки.
- Ну, это дело милиции... ограждать рабочее место граждан от прохожих с
беспокойным
характером! - резко бросил Иван Матвеич. - Мне же некогда, у меня руки делом
заняты.
- Мне выписали твою книгу уже после его статейки. Ты дельно и своевременно
поднял
свою тему... а необычное, в начале третьей главы, отступление о зимнем лесе так
и просится в
хрестоматию. Я сидел тогда под тентом в одной довольно жаркой стране, и вдруг
словно
горстку русского снега прислали с родины. Я долго берег ее в сердце, Иван.
- Пока не растаяла? - усмехнулся Иван Матвеич. - Не сердись, что я этак...
под током.
Дело в том, что у меня от регулярного массажа Саши Грацианского довольно
болезненный
гнойник образовался на холке... Значит, кое-что в книге тебе понравилось?
- Книга нужная, я прочел ее не отрываясь, - совсем серьезно на этот раз
сказал
Валерий, - и я не согласен с Грацианским, хотя, признаться, идеи твои с большим
запросом.
Иван Матвеич начинал горячиться:
- Я только лесник... в данном случае только стрелка манометра на паровозном
котле, но
мне не положено лгать, потому что на меня смотрит машинист, когда ведет на
подъем или
набирает скорость. Впрочем, этот тоскливый инструмент легко выбросить в канаву и
заменить
никелированным, веселым и со стрелкой, постоянно приклепанной на градусе
оптимизма...
вроде Грацианского.
- Ладно, не колись, - смеялся Валерий. - Часто видишься с ним?
- Изредка он навещает меня, но к себе не зовет. У него не слишком приятная
мать.
Помнишь ее, по Петербургу, черную старушку с лорнетом?
- Как же!.. он женат?
- По-моему, никто в Москве не осведомлен в таких подробностях.
Всю дорогу Леночка молчала; от мужа она много слышала о Валерии, но ей
никогда не
доводилось видеть вблизи людей его масштаба. Сухо пощелкивая на этажах, лифт
поднял их на
самый верх строгого, нежилой внешности дома с военным вахтером в подъезде. И
вообще
официальная обстановка помещения, от шелковых гардин и гравированных зеркал в
простенках
до тележки с холодной и неуютной пищей, как-то не вязалась ни с подкупающей
простотой
Валерия, ни с промелькнувшим у него ироническим замечанием о благах
дипломатической
жизни. Окружающие вещи, иные даже с позолотой, были для него неизбежным
инвентарем его
профессии, как для другого скальпель или штукатурный мастерок, и Леночка
подумала, что
таким же инструментом для больших дел может быть и крестьянская, с бедной
утварью изба,
навязчивые думы о которой не покидали ее в последние дни.
- Что же семьи-то вашей не видать? - заикнулась Леночка, заглядывая в
анфиладу
освещенных, со штофной мебелью и без соринки комнат.
- Нет, она у меня в Ленинграде, на постоянной квартире. Ведь я проездом
тут, из одной
заграницы в другую. Затруднительно таскать за собой детей по всему свету... вот
если осяду
где-нибудь попрочней, тогда... - намекнул он, разливая вино по бокалам, и
мельком взглянул
на телефон. - Впрочем, у меня только сын да старуха тетка, почти как у тебя.
Помнишь, Иван,
мы как-то встретились с ней при выходе из института, семнадцать лет назад, и она
окликнула
меня настоящим именем... неужто забыл?
- Уже большой сынок-то? - жалея его, вставила Леночка.
- Как раз сегодня девятый ему пошел. - Валерий помолчал, наливая из
бутылки, и
темная струйка вина прервалась на долю минутки, пока он мысленно прощался со
своим
мальчиком на ночь. - Если время позволит, заеду к ним на обратном пути. Словом,
роскошная
у меня жизнь, Иван: банкеты, апартаменты, реверансы... благообразнейшие акулы во
фраках и
пожилые сирены, голые до пояса.
- Ты мне-то воздержись, не пью почти... - придержал его руку Иван Матвеич и
придвинул взамен бокал жены, слушавшей с затаенным вниманием. - Ты вот ей, чтоб
согрелась. Ну-ка, расскажи поподробней о своих встречах... небось и короли
попадались?.. как
они там и что поделывают?
Они выпили за сыновей и потомков, чтоб краше им жилось на чистой земле.
- Короли пока не попадались... да и не в королях дело теперь, - в раздумье
повторил
Валерий, ставя на место бокал, и вдруг круто сменил тему разговора: - А сам-то
ты какого
мнения о данном товарище?
- О каком это?
- О критике своем, о Саше Грацианском. Скажи, он честный человек?
- Скорее несчастный человек. Боюсь, что это хоть и восходящая, но... до
отчаянья
бесплодная звезда. Помнишь фараонов сон о семи тощих коровах?
Валерий пропустил мимо ушей его замечание.
- Сколько я помню из газет, он громил не одного тебя.
- Он поднялся на сокрушении Тулякова... это была проба его пера. И если ты
следил за
нашими делами, он ни разу не выдвигал своих положительных и хоть в малой степени
плодотворных для леса предложений... Во всяком случае, на плаху за свои
убеждения этот
гражданин не пойдет!
- Жидкость, принимающая форму любого сосуда, куда ее нальют... так?
- Пожалуй... но я прибавил бы, что жидкость эта - фтористая кислота так
называемого
скепсиса, разъедающая самое стекло, где она находится. Проточит и без следа
прольется в
землю... Видишь ли, собственное бесплодие всегда служило лупой неудачникам,
через которую
они рассматривали успехи современников. Да и во всякой области наш Саша делал бы
то же
самое, утолял бы жажду беспрестанного отрицанья. Думается, потому и не задалась
у него
книга о дореволюционной молодежи... а ведь целый год просидел в архивах...
- Вот не слыхал раньше... Видимо, пытался загладить ту свою смешную
авантюру с
Молодой Россией, помнишь? - оживился Валерий. - Прозевал я, брат, его книгу.
Когда она
вышла в свет?
- Она вовсе не появилась в печати... наш историк на лесную статистику
перескочил, -
сказал Иван Матвеич и вдруг померк. - Прости, Валерий, кажется, я начал сводить
с ним
счеты... Во всяком случае, это увлекательный оратор, с острым пером к тому же...
одаренный и
скромный человек. На днях он отказался от довольно лестного поста...
- А может быть... побоялся связанного с этим слишком пристального
общественного
внимания? - и Валерий предоставил Ивану Матвеичу достаточно времени на
размышленье, но
тот молчал. - Я поясню тебе причины своего любопытства. Давеча ты о заграничных
встречах
помянул, и в памяти у меня всплыла очень странная одна... - Слово за слово
Валерий
рассказал Вихровым маленькое приключение, довольно обычное для советского
зарубежного
работника той поры.
Местом действия была набережная тихого итальянского городка, где Валерий
проводил
трехдневный перерыв в очередной международной конференции. Как раз с вихровской
книжкой на коленях он досиживал в лонгшезе свое время до обеденного часа, следя
за
пестрыми фигурками вдалеке, на слепительном полуденном пляже. Сквозь усталость
от долгих
и вполне бесполезных дебатов пробивались крики детей, шум прибоя, шелест пальм
над
головой и все прочее, полагающееся на курорте. Где-то близко за спиной
похрустела галька, и
перед Валерием оказался сухонький, весьма достойного вида старичок в светлом,
помнится - с
обтрепанными рукавами, но опрятном, прямо из чистки костюме. Он ничего не
продавал, не
просил ни денег, ни участия, как можно было ожидать, а долго глядел тем
напоминающим
взглядом, когда хотят, чтоб их опознали. Валерий сделал жест нетерпения и
досады. Тогда
двумя перстами, по военной привычке, коснувшись полей канотье, тот приветливо
осведомился, не господина ли Крайнова имеет он честь видеть перед собой; значит,
в городке
уже приметили видного русского большевика. Вопрос был задан по-французски, без
акцента,
так что никаких наводящих примет у Валерия пока не было, кроме, пожалуй,
раздражающе
знакомого, настойчивого взгляда, словно вкладывал глаза и волю в самый мозг
своей
парализованной жертвы. Старик выразил удовлетворение по поводу хорошей погоды и
порадовался мельком, что треволнения молодости никак не отразились на здоровье и
цветущем
виде господина Крайнова. "Я прошу вас также передать при случае мое постоянное
душевное
расположение и господину Грацианскому. Очень многогранный... хотя и несколько
резвый
молодой человек. Да, да, к сожалению, это я, тот самый... - сокрушенно
подтвердил он уже
по-русски своему онемевшему собеседнику. - Tout passe, tout casse, tout lasse"
. И, сделав
нечто легкомысленное ручкой, пошел прочь расшатанной походкой, одинаково
выдававшей и
преклонный возраст и разочарования эмигрантских лет.
- И, знаешь, кто это был? Все равно не угадаешь... Чандвецкий!
Такая давящая сила заключалась в произнесенном имени, что Иван Матвеич хоть
и
продолжал глядеть на приятеля, но видел сквозь него совсем другое. В
воспоминанье перед ним
возник уже в те годы немолодой жандармский подполковник, по слухам фаворит
Столыпина, и,
говорили, умнейший после него в лагере тогдашней реакции. Вот: сплетя
ревматические
пальцы на большом, пустоватом столе, он безразличным, необязательным тоном цедил
Вихрову
что-то о биологическом неравенстве особей и, следовательно, о незыблемости
установившихся
законов человеческого общежития, - о бездне, куда увлекает Россию чрезмерно
пылкая и
потому строгой отеческой опеки заслуживающая молодежь, и - еще что-то,
вызывавшее в
душе бешенство противодействия. "Вы хотите стерилизовать жизнь, господин
Вихров... но
абсолютно, чистые элементы существуют только в колбах химиков и нередко
обходятся
обществу по цене, делающей их недоступными для широкого потребления... не
боитесь
дороговизны?" - шептал он с видом скучающего искусителя, и снова, в разгаре
допроса, Иван
Матвеич ломал воображаемый карандаш из бронзового стаканчика перед собою.
- Подумай, память-то какая!.. - гадливо подивился Иван Матвеич. - А ведь
сколько
нашего брата прошло через его руки?.. Позволь, однако, ведь это был коренастый,
сильного
сложения человек.
- Значит, подсох к старости... да не в том суть, дружище! Помнится, ты
писал мне на
Енисей, что, как и Андрюшу Теплова, как и... - он назвал известного
дальневосточного
работника, знакомого всей стране, - этот самый жандармский господин допрашивал и
тебя.
Значит, ему представлялся громадный выбор... Так почему же он вспомнил именно
Сашу...
Грацианского, который легче всех поплатился за преступную связь со мною?
- Нет, Валерий, - решительно вступился за своего врага Иван Матвеич. - Если
бы
имелись хоть малые основания для того, о чем ты так ужасно подумал сейчас, то
какой смысл
был Чандвецкому выдавать своих? А просто жандарм узнал тебя, и вспыхнула осевшая
муть, и
вот... поддался искушению, захотелось кинуть горсть песку в наши, ненавистные
ему трущиеся
поршни. Он мог бы проделать то же самое односторонним анонимным письмом, к тебе
или ко
мне, в расчете, что до адресата его прочтут те, кому надлежит... даже намеком,
черт возьми, или
искоса брошенным взглядом... сделать это... остальную работу довершит
простодушный
следователь! Для правдоподобия он выбрал наиболее уязвимого из наших мушкетеров.
На мой
взгляд, это была низкая и бессильная злоба, которая, к счастью, выжигает лишь то
место, где
горит сама.
- Возможно, ты и прав... - не сразу согласился Валерий и вернулся к
обязанностям
гостеприимного хозяина.
Леночка слишком мало знала Грацианского, чтобы принять участие в беседе,
но, по
привычке людей с мнительной совестью немедленно примерять на себя чужие суждения
и
оценки, она ужаснулась мысли, что и по прошествии стольких лет давняя
провинность еще
способна вызывать подозрения. Когда разговор перекинулся на встречи Валерия с
представителями западной интеллигенции, она и там сумела найти нечто
относившееся
непосредственно к ней самой.
- У меня сложилось мнение, - делился своими наблюдениями Валерий, - что
многие в
Европе начинают понимать неизбежность социальных сдвигов... естественно, с
годами это
сознание будет расти под воздействием фактов. Сюда надо включить и кое-кого из
тех, кто,
никогда и не принадлежа непосредственно к буржуазии, хотя бы частично извлекает
свою пищу
из несчастий войны, из послушности людской нужды, из невежества ближних, из их
трагической разъединенности, наконец. На лугу человеческом немало таких травок,
которые
тоже не обхватывают, не душат жертвы, как большие паразиты, а легонько
прикладываются
сосальцем к корешку соседа. Забывать стал... ну, как ее, есть у нас такая?!
- Марьянник, Melampyrum nemorosum, - подсказал Иван Матвеич, очень
довольный за
друга, что хоть и ушел из леса, но образы в мышлении по-прежнему черпает из их
общей
науки. - Тем же самым занимается все семейство Rhtnantus apterus, полевого
погремка.
- Вот, вот, именно погремок, - обрадовался этой находке Валерий, имея в
виду, как он
пояснил, распространенную в западноевропейских странах склонность к отвлеченному
пустозвонству насчет культуры. - К сожалению, наиболее мыслящие нередко
добираются до
истины пешком или на старинных велосипедах, хотя давно имеется скоростной
транспорт в
завтрашний день... Не скучно вам? - вдруг обратился он к Леночке.
- Наоборот, я стараюсь не пропустить ни слова... - И покраснела,
застигнутая в своих
мыслях.
- Так, к примеру, один видный физик посвятил меня в свое самодельное
открытие, что,
дескать, социальные отношения в людском обществе должны неизбежно меняться по
мере его
численного роста, требующего более сложной экономики. И он даже соглашался, что
только
при коммунизме его наука приобретет возможность безграничного исследования,
но... пусть,
дескать, это случится попозже, когда меня не станет. Их держит страх утратить
свои мнимые
свободы... Так бывает жалко расстаться со старым семейным диваном, пускай
колючим и с
неприятными жильцами в щелях, но на котором как-никак уже провалялся полвека.
Да, Иван,
капитализм становится общественной нечистоплотностью. В сущности, сказал я ему
тогда, у
вас единственный выход: идти навстречу своему страху.
- Как, как вы ему сказали? - вся пылая и подавшись вперед, переспросила
Леночка.
- Идти страху навстречу, сказал я ему... то есть преодолеть в себе
низменную, чисто
телесную боязнь социальных перемен, зачастую воображаемых лишений, черного хлеба
революции, простонародных радостей существования... пока не воздвигнутся
приличные для
тонких натур хоромы. Без этого не бывает победы, и горе цыпленку, который не
осмелится
сломать свою тесную скорлупу. На их месте я бросился бы в свое будущее очертя
голову, без
раздумий... - Валерий покачал головой со вздохом сожаления. - Ладно, хватит об
этом.
Лучше расскажи мне про свое, поводи меня по своим дремучим лесам... угости!
- Да ведь мало их, таких лесов, поблизости осталось, - взял себе слово Иван
Матвеич и,
оттого ли, что ежеминутно чувствовал на себе скользящий, как бы сравнивающий
взгляд жены,
весь остаток вечера был в особом ударе, делясь своими замыслами на ближайшее
десятилетье.
5
Тотчас после телефонного, ровно в полночь состоявшегося разговора,
сравнительно рано
хозяин сам отвез своих гостей домой; утром Иван Матвеич уезжал в двухдневную
командировку... Катастрофа произошла к концу вторых суток, на протяжении того
часа, пока
Таиска ходила за дрожжами к соседке, через улицу. Еще накануне ничто не
предвещало беды;
напротив, по показаниям Таиски, с полудня, после трехлетнего перерыва, к ней на
кухню
дважды донеслась, как бы на пробу, Леночкина песенка, но не для Поли песенка, а
для самой
себя, - все начиналась и обрывалась, а Таиска решила в простоте, что дело пошло
на поправку.
Когда же она вернулась от соседки, Леночки дома уже не было. Квартира была пуста
и дверь
полупритворена, чтоб не пришлось ломать замка. Все оставалось на месте, любимые
Леночкины мелочи в том числе, и можно было предположить, что молодая хозяйка
ушла с
Полей подышать ночным морозцем, если бы не зловещее отсутствие детских вещей.
Страшась своих догадок, Таиска ринулась в погоню за беглецами; с минуты на
минуту
должен был вернуться Вихров. В отчаянье она избегала все окрестные улицы,
заранее сознавая
бесплодность поисков и не умея придумать себе оправданья перед братом. Когда,
близ
полуночи, она крадучись вошла в квартиру, Иван Матвеич уже находился дома. Он
лежал на
полу в кабинетике, раскинув руки, но не мертвый, как можно было предположить
вначале, а
всего лишь пьяный, и он такой был пьяный, что не узнал сестры. На столе стояла
бутылка
из-под водки, припасенной для задушевной беседы с Грацианским. Как бы судороги
перемежались в его лице, но вполне возможно также, что это были всего лишь
отражения огня
из затопленной печки.
Иван Матвеич находился в полусознанье; с непривычки к спиртному
беспамятство далось
ему не сразу. Невнятные, как при отравлении, слова пузырились у него на губах, и
легко было
догадаться, что он, будучи в курсе событий, разговаривал со своим счастливым
соперником.
- Э, да разве спорю я?.. - получалось у него, если терпеливо вслушаться. -
Ей лучше
будет с вами, но вы... вы обокрали меня, Осьминов! Я сдаюсь: вы сильней меня...
Я хромой,
всего-навсего лесник... скорбеющий, а вы жестокий, умный, молодой. Вон
Грацианский
говорит: когда нация слишком много излучает из себя, она становится скупей,
эгоистичней... но
я другой закваски, да-с, я бы не полез в пиджак учителя, повешенный на стуле...
пока он, тово,
выбежал за угощением для вас из кабинета... таким образом! - И еще столь же мало
разборчивые несущественные признанья, произносимые дурным, как из сырой кадушки,
голосом.
Чтобы не застали в таком виде чужие люди, сестра кое-как втащила брата на
кровать, за
ширму, собираясь лечить теплым молочком, оставшимся от Поли; утром Ивану
Матвеичу
предстояла лекция, а он избегал пропускать занятия в институте. Однако, по
здравом
размышлении, Таиска решила, что для его же блага брату лучше еще некоторое время
побыть в
его нынешнем беспамятстве. Тут-то якобы и заявился Грацианский полюбоваться на
мертвое
тело, и горбатенькой едва удалось отбиться, спровадив его кое-как за дверь.
Остаток ночи она
провела за разбором кривых, падающих строк на подобранной с полу бумажке. Без
запятых, как
вылилось, словно воспламененное местами, Леночкино письмо занимало несколько
страничек,
но, как ни шарила на столе, не нашла ни конца, ни начала.
"...а все вышло оттого, что не любила я вас, Иван Матвеич, никогда... даже
в тот раз,
помните? И вы должны были спервоначалу это понимать, ведь вы такой участливый,
все вас
ценят, а студенты не чают души. Осьминов говорит, что вы меня потому ни о чем и
не
спрашивали, чтоб не заставлять меня лгать вам. Ведь вон даже люди кругом
понимают, но я на
вас не сержусь, и вы его тоже не ругайте, он вас ужасно как почитает... И не
потому не любила,
что не за что, за вас всякая с уважением пойдет, а просто не до любви мне было.
Да и какая вам
радость со мной? Так и просидела бы всю жизнь на месте, как в узелок завязанная.
Ровно
пробралась на праздник по фальшивому билету, и боязно, а вдруг контролер спросит
-
"предъявите-ка, гражданочка..." - что тогда? Может, и не погонят, да ведь при
одном его
взгляде потом обольешься от стыда. А может, и притерпелась бы, да уж больно мне
человеком
стать захотелось, Иван. Внутри-то и я тоже неплохая, а только хитрила с самого
детства, как
подлый Золотухин навек меня застращал. Ну, не могу, не могу я больше, понимаете,
Иван
Матвеич? Поклонитесь дружку своему Валерию Андреичу... это он меня развязал,
чтоб я пошла
навстречу моему страху. А как порешилась, так-то легко мне на свете стало: вода
слаще, небо
синей. Не ищи меня нигде, не вернусь, даже если и на новом месте ничего из меня
не
обнаружится. Сама крепко знаю, чего причиняю вам, Иван Матвеич, но когда тонут -
за любое
хватаются: мне же твоя рука, жизнь твоя вместо соломинки подвернулась... да ведь
и мне не
легче, потому что дочке-то век в глаза глядеть. И коли придется тебе с ней
свидеться, уж не
сказывай всего-то, как я хуже собачонки к тебе навязывалась в Пашутине..."
... Здесь кончался Таискин рассказ.
- Неча бога гневить, все гладко обошлося. И живые мы осталися, и люди
первое время
ничего не приметили, а потом привыкли, - сказала Таиска в заключенье. - Он
прочный у нас,
Иван-то. Ногу ли, бывало, о железку распорет, на кулаки ли побьется с кем,
сыздетства слезы
не пролил. Так и в тот раз: только утром на лекцию приопоздал немножко.
- Сколько же мне было тогда, тетя Таиса?
- Да уж на шестой тебе перевалило. На своих ножках из дому-то ушла,
крохотка ты моя.
Кстати, в ее передаче семейное несчастье брата совершалось еще проще: так
выглядела
бы, к примеру, история мира в переложении для младшего возраста. Уже без
ревности или
негодования, лишь со страхом за мать, Поля ждала продолженья теткиной повести:
совсем не
понятно становилось, откуда же в вихровской семье появился тот таинственный
мальчик.
Впрочем, и никто в мире из посторонних не помнил теперь Сережина происхожденья,
за
исключением Грацианского, который терпеливо приберегал свое знание за пазухой,
чтоб в
подходящую минуту, в присутствии какого-нибудь влиятельного свидетеля, сразить
своего
противника наповал.
После бегства Леночки в доме Ивана Матвеича все осталось по-прежнему,
только без того
главного, чем до некоторой степени возмещалась и его давняя разлука с лесом, и
участившиеся
невзгоды профессии, и неудобства ветхой, холодноватой по зимам квартиры. Соседям
и
друзьям было сказано, будто доктора услали Елену Ивановну на наши, советские
горячие
пески, оказавшиеся вдвое целебней египетских. Вечерами, как и раньше, брат и
сестра
сходились обменяться новостями дня или же, словно ничего и не случилось,
читалось вслух
какое-нибудь сочинение при пустом третьем кресле. В нем лежала недовязанная
Полина
безрукавка, и потому никто туда не садился, как если бы хозяйка отлучилась на
минутку в
смежную комнату. Однако имена Леночки и Осьминова, как по сговору, не
произносились в
доме с тех пор. При всей душевной стойкости Ивана Матвеича двойная утрата, жены
и дочки,
могла бы повлечь жесточайшие для него последствия, если бы живое дело целиком не
поглощало его горя и досуга. Правда, ввиду неопределенности взглядов на
лесоустройство в
переходную эпоху, он отложил писанье учебника, зато в тот год из-под его пера
вышло десятка
полтора отличных статей, и Грацианский едва успевал расправляться с ними.
- Замучил ты меня по мелочам, Иван! - двойственно и скользко пошутил он
однажды в
гостях у Вихрова. - Не скрою, крупные твои купюры мне больше нравятся. Первая
твоя книга
хоть и с недостатками, но - глубокая и отважная: это, брат, наша лесная
классика! Но быстрой
славы - от нее не жди. Такая книга и не могла быть оценена современниками,
понимаешь ты
меня - почему?.. кстати, это правда, что про твою жену рассказывают? - и глядел
куда-то
вкось, мимо уха.
- Вот собираюсь теперь в упор заняться кое-какими назревшими вопросами
нашего
северного лесохозяйства.
- И тянет же тебя, братец, на эти опасные темки! - скептически дивился
Грацианский. - Смотри, здоровьишка хватило бы... Впрочем, вот и неприятности у
тебя
семейные, а ты все стоишь, невозмутимый, как африканский баобаб. Жена-то далеко
укатила?
- А я и не гонюсь за славой. Я у советской власти свой... я и без славы,
таким образом.
- Н-да, нелюдимый ты становишься, Иван...
Прослышав стороной об отъезде вихровской жены, студенты реже собирались у
профессора... Первым, приблизительно месяц спустя, пришел сам Осьминов, и,
примечательно,
не по поводу своей дипломной работы, а потому, как у него хватило совести
сказать, что
соскучился по своем учителе. В общем, он был почтителен, суховат, похудевший
чуть, ничем
не выдавал ни смущенья своего, ни раскаянья, так что Таиска лишь головой
покачивала на
такую беспощадную закалку и выдержку нонешних молодых людей. Со своей стороны
Иван
Матвеич также нашел в себе мужество ни намеком не обмолвиться о случившемся. Он
продолжал числить Осьминова в ближайших наследниках своих лесных воззрений,
причем
пророчил ему гораздо большие успехи именно из-за его хозяйского, прочного
самочувствия,
каким порою в ученой среде отличается от стариков пооктябрьское поколенье. Общее
дело
было важней и выше личного для них обоих, так что в конце второго визита Иван
Матвеич
грубовато справился у молодого человека, не нуждается ли тот именно теперь в его
материальной поддержке. Осьминов пристально посмотрел на учителя, порывисто,
хотя,
пожалуй, и.не очень уместно, обнял его и взял небольшую сумму, до скорой
получки, за одну
принятую к печати рецензию. С того раза он стал навещать своего учителя почаще,
и так
обернулось, что чаек у них сменился крохотным графином водки с огурцами Таискина
засола и
двумя ломтями черного хлеба, - так получалось острей. Эти философские трапезы,
где
обсуждались отвлеченные вопросы бытия, больше походили на поединки ума и знаний,
в
которых Осьминов проявлял как несомненный рост, так и несокрушимое спокойствие
совести.
Какая-то стыдная сила продолжала тянуть Ивана Матвеича к своему мнимому
сопернику,
может быть, потребность видеть человека, который еще утром гляделся в милые,
заспанные
глаза его же
...Закладка в соц.сетях
