Жанр: Драма
Русский лес
... Полиным сокровищем, как и мамина
фотография.
Чье-то тяжелое дыхание за спиной заставило Полю обернуться. Кроме лысого
лянгера, в
двери стоял теперь незнакомый Поле плечистый седой старик в кожане, накинутом
поверх
беспоясой рубахи; видно, его подняли с постели и рысью прогнали до землянки.
Никаких
начищенных должностных блях или медалей за подлые дела не красовалось на его
груди, но по
нащуренным глазам, по спокойной, невспугнутой осанке можно было признать в нем
старосту,
приглашенного для проверки Полиных показаний. Правда, шапку он снял, однако не
поздоровался, не погнулся перед начальством, только с угрюмым достоинством
уставился в
пространство под ногами.
- Чего надо? - проворчал он тоном человека, уверенного в своей надобности.
- Ай дня
завтра не будет, на ночь глядя чего затеяли!.. Больно небо-то выяснело, -
прибавил он,
выдержав недобрый взгляд Киттеля. - Смотри, советские не налетели бы!
Тотчас же, как бы в подтверждение, - и пока по земле, - докатился слабый
гул далекого
удара, и одновременно легкие концентрические круги пробежали по жидкости в
стакане.
Несколько мгновений все четверо по-разному прислушивались к наступившей тишине,
но, к
сожалению или счастью, продолжения не последовало: просто шевельнулась спросонок
война.
Киттель схлебнул из стакана верхний, пенистый глоток и дал знак лянгеру не
уходить. Допрос
продолжался.
Следует оговориться, этот офицер вообще не разделял тактики своего фюрера в
отношении России, как не одобрял и Наполеона, недооценившего стихийного значения
крестьянского моря. Тем более считал он оплошностью своего гауптфюрера заранее
объявлять
многомиллионное славянство компостной кучей для германской расы. Нет, по его
мнению,
предприятие Барбаросса следовало начинать с усыпительных политических
деклараций, а
попозже, как поокрепнут немецкие гарнизоны на местах, тогда уж и прихватить за
гортань
железной пятерней, разумно распределяя одних на скотский труд, других на
удобрительные
туки.
Имея в виду этот дальний прицел, Вальтер Киттель и не дразнил русских
мужиков, как
прочие оккупанты, а, напротив, проявлял известную деликатность в обращении,
шутил с ними,
не упуская случая блеснуть русской пословицей, вроде той, что рубашка ближе к
телу, чем
юбка. Разумеется, за время двухнедельного пребывания в России он не успел
пустить корешков
в сердце непокладистого народа, но уже хвастался в письмах к сестре Урсуле
близостью с
одним енежским старожилом, побывавшим в немецком плену четверть века назад и
претерпевшим гонения от советской власти, нынешним старостой Шиханова Яма. В
свою
очередь, и тот не чуждался бесед с высокопоставленным оккупантом, хотя на счет
политики
чаще помалкивал - то ли вследствие неуверенности в исходе войны, то ли из
понятной
робости в присутствии высокого покровителя. Во всяком случае, на должность
старосты он
согласился не сразу, но Вальтер Киттель потому и гордился своей победой, что чем
труднее
завербовать предателя, тем дороже ему цена.
- О бауэр! - дружественно окликнул его Киттель, приветствуя движением
пальца. -
Как идут твои дела, скажи? Какой разговор у народа кругом?
- Бога не гневим, поманеньку управляемся, - отвечал староста, пряча глаза и
касаясь
окладистой, с заметной проседью бороды. - Вот у вас, слыхать, заминка
объявляется. В
Москву, сдается мне, к рожеству-то не поспеете.
- Ничего. Все хорошо. Благодарю вас, - с поджатыми губами сказал Киттель. -
Кто
тише едет, тот людей насмешит. Возьми свое место.
Он показал глазами на второй чурбак у стола и щелчком подкатил через стол
сигарету
старику; тот отказался.
- Мы уж своего, у нас от сладкого зубы преют. А народу... чего ж нонче
народу
говорить! Ему нонче говорить нечего, он только думает. Нонче его думка глубоко в
тело
загната... так-то!
Достав лоскутный кисет, староста с вызывающим спокойствием принялся
налаживать
махорочную цигарку посолидней, и хотя Киттель мог безнаказанно свалить любое
дерево в
этом лесу, почему-то стерпел его явное вонючее своевольство, а Поле невольно
вспомнилась
огневая истерика немецкого блокпоста у десятого кордона в прошлую ночь.
- Вот русска девошка. Аполлинария. Она очень любит глядеть немецки танки.
Ты стары
житель. Возьми это. Кто здесь?
Староста принял карточку и стал искать очки.
- Да уж слыхал я, слыхал, как она тут с тобой воевала... ведь они нонче
вострые пошли.
Хромцов Пашка тоже хвалился даве, что еще одноё словил. Ну, купорос твое дело,
девка!.. и
чего это вас в самый огонь тянет? Сидели бы себе в запечье, пока не схлынет. Эх,
тяжкие наши
грехи! - Ему удалось наконец вставить в оправу очков выпадавшее стеклышко, а
Поля, хоть и
опасалась взглянуть на него, увидела краешком глаза, как дрогнула фотография в
Старостиной
руке. - Ишь ты, встренуться-то где довелось!
- Ну, скажи, бауэр. Ты знаешь такую женщину?
- Как не знать, фершелица наша, Елена Ивановна, как молоденькая была. При
мне и на
карточку сымали, у меня такая же дома имелася. Тут и я рядышком стоял, да,
видать,
подсократили меня, урезали, верно в рамочку не поместился. Она, она и есть,
Елена
Ивановна. - И вдруг, догадавшись, по-новому с тревогой взглянул на Полю. - Ай
ты, девка,
дочкой ей доводишься?
Из предосторожности Поля обиженно отвернулась. Обстоятельства и без того
складывались в ее пользу. При правдивости или ложности одной половины показания
Киттель,
по обыкновению всех следователей на свете, должен был соответственно с доверием
или
сомнением отнестись и к другой.
- Так-так. Она была богатая? Скажи.
- Ить как сказать... считалося по лесному-то владению, зажитошней их на
Енгe и не
было. Леса значительные, только душу в них спасать... а дарма барынька спустила,
на
пропитание. Облог-то и рубили при мне... мы с ейным отцом махонькие были, -
кивнул он на
Полю, не отрывая глаз от фотографии. - Да, много жизни с той поры утекло,
почитай вся!
Сама-то хозяйка из немок была, в русском-то обиходе мало смыслила... вроде как с
сероватиной, по-нашему сказать. Ну, тут приезжий купец, из Питера, и обернул ее
вкруг
пальца, на весьма значительную сумму ее урезонил. Папаша мой от зависти весь
свой остатний
век локти грыз...
Не пропустивший ни слова Киттель раздумчиво глядел на огонек зажигалки.
По-видимому, новые и менявшие все дело обстоятельства давали ему основания
ставить
дальнейшие вопросы на своем, немецком, языке:
- Warum hast du mir verheimlicht, dass du deutsche Angehorige hast?
Голос его теперь звучал смягченно, и Поля сразу обессилела от сладких и
неясных пока
предчувствий. Дело ее налаживалось, и несколько преждевременно пришло в голову,
что не
беда, если даже на полсуток и запоздает в Лошкарев. Зато уж с этой минуты никак
нельзя было
ей ослаблять своего наступательного натиска.
- О, да вы бы еще больше мне тогда не поверили. Уж ваше дело такое, любого
человека
во всяких гадостях подозревать. Господи, кабы все-то из жизни моей рассказать,
что я там
пережила, да вы бы оба тут с дяденькой разревелись бы над моей судьбой... вот
как!
- Так-так, очень хорошо, - смягченно тянул Киттель, катая в пальцах Полин
камешек. - Und was willst du tun, wenn du erst mal bai deiner Mutter bist?
- Да уж найду что. Языка русского уроки стану давать, кому потребуется...
хоть бы и
вам! Уж не бойтесь, на хлеб себе заработаю, в кусочки побираться не пойду...
- Это так, да. Благодарю вас, Аполлинария. Und wenn wir in Europa mit den
Bolschewisten
aufraumen, wirst du dann auch zu ihnen zuruck schlupfen?
- Простите... was, was sagen Sie? - с озабоченным видом подалась Поля
вперед.
- Я сказал, когда мы сделаем приборка с большевиком, ты будешь bei Nacht
und
Nebel перескользить к ним, wie ein Schmuggler?
В намерении показать свою самостоятельность Поля оскорбленно пожала
плечами:
- Зачем же, я могу и у вас остаться... если, конечно, обижать не станут. А
то вот один
варежки мои себе подарил, другой всю обувку долотом испортил... Ну, в чем я
теперь маме-то
покажусь? Да тут поневоле и не такой еще цурюк в голову придет! Я птаха
вольная... раз от
большевиков сбежала, так от вас-то и подавно упорхну!..
- Очень интересно, хорошо, Аполлинария. Тебе нравится наша Германия? Скажи.
В том-то и состоял замысел Полина притворства - не сдаваться сразу и тем
набить цену
себе в глазах Киттеля.
- Откуда ж мне ее знать?.. как же она может или не может мне понравиться,
раз я ее не
видала никогда? Вот с вами с первым разговариваю...
- О, ты увидишь, Аполлинария. Нет, не Берлин, он есть молодой город. Но
Рейн... то не
река, то родина немецкого духа, Вси немцы имеют глубокую любовь к Рейну, где
сливаются
границы поэзии и действительность. - В горле у него забулькали имена рейнских
местностей,
последнее из них сопровождалось какой-то безумной вспышкой на донышке его
глазниц. - О,
Боппард, Санкт-Гоар, Лорелей... и Кёльн. Древни корень - Colonia Agrippina
weisst du? Und
dann schlissдich - Munchen, unsere Isar-Athen. Фюрер мне лично сказал... hat mir
mal personlich
gesagt: die ErschafTung der Welt hat mit Munchen begonnen, als Gott noch nicht
made war . Эта
речка, Изар, он идет из гор. Он имеет молочный вид. О, ты закружишь себе голову,
Аполлинария! В Германии много всякого забавления, будучи сопряжено веселым
флиртом. В
Германии тоже есть не стари люди, находящи себе удовольствие друг в друге. Ты
можешь
жениться коммерсант или Erbhofbauer, und sogar немецки pensionberechtigten
Beamten . - И
сам, как от щекотки, похохотал при упоминании столь обольстительной карьеры,
перед которой
не устоит любая разумная девушка на свете. - Ну, подходит тебе так?.. sagt dir
das zu?
Аполлина-ария!
- Нет, это мне не подходит, - из последних сил улыбнулась Поля. - Я уж какнибудь
сама паренька себе подберу.
У нее имелись особые причины для столь дерзкого отказа от немецкого
счастья. Как раз
на столике загудел зуммер полевого телефона; стоявший рядом лянгер снял трубку,
выслушал
молча и, не дожидаясь разрешенья, быстро вышел распорядиться. В земляную тишину
сквозь
раскрытую на мгновенье дверь проникла ожесточенная пальба зениток,
сопровождаемая
множественным гулом встревоженного воздуха. То походило на голос леса в бурю и
пока вовсе
не означало спасения, но самая близость могущественного друга сообщила Поле
преждевременную уверенность в благополучном исходе приключения. Прежде всего
Поля
ощутила тяжесть наваленных на себя позорных побуждений своего бегства, ставивших
ее на
одну доску со старостой, - тот сидел рядом, свесив громадные, бездельные, с
незажженной
цигаркой руки меж колен. Вряд ли это было простое отвращенье к изменнику, -
скорее
суеверное, до тошноты гадливое чувство физического, телом к телу,
соприкосновенья с
мертвецом. Вслед за тем ее охватила неотразимая потребность любым способом
отгородиться
от него и, пусть даже с риском для жизни, заявить о своем достоинстве. Случай
для этого
представился немедля.
Чувствуя ли презрение беззащитной русской девчонки, или предвидя дальнейшие
этапы
допроса, или от стыда перед Иваном Вихровым, хотя имя его не было произнесено
пока,
староста поднялся было уходить. Властным движеньем офицер удержал его на месте.
- Nein. Сиди так, бауэр. - И вдруг, взяв двумя пальцами со стола, издали
показал Поле
заветный, отобранный у нее камешек. - Was soil das?
- Ну, это просто так... чтоб легче было жить. Да вы не бойтесь, он не
взрывается, -
усмехнулась Поля, когда Киттель в целях исследования подержал камешек на огне
зажигалки,
чуть поодаль от себя.
- О, понимаю, Аполлинария. Талисман?
Любой ответ сошел бы теперь за правду, но в ту минуту раздирающий, первый
такой по
силе, донесся разрыв, все содрогнулось кругом, что-то упало за ширмой... и все
это вместе
толкнуло Полю на дерзость, которая и должна была окончательно погубить ее.
- Да вроде не совсем талисман... - замялась она. - Это еще летом я на
память с
московской мостовой подняла. Хоть и беглая я, а еще русская немножко... - И на
беду свою
показала зубы в улыбке, показала несколько больше, чем дозволялось в ее
положенье.
Случилось как раз то, чего больше всего опасался Осьминов: не в стойкости
Полиной он
сомневался, а в способности ее долго сносить ложь. Поля сама понимала, что можно
было
жизнью поплатиться за подобное признание, зато хоть чуточку посветлее стало на
душе. При
этом староста внимательно покосился на Полю и снова, опершись локтями в колени,
свесил
голову.
Здесь у офицера стало чрезвычайно вдумчивое лицо. То было первое за весь
вечер
откровение о советских людях, не помеченное в самых секретных циркулярах
генштаба: о,
Полин камешек весил гораздо больше, чем его вещество! За время войны Киттель не
наблюдал
у своих солдат подобных сувениров и, даже в мыслях не допуская равенства этой
девчонки со
своею сестрою, задавал сейчас вопрос себе, догадалась бы или нет лучшая девушка
его класса,
Лотта Киттель, унести с собой, на груди, крупицу штукатурки, скажем, от
мюнхенской
святыни, Frauenkirche, даже навсегда покидая страну.
Одно время бомбовые разрывы настолько приблизились, что струйки песка
сочились
сквозь неплотную обшивку наката. Потом звуки налета стали стихать: видимо,
закончив
работу, советская эскадрилья возвращалась назад. Не спуская с Поли иронических
глаз,
Киттель опустил ее камешек в нагрудный карман с намерением показать свой
занятный трофей
на докладе в рейхсканцелярии кое-кому из преуменьшающих трудности восточного
похода. Он
глядел так долго, так пристально, что Поля стала чувствовать себя мышонком перед
большой
немецкой кошкой.
В наступившей затем недоброй тишине вдруг заворочался староста.
- Ну, вы сговаривайтесь тут... спать побреду, пожалуй, - попытался он
показать Поле
Вихровой свою самостоятельность, но прозвучало это так, словно просил у Киттеля
позволенья.
Офицер просто не обратил внимания на это понятное малодушие предателя, и
Поле
запомнилось сквозь ужас, с каким скрипом эта уже поднимавшаяся глыба костей и
мяса
опустилась назад, подчиняясь едва приметному движенью немецкого пальца.
- Ты хороши девошка. Можешь нанести пользу Германии. Только жестоки люди
могли
послать тебя в руки сам Вальтер Киттель. - И лицо его перед очередным клевком
стало
грустное и ласковое. - Теперь скажи. Какой штаб послал? Тебе все будет тихо,
хорошо. Aber
надо бистро, когда спрашивает немецки официр, Аполлинария... - И коротко стукнул
ладонью
по столу.
Поля подняла глаза, воздух стеснился в ее горле, плечи обвисли. В лице
сидевшего перед
нею офицера было написано обещание самых изощренных неприятностей, какие может
придумать фашистский сверхчеловек на основе длительного опыта и достижений
медицины.
Внутренним зрением, как бы сквозь мглу, она прочла полторы скупых строчки о себе
в еще не
существующей сводке Информбюро. "Вот как оно на деле-то бывает!.." - подумала
она,
готовая встать и босая идти, куда ей положено теперь... и тогда вдруг вся
вселенная
покачнулась кругом нее от разрыва, наверно, самой большой бомбы, какие
применяются в
современной войне.
За ним последовали другие, чуть поглуше, и потом они двинулись в обход
блиндажа,
похожие на шаги исполина, что вслепую шарит по земле утерянное сокровище. Так,
значит,
советские самолеты ни на минуту не покидали Поли... может быть, и прилетали лишь
ради нее,
чтобы салютовать безвестной русской комсомолке, уходящей из жизни. Теперь ничего
больше
не хотелось Поле, кроме прямого попадания в блиндаж: более великодушного исхода
и не
могла бы предоставить ей судьба... а в эту оставшуюся минутку и нужно было
уложить
какие-то еще не известные ей, ликующие слова, что зарождались в ней от
восхищения
великолепной яростью своего, советского оружия там, вверху.
Она никогда не смогла бы ни вспомнить, ни повторить их.
- Что ж, погрызите наше железо, а мы посмотрим, каковы кусалки у вас... -
почти с
шепота начала Поля, начисто отрезая себе путь к отступлению. - Вот вы сказали
давеча: за
большевиков дерусь... О, кабы могла я со своим умишком: какой уж я солдат! Я
только пуля на
излете... вот силенок не хватило до цели долететь! Нет, это они дерутся за меня
день и ночь...
день и ночь за меня дерутся, а я только учусь у них пока... да помогаю им хоть
немножко, чтоб
потом не совестно стало перед мертвыми за юность свою. Меня-то легко
пришибить... ладно, ну
сорвете вы меня, одну хвоинку с дерева, а сколько их еще останется... сколько их
останется, я
спрашиваю: всех не закопаешь! Нет, нас теперь с планеты не выкурить, поздно. Zu
spat,
verstehen Sie? - И как репка блеснул в оскале влажный ряд ее зубов.
- Пожалуста, не так скоро, Аполлина-ария, - вставил Киттель с лицом
исследователя,
терпеливого к превратностям научного эксперимента.
- Да, нас больше, потому что мы - род людской... Эх, кабы вас не было, кабы
не было
вас совсем! Все вокруг вами загажено, отравлено вами, даже вода, которую пьют
дети... даже
вода! Но ничего, мы подождем... у земного шара время длинное! Вот вы давеча
спросили меня:
кто я такая? Я девушка моей эпохи... пускай самая рядовая из них, но я
завтрашний день мира...
и тебе стоя, стоя следовало бы со мной разговаривать, если бы ты хоть капельку
себя уважал! А
ты сидишь предо мной, потому что ничего людского в тебе не осталось... а только
лошадь
дрессированная под главным палачом! Ну, нечего сидеть теперь, работай... веди,
показывай, где
у вас тут советских девчат стреляют?
Она была сейчас старше и мудрей своих лет, скорее вовсе без возраста, как и
Володя
Анкудинов... и она была красивей всех своих сверстниц, самая курносая девчонка
из Москвы.
Все мысли, какие обычно созревают с годами, досрочно обступили Полю в ту
последнюю
минуту. Наверно, с тем же восторженным исступлением ее современники в армейских
шинелях
и обвязавшись гранатами кидались под вражеские танки или огонь своей же
артиллерии
вызывали на себя. Прерывистая, как в агонии, речь ее сливалась с возрастающим
гулом налета,
так что сперва и прервать ее не представлялось Киттелю возможности, тем более
что в
заключение произошел довольно неожиданный поворот, в корне изменивший обстановку
допроса.
Поля никогда не могла установить, что произошло раньше - самый выстрел или
хриплое,
как команда: "Беги, дочка!" Равным образом она не сумела бы объяснить и поступок
шихановского старосты: потому ли выстрелил он, что совесть заговорила, или
расплачивался за
давнюю обиду в немецком плену, а может, первый взнос решил сделать за какую-то
свою
заветную кровинку, оставшуюся на советской стороне. Поля помнила только, как он
схватил
кольт со стола, и сразу затем увидела дымящуюся дыру в глазнице Киттеля. То было
второе на
протяженье вечера откровение для образованного и любознательного германского
офицера, и,
надо надеяться, прежде чем погасла его пытливая мысль, он успел удостовериться,
как много
еще не исследованного таится в русском лесу.
Звук выстрела слился с очередным воздушным ударом, от которого захрустел
накат, и,
наверно, все обошлось бы в наилучшем виде, если бы на пороге не объявился как
раз
подручный Киттеля: видимо, его поразил необычный вид пока еще сидевшего
командира.
Вторая пуля старосты прошла мимо лянгера, и потом они, сцепившись, покатились по
ковру, а
Поля проскочила в дверь мимо них, не дожидаясь исхода схватки.
4
Налет был в разгаре. Со злым треском рвалась промороженная земля: самая
лютая валка
леса происходила кругом. В глубине рощи, налево, пылала автоцистерна с горючим,
и видно
было в просвете между черных накренившихся древесных стволов, как ластится огонь
и
по-кошачьи трется о бока соседней, такой же парализованной машины. Спотыкаясь и
погибая
на каждом шагу, Поля возвращалась к жизни. Она не запомнила, сколько ей пришлось
пробежать. Все попряталось, звезды и люди... Лишь когда покидала побоище, в
последний раз
поднырнув под черную бахромку дыма, тут, на полянке, чуть не сшиб ее какой-то
обхвативший
руками голову и еще более окровавленный, чем Киттель... а может быть, отблески
пламени нес
он на себе? Не приметив Поли, он помчался дальше, стеная и крича на чужом языке.
На этот раз
Поле дано было видеть его конец, когда, в изнеможенье привалясь к случайному
плетню на
пути, оглянулась назад. Вдруг весь воздух над Шихановым Ямом лопнул, как
железная бочка, и
падающая сосна с нахлестом накрыла оккупанта, а Полю с расстояния опахнуло
жарким,
пополам со снежной пылью ветерочком... Ничего не осталось в ее памяти от этого
получаса;
лишь казалось, вся вселенная валится, подрубленная под корешок. В те минуты ни
страха, ни
радости избавленья не чувствовала Поля. Боль в потревоженной при паденье коленке
вернула
ей ощущенье действительности. Она взглянула сперва на свои босые и
бесчувственные, в
изодранных чулках ноги, потом на смятую мамину карточку в ладони, машинально
захваченную при бегстве. Следующая мысль была о продолжении похода в Лошкарев,
но
теперь робкой человеческой былинке был уже знаком восторг движения на самом
гребне, в
обгон всего на свете, времени в том числе.
Под большим нависшим сугробом невдалеке темнел скорее лаз, чем вход в
землянку.
Поля наудачу спустилась по обледенелым от помоев ступенькам, толкнула коленом
визгнувшую дверь и, пригнувшись, заглянула в спертую духоту крестьянского
жилища.
Казалось, ничего там не было, кроме оранжевого сумрака с длинным, качающимся на
нитке
копоти огнем у самого края.
- Какую еще там душу живую бог принес? Входи, закрывай за собой, дитё
застудишь... - послышалось из глубины, и Поля вошла с доверием былинки к своей
мудрой
повелительной реке.
Посреди во исполненье непреложных законов жизни древняя старуха мыла
девочку в
таком же древнем деревянном корыте. Она совершала это неторопливо и важно, как
священнодействие, которому не смела помешать никакая война. Все остальное
соответствовало
происходящему: помятый, с начищенной конфоркой набекрень, самовар смолисто чадил
на
земляном полу, да из-под овчины у стены кто-то стариковским подспудным кашлем,
однообразно, как аминь, откликался на раскаты бомбежки.
- Можно мне у вас, бабушка, водички из бадеечки попить? - на пробу и стуча
зубами,
попросилась Поля.
Пить ей вовсе не хотелось, и старуха сразу уловила в ее голосе тот
неуловимый оттенок
смирения, пароль горя, по которому от века в народе нашем признают нищих,
погорельцев и
странников. И как всегда это делают крестьяне, хозяйка обернулась не прежде, чем
довела дело
до конца и завернула ребенка в теплое веретье.
- Чья ж ты будешь такая?.. видать, нездешняя? Лицо твое мне вроде
незнакомое, -
подавая ковшик, спросила она для проверки. - Где ж ты вся порвалася?.. аи тебя
собаки
грызли, деточка? - жалостно повторила старуха, но взглянула Поле на ноги и
отвела глаза.
- Вот к маме пробираюсь из самой Москвы, - и, забыв про питье, опустилась
на
лавку. - Можно, посижу у вас немножко? Уж больно устала я с дороги-то, бабушка.
Возможно, старуха слышала что-то о поимке еще одной прохожей девчонки, все
в ней -
растерзанный вид, босые ноги, заиканье от пережитого - подтверждало догадки. Она
без
расспросов усадила гостью, отогрела кружкой кипятка, поделилась кашей с донышка,
и
никогда, ни раньше, ни впоследствии, не доводилось Поле принимать от своего
народа более
щедрых даров. Между делом Поля спросила и о матери; старуха не раз лечилась в
пашутинской
больничке, и это сроднило ее с Полей еще теснее. Нет, в Шихановом Яму ничего не
знали о
судьбе фельдшерицы, исчезнувшей из Пашутина месяца полтора назад. Возможно, по
старой
памяти Елена Ивановна перебралась на житье к Павлу Арефьичу, и, таким образом, у
Поли
появлялся законный повод для дальнейшего движения на Лошкарев.
Ей захотелось подержать ребенка, на счастье.
- Девочка-то какая у вас хорошенькая... как морковочка! - польстила Поля,
покачивая
маленькую и благодарная за гостеприимство. - Умненькая такая, не плачет совсем.
- Нонче они тихие у нас стали, ребятки: отощали. И не пошумят, как прежде,
и бегать
разучилися... сидючи играют. А как славно все налаживалось, да вот...
обезоружили нас злые
люди до последнего куреночка. Видать, и за вами, девчатами, очередь пришла, - и
немножко
всплакнула, но без слез и совсем беззвучно, словно смеялась.
Тогда, уложив ребенка в зыбку, Поля пересела поближе, взяла старуху за
руку:
- А ты не убивайся, бабушка... мы их еще подомнем. Разве солнышко погасишь?
- И
еще многое наговорила в тот раз, всю себя вкладывая в шепот. - Ой, как им все
это отзовется!
- То-то и горе, родимая, что отзовется: не за тебя одноё убиваюся. Эка что
творят, ровно
о семи жизнях! Накликают беду на себя, а у них поди тоже младенчики имеются. - И
тут из
боли ее вырвалось то знаменитое словцо, через сотню уст докатившееся до газетных
ротаций,
что все дети мира плачут на одном языке. - Хошь бы нам-то, старым, самый край
твоего
солнышка повидать... и ладно!
- Еще успеешь, бабушка... но раньше своего сроку ничего на свете не
случается, -
непослушным языком, простонародной интонацией откликалась Поля, борясь с
дремотой,
потому что успела пропитаться сытным домашним теплом... и глядела, глядела, как
тень от
зыбки, подвешенной на жерди, усыпляюще качается над головою лежавшего у стенки
старика. - Прихворнул, знать, дедушка-то... или так, отдохнуть прилег?
Она сидела как раз в его подшитых валенках, с его овчиной на плечах,
радуясь, как
высшему благу на свете, и керосиновому моргасику на столе, и душному теплу
первобытного
жилья. Ответа Поля не расслышала; щеки у нее пылали и безудержно клонило в сон,
как ни
поднимал ее с места Осьминов.
- Ступай же, пока не утихло... а то еще шарить почнут, - шепнул он
старухиным
голосом Поле на ухо.
Поля поднялась и ладонями, всухую, отерла лицо, словно умывалась.
- Непременно к тебе заеду, бабушка, когда все кончится... если доживу! - И
попросила
каких-нибудь бахилок в дорогу.
Старуха ничего не позволила ей снять с себя из подаренной одежды.
- Ему боле не понадобится, старику моему, уж на отходе он, - доверительно
пояснила
она. - Все на лесные работы гоняли, а много ли протянешь на одной-то баланде!
Сперва глаза
у него на нервной, вишь, почве загноились, а
...Закладка в соц.сетях
