Жанр: Драма
Русский лес
...побежала
перевязать кого-то в деревянном флигерьке, наискосок через улицу. Поля заспешила
туда
проститься с дамой треф, в странном предчувствии, что на прощанье та непременно
приоткроет
ей клочок утаенной от людей правды... здесь-то и произошло заключительное
событие дня.
Двойной, чуть позади, настигающий свист заставил Полю обернуться.
Нестерпимый блеск
в окне только что покинутой комнаты швырнул ее назад и навзничь, и потом,
оглушенная, лежа
на спине, она увидела, как угол ее дома сперва накренился, повиснув в воздухе,
после чего стал
раздаваться на неравномерные куски, подобно льдине в половодье... и так
медленно, что
алебастровая колхозница с фронтона как бы леностно наклонялась за своим снопом,
оторванным от нее вместе с руками. Она так и падала, увеличиваясь в размерах и
каменно
улыбаясь, а Поля зажмурилась от ужаса, и через некоторое время ее разбудил
жидкий холодок
подтаявшего снега под затылком. Она присела, слизывая грязь с засолоневших губ,
и старалась
сообразить, куда же подевались мальчики с термиткой?.. и, главное, дом-то стоял
такой же,
если не считать двух обгрызенных с угла этажей, и сама она, Поля, тоже была
целая вся, и
ничто в ней не болело, только в глазах желтые листья уплывали влево и назад, всё
влево и
назад, за спину. А уж там тащили что-то на носилках к подъезду, и незнакомый
сдавленный
голос прокричал, что убили Наталью Сергеевну, и это означало, что мальчиков
отыщут потом,
под щебенкой, а пока уносили ту самую женщину, которой необходимо было передать
ключик
от Вариной комнаты, чтоб не потерялся. Тогда Поля безо всякого усилия поднялась
и, шатко
обойдя груду еще дымившихся обломков, догнала носилки, - на них покачивалась в
такт
шагам запрокинутая женская голова в короне полуседых, ничуть не сбившихся волос,
а самое
тело ниже пояса и поверх собственной одежды было наспех прикрыто мужским пальто,
так что
меховой воротник волочился сбоку по снегу. И, разглядев это при свете все еще
пылавшей
термитки, Поля вскрикнула, а Наталья Сергеевна вскинула на нее огромные, не
свои, ужасно
черные глаза и не узнала.
- Пожалуйста, соблюдайте порядок... прежде всего спокойствие. Очень хорошо.
Спасибо, я вам так благодарна. Я встану сейчас. Нет, нет, мне совсем не больно,
благодарю
вас... - Так без передышки распоряжалась она, отвечая на вопросы, которых ей не
задавали, и
вдруг нечеловеческое прорвалось сквозь стиснутые зубы: - Да почему, почему же не
остановит их никто?.. ах, боже мой, негодяи-то какие!
Видимо, возбуждение глушило ее боль, она не простонала ни разу, пока несли,
только
металась, не хотела, потому что несли ее куда-то безвозвратно в глубину и вниз,
по ступенькам,
и Поля следом шла, не отрывая глаз, едва касаясь земли, как во сне. И потом,
поставив носилки
посреди подвала, как в пустыне, все разбежались - к телефону, или, может быть,
откапывать
мальчиков, или просто... чтоб не видеть. И больше никого не осталось возле
Натальи
Сергеевны, кроме господина с лицом из мятой бумаги и в необыкновенном полосатом
пиджаке,
и что-то до отчаяния знакомое было в его ниспадающей шевелюре и колючих золотых
очках.
Но нет, это был не тот доктор из детского воспоминания, а кто-то другой, чью
фамилию Поля,
как на грех, забыла. И откуда-то взявшаяся зловещего вида старуха, должно быть и
в душе
такая же чернавка, настойчивым шепотом уговаривала господина взять назад пальто
с носилок
- затем ли, чтоб не простудился, или чтоб не испортилось, не пропиталось чем-то
самое
пальто; а сын отбивался, не разжимая губ, молил ее таким же шипящим тоном
многолетней
ненависти, чтоб ради всевышнего, безжалостно-правосудного, хоть раз в жизни
оставила его
одного... и вдруг старуха необъяснимо исчезла, как оно и должно происходить во
снах, но все
равно зрелище это, непоправимо страшное, расплывавшееся при свете подслеповатой,
вполнакала, лампы в потолке, с такою силой приковывало взгляд, что Поля только
сжалась в
своем углу, а уйти не могла.
- ...боже, изверги какие! Да где же умы-то человечества? Нет, этого ж так
нельзя
оставить... их просто всех убивать надо без разбору, топором. Какие там
капиталисты, да
просто они подлецы, их же убивать надо!.. - снова и снова, воспламененно и тоном
внезапного
открытия начинала раненая. - Но посмотрите ж кто-нибудь, что у меня там с
ногами. Я хочу
встать, помогите. Мне нужно идти на пост, я запаздываю... - И снова с отчаянием
предельной
муки: - И ведь никто, никто не спросит у него построже, по-мужски, зачем же ему
нужны
такие подлецы на свете?
- Перестаньте... лежите тихо, Наташенька. Сейчас... Скорая помощь... и
потом наступит
длинный-длинный отдых, - опустясь на колено, бормотал над нею человек в пижаме.
-
Держитесь из всех сил, ради внучки нашей держитесь. Вы же волевая! Помните, как
вы
динамит ко мне в наволочке принесли?.. и я руку вам поцеловал за смелость... и
как они потом
обманули нас обоих, надсмеялись над нами, помните?
- Я вас не вижу, кто вы? - отстраняясь, спрашивала Наталья Сергеевна. -
Закройте же
там... как дует! Ах, вот что: кажется, я совсем стала односторонняя... дама
треф! Нет, не болит,
но... это ужасно, я даже за молоком не смогу сходить, когда Зоенька вернется...
- Не думайте... я позабочусь о ней, разыщу, возьму к себе, - со
стариковской одышкой
торопился тот в напрасном стремленье успеть проникнуть к ней в сознанье через ее
бездонный
зрачок, добежать, припасть, вымолить себе прощенье. - Это я, Саша... Помните тот
вечер на
Сергиевской, и потом как я на коньках вас учил... помните?
Ему удалось наконец, она затихла, стала понимать.
- А-а, это всё вы опять... - разочарованно, в мучительном изнеможении
протянула
Наталья Сергеевна. - Как же я любила-то вас, Грацианский... И даже когда вы со
шлюхой этой
под ручку из Дарьяла выходили, все равно и тогда любила! И как я всю жизнь от
вас бежала, а
судьба сводила меня с вами на каждом шагу... даже сейчас, сейчас! Вы так всегда
цеплялись за
жизнь... на дочку в гробу не пришел взглянуть, а это нельзя, нельзя... это надо
уметь,
Грацианский...
- Но я же болен был тогда, дорогая!.. - простонал тот, с бумажным лицом, а
Поля
поняла, что он солгал и теперь.
- ...даже внучку проводить не пришел, хотя ведь это не связано с расходами,
Грацианский... разве только шоколадку?.. Так сколько же я любила и прощала
вам?.. но,
слышите, запрещаю брать Зоеньку оттуда, не велю. Не хватайтесь за эту соломинку,
не
причиняйте больше людям зла. Вот оно, идет... о, какое! Ах, уйдите теперь, я
сейчас умру.
... Когда встревоженная наступившей тишиной Поля снова выглянула из-за
бетонного
свода, Наталья Сергеевна еще жила; пальцы ее двигались поверх пальто, и, припав
сбоку,
мужчина в пижаме шептал что-то ради оправдания себе и ей в дорогу; седоватые
жидкие космы
свешивались до самого ее лица. Совесть и время не позволили Поле оставаться
здесь дольше.
Крадучись, она покинула подвал и сперва начисто вытерла снегом песчанистую грязь
с лица,
потом в нише под лестницей отыскала свои пожитки.
... На улице валил густой снег. Трамваи недавно начали движение после
отбоя. На Полину
удачу санитарный поезд отходил с запозданием в четыре минуты. Новые подруги за
руки
втащили ее в теплушку. Шипел прицепленный паровоз невдалеке. Облепленные снегом,
начальник госпиталя с комендантом заканчивали обход эшелона перед отбытием.
- Как, натерпелись страху, девушки? - испытующе спросил Струнников,
остановясь
возле и высвечивая фонариком глубину вагона: подразумевались неистовства только
что
отгремевшего налета. - Ничего, закаляйтесь, красавицы!
- Да мы уж подзакалились немножко... - отвечало ему с полдюжины незвонких
девичьих голосов из-за Полиной спины.
- А раз так, чего ж замолкли? На войне без песни никуда: всегда держите ее
в
санитарной сумке, под рукой... как костерку в стужу, не давайте затухать, то-то.
Ладно,
отдыхайте пока...
Поля стояла как раз у дверного проема, но, оглушенная происшествиями дня,
не
расслышала ни слова, не заметила и отправительного гудка. Ни мыслей не было, ни
горечи, ни
боли в ушибленном при падении теле, а только ей казалось, что она уже старая.
Прислонясь
виском к косяку, она глядела на косые, липкие хлопья летящего снега. Он был
такой щедрый в
ту ночь, как всякий запоздалый и потому ненужный дар.
Глава двенадцатая
Оговоримся заранее: по не зависящим от него обстоятельствам Морщихин
диссертации
своей так и не дописал. Зато благодаря ей он в продолжение двух часов находился
в
непосредственной близости к одному первостепенному открытию, причем
опубликование его
не в меньшей степени вознаградило бы автора за понесенный труд... Когда Иван
Матвеич
надоумил Морщихина попытать счастья у профессора Грацианского, фамилия
последнего была
уже известна диссертанту, и не по лесным статьям, а именно с той самой
интересующей его
стороны. Он умолчал в тот раз о своем заочном знакомстве с Грацианским не из
желания
выведать нечто сверх уже известного ему, а, надо думать, лишь из опасенья своим
несвоевременным признаньем снизить в глазах Ивана Матвеича ценность его услуги.
На самом
же деле предвоенная поездка Морщихина в ленинградские архивы оказалась не вполне
бесплодной: он сразу наткнулся на загадочную, хоть и недолговечную, юношескую
организацию, еще в те годы ставшую достоянием печати под именем Молодой России.
В
специальных досье департамента полиции фамилия Грацианского фигурировала всего
трижды
и, по несколько смутному контексту, в качестве одной из жертв замысловатой
жандармской
махинации. У Морщихина не оставалось никакой надежды когда-нибудь отомкнуть ее
секретный замочек, а за истечением подсудных сроков он вообще полагал
Грацианского уже в
мертвых. Тем поразительней было узнать, что главный герой тайны существует, и не
только
здравствует, но и преуспевает по лесной части, квартируя в соседнем районе -
сорок копеек на
автобусе. При желании, в ту пору еще нетрудно было отыскать живых свидетелей
прошлого,
ветеранов ссылки или, скажем, участников баррикадных боев на Пресне, но подобный
деятель,
без всяких повреждений миновавший несчастия царизма и случайности революции,
поистине
мог считаться чудесной находкой.
Из-за скорого отъезда у Морщихина не оставалось времени на письменную
просьбу о
личном свидании; на следующее утро он рискнул отправиться по указанному адресу
без
предупрежденья, в качестве научного работника, возымевшего внезапную нужду в
помощи
благородного коллеги. И едва свернул в Благовещенский тупичок, сразу стала
понятна причина
его безуспешных попыток связаться с Грацианским по телефону. Все здесь вперебой
повествовало о ночном погроме: занесенные снежком головешки ларька, откуда
женщины
выбирали обугленную картошку; груда неразобранных обломков со сталактитами
намерзшего
льда; как бы варварской дубиной сбитый на сторону церковный купол со вмятиной в
золотце;
порванные провода и самый дом с отколотым углом на фасаде, так что виднелась
уцелевшая
мебель в неестественно пышных белых чехлах. С минуту Морщихин в нерешительности
наблюдал, как смельчаки аварийной команды извлекали из водопроводного люка
неразорвавшуюся фугаску... но другого такого насквозь свободного дня могло и не
представиться в дальнейшем; ему посчастливилось прорваться сквозь оцепленье и
войти в
подъезд. В ответ на стук престарелый женский голос тоном яги из дупла опросил
его через
цепку вдоль и поперек, кто он, откуда и зачем. И сперва как будто повезло:
хозяин оказался
дома, но затем обитая клеенкой, на войлоке, дверь снова захлопнулась, и лишь
после долгого
унизительного перерыва пролязгало с полдюжины засовов и замков.
Хозяйка исчезла с редкостной в таком возрасте быстротой, лишь хвост ее
капота, подобно,
ритуальной метле, мелькнул в конце коридора, а на смену матери, прикрывая горло
рукой, с
притворно-болезненным выражением в лице, показался сам Грацианский. Вместо
ожидаемой
развалины перед Морщихиным стоял величественный, вполне на собственных ногах
мужчина,
видимо осознавший свою выдающуюся роль в человеческом прогрессе и примирившийся
с
тяготами неминуемой при этом славы; даже не зная, что это и есть гроза лесных
еретиков,
можно было сразу предположить в нем видного деятеля на ниве пускай несколько
неопределенного профиля, однако ни в малой степени не подлежащего обсуждению
смертных.
Он издал краткий, полувопросительный звук, и Морщихин объяснил в ответ, что лишь
крайняя
необходимость, ввиду экстренного отбытия из столицы, вынудила его отважиться на
вторжение
в такую рань и при столь плачевных обстоятельствах; стрелки на стоячих часах за
полуприкрытой дверью показывали половину двенадцатого. Грацианский выслушал
посетителя
с оттенком кисловатого недоверия, и вначале ему будто и польстило признание его
революционных заслуг и житейского опыта, а вслед за тем как бы и встревожило.
Сомнительность повода для посещения и внезапность его, словно гость стремился
застать
хозяина за неподходящим занятием, да и слишком новехонький, прямо из цейхгауза
белый
командирский полушубок... все это вызывало у Грацианского явное подозрение,
ослабить
которого не смогла и вынужденная ссылка на Вихрова, тем более что письма-то от
него
рекомендательного на руках у посетителя не оказалось.
Вместе с тем было бы неразумно и отказать в таком разговоре, а потом неделю
мучиться
неизвестностью относительно истинной причины визита.
- Что ж, несмотря на наши старинные разногласия, я всегда с известной
нежностью
вспоминаю этого человека, с которым, э... в годы политических гонений делил
гороховую
похлебку в одной греческой кухмистерской на Караванной, - насильственно и
несколько
чопорно улыбнулся Грацианский. - Давненько мы не видались... как он там, все
похрамывает?
Нет, нет, не в смысле идеологическом, а вообще... Сто лет сбираюсь позвонить
ему, да некогда.
Кстати, потерял... не помните ли номерок его телефона?
- Иван Матвеич еще вчера жаловался мне, что, несмотря на неоднократные
заявления, у
него до сих пор не установили аппарата, - догадливо и четко, чтобы не оставалось
никаких
сомнений в отношении его, сказал Морщихин.
- А, узнаю Ивана по его неуменью устраивать личные дела, - посмеялся
Грацианский,
как будто об отсутствии телефона у Вихрова слышал впервые. - Рад оказать ему
посильную
услугу, но сожалею, что вы затянули свое дело до отъезда. Попрошу прощенья за
нескромность: ехать собираетесь в служебную командировку или же, э... просто
так, на
родину? - с запинкой на слове осведомился он, пояснив при этом, что по условиям
осадного
положения в столице некоторые выезжают из Москвы кто куда, в том числе и на
родину.
Чтоб не осложнять дела, Морщихин должностей своих не назвал, но сразу
понял, что, в
сущности, вопрос хозяина касался того, каким образом он, молодой человек,
избегнул
мобилизации своего возраста.
- Нет, нет, Александр Яковлевич, я именно на войну и еду, - не моргнув
глазом,
успокоил его Морщихин.
Такого рода замечание должно было предостеречь Грацианского; уже тогда он в
каждом
посетителе видел подосланного с особо сыскными целями, но душевное его
расстройство еще
не достигало своего рокового предела, и он, самонадеянно решив, что непременно
обыграет
своего партнера, если тот не предъявит каких-нибудь чрезвычайных козырей,
широким жестом
пригласил гостя в кабинет.
Они последовали во вторую, по коридору, комнату направо, застланную ковром,
с
глухими книжными шкафами и тяжелыми полураздвинутыми гардинами; свежий снег за
окном
пасмурно отражался в стеклах шкафов и антикварных безделушках, скромностью своей
способных обмануть неискушенного посетителя. Усадив Морщихина в кресло и создав
ему
необходимый уют в виде пепельницы и припасенных на такой случай дешевых папирос
в
стаканчике тусклого серебра, хозяин отошел к окну и долго наблюдал, как саперы
бережно,
даже благоговейно грузили в кузов машины каплеобразную болванку с отломившимся
стабилизатором.
- Не могу скрыть от вас, уважаемый товарищ, что действительно вы выбрали не
совсем
удачный денек для беседы на столь интересующую вас тему, - мягко зашелестел
Грацианский,
как только саперы увезли ее наконец. - Война посетила и наш тихий,
благословенный
тупичок. В ушах моих все еще звучит огненный шквал, скрежет камня, грохот, э...
да, именно
так: обваливающегося неба. Дело в том, что в минувшую ночь я потерял если не
самое близкое,
то, во всяком случае, бесконечно дорогое мне существо, с которым связаны лучшие
воспоминания моей юности. Горько признаваться на закате, что, несмотря на все
мои
многолетние старания завоевать признательность современников, это было
единственное
существо, которое меня... да, пожалуй, любило! С раздробленными ногами оно
угасало
буквально у меня на руках, и, примечательно, последний его вздох выражал
проклятие, э... ну,
скажем, вчерашнему дню. Именно это внушает мне глубокую веру в это самое, как
его, в
окончательное торжество дела, которому мы с вами посвятили наши жизни. Однако
подобные
потрясения не проходят бесследно, и потому до конца дней я буду носить в сердце
воспоминанье об этой бомбежке, как старые солдаты носят в себе... ну, как оно
называется?.. да,
осколок вражеского железа. Нет, нет, оставайтесь, не покидайте меня, - опередил
он, заметив
слабое движенье в морщихинском кресле, объяснявшееся всего лишь попыткой гостя
воспротивиться этому нажиму, под которым начинала плавиться его воля. То был
вовсе не
намек, а только естественный поиск сочувствия. - Человек, подобно вам
отправляющийся в
бой за передовые идеи века, имеет право на внимание к своим неотложным, хотя,
признаться,
хе-хе... и несколько причудливым нуждам. Единственное наше утешение состоит в
том, что
любое горе лишь временно омрачает нашу так называемую душу, но потом ее снова
пронизывают во всех направлениях лучи жизни со своими могучими и полнокровными
противоречиями, э... не так ли?
Он плел вокруг гостя свою паутину, и Морщихина все сильней охватывала
нарастающая
сонливость, как если бы усыпляли перед операцией. Самое кресло до такой степени
послушно
согласовалось с любым положеньем тела, что сперва начали пропадать мысли,
отниматься
ноги, и под конец пришлось пощупать украдкой, не одеревенел ли нос. Остатками
сознания он
сообразил все же, что только вполне беспощадный к людям человек способен столь
щедро
делиться своими переживаниями по поводу утраты незабвенного существа, что вся
его
лирическая болтовня - лишь завеса, за которой он неторопливо обдумывает варианты
контратаки, что, в сущности, при внешней многословности этот гражданин не
разговорчивей
плиты могильной. Раздражающая двойственность впечатлений заставила Морщихина еще
раз
приглядеться к собеседнику в сопоставлении с окружающей обстановкой.
Аскетическую отрешенность от всего житейского, телесного, обывательского в
облике
Александра Яковлевича Грацианского, в особенности эти впалые глазницы, высокий
лоб,
землистые щеки, стоило бы даже закрепить на холсте в образе какого-нибудь
заграничного отца
церкви, вроде Августина той поры, когда он, презрев земное, начал прозревать
небесное... если
бы не легкомысленной раскраски галстук, шлепанцы на ногах с меховыми шариками и
препышная, не на гагачьем ли пуху, венгерка, несколько жарковатая по такой
натопленной
квартире; к слову, как ни искал глазами Морщихин, так и не нашел поблизости
источника столь
умиротворяющего, вяжущего тепла. Домашней работницы Грацианские не держали,
обстановка
же носила оттенок показной умеренности, рассчитанная на чью-то постороннюю
любознательность... но рождалось невольное подозрение, что ужасно много всякого
добра
скрывалось в стенных чуланчиках, тайничках с замочками, да и в самом кабинете
нашлась
скрытая ниша со шторкой, из-под которой предательски свешивалась связка сухих
белых
грибов. В иное время Морщихин лишь порадовался бы, что выдающиеся мыслители
нашего
времени столь приятно поживают при советской власти, но сейчас было нечто
неприличное,
даже отталкивающее в том, до какой степени не чувствовались здесь бедствия
народной войны.
Словом, в полуосажденной Москве Морщихину еще не попадалось такого
благополучного
жилища под семью перекрытиями, жилища с полностью сохранившимися стеклами,
проклеенными полосками кальки от взрывной волны, с отменной тишиной, нарушаемой
лишь
стуком часов да подозрительными шорохами третьего лица за полуприкрытой дверью,
и, в
заключение, с таким разлитым в воздухе кофейным благоуханием, что гость,
притащившийся
натощак, стал испытывать сосущее желудочное беспокойство.
- Крайне печально, что вы запоздали к завтраку, и я не смогу предложить вам
стакан, э...
чего-нибудь такого, - деликатно извинился Грацианский, приметив легчайшее
шевеленье
морщихинских ноздрей. - Впрочем, если вы располагаете временем...
- О, не беспокойтесь, я довольно плотно закусил в дорогу... и, может быть,
с вашего
позволения, мы перейдем прямо к делу? - стряхнув оцепенение, зашевелился
Морщихин. - К
сожалению, время слишком ограничено у всех, как вы глубоко подметили,
отъезжающих в бой
за передовые идеи века.
Он явно начинал сердиться, прежде всего на себя за свое необъяснимое
подчинение
чужой холодной и враждебной воле.
- Тогда чудесно... - согласился хозяин и слегка поморщился на повторившийся
шорох
за дверью. - Я надеюсь, что часа вполне хватит вам, э... для интересующего вас
разговора? Но
если бы вы обрисовали пополней профиль вашей работы, мы смогли бы истратить этот
час
возможно продуктивнее.
Поглаживая затекшие колени, Морщихин терпеливо изложил тему диссертации,
указал на
недоступность ленинградских архивов, для краткости умолчав как о своей
предвоенной
поездке, так и о зубатовщине, и в заключение подсластил все это ссылкой на
лестные отзывы о
памяти и любезности своего собеседника. Тот весьма резонно возразил, что по
указанному
периоду русской истории в мемуарной литературе имеются классические творения, до
такой
степени исчерпавшие весь известный материал морщихинской темы, что было бы
безумием
тратить силы в поисках кладов на стороне. Морщихин сходился с ним в оценке
некоторых из
такого рода книг; однако, по его мнению, записанные не по свежему следу и без
дневников,
воспоминания всегда носят на себе печать вымысла и авторского округления
действительности,
а самые блистательные историко-политические исследования, как выразился он
коснеющим от
неизъяснимой тоски языком, в большинстве представляют собой философский или
статистический концентрат отсутствующих, к сожалению, хотя само собою и
подразумевающихся фактов. "Конечно, книги эти бесценны для людей просвещенных,
вроде
нас с вами, - через силу схитрил Морщихин в духе вихровских советов, - так как
приводят в
стройность уже накопленные знания, но рядовой читатель желает знакомиться с
прошлым во
всех житейских подробностях, и претензии эти до некоторой степени основательны,
потому что
апелляция к сердцу всегда доходчивей, чем к уму, и, к слову сказать, в этом
вечный смысл
искусства, и оттого выводы, самостоятельно возникающие в душе читателя или
зрителя после
прочтения книги или просмотра театрального представления, закрепляются
неизмеримо
прочнее тех, что в готовом виде провозглашаются со страницы или у рампы".
- Понимаете вы меня теперь? - с безнадежным чувством закончил Морщихин.
- О, разумеется!.. купившему театральный билет за свои трудовые деньги
гораздо
интересней чувствовать себя в зрительном зале свидетелем или судьей излагаемого
события,
нежели тупицей, затверживающим общественно полезные прописи, - с несколько
поспешной
готовностью поддержал его Грацианский, усаживаясь в кресло напротив, и даже
привел в
пример ряд известных современных романов и пьес, дельно излагающих проблемы
прокладывания осушительных рвов или устранения опозданий на железных дорогах. -
Только
не поймите меня превратно, - спохватившись, тотчас же оговорился он. - Хотя я и
сам за то,
что театральное представление, например, должно выдерживаться зрителем без
предварительной анестезии, что художественная ткань не выносит перегрузки
дидактикой... но
ведь литература есть вид общественного мышления, которое мы никак не можем
предоставить
на откуп частным, даже гениальным личностям... Пускай это несколько и снижает
формальную
ценность произведения. Ничего, пусть будет чуточку похуже, но поэпохальнее,
подоступнее
для всех!
- Простите, да кто же вам сказал, что наша эпоха стремится к снижению
уровня, к
девальвации, так сказать, искусства? - загорячился Морщихин. - Напротив, мы
полагаем, что
искусство освобожденной планеты превзойдет все известные образцы прошлого.
- Вот тогда мы и продолжим наш разговор, хе-хе... после окончательного
освобождения
планеты, - с блеском неподкупности отразил Грацианский, прекращая дискуссию. -
Итак,
сколько я понимаю, вы собираетесь подарить миру нечто высокохудожественное?
- Нет... но мне хочется воссоздать ряд развернутых эпизодов юношеского
движения,
построенных с протокольной точностью и на возможно большем количестве координат.
Я
предполагаю привлечь туда дневники, биографии, судебные хроники... даже с
указанием, на
полях разумеется, тогдашних цен на товары или газетных происшествий,
формировавших в те
годы общественные настроения.
Грацианский поощрительно кивнул головой:
- Понятно... И план уже одобрен руководителем вашей работы?
- Да она и с самого начала была задумана как хрестоматийное пособие к
истории партии.
В частности, меня занимают некоторые мало освещенные эпизоды тех лет, до сих
пор, как мне
думается, чреватые для нас последствиями.
- Как же, как же... - размеренно шелестел Грацианский, косясь на дверь, за
которой
слишком уж откровенно скрипнула половица: кто-то слушал их за порогом. - Ну, что
же вам
сказать?.. богатейший замысел! Правда, это не очень ново, э... и раньше пытались
по обломкам
производить реконструкцию, скажем, памятников архаической архитектуры, но еще
никто не
пробовал вызывать публично, на площади, призраков из аэндорской курильницы, чтоб
заново
сыграли свой жестокий спектакль, э... в поучение потомкам! И все же в вашем
замысле я вижу
высокий
...Закладка в соц.сетях
