Русский лес

страница №37

...месте в непогодный военный час, пронзало душу щемящей,
только
здесь открывшейся новизной. Бумаге и киноленте впоследствии всегда не хватало
силы и
красок передать величие того затишья на Красной площади, готового через
мгновенье стать
бурей.
И, сознавая, что именно про это станут ее расспрашивать до конца дней, Поля
распихивала по уголкам памяти впечатления и обрывки подслушанных разговоров,
окрашенных гражданской тревогой и гордостью за свой вечный город, за этот
разумный строй
жизни, за молодость свою, положенную в котлованах пятилеток. Вполголоса говорили
о
торжественном, накануне, заседании в подземке, об ожесточенных боях под Яхромой,
где
противники дрались за позиции для декабрьского поединка, о зауральских заводах,
откуда
подобно вулканической лаве круглосуточно извергались танки, о загадочных, якобы
все
прибывающих в Подмосковье сибирских эшелонах, наконец... Постепенно небо яснело
в
промывах, и на длинных алых транспарантах впереди без усилий читалась надпись о
социалистической революции, свергнувшей империалистов и провозгласившей мир
между
народами... Напрасно Поля торопила часовые стрелки, впервые постигая бесстрастие
истории,
не позволяющей ничему случиться прежде, чем окончательно разместится
предшествующее:
еще не подошли опоздавшие и не прокинулась сторожевая цепочка вдоль трибун, еще
кинооператоры не нацелили своих объективов во всех направлениях, чтобы и потомки
увидели
век спустя, как же происходило это.
Всякий раз, взглядывая на башенные часы, Поля краем глаза видела в профиль
соседнего
паренька со снежком на плечах... и вот уж поручиться могла, что даже говорила с
ним при
каких-то давних, очень несхожих обстоятельствах. Судя по его косым взглядам, и
он, в свою
очередь, старался опознать Полю и не мог, потому что смешную, на голове у
девушки,
соломенную шляпку теперь заменил старый, с обгоревшим углом шерстяной платок.
Только в
силу этого взаимного тяготения Поля и решилась поделиться с незнакомцем
ребячьими
страхами: уместится ли столь бесчисленное множество подробностей и лиц на тесной
кинопленке, - не забыли ли расставить микрофоны: во что бы то ни стало фронт,
страна и мир
должны были слышать сейчас дыхание Красной площади, все ее звуки - от вдруг
народившегося цоканья копыт до тысячеголосого солдатского отклика на приветствие
командующего, уже объезжавшего войска.
- А всего нужнее это нашим ленинградским ребятам, правду я говорю? - Поля
имела в
виду начавшуюся незадолго перед тем блокаду северной столицы. - Лично мне такая
передача
была бы хлеба сытней.
- Ничего, они отлично держатся, - с гордостью и тоном старшего успокоил ее
паренек. - По роду своей работы я иногда бываю там... поблизости. Передавали,
например, в
театральном училище ставят Дон-Карлоса, а в академии читают лекции по
архитектуре
Ренессанса...
- Еще читают? - недоверчиво переспросила Поля.
Ей живо представился уровень ленинградского житья, если обычные занятия
ставятся
жителям в заслугу. Прокатившийся по трибунам гул рукоплесканий заглушил ее
шепот. Как бы
ветер пронесся по площади, а Поля привстала коленями на балюстраду и в ту же
минуту поверх
множества таких же взволнованных людей увидела вместе всех тех, кто нес тогда
бремя
ответственности за страну и возглавленные ею идеи. Поле показалось, как то
слишком
неторопливо для такой минуты они поднимались по внутренней лестнице Мавзолея, и,
хотя их
было видно лишь со спины, она легко узнавала каждого в отдельности - по силуэту
на
рассветном небе, по военной фуражке или по другой примете, закрепившейся в глазу
навыком
предшествующего десятилетья. Часть подробностей Поле подсказали более опытные
соседи и
ее собственное девчоночье волненье, остальное досмотрела в кинохронике через
неделю. Вслед
за тем размеренно и хрипловато стали бить спасские куранты; с последним ударом
из
башенных ворот выехал всадник в черных, нестареющих усах, и тотчас с другого
края площади
командующий парадом поскакал ему навстречу.

- Буденный... - сказал сосед на ухо Поле, принимая на себя обязанности
старшинства. - Вот он принимает рапорт, едет здороваться с частями... Конек-то,
обрати
вниманье! - И, значит, он успел с головы до пят разглядеть свою соседку. - Эх,
боюсь,
девушка, что сляжешь ты после этого парада. Ну-ка, со мной бумага есть, сделай
стельки себе,
пока не поздно. Сразу ногам станет теплей...
Поля непонимающе взглянула на свои вконец разносившиеся рыжики, тонувшие в
растоптанной снежной кашице; ему пришлось повторить свой совет.
- Ах, теперь уж все равно!.. как вы этого не понимаете! - отмахнулась она,
и зной
восторга залил ее щеки.
Раскатистое войсковое ура катилось теперь на площадь с противоположной
стороны.
Командующий парадом поднялся на Мавзолей. Хмуро сверкнули клинки, и одновременно
десятки командиров вразнобой прокричали команду... Наверно, в тот миг смолкло
все и
повсюду на советской земле, где только имелся проводок с мембранной на конце.
Радиоэхо
вперекличку разносило по затихшему городу даже шорохи с Красной площади,
немедленно
становившиеся достоянием истории. Не чувствуя ни тесноты вокруг, ни талого
холодка в ногах,
Поля жадно внимала происходящему. Вдруг до такой степени обострился слух, что
никакая
мелочь, от снежного скрипа при смене караула до мерного шелеста птичьего крыла,
рассекавшего высоту над площадью, - ничто не ускользало от ее предельно
распахнувшейся
памяти. Казалось, все множество народное затопило подмосковную ширь, как в годы
былых
лихолетий, когда вот так же постепенно из самой сплоченности его зарождалось
начальное
тепло великого единства, неизменно переходившее в жар и зной, в котором, в свою
очередь, из
боли суровых утрат и горечи военных поражений выплавлялись ярость и мудрость,
верные
спутники всякой победы. Мгновение тишины, исполненное сознания национального
бессмертия, и было для Поли наивысшей точкой октябрьского парада. Вслед за тем в
воздух,
расколотый артиллерийским салютом, ворвалась мелодия пролетарского гимна, и,
пожалуй,
никогда так убедительно не звал он в бой с самого начала новой истории.
- Что, небось колотится сердчишко-то? Бери, запоминай... это бывает раз в
жизни, -
жарко шептал сзади юный Полин наставник. - А представляешь себе, сколько глаз,
стволов и
крыльев стерегут сейчас небо над тобой?
- Как ты думаешь, - не оборачиваясь, спросила Поля, - есть тут кто-нибудь
оттуда,
из их лагеря?
Он насторожился:
- Зачем тебе?
- Пускай глядят, сколько нас и какие мы. Ой, хоть бы глазком, хоть в
щелочку взглянуть
сейчас на этот... ну, на старый мир!
- Погоди, еще до слез насмотришься... - пророчески усмехнулся паренек.
Он больно стиснул Полину руку, и она вытерпела, - без него многие
подробности вовсе
ускользнули бы от ее вниманья. С мальчишеской осведомленностью он перечислял
Поле марки
машин и войсковые специальности проходивших частей, но, неопытная ученица, она
тотчас
путала последовательность, в какой чередовались перед нею на площади участники
парада.
Сколько помнилось, торжественный марш открывала пехота в полной боевой выкладке,
с
подсумками на поясных ремнях и саперными лопатками на боку, как не ходят на
обычных
парадах: отсюда их путь лежал прямо на передовую. Побатальонно, фронтом по
двадцати в
шеренге, шли моряки и ополченцы, войска внутренней охраны со штыками наперевес,
курсанты военных училищ, академии всех видов оружия, политической мысли в том
числе. И
среди них вооруженные отряды московских рабочих тоже несли волглый бархат
бывалых
знамен, чтобы под сенью их еще раз грудь на грудь помериться с заклятым врагом.

Играючи, прошла кавалерия, неся сабельный удар на изготовку, и следом,
словно
вырвавшись из песен гражданской войны, пронеслись пулеметные тачанки. На малых
скоростях, высматривая небо над Мавзолеем, проползли прожекторы и
звукоуловители,
которые Полин сосед не замедлил определить как глаза и уши фронтовых ночей;
зенитки
пробежали размашистой резиновой походкой, и противотанковые самоходы коготками
гусениц,
сквозь снег, процарапали гранитный торец. Не затихнул их лязг на спуске к реке,
а уж
сигнальщики встали с флажками у Исторического музея: подобно ископаемым
созданиям
геологических эпох, на площади появились механизмы наиболее убедительной военной
аргументации. Сотрясая древность Москвы, громоздкое военное железо текло вдоль
трибун
туда же, на запад, - дать варварству последний, смертный бой и, наивно верилось
тогда Поле,
навсегда сгинуть с планеты... И все же главное было не в этой грозной и
послушной технике,
застлавшей площадь ревом и гарью моторов, а в непреклонных людях, сидевших в
командирских машинах и у прицелов осадных орудий, или же стоявших в люках
бронированных крепостей, или из мотопехотных грузовиков взиравших в московское
небо с
решимостью, которая равняла их с богатырями прошлого.
Сплавленные воедино, они уходили отсюда отдать за родину всю свою кровь,
капля по
капле, уходили вышибать дух из фашистского змея, опоясавшего их столицу; они
уходили, и
теперь ничего личного не оставалось у них позади, только Москва. В эту могучую
воронку
движения втягивало и Полю. Одежда на ней стала тесная, словно натуго затянули
поясок, а тело
само подлаживалось в такт марша. И оттого, что не было у Поли алого цветка
кинуть
взглянувшему на нее, как ей показалось, танкисту, вдруг потянуло проводить его
хоть до
заставы. Парад кончился, и напрасно, по неопытности, пыталась она пробиться
сквозь
оцепленье, вслед за танковой волной, к набережной вниз; кстати, и юный наставник
ее тем
временем потерялся в расходившейся толпе. Тут лишь прояснилось в памяти, как
именно этот
паренек нес ее вещи с вокзала полгода назад, и как тогда благоухали сбрызнутые
пионы на
перекрестках, и какое небо сияло над Москвой.
Возвращаться в одинокий холод Благовещенского тупичка, к Наталье Сергеевне,
не
хотелось; бежать к Таиске за жалостью было еще стыдней. Без цели Поля двинулась
вверх по
магистральной улице мимо новых домов с витринами, закрытыми тесом или мешками
песка. К
несчастию, без Вари и товарища Сапожкова некому стало пожаловаться, что вот не
пускают на
фронт, хотя уж она-то сумела бы теперь заступиться за эти рубиновые звезды, за
долговязого
кремлевского Ивана и Пушкина в горностаевом, после метели, плаще, и за веселого,
в
скоморошьих лоскутах и с бубенцами главок, Ваську против Спасских ворот, за эту
стылую
домашнюю реку и необъятные горизонты за ней с дымами московской индустрии. Както
сами
собой заслезились глаза, видно, после бессонной ночи; свернув в переулок, за
зданием
Моссовета налево, она приткнулась у стенда с намокшими газетами месячной
давности. По
малолюдности место это, наглухо выстланное снежком, как нельзя лучше подходило
для ее
переживаний, - из-за снега и не расслышала, как приблизился к ней пожилой
человек в
барашковой папахе.
Надо полагать, он долго выбирал подходящую минутку для вмешательства и
наконец
сделал это насмешливо-фамильярным тоном, каким старые доктора справляются о
здоровье у
ребят:
- Ну-ка, показывайте, отроковица, чего у вас там? - и, потянув за рукав,
заглянул в
лицо. - О-о, целое наводнение... этак можно и глаза застудить. Обидели или...

письмо плохое с
фронта пришло? - Он ждал ответа, а Поля с таким отчаянием затрясла головой, что
покинуть
ее в подобном состоянии стало теперь вроде и бессовестно. - А раз не было
плохого письма,
так чего же вы тут, гражданка, порядок нарушаете?!
- Я его не нарушаю, просто газету остановилась почитать... - уже
откровенней
всхлипнула Поля.
Сквозь радужную пленку, то и дело застилавшую глаза, Поля видела лишь седые
щетки
бровей и усов на отечном, чуть усталом лице человека, вдоволь наглядевшегося на
людское
горе. Чуть позже, едва пообсохли ресницы, она разглядела в петлице его шинели,
над
ромбиком, странный для военного значок, - змейку поверх бокала того уширенного
образца, в
каких раньше, во времена безоблачного счастья, подавали мороженое.
- Как же так не нарушаете... - настаивал важный старик. - Война на дворе,
и, правду
сказать, война сурьезная... значит, вашему брату, молодым, плакать не положено.
А то нам
такой капут учинят, полсотни лет и не пикнешь. Кто же тогда воевать станет или,
скажем,
снаряды вытачивать, солдат поврежденных зашивать? Признаться, уж думал, убили у
вас
кого-нибудь...
- И убили, - сказала Поля, поутихнув, со вздрагивающими плечами. -
Сапожкова
убили, а вот я, несчастная, живу.
- Конечно, это печально, - участливо согласился старик, - но... у меня вот
тоже убили,
однако же я не реву.
- Еще не так заревешь, - стала оправдываться Поля. - Вся страна в
опасности, народ
силы напрягает... чтобы выполнить свою освободительную миссию... одна я тут
пригрелась у
него за пазухой. Подумаешь, божья коровка завелась!
- Тем более реветь не положено, - резонно возразил тот. - В такое время
слезы ваши
вроде как бы растрата горючего, верно? Собственно, я с самой площади за вами
слежу, уж и
там над вами тучки ходили. Ну ка, пойдем, обсудим за чайком некоторые наболевшие
мировые
проблемы. Да вы не бойтесь меня... Я как раз и есть этот подмокший дядя,
бригадный военврач
Струнников, про которого вы читали... - и показал на свой отсырелый портрет в
газетке перед
Полей.
В сущности, Поля еще не решила, морально ли это - заниматься чаепитием в
столь
ответственные минуты истории, сразу после такого парада, как Струнников отечески
уже взял
ее за руку и повел в красивый пятиэтажный дом, через две соседних улицы. Между
прочим, он
предупредил Полю, чтобы вела себя повеселей за завтраком и по особым причинам не
поминала про убитого Сапожкова. Его ворчливая ласка толкнула Полю на полную
откровенность, а чего не успела по дороге, она досказала ему через час за
ужасно, до укоров
совести вкусной яичницей, уже в присутствии его жены, маленькой, моложавой и с
красными,
набухшими веками. Какая-то недавняя печаль вселилась к старикам в их просторную,
неуютную квартиру. Поля не утаила от них ни одной своей тайны, начиная с
недавних
огорчений по поводу своего отца и вплоть до едва не осуществленного намерения
отказаться от
незаслуженного ею счастья с Родионом, - все им дочиста открыла, кроме промокших
ног. Ее
ребячья исповедь, послужившая основой для этой повести, была выслушана старшими
без
улыбки, - лишь переглядывались время от времени либо опускали глаза снять с
колена
одинаковую у обоих надоедную пушинку.
- Вот таким-то образом я и отбилась окончательно or жизни, - заключила Поля
свой
рассказ.

Тогда же было спрошено у Поли, какими средствами рассчитывает она
реализовать свою
похвальную в общем неприязнь к старому миру, но теперь вопрос уже не застал ее
врасплох.
Учитывая прежние промахи в военкомате и у Сапожкова, она несколько порасширила
круг
своих возможностей, чтобы было из чего выбирать: в Струнникове с первого взгляда
угадывался влиятельный начальник. По ее признанию, она вполне сгодилась бы
подкладывать
мины под вражеские эшелоны или делать что-нибудь другое с опасностью для жизни,
а если
потребуется, даже работать в одном из истребительных батальонов, о назначении
которых
догадывалась понаслышке, - лишь бы, как она выразилась, отомстить за поругание
человеческой мечты.
- И вы не смотрите, что я росточком не удалась или там обтрепалась
немножко, -
торопилась она от робости. - А если чего не умею - подучусь: вон даже медведей
по
проволоке ходить научают!
Струнников сказал на это, что, как хирург, он далек от перечисленных
специальностей, и
сердце Полино сперва упало... но как раз в тот месяц он формировал свой
госпиталь и нуждался
в дельных, со средним образованием девчатах. Поля слушала его, томясь от
неуверенной пока
надежды, что, может быть, теперь-то и вынесет былинку на стрежень набежавшая
струя.
- Все ваши родные в Москве?..
- Кроме матери, которую фронт отрезал там, на Енге. Мы с мамой врозь жили
от отца.
- Что же, отец бросил вас?
- Нет, мы сами уехали с мамой... Не то чтобы у нее характер тяжелый был, а
просто вся
она в меня, мнительная... ну, насчет совести! - И выдержала пристальный взгляд
старика.
Показания складывались в Полину пользу; несомненно, помогая матери в летние
месяцы,
девочка пригляделась к больничному быту, а пропуск на Красную площадь в такое
утро служил
добротней иной рекомендации; кроме того, Струнников редко ошибался в диагнозах и
знал
лекарства от всех болезней на свете.
- Но сразу договоримся: меланхолии да грязи в заведении у себя не потерплю.
Мне
девчата веселые, быстрей ртути нужны... - предупредил он после такого же
длинного
разговора при второй встрече, - у меня в аптеке самый главный витамин - смех.
Поля слушала, нетерпеливо качая головой.
- Господи! - и всплеснула руками, замирая от внезапного, обернувшегося к
ней лицом
счастья. - Вы даже не представляете, какая я веселая! В школе так и звали меня -
погремушкой... А когда потребуется, я и сплясать могу, даже без музыки... может,
показать?
Старики рассмеялись, и, как следствие этого, через неделю Поле выдали
гимнастерку и
кирзовые сапоги разных размеров, что легко уравнивалось с помощью
обыкновеннейшего
картона. Вместо желанной шинели ей полагался всего лишь стеганый ватник, зато
душу грел он
не в пример исправнее шубки с беличьим воротником. Формирование госпиталя
подходило к
концу, и можно стало предсказать, что в случае дальнейших таких же удач былинка
вскорости
догонит Родиона и Варю. От сознания своей нужности людям во всем облике у Поли и
в ее
манере держаться появились такие осанка и самостоятельность, что теперь уж не
стыдно стало
представиться и отцу.
Она отправилась туда в последний день перед отъездом, чтобы ничто, Таискины
слезы в
том числе, не могло повлиять на бесповоротность ее решенья.

Глава одиннадцатая

1

Близ того времени в Деевском оборотном депо, где числился Сережа Вихров,
зародилась
одна мысль, впоследствии подхваченная и прочими железнодорожниками столицы.
После
парада на Красной площади деевцы через партийную организацию обратились в
правительство
с просьбой об их дополнительной, сверх плана, загрузке. Учитывая возросший объем
их работ
вследствие увеличения воинских перевозок, им поручили производство штыков для
ополченцев. Патриоты обиделись на ничтожность задания... тогда-то, по их почину,
и возник
встречный план о выпуске на фронт бронепоезда со своей рабочей командой, как это
бывало в
гражданскую войну.
На правах районного секретаря по пропаганде Морщихин помог продвинуть по
инстанциям добровольное начинание деповских стариков. Накануне вражеское
полукольцо
сомкнулось еще тесней на ряде участков, и Москва, по примеру предков, готовилась
драться на
улицах и, в крайнем случае, поднять на воздух свои заводы, предпочитая позору
сдачи
гигантский труд восстановленья после победы. Общее деповское собрание состоялось
как раз
вечерком после того, как саперы прошлись по цехам, заранее примеряясь, куда
закладывать
фугасы. Делегация рабочих отправилась в штаб округа немедленно, и, видимо, затея
их
показалась там сперва невыполнимой.
С начала войны в Деевском депо готовились походные кухни и лыжные подсанки
для
пулеметов, сваривались особо замысловатые, безотказного действия рожны против
танков и
чинилось паровозное старье древних систем.
- К ей и не приступишься никак, - говорил иной подросток ремесленного
пополнения и
по-стариковски забористо чесал в затылке перед паровозишком какой-нибудь серии
"Ы", у
которого, чтоб вынуть поршни, приходилось отнимать всю переднюю площадку. - Ух
ты,
мать моя, старинушка!
- А ты делай, делай... Война все сгрызет. Избаловались на обновках-то! -
ворчали их
наставники, помнившие героические, на чем бог пошлет, рейсы восемнадцатого года.
- Ты
по-хозяйски: в будни-то что поплоше, а хорошее к праздничку береги!
Лишь на четвертый день для выяснения производственных возможностей
Деевского депо
на место прибыло долгожданное начальство, двое: громадный, бесконечно мирного
вида
бригадный комиссар в защитной бекешке и с ним другой, весь стальной какой-то и с
левым
усом, торчавшим чуть наискось и вверх от непрестанного подщелкиванья.
Кратковременная слякоть установилась в середине ноября, мокрый снег ложился
и таял на
черной, бесплодной деповской земле. На путях близ водокачки стояло плечом к
плечу человек
тридцать почетных тамошних стариков, зачинатели бронепоезда и ветераны,
пролетарская
гвардия столицы, колючие и надежные, как безотказная русская винтовка образца
девяносто
первого года; сравнение принадлежало Морщихину, встречавшему гостей. Бригадный
высказал
сомнение в необходимости выстраиваться в такую погоду и раньше срока, но ему
пояснили, что
так утешительней для рабочей души. Вслед за тем начальник депо рапортовал
приезжим о
наличности рабочих, за вычетом находившихся в поездках или занятых постройкой
дзотов на
столичных подступах, невдалеке.
- Здорово, рабочий класс! - начал тот, что в бекешке, и всех очень
воодушевило, что,
несмотря на мирный вид, простудную погоду и другие невеселые обстоятельства, у
него столь
решительный, запоминающийся голос; тому тоже, видимо, понравилось, как
нестройный гул
рабочего ответа слился с раскатистым криком паровоза, уходившего как раз на
передовую.

В сопровожденье местных начальников гости двинулись вдоль строя, и тот, что
постарше,
в бекешке, задавал всякие вопросы, как и полагалось на подобном смотру
предварительного
ознакомления. Так, у пенсионера Григорьева, флангового и самого почтенного в
шеренге, он
полюбопытствовал ради порядка, откуда у них зародилась эта благородная затея.
Тот молча
показал свои слишком уж для такого времени отмывшиеся руки - как бы намекая на
совесть
патриота. На вопрос же, к чему, в общем, направлено нынче рабочее стремление и,
между
прочим, что думает народ о фронтовых неудачах, старик охотно разъяснил, что
рабочий люд
стремится к такой решительной, раз навсегда, победе, чтоб затем без помехи и на
всех парах
добираться до конечной станции нашей переживаемой эпохи; насчет же сдачи
советских
городов указал, что, по свидетельству исторических книг, заманывать неприятеля в
глубину
русских лесов всегда бывало в повадках прадедов.
На предложение задавать встречные вопросы другой бывалый машинист,
Маркелыч, с
достоинством поинтересовался, из каких краев да людей происходит он сам,
многоуважаемый
гость, и тот не посмел уклониться от его пристрастной любознательности.
- Родом я буду из тульских оружейников. В семье семеро коммунистов, из них
один я
пока еще в тылу, - улыбнулся главный. - Как, удовлетворен ответом, отец, или не
очень?
- Ничего, звучит подходяще, - одобрил, в свою очередь, старик. - Дозвольте
уж,
кстати, узнать воинскую должность вашу и где доводилось воевать за советскую
власть?
- Член Военного совета... службу же начинал в двадцатом году стрелком в
Сорок шестой
дивизии.
- Очень приятно, - сказал Григорьев, оглаживая усы, хоть и находился в
строю. -
Значит, беспременно встречалися мы с вами в Симферополе... вместе Махну в тот
год
разоружали, припоминаете? Я как раз в пятнадцатой Сивашской, раньше Инзенской,
там стоял.
В силу такого старинного знакомства очень желательно понадеяться на вашу подмогу
в
означенном деле!..
Бригадный предложил было пройтись по цехам, но тут взгляд его скользнул на
зеленую
молодежь из ремесленного училища, успевшую тем временем пристроиться в конце
шеренги.
Продрогшие, в форменных гимнастерках, они так тянулись показать свою готовность
и
выправку, что, хоть и торопился в Кремль, на первостепенное совещание, все же
зашел
приласкать свою смену, завтрашний день его страны... Гости уехали, оставив наказ
ускорить
постройку бронепоезда сообразно, как было сказано, с усложнившейся фронтовой
обстановкой.
... Выбор пал на маневровую машину серии "ОВ", беженку из ржевского депо,
строенную
еще в начале века, зато прямо из капитального ремонта, судя по свежей покраске и
толщине
колесных бандажей. Сомневаясь, чтобы скромная, в рабочем просторечии овечка
потянула
бронированный состав в полтысячи тонн, Сережа выскочил на собрании с горячим
призывом
дать паровоз помощней, не скупиться на святое дело обороны социалистического
отечества;
выступление его, расцененное как самонадеянное невежество новичка, было
встречено
снисходительным смешком и оставлено даже без возражений. Это был второй, после
морщихинского, урок скромности профессорскому отпрыску за попытку купить по
дешевке
общественное признание; к счастью, наутро Сережа отправлялся в очередную ездку,
под
Ленинград. Как он узнал позже, никакой другой серии, одетый в броню, паровоз по
своим
габаритам просто не пролез бы в деповские ворота. Нет, то была единственно
пригодная для
задуманной цели машина, способная вписаться в кривую любого поворота,
непритязательная и
выносливая, как крестьянская лошадка, и тем еще удобная, что, на худой конец,
легче было
вытянуть такую из под откоса на рельсы.

Еще вчера, хозяйственно покрикивая, она растаскивала вагоны по путям, -
теперь ее
ввели в стойло на промывку, и сразу, как грачи, облепили ее котельщики,
арматурщики,
дышловики. Под бомбежкой ездили на соседнюю станцию посмотреть стоявший там в
ремонте
подбитый, заводского выпуска бронепоезд: обмеряли, рисовали схемки, и там, где
из-за спешки
не хватало чертежа, приходила на помощь прозорливая рабочая сноровка. Из старых
колесных
бандажей точили поворотные скользуны для сорокапятки на тендере, как уже успели
окрестить
противотанковую пушку; крепили кронштейны для оказавшейся под рукою, по
эвакуации с
запада, брони, которую кроили на глазок, как рабочую робу, чтобы, с одной
стороны, не
тяжелила на бегу, не мешала б размахнуться в драке, а с другой - чтоб не
осрамилась в ряду
образцовых машин большой советской индустрии. За грохотом клепки и гуденьем
электросварки совсем не слышно стало ни ползучих слухов о фронтовых неудачах, ни
воздушных тревог. Да если и прорывалось сквозь крышу жестяное бормотанье и вой
пикирующего юнкерса, грозное обещание расплаты сквозило в голосе иного
закусившего губы
паренька: "Эй, погодь там смеяться, обормо...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• ...
• 59
• 60
• 61

Закладка в соц.сетях