Жанр: Драма
Русский лес
... уйду!
- Но теперь-то уж я не могу отпустить тебя в таком невменяемом состоянии.
Да у тебя
просто в башке что-то засорилось, Иван... Посиди, вот я сейчас бутылочку
промывательного
принесу! - И выскочил в коридор, притворив за собою дверь, чтобы гость тем
временем
сбежать не вздумал.
Иван Матвеич даже не успел предупредить его, что воздерживается принимать
вино
натощак... помнится, вскоре после того и раздался коротенький звонок в прихожей,
возвещавший о приходе пятого, запоздалого гостя. Взять бутылку со стола было
минутным
делом, но вот уже вторая минута потекла, а хозяин все не возвращался. Со скуки
Иван Матвеич
погулял по кабинету, пощупал холодные отопительные батареи и глазами поискал,
откуда здесь
берется этакая тропическая благодать, потом подошел к столу и просто так, из
интереса к
характеру статистических выкладок Грацианского, посдвинул наброшенный на
рукопись
глянцевитый лист лесной аэрофотосъемки. Под ним оказалась раскрытая клеенчатая
тетрадка,
исписанная мелким и скрытным, влево наклоненным почерком самого Александра
Яковлевича;
никаких ожидаемых цифр там не было. Легкая оторопь пополам с изумлением охватила
Ивана
Матвеича по прочтении первых же строк, но оторваться он уже не мог, даже
опустился на
поручень кресла для удобства. Угрызений совести он не испытывал при этом, так
как тетрадка
нисколько не походила на дневник - записи без указанья дат, без интимных
признаний или
фактов личной биографии, и все же это было окно в чужую потаенную жизнь,
благодаря чему
непогрешимый Александр Яковлевич, этот блюститель лесного чистомыслия и
отрезатель
голов бескровным способом, представал здесь с несколько неожиданной стороны.
Вероятно, го была самая полная научная подборка материалов для монографии о
самоубийстве, сопровожденная в конце перечнем использованных источников. Первые
десятка
два страниц занимали суждения древних о праве человека на самовольное
прекращение своего
существования, и красным карандашом были жирно выделены предсмертное письмо
Сенеки,
отзыв Плиния о благом утешении, доставляемом своевременным уходом из природы,
завещательное обращение Иоанна Стобея к духовному сыну Септимию о том, что
"жизнь
должна быть покидаема добрыми - в несчастье, дурными же - в наивысшем счастье",
резонный вывод Лактанция, что в акте умерщвления себя одновременно заключаются и
человекоубийство и казнь за него, совет Теренция тщательно исследовать, что
такое жизнь,
прежде чем разлучаться с нею, и многое другое, обличавшее подоплеку знаменитой и
специфической начитанности Александра Яковлевича. В особой табличке разбирался
моральный спектр поступков такого рода, от Иуды и Сарданапала до их позднейших
последователей. В этом списке ночных собеседников Александра Яковлевича можно
было
найти имена Клеандра и Хризиппа, Зенона и Демокрита, Эмпедокла, бросившегося в
кратер
Этны, и Катона Младшего, пронзившего себя мечом по прочтении Федона... Не
хватало лишь
помянутых у Клавдия Элиана и у других - скифского коня и его подруги, убивших
себя по
совершении некоего предосудительного поступка... Самые поля тетради пестрели
заметками о
ритуале подобных явлений в разные эпохи - от самосожжения индийских вдов и
русских
раскольников до свидетельства Валерия Максима о Массилии, где, выяснилось к
удивлению
Ивана Матвеича, кубок с цикутой вручался желающему магистратом публично и на
казенный
счет, по представлении достаточных оснований... Невольно создавался образ
человека, который
маньякально вертит в руках огнестрельное оружие, уже всецело поглощенный своей
идеей и
все еще не владеющий решимостью для последнего шага. Словом, профессионально в
качестве
лесника порицая чрезмерную краткость человеческого бытия, Иван Матвеич и не
подозревал,
что выдающиеся умы столько времени уделяли размышлениям о наиболее низком виде
дезертирства из жизни. Тем не менее он с большим интересом перевернул дочитанную
страничку.
Вслед за кратким изложением известного трактата Юма о самоубийстве шли
собственные
мысли Александра Яковлевича о том же самом, о смерти как инструменте познания, о
праве
человека на все, не наносящее ущерба ближнему, о соблазнительности такой
единовременной
всепоглощающей утраты, за которой уже нечего утрачивать. Также, в утешение
уходящим,
было там нечто и о конструкции космоса, о повторяемости миров, о каких-то
кольцевидно
вдетых друг в дружку сферах бытия, о содержащихся в ядрах атомов миллионах
галактик и еще
многое, доморощенное и с неприятным нравственным запашком, каким бывают
пропитаны в
смятении написанные завещанья, и все это - с предельной откровенностью - без
риска
сгореть со стыда или погубить свою карьеру. Ивану Матвеичу в особенности запали
в память
две собственные мыслишки Грацианского, показавшие ему, насколько мало, несмотря
на свое
соседство по науке и эпохе, знал он этого современника. "Хотение смерти есть
тоска бога о
неудаче своего творения", и еще - "это есть единственное, в чем человек
превосходит бога,
который не смог бы упразднить себя, если бы даже пожелал"... И вдруг по
характеру записей
ясно стало, что если только автор их не стремился возможно полно изложить свою
болезнь,
чтоб сжечь ее потом вместе с бумагой, - значит, это и была та статистическая
подготовка,
привыкание Грацианского к заключительному мероприятию, о котором намекал в
начале
разговора.
Итак, хваленый оптимизм Грацианского не стоил и гроша, если уже заглядывал
в черную
дыру в поисках единственного выхода из своих стесненных обстоятельств. Иван
Матвеич
поспешно отошел от стола и бессознательно вытер пальцы о пиджак, словно хоть
буква из
прочитанного могла пристать к ним. Сперва он подумал даже, что по своей душевной
изощренности этот человек вполне способен был и нарочно оставить гостя наедине
со своей
записной книжкой, чтоб заблаговременно создать вокруг себя атмосферу участия и
жалости,
которым и надлежало сыграть роль подстилки при паденье... но вскоре Ивану
Матвеичу стало
стыдно, он пожалел товарища в беде. В ту минуту он еще не понимал, что это всего
лишь
вражеский солдат корчится перед ним на поле отвлеченного проигранного боя.
Конечно,
Александр Яковлевич слишком много знал о смерти, чтоб этак легкомысленно
ринуться ей
навстречу, а то Иван Матвеич непременно решился бы удержать его от ужасного
шага,
пошатнуть его волю к самоистреблению, предоставив кое-какие хрестоматийные
доказательства красоты и ценности жизни.
Он успел вернуться в свое кресло и скрутить папироску, когда послышались
шаги и к
нему снова вошла старушка Грацианская.
- Саша просит вас уйти отсюда, - просто сказала она Ивану Матвеичу, глядя
куда-то
поверх его плеча.
- Виноват, я не понял... из кабинета уйти? - уточнил тот, простодушно
решив, что его
приглашают на полагающуюся перед Серенадой Брага плотную новогоднюю закуску.
- Нет, совсем уйти, из квартиры, - с каким-то девственным бесстыдством
пояснила
старушка.
Вначале Иван Матвеич решил, что за ним подсмотрели в щелку, как он там
почитывал
чужие мысли... но в таком случае его погнали бы немедленно, а не карали бы три
минуты
спустя: к тому же хозяйка и мельком не взглянула на тетрадку, которую
самовольный читатель
не успел прикрыть второпях. Сопоставив это приглашение удалиться со звонком в
прихожей,
Иван Матвеич рассудил, что хозяина вызывают на какое-то срочное, государственной
важности
совещание, но при таком варьянте гости могли и подождать часок: вряд ли под
Новый год стали
бы заседать, как всегда, до помрачения рассудка.
- И он что же, всех выпроваживает... таким образом? - сгущенным голосом,
ради
сохранения личного достоинства, осведомился Иван Матвеич. - Или только меня?
- Ладно, ладно, все равно уходите, пожалуйста... - И приоткрыла дверь, чтоб
избежать
повторных объяснений.
Все оборачивалось столь глупо и ошеломительно, что по врожденной
деликатности Иван
Матвеич как-то растерялся, в том смысле, например, следует ли ему при уходе
ограничиться
передачей в адрес Александра Яковлевича какого-нибудь не слишком лестного о нем
суждения
или же произвести погром новогоднего стола и хотя бы хлопнуть дверью напоследок.
По нраву
своему он непременно совершил бы и нечто похуже, если бы малость подкрепился
перед
выходом из дому, но в ту минуту он испытывал лишь жгучую потребность по
возможности
сократить процедуру своего незаслуженного изгнания. Нахлобучив шапку, на ходу
втискиваясь
в пальто, он так поспешно выскочил на улицу, словно по крайней мере двое
помогали ему в
этом. Такая покорность судьбе вовсе не означала его склонности к оплеухам;
напротив, не
принадлежа к половинчатым натурам, он бы весьма мог пошуметь в иных случаях
жизни... но
сознавал, насколько осложнились бы его частная жизнь и работа, если бы привык
давать волю
своим чувствам. Вспомнилось, кроме того, что и остальные гости с озабоченными
лицами
переминались на пороге столовой. Общность обиды несколько поуспокоила его, а к
концу
обратного пути, под влиянием редкостной в ту ночь погоды, на душе оставалось
лишь
простецкое недоумение, что именно толкнуло Грацианского на такую загадочную и,
во всяком
случае, непростительную выходку.
Из-за позднего часа он возвращался пешком, с наслаждением вдыхая иглистый,
отстоявшийся воздух, полный чудесных снежных скрипов и новогодних надежд. На его
памяти
с начала зимы еще не бывало так дивно на Москве. В синем полумраке еле
угадывались
силуэтные громады кварталов, которым отсутствие огней и архитектурных
подробностей
придавало благородную простоту единого ансамбля. С раздумий о войне и отважных
людях,
совершавших историческую перебежку в будущее, он перекинулся на Сережу и Полю и
до
самой своей окраины мысленно шел с ними, как бы обняв их за плечи и стараясь
сдружить
навечно. Наперед зная, какие обстоятельства он застанет дома, Иван Матвеич не
слишком
торопился и, таким образом, допустил ошибку, неминуемую для тех, кто строит свои
предположения на минимальном количестве координат из предоставляемых жизнью.
Большая черная машина стояла у его дома; за выездом жильцов по эвакуации в
нижнем
этаже теперь размещался штаб местной противовоздушной обороны.
- Где ты там запропал... мы уж соскучились ждамши! - весело покричала с
кухни
Таиска, узнав брата по стуку палки, брошенной в угол.
- Не принес я тебе калачика-то, сестра, - издали повинился Иван Матвеич.
- Да ты погляди, Иваша, кто сидит-то у нас!
На кухне, у Таискиной койки, поглаживая шибко поседевшие усы, сидел
улыбающийся
Валерий, почему-то показавшийся Ивану Матвеичу настоящим великаном.
4
Еще не обнявшись, они долго и ревниво оглядывали друг друга, сохранил ли в
себе тот,
другой, самое свое бесценное и молодое.
- Ну так как же дела-то, старик? - спросил кто-то из них, и может быть, оба
сразу.
- Вот учуял, что ты здесь, и вернулся из гостей пораньше, - быстро нашелся
Иван
Матвеич. - Все хорошо, Валерий.
- Да, но война.
- Ничего, пройдем... Так сколько же мы не видались-то с тобой... неужто
четырнадцать?
Ну да, Поле шел пятый годок тогда... Дай-ка я присяду, а то устал... пешком в
оба-то конца.
Надолго?.. или, как в прошлый раз, дыхнуть разок московского морозцу и опять
туда, на дно?
- Теперь так рассчитываю, что навсегда. Чего мало попировал у Саши
Грацианского? -
И глаза Валерия смешливо блеснули, словно догадывался о чем-то.
- В гостях хорошо, но дома как-то приятнее, - уклонился Иван Матвеич. -
Давно ли к
нам?
- Со вчерашнего дня: проездом в Ташкент, к семье... прямо с Черноморского
побережья:
обожаю скрежет зимней гальки под ногами!.. Самая подходящая пора стариковские
итоги
подводить.
- Незаметно пока насчет старости... только очки вот. Но выглядишь ты,
Валерий, как
африканский баобаб, по-прежнему!
- Потому и незаметно... что все мы равномерно движемся в ту же сторону. Но
вчера
после обеда отправился взглянуть на Москву и сделал грустное открытие, что душато
вроде и
прежняя, но вот мясо за обедом становится жестче, а девушки почтительней, а дни
короче, а
лестницы круче. "С чего бы это, Валерий? - спросил я сам себя. - А помнишь, как
весною
девятьсот двенадцатого года гнали тебя этапом в ссылку? Лед на Волге был синий и
тонкий, а
шли пешком, с шестами... и, между прочим, женщина там была одна, из наших,
провалилась в
воду. И потом ты нес ее, Валерий, застывшую, до берега на руках... и впереди
предстояло еще
тыщи полторы полномерных сибирских верст, но никогда дорога жизни не казалась
тебе такой
легкой и прекрасной". Так вот, ежели примечаешь, Иван, будто мир вроде
ухудшается вкруг
тебя, имей юмор относить эти перемены за свой счет. - Он помолчал. - Лет через
двадцать,
если доживем, мы обменяемся с тобой теми же речами.
- Возможно... но пойдем ко мне! Таиска подымется посидеть с нами ради
такого случая.
Вот только... - помялся Иван Матвеич, - в силу разных обстоятельств потчевать
мне тебя
нечем, но все равно пойдем: я для тебя хоть печку затоплю. Если бы ты уведомил о
своем
приезде, я мог бы встретить тебя, с вещами помочь: человек я теперь свободный,
да и в гости не
пошел бы.
- Ну, мы отлично посидели с Таисой Матвеевной... рассказала она мне коечто,
чего я не
знал раньше: с пользой время провели. Кстати, почему свободен... разве ты ушел
из института?
Чтоб не огорчать друга, Иван Матвеич не сказал ему тогда о принятом решении
вернуться
на Енгу.
- Нет, но мой институт в эвакуации. - Тут он заглянул в кабинет и головой
покачал. -
Ой, кудесник заморский, сколько же ты даров-то притащил!
В промежутках между рукописями на столе лежала всякая снедь в пакетах,
коробках и
свертках: видно, недельный паек. Припахивало мандариновой коркой, неуместившиеся
бутылки стояли на полу. Прежде чем растапливать печь, Иван Матвеич не смог
отказать себе в
удовольствии перетрогать все это.
- Я ведь на всех четырех мушкетеров рассчитывал, да как-то не получилось, -
пояснил
Валерий, и с мыслями об одном и том же они взглянули друг на друга, но
воздержались пока от
обмена ими. - Давай-ка я помогу тебе!
На коленях они принялись заправлять печь. Валерий с удовольствием щепал
лучину, -
он не догадывался, что это последние в доме дрова.
- Мне бы в истопники! - шутил он, кладя под бересту зажженную спичку. - Со
времени ссылки полюбился мне таежный дымок... шибко истосковался я по этой штуке
за
границей. Раз заехал как-то к Горькому в Сорренто... славным костришком в
лощинке, под
цветущими агавами, угостил меня тогда старик, даже городские пожарные
прискакали. Чего на
часы смотришь... пора?
До полуночи оставалась минута. Иван Матвеич разлил вино. Подняли три рюмки,
Таиске
досталась меньшая.
- Итак, за победу, за великодушный наш народ, за партию нашу, творящую
всемирный
подвиг, за все роднички жизни, за неомраченную дружбу современников! - стал
перечислять
Валерий. - Ну, что еще упустил?
- А про русский-то лес и забыл, лесник?
Все трое молча и благодарно глядели на разгорающийся огонь.
- Приятно после разлуки начинать беседу с подведения итогов, - приступил
Иван
Матвеич. - Вот ты долго жил за границей... ну, как они там, в особенности по ту
сторону
большой воды? Мне всегда было трудновато понять механику их житейских
отношений...
Валерий поискал начальную нитку в накопившихся впечатлениях:
- Да, это так же нелегко, как из окна в окно двух встречных поездов
рассмотреть, что
делается внутри... Ну сперва, когда спускаешься по сходням, бросается в глаза
обманчивая
слаженность отношений... даже вспоминается гладкость голышей на морском берегу,
где века
поработала прибойная волна. Простака поразит также отливающее радугами движение,
называемое буржуазным прогрессом: выстрелы самоубийц обычно звучат ночью и на
окраинах,
когда туристы спят в своих отелях... Постепенно становится понятней смысл этой
деятельной
диффузии: по нисходящей линии все пожирает все... все сплетается зубами в
круговой
классовой поруке, как и полагается в джунглях или на дне, как ты назвал. Есть
такие насекомые
с беспримерным аппетитом, богомолы, помнишь энтомологическую коллекцию на стене
нашего Лесного института? Так вот невольно приходит в память страничка из Фабра
с
описанием их склонностей... когда один мирно выедает брюшко у коллеги, в свою
очередь
увлеченного пожираньем доставшейся ему жертвы. Совершается это под легкую,
приятную
музыку, с соблюдением внешней благопристойности: вежлив до поры и поглощаемый,
иногда в
расчете на загробное, верней, заутробное вознаграждение, вежлив и поглотитель,
ибо сие
способствует пищеваренью.
- Но есть же там и люди? - вставил Иван Матвеич.
- Их большинство... но, значит, как всегда в истории, требуются особые
несчастья, чтобы
сплотить их в единую армию человечества. Наверху ты встретил бы только
компаньонов и
сообщников, а товарищи и соратники встречаются лишь внизу общественной лестницы,
в среде
класса, построившего богатейшую страну... но представь себе амбар, где наиболее
лакомые
куски достаются грызунам всех мастей. Собственно, грабитель тем лишь и
отличается от
капиталиста, что первый снимает свой барыш сразу и с одного объекта, а другой -
регулярно и
с десятков подвластных ему тысяч, запуганных безработицей. Пожалуй, преступление
там
состоит в превышении дозволенных скоростей обогащения и в неопрятности способов,
какими
оно достигается. В том лишь и заключается их хваленая пригонка частей, что,
рядом и взаимно
дополняя друг друга, уживаются гангстер, защищающий его адвокат, фабрикант
войны,
христианский проповедник и бессовестный сочинитель, воспевающий эту романтику
планктонного существования и воображаемые буржуазные свободы... Видишь ли, Иван,
когда
эта свобода предоставляется одновременно саблезубому тигру и обыкновенному
безоружному
труженику, последний довольно быстро разочаровывается в ней, сразу на всю жизнь.
Словом,
постоянно терзаемые алчным страхом перед наступающей новизной, они не прочь были
бы
поутолить свою ненависть, если бы имелась гарантия, что при нанесении жестоких
ран
противнику они сами смогут вынести первую такую же, ответную...
- Кто же они тогда, солдаты или грабители? - перебил Иван Матвеич.
- Они торгаши, - чуть свысока заговорил Валерий. - Солдат есть великое
звание
человека, способного умереть за идею... но назови мне хоть одну, на протяжении
последнего
века зародившуюся в этом классе и реализованную во имя жизни. Они покупают и
продают: из
купцов в лучшем случае получались пираты. А раз нет святого за душой,
приходится, с одной
стороны, повернуть все общественное воспитание на то, чтобы привить своей юной
смене тягу
к наживе, презрение к святыням, жевательные склонности при виде ближнего, вкус
ко всему,
что гниет, рушится, идет в землю и оборачивается с выделением надлежащего
процента в
пользу ловких... то есть вырастить своих собственных суперменов, способных и
себя не
пощадить в запале. С другой же стороны - всемерно тормозить прогресс противного
лагеря
военной угрозой, отвлекающей его силы от мирного созидания, усердной клеветой на
него в
глазах колеблющихся народов и просто заброской ночных людей и мин в его тылы, на
трассы
наибольшего движения. Разумеется, в наши дни история несколько поспутала их
карты.
Валерий нагнулся поднять обугленный сучок, выпавший из печки.
- Не трудись, я подниму, - потянулся Иван Матвеич.
- Нет, не отдам... - и с видимым удовольствием вдохнул сизую струйку,
пробившуюся
сквозь гаснущее пламя. - Не утомил я тебя?
- Наоборот, - внимательно слежу за тобой...
- Так вот, слыхал я от сведущих людей, что бывают мины мгновенного
взрывного
действия... и горе наступившему на нее ротозею! Бывают и замедленные: лежит
такая чурка
десяток лет вполне безвредно, так что иная бабушка даже приладит ее как грузило
при соленье
огурцов... да, глядь, в одно утро - ни кадушки, ни бабушки! Но подлее всех,
думается мне,
мины периодического, неоднократного действия - время от времени выпускающие
некий газ
малыми порциями, не уловимыми никакими регистрирующими аппаратами.
- Любопытно, что за газ ты имеешь в виду?
- Ну, скажем, газ недоверия... газ, внезапно заставляющий современников
усомниться
друг в друге, а там уж они и сами, без постороннего вмешательства!.. - Он
понизил голос, чтоб
не будить задремавшую в кресле Таиску, и опять резанул Вихрова этот еще
непривычный у
друга тон покровительственного высокомерия. - Вот, кстати, не серчай: я согласен
кое с кем
из твоих критиков, осуждающих преждевременность твоих лесных теорий. Но в своих
воззрениях на лес ты исходишь из законных патриотических тревог за судьбу
важнейшего
источника народного благосостояния. Объясни, будь добр, какой расчет твоим
оппонентам
объявлять твои взгляды враждебными советскому обществу... мне, например?
Иван Матвеич уклончиво пожал плечами:
- Чужая душа - лес дремучий!.. Вот Докучаев говорил, что трясут лишь то
дерево,
которое с плодами: пустого не трясут. Кроме того, бессилие логических доводов
всегда ищет
подкрепления в излишнем темпераменте.
- Конечно, завистливая злоба всегда служила источником вдохновения для
негодяев,
но... Нет, не то! Скажи, не случалось у тебя когда-нибудь крупной личной ссоры с
Грацианским?
Иван Матвеич помолчал.
- Не упомню, разве только... Видишь ли, он скуповат по натуре, и я, еще в
Петербурге,
как-то пошутил насчет той породы людей, что, завидев пирамидон у приятеля,
заблаговременно
принимают таблетку, чтоб самим не тратиться впоследствии, когда потребуется.
- Нет, опять не то... Я к тому, Иван, что со мною только что произошел
довольно
странный казус. Еще утром сегодня вздумалось мне собрать вас всех и вчетвером
посидеть за
новогодней чаркой. Как бы ни расходились люди к старости во взглядах, все же
современники
мы, и отблеск одного и того же знамени лежит на наших лицах... верно? Словом,
набрав
провизии в кулек, я и отправился по вашим адресам на манер рождественского деда.
Чередилов
оказался в Тобольске... и тогда я решил обосноваться у тебя, прихватив Сашу
Грацианского по
дороге. Нашел его не сразу в его тупике, и какая-то черненькая старушка долго
разглядывала
меня через дверную цепку...
- И не впустила? - вдруг оживился при этом Иван Матвеич. - А ты объявил
ей... кто,
зачем и откуда?
- Ради шутки и чтоб сюрпризом вышло, я назвался Чарльзом Диккенсом. И после
того
она разрешила мне войти, но... - он раздумчиво пожевал ус, - объятия друзей не
состоялись.
- Позволь, в котором часу это было?
- Что-то около одиннадцати.
- Значит, тотчас после моего ухода. Это любопытно... - сообразил Иван
Матвеич и, в
свою очередь, рассказал про свое изгнание из рая. - Признаться, никогда в жизни
я еще не
подвергался подобной экстирпации. Вероятно, его срочно вызвали куда-то?..
Валерий покачал головой:
- Нет, он как раз оказался дома... даже вышел на минутку из кабинета, не
ожидая
встретить именно меня в прихожей. Должен сказать, никогда не видал человека в
такой
растерянности. Не глядя мне в глаза, он сразу пробурчал, что мне следовало
сперва созвониться
с ним насчет посещенья... и потому он принять меня никак не может. Естественно,
меня
несколько озадачила такая встреча... как-никак я и сам вроде генерала теперь,
ничем пока не
опорочен и вряд ли могу бросить тень на кого-нибудь в нашей стране. Позволь, ты
сейчас
оговорился, что слышал звонок в прихожей? Занятно... - Он полуприкрыл глаза,
стараясь
сопоставить в логическую связь известные ему обстоятельства. - Видимо, кто-то
пришел к
нему на протяжении того часа, и пришел без предупрежденья, так? Следовательно,
по
неотложному делу... но по какому?
- Там были еще трое, кроме меня, - вспомнил Иван Матвеич. - Застал ты их?
- Пока старушка открывала мне, я видел из прихожей накрытый стол, но уже
никого не
было вокруг него.
- Возможно, перешли в кабинет?
- Тоже не подходит, вешалка была пуста.
- У них имеется вторая вешалка для своей одежды, в конце коридора, -
вспомнил Иван
Матвеич.
- Однако эта была совсем пуста, хотя кто-то посторонний, кого он не желал
обнаружить,
сидел же у него в кабинете... так?
В ответ на подозрение Ивана Матвеича, что это могла быть и дама сердца,
Валерий кротко
сказал, что сыщик из него никогда не получится: и правда, трудно было допустить
в их возрасте
такие нетерпеливые страсти. Оставалось предположить того выдающегося знатока
тихоокеанских лесов, что так усердно и по неизвестным побуждениям добивался
знакомства с
Иваном Матвеичем, а теперь, напротив, нуждался в конфиденциальном, с глазу на
глаз,
разговоре с Грацианским.
- Пожалуй, это ближе к истине, - с паузой раздумья согласился Валерий. -
Тогда
прикинем начерно, зачем было прятать с вешалки пальто посетителя... в новогоднюю
ночь
возымевшего... настолько внезапную потребность потолковать об эвкалиптах... что
для этого
пришлось за дверь вытуривать старых друзей?
Некоторое время оба сидели в полной тишине.
- Вот ты намекнул давеча на Грацианского, как на долговременную мину
газового
действия, - засмеялся Иван Матвеич, доливая гостю вина. - Однако в данную минуту
он
мирно сидит в своем тупичке, а газ недоверия заметно ощущается в воздухе.
Значит, уже кто-то
из нас двоих повинен в этом?
- Ну, бдительность и недоверие совсем разные вещи, - без особой
настойчивости
сопротивлялся Валерий.
Только здесь ему во всей очевидности предстала вся нелепость подозрения,
окрашенного
личной обидой. В конце концов Александр Яковлевич мог и заболеть внезапно или
получить
письмо, омрачившее ему новогоднее настроение... Во всяком случае, количество
неизвестных
заставляло Валерия отказаться от попытки решить уравнение тут же на месте, а для
более
глубокого исследования не оставалось времени: билет на Ташкент лежал в его
жилетном
кармане.
Истина заключалась в том, что Александр Яковлевич уже направлялся в кабинет
с двумя,
на выбор, бутылками отменного винца и непременно застиг бы Ивана Матвеича за
чтением
запретной тетрадки, если бы не расслышал позади вкрадчивый стук в наружную
дверь. Все
приглашенные были в сборе, и никого больше не ждали. Отсюда следовали два
одинаково,
неутешительных вывода, что ночной посетитель или незнаком с расположением
нар
...Закладка в соц.сетях
