Жанр: Драма
Русский лес
...достаточно разумен, чтоб не поучать пожилого и, видимо,
заслуженного
человека, раз он сидит у тебя... но, как было тут тонко подмечено, бронепоезда
ходят только по
прямой, и, возможно, я не дождусь случая высказаться на равных с ним основаниях!
В этом месте сам Александр Яковлевич заступился за Сережу:
- Не мешай ему, Иван... юноша дельные вещи говорит. Но, боже, как стрелкито
на часах
истории бегут!.. Давно ли Таисия Матвеевна снимала с маленького путешественника
мокрый
полушубок в этом самом кресле, и вот уже... - Он заметил наконец просительные
знаки,
которые подавал ему Иван Матвеич из-за Сережиной спины. - Но, прошу вас,
развивайте
вашу, э... интереснейшую мысль о войне, молодой человек.
Сережа замялся, встревоженный странным, из-под приспущенных век блеском в
глазах
противника.
- Я хотел сказать, что если у прежних общественных движений не хватало духу
довести
дело справедливости до конца, то у нас его, пожалуй, хватит... Словом, война для
нас не игра,
не авантюра, как для врагов наших, а великое народное задание, успех которого
прежде всего
зависит от бескорыстия современников.
Он имел в виду душевную чистоту, и противник немедля ухватился за его
оговорку.
- Бескорыстие?.. - рассудительно повторил Александр Яковлевич. - На мой
взгляд,
понятие это более применимо к животному или механизму, чем к разумному существу.
Бескорыстны гроза, корова, велосипед... впрочем, объяснитесь, как вы сами
понимаете это
слово?
Несколько мгновений Сережа, потупясь, глядел в пол перед собою.
- Ну... готовность совершить нечто для ближнего без всякой личной выгоды.
Александр Яковлевич улыбнулся:
- Тогда, пожалуй, наиболее бескорыстное, что мы совершаем для ближнего, -
это храп
по ночам... Нет, я вовсе не хочу принизить ваше благородное намеренье, юноша, -
поторопился он, заметив нетерпеливое Сережино движенье. - Но любое осмысленное
действие предполагает цель, достижение которой сулит нам хотя бы моральное
удовлетворение, э... пропорциональное количеству затраченных усилий, то есть
выгоду. Вряд
ли вы имели в виду лишь денежное вознаграждение... Но разве признательность
народа -
ничто для вас? Да, наконец, этика наша и не исключает личных побуждений при
подвиге...
Ну-ка, покопайтесь у себя внутри, юноша, вполне ли бескорыстно, к примеру, вы
бросаете на
весы единственное свое сокровище, э... свою песчинку?
Он глядел так пристально, словно вдавливал свою мысль в молодого человека.
- То есть вы хотите сказать, что я иду на фронт ради личной славы, орденов
или
военного пайка? - чуть дрогнув, усмехнулся Сережа, с ненавистью глядя в совсем
спокойное,
если бы не подергивание века над глазом, лицо противника.
- Нет, я полагаю, вы делаете это ради того же, что имею в виду и я и о чем
вы думаете в
настоящую минуту! - с намеком ударил Александр Яковлевич.
Разумеется, вопрос имел дополнительной целью возбудить любознательность
Коли
Лавцова к тайне Сережина происхожденья... а дальше, дескать, само пойдет! Но
Коля Лавцов не
сразу разгадал смысл скользкого намека и потому вовремя не пришел дружку на
помощь, лишь
понукал его взглядом, чтоб бил хлестче, раз уже началось... Сережа молчал, в
самом молчании
его можно было прочесть утвердительный ответ.
- Я очень польщен, - кивнул он наконец, побледнев, - что после
обстоятельного
разбора отцовской биографии вы принимаетесь и за мою собственную... хотя, в
сущности, она
начнется лишь завтра. Хорошо, я отвечу вам на это! - И вдруг схватил листок
бумаги со стола.
- Пора нам назад, Серега, а то Павел Андреич серчать станет... - освобождая
дорогу на
случай отступленья, помог с тыла Лавцов. - Пошли, что ли?
- Нет, постой... рано еще спасать меня, - бормотал Сережа, накидывая на
бумаге
контуры непонятного пока чертежа. - Я ему сейчас... сейчас по существу отвечу.
Карандаш сломался, и Сережа не заметил, кто подал ему другой, зато каждой
клеткой тела
чувствовал он присутствие Грацианского, тоже приподнявшегося с места и
следившего за ним
из-за плеча. На листке возник схематический, в продольном разрезе, профиль явно
пассажирского паровоза, в частности - то потаенное и тесное пространство в нем,
что
образуется между днищем дымовой коробки и лафетом бегунковой тележки,
изображение
получалось настолько точным, что можно было опознать и марку машины.
- Это собачий ящик у нас называется, - пояснил Лавцов, обращаясь ко всем. -
Заело
парня, вторую неделю про тот случай забыть не может... - И пока Сережа
заканчивал рисунок,
рассказал про недавний случай с одним паровозом, воротившимся в депо из ночного
пробега.
По его словам, ничего в том особо завлекательного не было. А просто, дело
житейское,
уже на смотровой канаве, с факелом ревизуя снизу паровоз, машинист заметил там
торчавшие
из мрака новые сапоги. Вслед за тем, на потеху деповских ребят, из-под паровоза
вылез
чумазый, всем чертям родня, безбилетный заспавшийся мужчина лет сорока пяти в
брезентовом
плаще, несмотря на двадцатиградусный мороз. Чудак оказался спекулянтом,
регулярно
провозившим картошку на московский базар. Мешок у него отобрали и после проверки
документов отпустили без последствий, если не считать двух назидательных ударов
по шее для
острастки на будущее.
- Прошу внимания... - заговорил Сережа и стал объяснять весь путь
спекулянта от
рельсов до тайника. - Он прополз со своим неуклюжим грузом вот здесь, между
колесными
скатами, в метель и во время минутной остановки поезда на полустанке, рискуя
навсегда
распроститься с новыми сапогами. Двести с лишком километров затем он пролежал в
трясовице, на ледяном сквозняке, не смея шевельнуться, чтобы не обжечься о трубы
пресс-масленки над его головой. Прибавьте к этому зной от перегретых цилиндров,
грохот
больших колес на рельсовых стыках, дребезг маленьких передних бегунков... и вы
легко
сможете представить, во что ему обошелся его товар. Тот же самый труд,
совершенный во имя
более почтенной цели, был бы вправе называться подвигом... он же принял на себя
все эти
усилия и опасности ради наживы.
- Видно, добротного здоровья гражданин! - подивился Иван Матвеич.
- Да он бы и доставил до базара свой товар, кабы спьяну не заснул там,
чудило экое... -
со смешком заключил Лавцов.
Тем временем Александр Яковлевич воротился на свое место.
- Что же, нам остается поблагодарить уважаемого Сергея Ивановича за дельный
совет не
возить картошку под паровозами, - плоско, от непонятного раздражения, пошутил
он.
Тут уж не вытерпел и сам Иван Матвеич.
- Сколько я понял, мой Сергей Иваныч другое собирался тебе сказать, а
именно... -
жестко и так, чтоб ни слова не пропало, вмешался он, - что, если бы люди вместо
достижения
личной выгоды или бессмысленного причинения зла ближнему обратили бы свои усилья
на
более достойные цели, они давно достигли бы поголовного благоденствия на земле.
Так ли я
понял тебя, Сережа?
- Почти так... - кивнул Сережа, разрывая в клочки свой чертежик. - Вот я и
хотел
спросить, в свою очередь, какую личную корысть преследовал господин Грацианский,
перед
самым боем напоминая мне, что я сын раскулаченного в двадцать девятом году... и
что мне
надо еще заработать, кровью омыть мое новое имя.
Только теперь скрытая игра окончательно прояснилась для Коли Лавцова, и,
как только
прояснилась, он с недобрым выраженьем в лице двинулся на встревоженного
Александра
Яковлевича, который стал отъезжать со стулом назад, делая при этом как бы
плавательные
движения руками. Ничем нельзя стало предотвратить назревшее происшествие, тем
более что
по характеру обстоятельств именно этот посторонний молодой человек имел право
быть судьей
в разгоревшемся споре.
- Эге, вон ты куда махнул... - усмехнулся Лавцов, с брезгливым любопытством
оглядывая Александра Яковлевича с головы до пят. - Тоже орел... мяса тухлого
ищешь? Но
нет, мы тебе этого парня на питание не отдадим.
- Воздержись, Николай!.. - умоляюще крикнул Сережа.
- Погоди, я профессорским тонкостям в поведении не обучен... теперь уж я за
тебя
поговорю, - продолжал Лавцов, разминая плечо и держа Александра Яковлевича в
состоянии,
близком к обмороку. - А мне то невдомек, чего это он старается, вроде как
молоточком
постукивает? А это он клинышек в наш бронепоезд заколачивает... в самую нашу
троицу, в
самую что ни есть ходовую его часть!.. - И юноша уже колебался перед искушением
рассчитаться с господином за его коварную подножку, но - оттого ли, что
находился в
военной форме, или по соображениям возрастной разницы - ничего такого себе не
позволил, а
только покачал головой и отвернулся со вздохом. - Пора нам идти, Серега, а то я
что-нибудь
такое некультурное совершу. Опять же вроде отсюда слышу, как Павел Андреич
гневается на
нас с тобой!
Кое-как Таиске удалось задержать отъезжающих молодых людей на четверть
часа, но все
были под впечатлением чуть было не разразившегося скандала; общий разговор не
налаживался. Стали прощаться, и Лавцов со значением поблагодарил хозяев за
интересно и с
пользой проведенное время. Все, кроме Александра Яковлевича, вышли в прихожую,
чтобы без
стеснения обняться напоследок и произнести надлежащие при проводах слова. Вскоре
за тем
успевший оправиться, он тоже стал собираться в дорогу, и тут Иван Матвеич снова
проявил
чрезмерную, столько раз вредившую ему деликатность. В конце концов Грацианский
был уж
тем одним сильнее, что всегда готов был применить низкое оружие доноса и
клеветы, от
которого гадливо отвернулся бы Иван Матвеич; он не за себя теперь, а за Сережу
опасался.
- Разволновались ребятки, - сказал он, стараясь сгладить впечатление от
происшедшего. - Надо понять и их... вся подмосковная страда ложится на их
молодые плечи,
таким образом!
- Все волнуемся... однако никому не следует делать поспешные личные выводы
из
отвлеченного спора.
- Но согласись же, не следовало и тебе, Александр, подобные вещи солдату
под руку
говорить... да и еще в момент, когда именно отдельные песчинки решают исход
схватки.
- Не слишком ли много чести? - ворчливо поежился тот. - Оба мы с ним
достаточно
незначительные особи, чтоб повлиять на ход большой истории. Кому-кому, а тебе,
советскому-то профессору, полагалось бы это понимать...
В свою очередь, Иван Матвеич с резкостью привел ему разительный пример 1835
года,
когда такая незначительная особь, как гусеница дубового заболонника, убила
тридцать тысяч
дубов в Венсенском лесу. Можно было возразить, что не в единственном числе
действовал
упомянутый заболонник, но, с другой стороны, Александр Яковлевич и сам сознавал
свою
множественность... Неожиданно он смягчился, поворчал, простил.
- Ничего, я не сержусь... Дети всегда бросались грудью на шипы истории, не
осведомленные о подобных попытках в прошлом. Они думают, что Наполеон - это
пирожное,
а Галифе - кавалерийские штаны... но тебе-то, Иван, следовало бы вступиться за
своего
старого, проверенного друга. Ладно, ничего... кстати, насчет австралийца подумай
и во всяком
случае навести под Новый год.
Ему пришло в голову, что напрасно понадеялся на вихровскую сговорчивость:
выгодней
было под любым предлогом затащить Вихрова к себе, в случае его прихода уведомив
австралийца по телефону и придав этой встрече оттенок случайности. Порванную
бомбежкой
связь в Благовещенском тупике восстановили уже к концу следующих суток.
... В тот вечер брат и сестра, как всегда, высидели положенное время перед
сном в беседе
о вещах, понятных обоим с полуслова.
- Вот мы и опять одинокие с тобой, сестра, как в Пашутине. Будто и не было
ничего. И
расходу меньше, таким образом.
- Война любит молоденьких... Чего он прибегал-то к тебе?
- Так... Нет, не гожусь я для великих бигв, Таисия.
- Есть кому и без тебя нынче за лес-то драться, Иваша.
- Верно, подросли... К весне, как сгонят немца с Енги, поедем-ка мы на
бывалошние
наши места, сперва на побывку, а там... Слышу, зовет меня старик: соскучился!
- Там хорошо, дожить бы только, Иваша! - и вдруг заплакала так по-детски
безнадежно, что у брата перевернулось на душе. - Казни ты меня, Иваша...
побоялась я даве
при Сереженьке-то виниться... Ведь я все карточки наши пайковые невесть где
посеяла...
Известие грозило значительными последствиями.
- Может, украли у тебя? - спросил он, чтоб облегчить вину сестры.
- Чего ж людей зря марать: сама. В тряпицу было завернуто... и талончик на
дрова там
же находился. Всю улицу на коленках изрыла, не видать на снегу-то!..
Горю ее не было конца: на короткое время ответственность за жизнь брата
заслонила
перед ней даже разлуку с Сережей. Тогда Иван Матвеич усадил сестру и принялся
разъяснять
ей некоторые спорные проблемы питания, со ссылками на излишнюю калорийность
принимаемой горожанами пищи, на гигиеническое значение воздержания, в
особенности -
древнерусских постов, позволявших иным подвижникам с помощью заплесневелого
сухаря и
горстки ключевой воды в сутки достигать титанического подъема духа и даже
чрезмерного
порой долголетия.
Он говорил, пока Таиска не заснула. Оба не предполагали в ту ночь, что
косвенным
образом утрата продовольственных карточек повлечет в конце месяца кое-какие
новые
любопытнейшие открытия.
7
Ребята вернулись в клуб к самому концу митинга. Тесноватый спортивный зал
был набит
до отказа; все депо побывало здесь, на проводах своего коллективного детища, и
когда одним
подступал срок возвращаться в смену, их места тотчас же занимали толпившиеся у
дверей. За
столом президиума под кумачовым напутственным лозунгом с ноябрьского парада
сидели
важные, несколько разомлевшие от жары путейские, артиллерийские и танковые
начальники,
также гости из местного коммунистического батальона, уходившего в Подмосковье
днем
позже, а с краю, во втором ряду, издали узнавался по усам старший машинист
Титов. Пока
проталкивались сторонкой на трибуну, он погрозил ребятам отеческим перстом, но
Коля
Лавцов тотчас разъяснил ему жестами, что при всем желании они не могли быстрее
выполнить
свое предприятие. За недостатком места пришлось пристроиться на сдвинутых в угол
спортивных аппаратах, сплошь облепленных подростками.
- А ну, грачи, окажите уважение старикам, - солидно бросил Коля Лавцов, и
те с
почтительной завистью потеснились для героев дня, чьи портреты красовались рядом
в стенной
газете.
Вслед за выступлением представителя из Московского комитета партии Морщихин
стал
отвечать на поданные записки; все они были на ту же тему - о международной
политике.
Уверенность в победе позволяла оратору говорить о текущих событиях как о
прошлом,
словно читал страничку истории, написанную век спустя. Смысл его речи состоял в
том, что
вот старому миру понадобилось еще раз испытать идейную и материальную зрелость
своего
противника. Для этой цели нужно было подыскать надежный и воинственный организм,
который не жаль было бы подставить под опасные кулаки советского исполина. В
Европе
нашлась такая страна, Германия, потрясенная прежними военными неудачами и
убежденная
своей буржуазией, что внутренние экономические затруднения легче всего разрешать
за счет
соседей, через утоление националистической алчности. Старому миру не составило
труда
рядом поблажек и коварных отступлений раздуть неумную дерзость подвернувшегося
горлана
до маньякальной мечты о мировой империи. Таким образом, по мнению Морщихина,
начатая в
том году война представляла собой, может быть, последнюю разведку боем,
последнюю перед
той решительной схваткой, о которой поминается в старом революционном гимне. "И
все
же, - говорил он, - простые люди всегда верили, что удастся отдалить это
бесполезное
кровопролитие, что когда-нибудь наглядные преимущества социалистического строя
обеспечат
бескровный переход народов на сторону вечного мира!"
Люстра под потолком горела вполнакала, но бросалось в глаза что-то
существенно новое в
этих будничных сумерках, в спокойном затишье зала, в готовности этих граждан
отныне и до
победы сделать войну единственным делом жизни. Враг уже утратил для них ту
мнимую
цепенящую грозность, какую всегда внушали небывалое злодейство или еще не
описанное
чудовище; за полгода советские люди повидали его и мертвым, и с поднятыми
руками, и
плачущим навзрыд. Морщихин обладал редким даром убеждения, но не потому так
жарко
откликались простые люди на его призыв к бескорыстному подвигу, а потому, что от
коллективного их успеха зависела и личная гражданская награда каждого из них.
"Так вот как
решается вопрос!" - вспомнил Сережа свой незаконченный спор о социалистическом
бескорыстии.
В связи с этим впечатленьем он и передал Морщихину, по дороге в депо,
подробности
своей стычки с Грацианским. Тот никак не откликнулся на рассказ, только черпанул
мимоходом горстку снега с заборчика и стиснул в голой, без варежки, ладони.
Метель
кончилась, последние искорки порхали в воздухе и приятно после духоты митинга
покалывали
лицо.
Четверо шли посередине улицы, прямо по целине.
- Эх, не стал я давеча позорить тебя, Серега! - посмеялся Коля Лавцов. -
Нет, не
хлебнул ты еще паровозной копоти, все тебе в диковину. Подумаешь, страсть какая:
пассажир в
собачьем ящике! Да я, когда беспризорничал, почитай пол-России этим манером
искатал. Купе
как купе, только шестого класса, весь мокрый лежишь от теплыни... одна беда:
окошка не
положено на местность полюбоваться! Мне и похлестче доводилось повидать. На
третьей, что
ли, ездке, как выдержал я экзамен на помощника, не упомню, паровоздушный насос у
меня
забарахлил. Вылез я на площадку паровоза с левого крыла стукнуть ручником,
глянул вниз, и
дух во мне остановился: сидит у меня цыган на метельнике... ну, знаешь, такая
предохранительная решетка впереди! Не старый еще, так годов сорока, в шляпе и,
промежду
прочим, серьга в ухе...
- Куда же он пятками-то упирался? - при всей своей бывалости во всех
приключениях
усомнился машинист Титов.
- В том-то и дело: видать, корысть его поддерживала... и, главное, еще с
жеребеночком,
черт! Ноги ему спутлял, пристроил на коленях, да и катит себе без билета...
- Как же ты серьгу-то под шляпой разглядел? - подозревая розыгрыш,
покосился и
Сережа.
- А я с него головной-то убор палочкой сверху сковырнул... посмотреть, что
за удалец
такой. Конечно, сражаться ему со мной в таком положении затруднительно, но,
помнится,
очень он меня всякими такими словами обкладывал, честное комсомольское!
Было поздно, все спало вокруг, но вот луна перебежала в промыве облаков,
синяя
светлынь ненадолго разлилась над приземистыми постройками окраины, и все разом,
каждый
по-своему, подумали о хрупкости человеческих жилищ, несоразмерной безумию
современной
войны.
- А это верно, иной раз бесшабашные попадаются, - подтвердил машинист
Титов, и
Сережа понял, что при всей его внушительности душа в Титове, может быть, втрое
моложе и
наивней, чем в нем самом. - Со мной случилось... вскоре после того, как началась
эта самая
тысяча и одна ночь, война, одним словом. Шел я как-то с полным весом из-под
Риги...
местность кругом разоренная, да зато хоть ночка глухая: женских-то слез да
головешек по
крайности не видать. Впотьмах шли... Тут мой малый, вот вроде Лавцова, и видит в
своем
окошке, будто ноги чужие сверху, с нашей будки свесились. Он ко мне: "Обратите
внимание,
говорит, Тимофей Степаныч: посторонние ноги в сапогах". И голос дрожит, потому
как с
непривычки еще, не обкатался. Удостоверился я, правда: в сапогах ноги. "Спроси,
отвечаю, что
за экстренная личность такая, куда и за каким делом направляется". Ну, высунулся
мой
паренек, велит слезать, поскольку тому, как недолжностному лицу, ездить на будке
не
положено, а тот заместо ответа посылает его полностью на все эти самые буквы.
"Тимофей
Степаныч, - докладывает он мне тогда, - личность ведет себя крайне вызывающе.
Как теперь
поступать будем?" Обсудили мы это дело да, хорошо под рукой нашлась, ноги ему
проволокой
к стойке и примотали, а уж на станции милиция оказала нам содействие... при мне
же начерно и
допрашивали его, что за гусь. Больным сказался, а какой там больной; при нем
деньги крупные,
тысячи четыре, и воинских удостоверений разных тридцать восемь штук. Он убитых
наших
офицеров на поле боя обирал... и полушубочек на нем тоже краденый, с дырочкой на
животе...
Потом, по расследовании, очень такой интересный господин оказался.
- Не понимаю, - после паузы спросил Сережа, - чего же он после первого
оклика не
сбежал?
- А кто его знает, - сказал машинист Титов, - может, надоело ему от
судьбицы-то
бегать... вот и огрызнулся: застращать ее хотел.
Титовская догадка показалась неубедительной, и все посмотрели на Морщихина
в
ожидании его решающего слова. С полминуты он молчал, что можно было приписать и
усталости после митинга.
- Видишь ли, Сережа, - заговорил он вдруг, - слыхал я, будто в некоторых
опасных
профессиях неизбежно наступает период сбоя, что ли... словом, когда резьба
снашивается и
гайки не держат. Допускаю, что из постоянного страха перед будущим может
зародиться и
потребность вызвать его на схватку, искушение подразнить, ускорить его
наступленье,
преждевременно преодолеть еще не существующую опасность, чтобы обеспечить хоть
крохотную передышку впереди... Говорят, чем-то подобным заболевают равнинные
люди в
горных высотах: тянет их в пропасти! - Он помолчал и вдруг, что в особенности
поразило
Сережу, без всякой связи с предыдущим спросил, чем же закончилась его дискуссия
с
Грацианским.
... Они достигли территории депо. Наступившее после снегопада девственное
затишье
скрадывало все звуки ночи. Потом воздух шевельнулся, и послышался прерывистый
раскат, как
если бы передвигали нечто громоздкое и далекое, однако гораздо ближе, чем все
они
представляли себе час назад. То был пробившийся в Москву фронтовой отголосок
артиллерийской канонады, напоминанье о войне... и тотчас же что-то новое
появилось в
отношениях между этими людьми. Комиссар отправился на телефон в партком,
машинист же
повел помощников к бронепоезду, белевшему в снежной маскировке на путях.
Им пришлось пройти по сугробистой тропке вдоль всего состава. Заканчивались
последние приготовления к отправке, никто не спал в ту ночь, и одни колдовали у
зенитных
пулеметов, другие проверяли поворотные механизмы башен. Знобящим холодом веяло
от
необжитых вагонов и бронированных платформ, но по мере заселения людьми все
больше
человеческим теплом прогревалась озябшая на морозе сталь. Конец бронепоезда
загибался за
мастерские, и ребята улучили минутку заскочить в прицепленный с хвоста вагонклуб
-
деповский подарок отъезжающим. Он помещался в обыкновенном, со снятыми
перегородками
пассажирском вагоне; несколько человек в полупотемках, при свече, осваивали
несложный
инвентарь солдатских развлечений.
- А, машинисты!.. дверь закрывайте, а то электричество наше погасите, -
приветствовал
Сережу артиллерист Самохин, прикрывая ладонью свечу на столе. - Чего не везете,
чего у вас
там не ладится?
Сережа пошутил в тон ему, что сейчас, дескать, колеса наточим поострей и
поедем, и все
засмеялись, кроме двух, стучавших по столу плашками домино... Спускаясь с
подножки,
поотставший от своего товарища Сережа едва не опрокинул командира, проходившего
вместе с
Морщихиным.
- Почему ты не на месте, товарищ Вихров? - сухо спросил Морщихин. - Был или
не
был приказ вашей бригаде не отлучаться с паровоза? Плохо начинаешь свою службу.
- Виноват, товарищ комиссар, - вытягиваясь, с мальчишеской благодарностью
за
проявленную к нему строгость отвечал Сережа и пустился догонять ускользнувшего
по темноте
дружка.
... На рассвете подняли пар. Синяя мгла еще держалась в тени строений и в
складках
наметенного снега. Рабочие, в чем были, вышли из цехов проводить товарищей.
Донеслось
рокотанье самолета, и все озабоченно посмотрели на размытые утренние дымы
Москвы: по
счастью, это был свой. Представитель от штаба округа поздравил команду с
зачислением в
бронедивизион, ответное ура слилось с криком паровоза; голос его был совсем не
страшен и не
очень хорош, но не песни же ему предстояло на фронте распевать!
Бронепоезд стал медленно отходить, и Сережа на всю жизнь запомнил
мелькнувшее в
толпе лицо отца, кинооператора на железной бочке и, наконец, сутулую фигуру
экзаменатора
своего, старого Маркелыча. Старик бежал по целине вдоль пути, поминутно
оступаясь,
взмахивая левой рукой, а правую вытянув в направлении уходящего состава, точно
за буфер
ухватиться хотел, словно молодость свою боевую догонял.
Подобно большинству своих сверстников, Сережа был воспитан в презрении ко
всякой
моральной нечистоте, извлекающей барыш из несчастий ближнего; комсомольскую
доблесть
он полагал в готовности безраздельно отдать себя социалистической родине. Кроме
того, он в
совершенстве освоил врученное ему оружие и правильно понимал долг бойца как
искусство
наносить - и самому безжалобно принимать неотвратимые удары... словом, казалось
бы,
владел всем необходимым для скорой победы. Но оттого ли, что старый мир пока не
замечал
его, не отнимал лично у Сережи ни жизни, ни здоровья, ни детей, ни радостей, ни
труда его,
оттого ли, что о низостях фашизма знал главным образом из газет да понаслышке, а
комсомол и
добрая женщина Таиска тщательно оберегали его от всего скверного, способного
отемнить ему
светлую веру в жизнь, он и не обладал пока тем самозабвенным, сверх устава,
воинским
вдохновеньем, чем в конечном итоге начиняются снаряды и заправляются бензобаки в
большой
современной войне.
Верилось почему-то, что до фронта доберутся не раньше недели и он еще
успеет если не
закалиться, то подкопить в себе это главное. Однако, двигаясь рокадными дорогами
на юг и
несмотря на частые задержки в пути, они прибыли на место в середине следующего
дня. Уже
слегка порозовевшие рельсы привели бронепоезд в невзрачный, но волшебнопромороженный
лесок, всего в полукилометре от разбитой станции с горелыми постройками по
сторонам. Люди
высыпали наружу и кучками топтались на снегу, греясь и знакомясь с еще
непривычной
фронтовой обстановкой. Отбитая всего неделю назад, местность носила отп
...Закладка в соц.сетях
