Жанр: Драма
Русский лес
...ки. Несмотря на понятное возбуждение, Сереже
пришло в
голову, что, пожалуй, безрадостней занятия для повелителей природы не смогла бы
придумать
самая сатанинская башка! Все же пришлось пережидать, пока немецкий пулеметчик не
удостоверился в отсутствии угрозы для себя. На это ушла несчитанная уйма
времени, и никогда
с такой остротою Сережа не ощущал бесполезно утекающей жизни. Последний отрезок
пути он
прошел как бы кролем, по макушку в снегу, зажмурясь и на исходе сил, зато не
больше метров
сорока оставалось до опушки. Он поднырнул в снег под кустом калины с
промороженными
кровинками ягод, прополз для верности еще немного и выглянул из своей траншеи.
Молодой гонкий лес с густым ежистым подростом обступал его. Занесенный
снегом
железнодорожный путь круто сворачивал влево, и здесь, на сгибе, Сережа
оглянулся, но ничего
не увидел позади, в просвете просеки. Клочковатая муть застилала горизонт с
навешенными
поверху белыми искусственными облачками. Виноватое чувство бездельника
подсказало
Сереже, сколько времени он потратил на дорогу. Остаток пути он почти пробежал,
не переводя
дыханья, ногой прощупывая колею. Лес там был никлый, мертвый, хоть бы синичка в
нем;
когда же он поредел, почернел от огня, ремнями сверху донизу окоренный вдобавок,
Сережа
понял, что добрался до места.
Сквозь лесной завал стала видна просторная прогалина, походившая на
гигантскую
воронку с начисто сметенным подлеском по краям. Все кругом вперебой торопилось
рассказать
о побоище. Там и здесь из сугробов торчали обгорелые стойки вагонов, крюки
платформ,
поднятых на дыбы, и всякий другой, до неузнаваемости скрученный металл; самое
страшное
скрывалось под рыхлым, спокойным снегом... но и деревья здесь выглядели как
люди. Одни
лежали навзничь с вырванными корнями, другие, даже обезглавленные на бегу, еще
стремились
вон из западни, наклонясь вперед расщепленными стволами, а наиболее рослые и
стойкие, сами
в глянцевитых обдирах и ранах, казалось, вели куда-то пошатнувшихся товарищей.
Милосердная зима припорошила кое-где, клоками снега заткнула до весны их увечья.
Рукавом маскировочного халата Сережа обмахнул мокрое лицо и прислушался.
Снежный
покой простирался кругом, и единственным звуком здесь было собственное Сережино
сердцебиение.
Некогда было разбираться, в чем именно напутал пехотный лейтенант. В снегу
чернел
обыкновенный черный паровоз без брони, однако той же самой серии ОВ, по
счастью...
Потребовалось отоптать снег кругом, чтоб приступить к работе. Машина сошла с
насыпи
наискось, по дышло зарывшись в землю, раздетая взрывом догола, видная насквозь,
как
наглядное пособие. Бомбовый удар небольшого веса пришелся в самую смертельную
точку, в
сухопарник; за порванной обшивкой видны были посеченные внутренности машины,
жаровые
и дымогарные трубы с желтым, чужим тротиловым нагаром поверх накипи и - какой-то
тигровой расцветки. Кулиса оказалась неповрежденной, и, если бы не опасный
наклон почти
отвалившегося ската, Сережа вдвое быстрее справился бы со своим заданием. Он уже
высвободил эксцентриковую тягу, выбил валик кулисной подвески, когда явственно
различил
прерывистое журчанье над головой. Вражеские бомбардировщики шли с севера по
направлению к реке, расклевывать его бронепоезд. Время становилось еще строже и
тесней,
даже некогда стало еще разок посмотреть вверх и увидеть два спасительных звена
наших
истребителей, летевших врагу навстречу. Воздух наполнился стонущим воем машин
вперемежку с деликатно-негромкими пулеметными очередями. Лишь десять минут
спустя от
начала воздушного боя обнаружилась Сережина ошибка: он разбирал левую кулису
вместо
правой.
Будь их трое на Сережином месте, с самим Титовым во главе, они все равно не
поспели
бы к сроку, но это стало известно много позже, а пока, мнилось Сереже, целой
жизни не
хватило бы оплатить одну эту упущенную четверть часа. По видимым повреждениям
разбитого
паровоза легко было представить последствия Сережина промедленья, а именно - что
происходило сейчас с его бронепоездом там, на огневой позиции. Да тут еще
мучительная
догадка, почему именно его, Вихрова, спасая от ада воздушной расправы, избрал
Морщихин, а
не Кольку Лавцова, который ни за что не допустил бы такой оплошности.
- Сбился, сбился, профессорский щенок!.. - шептал Сережа, облизывая
раскровавленный палец и глядя в небо, где во всем разгаре, на размашистых
вертикалях, длился
воздушный бой.
Вдруг он понял, что вот еще полторы бесценных минуты растратил лично на
себя, и сразу
холод и твердость влились в него. Работа с правой стороны паровоза пошла не в
пример спорее.
Пальцы пристывали к железу, они стали алыми и липкими, - он не чувствовал своего
тела:
теперь оно являлось всего лишь подсобным инструментом товарищей, доверивших
Сереже
свои жизни. Судьба улыбнулась парнишке: удалось наверстать кое-что за счет
лопнувшей
золотниковой тяги. Двухметровый отрубок ели вполне своевременно подвернулся ему
на глаза.
Сдвинутая рычагом, кулиса скользнула с вала и зарылась в снег. Мысленно Сережа
взглянул
под рукав Морщихина, на часы. Короткий зимний день кончался, - это удваивало
силы и
сокращало обратный путь... и вот уже лесная опушка снова засветлела впереди,
когда сквозь
запорошенные снегом заросли лещины Сережа обнаружил чужих лыжников. Четверо
скользили
ему наперерез, и слышно было посвистывание лыж, а Сережа все не мог придумать
позу
поестественнее, будто убитый. Спасение пришло внезапно, как во сне: шагах в
сорока от
старого Сережина следа лыжники необъяснимо, под прямым углом, свернули в глубь
чащи: на
войне трудней всего разгадать логику врага.
В свою очередь, Сережа метнулся в противоположную сторону и, метрах в
двадцати,
сразу попал на свежую лыжню другой четверки. Видимо, немецкий отряд разделился
надвое,
еще не доходя до разбитого состава, так что Сережа оказался в вилке между ними.
Пока он
отсиживался в сугробе, вторая половина отряда успела достигнуть опушки, и,
окажись там
Сережа минутой раньше, он на собственном опыте изведал бы опасность хождения по
минным
полям... Когда же, потрясенный зрелищем и оглушенный взрывом, дымясь от испарины
и по
пояс в снегу, он ринулся на прежнюю дорогу, начался частый артиллерийский
обстрел поймы.
Помощник машиниста заметался, и сердце его стало тяжелей металла, который он
нес. Таким
образом, со всех четырех сторон была очерчена площадка предстоящей
знаменательной
встречи; оставалось наметить точку времени на ней. Сережа не услышал
настигающего свиста,
взрывная волна ударила его сзади чем-то большим и плоским, вместе с ношей
зарывая в снег.
Тяжелые вражеские машины кружили над его бронепоездом, - он не знал. Ликуя,
взмывали красные ястребки в проясневшую синеву, жгли и лущили с них листы
дюраля, - он
не видел. Бой кончился с неизвестным исходом; уцелевшие разошлись по своим
аэродромам, -
Сережа по-прежнему лежал в забытьи. Тем временем смерклось, и по морозной синеве
стали
проступать звезды. Минутный проблеск жизни заставил Сережу повернуться на спину,
и на это
он израсходовал всю свою волю; потом долго лежал, глядя на совсем приблизившиеся
звезды.
Таким на обратном пути и нашла его сбившаяся с дороги Поля.
В первое мгновенье она решила, что только Родион мог лежать так, с
раскинутыми
руками. Из-за копоти и налипшего снега Поля не могла сразу распознать его черты,
но
знакомые глаза спокойно глядели мимо нее в ночное небо; казалось, ничто на свете
не могло
прервать теперь солдатского мышления. Приподняв голову лежавшего, Поля сняла
льдистую
корочку с его лица и век, - пальцы нащупали липкие натеки в углах рта. Но нет,
он был
теплый, и одежда на нем была цела, только не отзывался на имя, словно забыл, как
его звать, и
зачем пришел сюда, и сколько ему было от роду, когда убили.
- Слышишь ты меня? Мигни, я пойму... во что, куда они в тебя попали? -
шептала ему
Поля, но вместо ответа лишь холодный звездный свет мерцал на поверхности зрачка.
- Где у
тебя болит?
Значит, то был не Родион, - тот из любой бездны откликнулся бы ей!
- Нет... - протянул этот без всякого значенья, и через эту минутную лазейку
Поле
удалось проникнуть в его сознанье.
Ей пригодился госпитальный опыт беседы с такими, как он. На детском языке
она стала
объяснять ему, что ночь и пора домой, что можно остудиться, что начальники
рассердятся, если
опоздает к перекличке. Ее усилия увенчались успехом, - Сережа приподнялся и
прежде всего
стал шарить кругом: Поля помогла ему отыскать в снегу уже ненужное сокровище.
Теперь
оставалось заново обучить контуженного ходьбе и речи.
Они продели Сережин карабин в отверстие кулисы и поволокли ее по целине,
оставляя
тройной след. Всякий раз приходилось предварительно натаптывать снег, чтоб
поставить ногу;
больше всего времени ушло на первые шаги. Когда сила покидала их, они
пережидали,
привалясь друг к другу, пока погаснет в глазах надоедливая желтая пурга.
... Но был вполне напрасен их беспримерно тяжкий труд. Уже давно присланный
на
выручку черный паровоз утащил на базу раскромсанный цветаевский бронепоезд, а
молодые
люди средины двадцатого столетия всё брели, преодолевая снег и наиболее страшную
полночь
своего поколенья. Правда, только раз обстреляли их, вслепую, как всползали на
насыпь, - зато
теперь их поджидало последнее разочарование. Бронепоезда на месте не оказалось,
не было его
и под откосом, и вообще ничего там не было уже, ни елочек, ни рельсов, ни самой
насыпи
кой-где. По обгорелому, невдалеке, самолету с белым крестом да разбитой
бронеплощадке,
нависавшей над воронкой, легко было представить, что произошло здесь после
Сережина
ухода.
- Значит, они уехали, - сказала Поля. - Пойдем тогда.
- Погоди, это и есть то самое место... я узнал, - отозвался ее спутник. -
Куда они
ушли?
- Верно, домой, - догадалась Поля.
Что-то слабо и зеленовато светилось перед ними, в темноте воронки. По
склону,
оползавшему от самого легкого прикосновенья, молодые люди соскользнули вниз, на
дно.
Только нагнувшись, Сережа понял происхождение этого мертвенного сиянья. То были
знакомые часики Морщихина. Как и прежде, они находились на его руке и еще шли;
соединившиеся стрелки показывали полночь. Кроме мерзлых комьев, ничего больше не
было
кругом. В том и заключалась главная боль этой последней встречи, что не лежало
перед
Сережей самое тело его погибшего друга, чтобы упасть на него и выплакать свое
горе до дна
неутешными ребячьими слезами.
- Чья это? - шепотом спросила Поля.
- Это от комиссара нашего... - пояснил Сережа непослушными, прыгающими
губами.
Оба молчали, еще не наученные старшими, как полагается поступать в тех
случаях, когда
находишь не целого, а только часть друга. На своем коротком веку молодые люди
успели
обучиться похоронной науке - с речами, воинскими почестями и салютом, но в конце
концов
это была всего лишь человеческая рука.
- Надо закопать ее. В землю, - сказала Поля, касаясь Сережи кончиками
пальцев, чтобы
остановить его дрожь.
- Да. Подержи пока, отдохни... я справлюсь один.
Взрыхленная взрывом почва легко подавалась под ногтями, но Сереже хотелось
сделать
ямку поглубже. Отложив находку в сторону, Поля нагнулась помочь. Наверно, если
посмотреть
с неба, они походили на детей, мирно играющих в песок.
- Вот теперь хорошо, - сказала Поля, когда свеченье циферблата окончательно
сокрылось под холмиком мерзлой земли диаметром в полметра.
Все отвлеченное, ранее накопленное школьное знание о мире и людях отступало
перед
этой свежей непрощаемой могилой. В ту минуту молодых роднило чувство
торжественной,
почти судейской отрешенности от этого мира, словно стояли на горе, а он, пустой
и темный,
простирался во мгле под ними, - нескончаемые, полные будущего пространства,
хозяевами
которого они становились теперь, после Морщихина.
- Пойдем, а то убьют, - шепнула Поля.
- Нет, рано еще. Давай посидим, я устал, - отвечал Сережа, все еще
вглядываясь туда
вниз с достигнутой высоты. - Ты не озябла?
- Немножко озябла, а немножко нет, - по-детски призналась Поля.
Они присели на край воронки, здесь было потише с подветренной стороны.
- Ты понимаешь, зачем им, тем, нужно все это?
- Наверно, так привыкли. Как тебя зовут?
- Меня Полей... а тебя?
- Меня - Сергей.
Его с новой силой захватила щемящая тоска по другу, который щедро дарил его
суровой и
гордой, выше всех других солдатскою любовью. Он наконец заплакал, и вместе со
слезами
утекали остатки веселого, безоблачного мальчишества. То была грубая,
благодетельная боль,
неизбежная при ковке или закалке, когда безличный кусок металла приобретает
форму,
прочность и назначенье в жизни.
Вдруг он поднялся с земли, и Поля вслед за ним.
- Будь проклят ты навечно, убийца, - тихо и раздельно произнес он в ночь
перед
собою. - Не прощу тебе, пока живой... но не прощу и мертвый!
- И я ... - припав к нему сбоку, сказала Поля.
- И когда убьем войну и когда хорошо мне будет, и тогда обещаюсь ненавидеть
тебя за
горе наше, за Павла Андреича, за товарищей моих. И если мое тело по малодушию
или страху
изменит слову моему, обещаюсь наказать его самой жестокой карой...
- И я, - прибавила Поля.
Стояла небывалая для фронтовой ночи тишина. Все спало мертвецким сном после
недавнего неистовства, кроме звезд, протянувших вниз, в человеческие зрачки,
свои
серебряные нити.
Ни Сергей, ни Поля не видали, как вся закраина неба вспыхнула у них за
спиной; лишь на
мгновенье длинные тени пролегли по заалевшему снегу. Воздух наполнился
множественным
гулом, и затем такое же зарево разлилось по горизонту впереди. Над головой в
тысячу струй с
беспощадным ликованием неслись эшелоны артиллерийского металла. Затихнув, ребята
внимали этому грохоту, как благовестию великой перемены.
... Еще в предыдущем месяце свыше полусотни танковых, моторизованных и
пехотных
дивизий врага скопилось в Подмосковье; становилось ясно, что здесь назревает
величайшее
сраженье года. Неприятельские армии глубоко вдавились во фланги советской
обороны,
бессильные раздвинуть ее и двумя клиньями выйти в обход столицы. На последнем
дыхании,
трагически удаленные от своих баз, с догола раздетыми тылами и нередко -
порванными
коммуникациями, они продолжали давить и теперь, не превосходством
стратегического плана,
а инерцией железа и солдатского мяса: лезли и висли на русской рогатине. Чем
глубже
прогибался советский фронт, тем более копилась в нем энергия до отказа натянутой
тетивы. К
этому времени у советских армий уже имелось все необходимое для мощной
контратаки с
переходом в наступленье.
То, что фашистская Германия считала боями местного значения, оказалось
началом ее
катастрофы. За несколько дней в восточных снегах полегла значительная часть ее
поколения,
соблазненного на ограбление вселенной. Кривая фашистского могущества стала
клониться
вниз, и первая трещина под воздействием дальнейших неудач последовательно
превращалась в
сомнение, отчаянье и, наконец, в панический ужас разгрома.
Всего этого еще не знали Сережа и Поля, но в голосе поднявшейся бури они
узнавали
гневный голос родины и, затихшие, внимали ему с тем доверчивым восторгом, с
каким дети
приветствуют первовесеннюю грозу. Здесь, в воронке, двумя часами позже и
наткнулась на них
советская разведка.
Знаменитое шестое декабря на Енге наступило тремя днями позже, так что
Поля, хоть и на
госпитальной койке, успела довести свое задание до конца.
3
По прошествии стольких лет довольно трудно установить, чего ради Иван
Матвеич
потащился к Грацианскому на встречу Нового года. Конечно, перед лицом общего
врага
посгладились личные обиды и естественные следы болезненного раздражения, что
возникают
от длительного поглаживания неподходящим предметом одного и того же места... все
же,
казалось бы, не стоило ему в такую ночь чокаться с человеком, всю жизнь
наносившим ему
одно пораженье за другим. Нет, новогодний поход Ивана Матвеича в Благовещенский
тупичок
совсем не означал сдачи на милость победителя или - намеренья приобрести его
расположение про запас; было бы вовсе несправедливо связывать этот визит с
только что перед
тем случившейся утерей продовольственных карточек. Умнее будет допустить приступ
неодолимого и даже вопреки здравому смыслу интереса к своему низкому,
всесильному и
трижды безнаказанному врагу, - желания узнать происхождение его подлой силы;
вихровский
порыв был сродни той любознательности, что заставляет человечество на изучение
недолговременных микробов тратить время, отпущенное ему для созерцания вечных
светил.
Действительно, со средины декабря Вихровым пришлось круто поурезать
ежедневный
рацион, и без того постепенно снижавшийся к концу месяца, но на фоне
общемосковских
затруднений той поры личные нужды выглядели столь ничтожными, что у Ивана
Матвеича и
духу не хватило бы хлопотать о дополнительных талонах на питание. Все равно
большую часть
дня он проводил за рабочим столом, без затраты физических усилий, - что же
касается Таиски,
то она давно уже прихварывала, по ее увереньям - от преклонных лет, последнюю
неделю
поднимаясь лишь для мелкой приборки по дому. Именно она, рискуя навлечь на себя
гнев
брата, настояла на его новогодней прогулке:
- Чего тебе дома-то мерзнуть... Эх, лесник, и дровишек себе не выслужил!
Все в думах,
хмуришься... полно тебе за учеников-то бояться, всех не побьют. А сходил бы ты к
нему,
поразвеялся. Старуха-то пирогов поди напекла... отсюда угар слышу, - соблазняла
сестра,
такая маленькая в тот вечер. - Они богатые... Знающие люди сказывали: под
прикрытием
совести в семь рук загребал.
И опять Иван Матвеич сердился:
- Это все сплетни... тебе унизительно их повторять, а мне слушать, - и
старательно
подтыкал одеяло вокруг сестры, не обладая ничем другим порадовать ее в этот
вечер. - Уж
поздно... да и как я уйду от тебя теперь.
- А ты по мне не равняйся, Иваша, не жалей... здоровье мое подносилося. И
сам-то на
воздухе проветришься... глядишь, и мне калачика домашнего принесешь. - И с таким
просительным стеснением взглянула, что брат уступил ей.
Согласие его прежде всего диктовалось особыми, тайными пока побуждениями.
Длительные неудачи привели Ивана Матвеича к мысли о бесполезности его усилий и,
как
следствие, об отставке от ученых должностей; с годами колебания эти выросли в
бесповоротное, что бы ни случилось теперь, решение. На месте обыкновенного
лесничего в
Пашутине, к примеру, он становился вовсе недосягаем для противника, - ему и
захотелось
напоследок повидать Грацианского накануне крупнейшего шага в жизни, уже не для
того,
чтобы переубедить, а чтобы выяснить в откровеннейшем, душа в душу, разговоре,
насколько
сам-то хулитель был искренен в своих многолетних нападках; соответственный вывод
мог бы
чуточку ослабить стариковское разочарование... В последнее время под влиянием
некоторых
предчувствий, что ли, друзья и сторонники стали покидать Грацианского, так что
Иван
Матвеич почти не сомневался, что застанет его одного. О возможной и
нежелательной встрече с
австралийцем Иван Матвеич вспомнил лишь в прихожей у Грацианских: не было
уверенности,
что без заправки новогодним пирогом у него хватит сил на обратный путь.
Сомнения его тотчас рассеялись: у Александра Яковлевича оказались гости,
малозначительные старички с дочкой припадочной внешности; чинно сложив руки, они
слушали патефонную запись Лунной сонаты и любовались яствами на столе, которыми
хозяева
собирались вознаградить их за скромность и верность.
Видимо, Александр Яковлевич запамятовал свое приглашение и сперва вроде
нахмурился
при виде Ивана Матвеича, но вслед за тем даже в чрезмерной степени обрадовался,
помог
раздеться, повлек в кабинет, так зловеще оглаживая гостя со спины, словно
приглашал в
западню, и... тут необходима самая точная передача речей и обстоятельств, чтоб
не пропала
выразительность последовавшего затем поворота событий.
- Ты это отлично придумал, Иван, что пришел ко мне... но ведь это в первый
раз за
двадцать лет... и не стыдно, а? Ну, мало ли, что я не приглашал... значит, и у
самого тебя не
было потребности. Ладно, я не злопамятный... входи!
- Неудобно же тебе гостей-то покидать, - слегка упирался Иван Матвеич,
щекотливо
поеживаясь на пороге, но австралийца не оказалось и в кабинете.
- Э, пустяки, там соседи по даче... полюбился я им лет восемнадцать назад,
с тех пор не
пропускают ни одного новогодья мне в наказанье. Черт с ними, посидят и одни!
Только извини,
я иголку сменю, а то опять ценную пластинку испортят...
Пока он там управлялся со своей машиной, в кабинет к Ивану Матвеичу зашла
черная
старушка, мать.
- Здравствуйте... - обратилась она, глядя на рукав Ивана Матвеича и не
называя по
имени, так как всю жизнь путала лица этих нищих, вечно голодных студентов, что
прожигали у
ней на Сергиевской скатерти окурками. - Как старый друг, вы, конечно, любите
Сашу... да и
нельзя иначе: надо быть извергом, чтоб его не любить. Вот я и хотела
предупредить вас: всякий
раз под Новый год он заводит одну и ту же пластинку, связанную у него с
некоторыми
воспоминаниями...
- Какую, простите, какую пластинку? - проявляя интерес из вежливости,
осведомился
Иван Матвеич.
- Ну, Серенаду Брага... вам это безразлично, вы сразу узнаете ее. Видите
ли, обычно
переживанья его настолько... сгущаются к полночи, что нередко он плачет при
этом... так вот,
не смейтесь над его слабостью, пожалуйста! При такой повышенной чуткости и
впечатлительности всем нам необходимо в особенности щадить Сашино здоровье.
- Нет, нет, я не очень смешлив, мадам, - сквозь зубы успокоил ее Иван
Матвеич и
собрался прибавить еще кое что, но здесь очень своевременно воротился сам
Александр
Яковлевич.
До наступленья Нового года оставалось не меньше часа, и, таким образом, у
них имелось
достаточно времени обсудить погоду, военные намерения западных держав насчет
открытия
второго фронта и кое-какие мелочи текущей жизни.
- Как вообще-то поживаешь, лесной скандалист? Ну, рад, рад за тебя, -
говорил
Александр Яковлевич, не дослушав его провинциально-добросовестного отчета. - Вид
отличный, хоть и похудел слегка, но глаза блестят... снова полон творческих
замыслов?
- Угадал, пожалуй, - загадочно согласился Иван Матвеич, доставая бумагу и
табак. -
Готовлюсь к завершительному шагу в жизни.
- Порадуй, порадуй... я всегда числил себя в почитателях твоих талантов. Ты
кури,
кури... вообще-то у меня не курят, но ты кури!.. Вот и меня тоже потягивает на
одно
заключительное мероприятие, да никак сил не накоплю, - проговорился он, и тут
глаза его
разъехались, а лицо поблекло и приобрело оттенок асимметричности, как при
воспоминании о
неизлечимой болезни; впрочем, он довольно быстро справился с собой. - Так чем же
ты
намерен порадовать свободолюбивые народы нашей планеты, не секрет?
- Уже не секрет, хотя заявления пока не подавал. - Впервые Иван Матвеич не
опасался
раскрывать перед этим человеком свои планы. - Вот хочу уходить из института,
таким
образом!
Тот недоверчиво нахмурился:
- Хм, редкий случай: леший бежит из леса... куда же, в воду, что ли?
Непонятно, поясни.
- Напротив, возвращаюсь в лес... Под старость оно вроде и горько
признаваться в
содеянных ошибках, но гораздо хуже, когда вовсе не остается сил на их
исправленье. У меня
они пока имеются. Словом, пришел сегодня сказать тебе, что ты победил, Александр
Яковлевич.
- В чем же я тебя, однако, победил? - недоверчиво улыбался тот.
- О нет, что касается моих теоретических взглядов, я по-прежнему против
американского
кочевого лесопользования с вырубкой лесов начисто... другими словами, я, как и
раньше, за
разумное, плановое постоянство. Но ты убедил меня в другом... что я взялся за
непосильное
дело.
Иван Матвеич взглянул прямо в глаза противника и вдруг заметил в них
странное,
ускользающее беспокойство: при спартанских потребностях и общеизвестном
вихровском
пренебреженье к хлебным местам этому человеку ничего не стоило привести в
исполненье свой
коварный, в отношении оппонентов, ход. В таком случае школка Грацианского с ее
негативными установками становилась лицом к лицу с народом, который стал бы
судить
стороны не по благонадежности их деклараций, не по длительности шумовых
эффектов, а по
количеству производимых ими ценностей, в данном случае - по наличию годных для
промышленности лесов; тогда-то к победителям и обратится требовательное внимание
общества, что в силу разных причин было крайне невыгодно Александру Яковлевичу и
его
вертодоксам.
- Сказать правду, я не подозревал в тебе такого малодушия, Иван. Твое дело,
но...
по-моему, не очень благородно ложиться наземь в поединке, если еще можешь стоять
на ногах.
Когда же ты вознамерился сделать это, после войны?
- Не знаю, но... институт наш в эвакуации, отлично обходится и без меня, а
незаменимых
на земном шаре не имеется.
Именно поэтому, казалось бы, уход Вихрова не грозил особыми последствиями
Грацианскому, но, значит, такая бесповоротность звучала в голосе первого и
настолько
пошатнулось положение второго, что требовались срочные меры воздействия.
- Но ведь это же дезертирство, Иван... больше того, я рассматриваю твой
шаг, как, э...
пускай несознательное, предательство в отношении русского леса. Обидней всего
твое решение
выглядит сегодня, когда после стольких бессонных ночей, э... я как раз собирался
признаться
тебе, что теоретически ты совершенно прав... и даже в печати заявил бы, если бы
не сгущенная
военная обстановка. Правда, мне еще необходимо сделать кое-какие статистические
подсчеты...
в настоящее время я как раз усиленно занимаюсь ими, - и не очень уверенно
коснулся, видной
Ивану Матвеичу с его места, тетради в темном переплете, лежавшей на столе под
большой,
наискось склеенной фотографией. - Да, наконец, Иван, ты просто не ценишь себя,
чертила ты
этакий, а уж тебе известна моя воздержанность на похвалу. Ведь по твоим
знаниям...
- Перестань, а то окончательно зазнаюсь, - засмеялся Иван Матвеич на его
усыпительные маневры и понял, что человек этот опасается, кроме всего прочего,
остаться с
русским лесом наедине. - Право, перестань, а то
...Закладка в соц.сетях
