Жанр: Драма
Русский лес
...ействием неповинного Дорбынь-Бабкевича или прожечь
ковер
сигаркой, Саша счел за благо разбить бутылку ликера; никто, кроме лакеев,
немедля вынесших
коврик, не заметил его маленького бунта. Нет сомнения, что в следующем приступе
ревности
он выкинул бы фортель и позанозистей, если бы не вклинилось одно происшествие, в
корне
изменившее расстановку сил.
На исходе одиннадцатого часа взволнованный дворецкий вызвал подполковника
Чандвецкого к прискакавшему из столицы курьеру, и тот поспешно вышел, но вскоре
вернулся,
нахмурясь и на ходу надевая шинель.
"Прошу соблюдать полное спокойствие, господа. Мне доставили невеселую
новость с
телеграфа, - сообщил он с официальным бесстрастием в чрезвычайной тишине. - В
Киеве
только что убит гофмейстер Столыпин".
Все повскакали, почему-то выстраиваясь в шеренгу, кроме Невралгии
Захаровны,
повалившейся на турецкую тахту от дурноты.
"Кто, кто стрелял?.. куда попало?" - раздались озабоченные голоса.
"На Царе Салтане. В живот и печень. Государь здоров. Во фраке, лет
восемнадцати.
Второй антракт. Фамилия неизвестна. Черт, фуражку мне!"
"Боже мой, неужели наповал?" - почти простонала дама Эмма, так что невольно
возникало подозрение, не доводился ли ей родственником подстреленный сановник.
"К сожалению, телеграф не располагает дополнительными сведениями. Прошу
всех
заниматься своими делами. Мне необходимо уехать... могу ли я рассчитывать, что
кто-нибудь
проводит Эмму?.. Коляска будет ждать тебя у подъезда, мое дитя!" И молящими
глазами
попросил ее не терять присутствия духа.
Железной походкой, лбом вперед, он ринулся к выходу, как бы изготовясь
пойти на таран
в предстоящей битве за благоденствие империи. Некоторое время Постный тщетно
пытался
успокоить гостей. Один за другим, забыв порученье Чандвецкого, они заспешили кто
куда: в
редакции, на биржу или просто домой запирать сундуки и ставни. То даже не страх
был перед
возможными в таких случаях последствиями, скорее деловитая оживленность,
приятнейшее
возбуждение среди этих обитателей дна, обычные при паденье камня, когда заодно с
илом
всплывает жирная и легковесная пища. Незаметно пропал и Слезнев, так что вскоре
в
мавританском помещении, кроме хозяина и Саши Грацианского, оставались только
Эмма да
тот, незаконнорожденный, успевший нахлестаться до полной непригодности к какомулибо
применению в жизни.
"Мне тоже пора домой..." - вспомнила дама Эмма, ни на кого не глядя.
В ее голосе слышалась понятная робость перед судьбою, как бы вручавшей ее
незнакомому студенту. Саша Грацианский склонил голову с готовностью служить, но
пряча
под маской слегка озабоченной покровительственной почтительности свое явное
торжество,
после чего хозяин, сопя и охая, спустился проводить гостей, усадил в
подполковничью
пролетку и сам застегнул кожаный фартук на их наконец-то соединившихся коленях.
... Вечером первого сентября 1911 года в столице установилась дождливая, с
переменным
ветром погода. К ночи сравнительно постихло, и желтоватый петербургский туман
окутал
окрестности, причем моросило порой, так что сразу пришлось поднять верх экипажа.
"Ладно, ступай теперь, ступай же!.." - нетерпеливо бросила дама Эмма
сановитому
кучеру в кафтане, подбитом ватой и подпоясанном алым кушаком... и потом по
сторонам
двинулось пряное, с ума сводящее, нарушаемое лишь мокрым стуком копыт, осеннее
безмолвие.
Затихший не только от восторга, скорее от некоторых желудочных ощущений,
Саша
Грацианский покачивался на сиденье рядом со своею дамой. Довольно скоро, под
влиянием
равномерных покачиваний экипажа, шампиньонная тоска улеглась, однако красноречие
пока не
возвращалось. Через полверсты Саша решился взглянуть на спутницу - лица ее не
было видно,
только серьга под шляпкой дразняще сияла, подрагивала и пропадала то ли в
локонах волос, то
ли в клочьях тумана, заплывавшего к ним в укрытие. Из-за позднего времени ни
живой души не
попадалось по дороге, и в указанных обстоятельствах эту поездку следовало
считать
величайшим промахом Чандвецкого и удачей его счастливого противника...
Но, как на грех, молодого человека одолела вдруг глубочайшая, кухарочная
какая-то
икота. Лишь версты полторы спустя Саша Грацианский надоумился отнести свое
прискорбное
молчание за счет обязательных для провожатого благородства и морального
старшинства.
"Я вот все ехал и думал о вас, дама Эмма... - крепнущим голосом приступил
он к
делу. - Допускаю, что и ангелам полезно время от времени спускаться в
преисподнюю для
самообразования, однако на месте вашего супруга я не повез бы вас в подобный
притон. Это
оскверняет... Что касается меня, я до сих пор чувствую какую то вяжущую муть...
а вы?"
"О, боже мой!" - сокрушенно вздохнула она, пошумела шелком и отодвинулась
слегка,
насколько это позволяло тесное пространство экипажа.
Собственно, в те годы балованный Саша Грацианский уже привык глядеть на
молодость
свою как на чековую книжку для оплаты запретных удовольствий. Было что-то
бесконечно
приятное и порочное в этой поездке вдвоем, но не вследствие жаркого магнитного
поля, с
первой же минуты образовавшегося между ними, или, скажем, грешного тепла,
исходившего из
колен незнакомой женщины; порочное заключалось прежде всего в самом
соприкосновении
Саши с темным учрежденьем, где в данную минуту супруг ее скверными способами
добывал
пропитание и для нее самой, и для лошади, которая везла их, и для кучера,
дремавшего на
облучке. Сердце Сашино сжималось от боязни, что Валерий и Вихров когда-нибудь
прознают о
столь широком круге его знакомств; Чередилов был покладистее. Требовалось на
скорую руку
подыскать нравственное оправданье своей слабости... и тут весьма кстати
подвернулась
мыслишка, что было бы до бездарности глупо упускать такую оказию - сдержать
угрозу,
проучить подполковника и на практике позондировать прочность его семейного
очага. Тот же
бесенок толкнул Сашу Грацианского на кое-какие предварительные шаги, причем
сразу
выяснилась неопытность дамы Эммы в отраженье подобного рода атак. К концу пути
Саша
даже осмелился поцеловать ее... не очень удачно, потому что не к месту тряхнуло
на выбоине;
он больно расцарапал щеку о расстегнувшуюся серьгу.
"Боже мой! - прошептала Эмма, ловя его руки. - Я на вас пожалуюсь... ему!"
Таким образом, с первых же шагов между ними установилось свойственное всем
любовникам суеверное соглашение не произносить вслух имени третьего
заинтересованного
лица, чтобы не навлечь на себя преждевременной беды.
"О, жалуйтесь, жалуйтесь! - твердил Саша Грацианский, крайне ободренный
развитием
событий. - Жалуйтесь, и пусть он меня, ха-ха, во глубину сибирских руд за
это!.."
На следующей полуверсте ему удалось исправить оплошность первого нападения
и
отомстить даме Эмме за причиненную ею боль.
"Будьте же разумны, боже мой!.. - кое-как сопротивлялась она и кивала на
могучее
полушарие кучерской спины, служившее им четвертой стенкой. - Что он подумает,
если
услышит?"
"Пустяки! Во-первых, жена цезаря выше подозрений, а во-вторых... куда мне
завтра
прислать цветы?"
"Да вы с ума сошли!.." - совсем испугалась она, готовая остановить коляску.
Точно так же она воспротивилась его попытке проводить до дверей квартиры из
боязни,
что соседи смогут опознать выезд Чандвецкого. Не было ничего предосудительного в
том, что
благовоспитанный студент с дозволения владельца доставляет его сокровище домой,
и потому
в самом запрете дамы Эммы Саша Грацианский прочел ее понятный страх за свою
будущую
судьбу Это окрылило его на целую неделю, в течение которой она обещалась
уведомить его о
дне и месте наконец-то выпрошенного свиданья.
Письмо от дамы Эммы так и не пришло, Саша рано торжествовал победу; обиднее
всего
было, что за отсутствием общих знакомых другого такого случая встретиться с нею
могло не
представиться за всю жизнь. По сведениям Слезнева, бывшего в курсе всех
закулисных
новостей и сплетен, начальник киевской охранки Кулябко был смещен со службы за
нерадивость, и по особому указанию Двора подполковник Чандвецкий с чрезвычайными
полномочиями выехал на расследование таинственного выстрела в опере. Молчание
Эммы
следовало рассматривать как раскаяние неискушенной в сердечных шалостях женщины,
и
тогда, на целый месяц запустив лекции, Саша Грацианский принялся в любую погоду
прохаживаться под окнами у Чандвецкого, пока дворники не стали принимать его за
сыскную
личность, чего он уже не мог стерпеть. Ничего ему больше не оставалось, как
израсходовать
свой накал на эпигонскую поэмку об интимных переживаниях пилигрима, шествующего
босиком по терниям на поиски некоей прекрасной и неблагосклонной Дамы. Крайне
посредственные, проникнутые модной в те годы символической дымкой, стихи эти
вызвали
восхищение знатоков, в первую очередь Слезнева.
"Да ты, братец, просто Дант какой-то!.. И даже хуже: Казанова, черт
возьми!.. да не
терзай, откройся же, мучитель, кто она? - как и прочие, допытывался он, а Наташа
Золотинская, кротко готовясь к последствиям своей девической доверчивости,
простодушно
сияла и думала, что это про нее, но Саша Грацианский лишь загадочно улыбался. -
Правда,
чувствуется в твоем опусе некая вполне понятная психологическая
неудовлетворенность,
Александр, зато представляю себе, чем ты нас шарахнешь, когда доберешься наконец
до ее
будуара!.."
... В начале зимы, в сумерках, выйдя из дому пройтись для восстановления
гемоглобина,
Саша Грацианский лицом к лицу столкнулся с дамой Эммой.
2
Она возвращалась с катка в легкой беличьей шубке, нисколько не румяная от
морозца, а
озябшая и усталая. Немножко странным показалось это Саше, потому что Сергиевская
была ей
не по пути, но, по словам Эммы, она заходила поскучать к подруге, которой не
оказалось дома.
"Какая неожиданность, боже мой!" - только и сказала она, опустив глаза и
отступая, как
от призрака.
"Я не подозревал за вами этой склонности к подобному спорту, иначе мы могли
бы...
Однако я тоже бываю на этом катке... почему же я не встретил вас ни разу?"
"Значит, не хотели встретить", - и тоненько прозвенели коньки на ремешке.
Он закидал ее вопросами: почему похудела, вернулся ли он из Киева, зачем
так
безжалостно обманула своего паладина. Дама Эмма молчала, не смея вырвать у него
своих рук,
утративших волю к сопротивлению.
"Ну, приподнимите теперь вуалетку!" - властно и горько приказал Саша,
причем дама
Эмма поняла, что скоро он потребует и других наград за свои сердечные терзанья.
При желтом свете газового фонаря он долго разглядывал ее, милое ему, тем
более
привлекательное лицо, с чуть запавшими щеками и лихорадочным блеском во взгляде,
что, по
опыту с Наташей Золотинской, самонадеянно относил это за счет своего
неотразимого обаянья;
помнится, Сашу в особенности тронули начальные морщинки возле ее рта. Вслед за
тем задор и
петушиная ярость охватили Сашу Грацианского.
"Все это время я умирал от тоски по вашим глазам... каждый день, в любую
минуту.
Наверно, самое большое чудо, даже расточительность неба - в том, что вы видите
меня на
ногах! - Он считал себя вправе и не на такие поэтические преувеличения. - Так
вот-с: за вами
должок-с, дама Эмма!"
"Я знаю, - через силу согласилась она, и какая-то необъяснимая смешинка
скользнула по
темным, с пушком над ними губам. - Но не надо, боже мой... прошу вас!"
Чем дольше он вглядывался в нее, тем сильней убеждался в ее сходстве с
Джокондой, о
похищении которой из Лувра не переставали в тот год твердить газеты.
"Вac тоже украли у меня, но я нашел. По праву находки треть принадлежит
мне. Этот
вечер мой, я не отпущу вас... хотя бы это стоило мне жизни. Мы немедленно едем
куда-нибудь!.."
Видимо, дама Эмма не читала газет, в ее глазах отразилась мучительная
тревога при
упоминании о краже. Еле слышно она спросила Сашу Грацианского:
"Но куда, куда?.. Боже мой!"
"Выбор за вами, дама Эмма. Возьмите, тут перечислены все райские услады
Санкт-Петербурга", - корректно поклонился Саша, еще более влюбленный в нее за
эту
неповторимую грацию испуганного согласия, и, не глядя, протянул даме Эмме
вечерний листок
из кармана.
Было почти великодушно с его стороны, что, понимая смятенное состояние
жертвы, он
вместо единовременной уплаты предоставлял ей рассрочку. На желтый от газового
света, еще
теплый, развернутый лист с объявлениями о столичных зрелищах падали тихие
снежинки,
тотчас же превращаясь в ничто. Эмму потянуло в оперу, где имелись закрытые ложи:
"Вы же
понимаете, Саша, меня тут знают все", - пояснила она с краской стыда, видимо, за
ремесло
мужа. Молодой человек ответил ей запальчиво на это, что всю скуку мира,
музыкальную в том
числе, он вместе с подагрой оставляет в резерве под старость. Они стали выбирать
что-нибудь
позанятней, водя пальцами по строкам и воркуя, как заговорщики. В двух театриках
на Невском
шли модные пьесы - Триумф вакханки и Пьяный труп; в цирке Модерн показывали
смертельное сальто-мортале одного смельчака над живым извозчиком в полной
упряжке; в
Кабаре интим, что на Фонтанке, с выдающимся успехом выступал двуногий
аккумулятор
Альва Станхон, способный выдерживать ток в восемьсот тысяч вольт. Кроме того, в
тот же
вечер негр Бамбула боролся с Лурихом, а в Вилла-Роде у Строгановского моста mlle
Лялечка
показывала разные штучки для взрослых. Под конец они надумали поехать на Марсово
поле, в
Привал комедиантов, наиболее изысканную трущобу тогдашнего Петербурга,
помещавшуюся в
доме известного уголовно-светского дельца Митьки Рубинштейна.
Пестрые афишки напечатанные навыворот для привлечения публики, висели у
входа в
подвальный этаж, чарами модных художников превращенный в кабак столичной богемы.
Теплой болотной тинкой попахивало там, под сводчатым потолком, с пылающими жарптицами
на падающих стенах и другими, погреховнее, сюжетами самого Бориса Григорьева.
Заедино со
всякой столичной накипью там бывали виднейшие литераторы, Куприн и Арцыбашев
забредали со свитами поклонников из наиболее редкостных профессий, сам Леонид
Андреев
запросто, в бархатной блузе, спускался сюда из своей квартиры понежиться в лучах
славы...
Когда Саша со своею спутницей сбегали по ковровым ступенькам, за колонной, у
гардеробного
прилавка, мелькнуло напряженное, в пятнах лицо Слезнева и исчезло. Кроме того,
пожилая
личность в котелке, какие носили тогда банкиры и уважающие себя сыщики, к
великому и
неискреннему гневу студента, облапила Эмму маслянистыми глазами и поразгладила
усы, - на
деле же Саше Грацианскому лестно было показаться на людях с такою блистательной
дамой.
Все же, в целях самосохранения, даме Эмме лучше было остаться в шляпе и
вуалетке, чтоб не
привлекать внимания болтунов, не вспугивать отсутствующего ревнивца, пока
ветвистые
украшения не прорастут как следует у него на лбу. Саша Грацианский сделал вид,
будто
стряхивает пыль с груди, - бумажник был на месте. Теплое ночное болото встретило
их
смрадом, бульканьем, чертячьей трескотней, как всегда, когда оттуда уходят люди.
Им достался неудобный столик на проходе, возле арки. Выгодней было занять
закутку за
одной из таинственных занавесок, с которых ухмылялись небесные, с бородавками,
светила
судейкинской работы, но у Саши Грацианского имелось всего тридцать рублей,
накануне
полученных от матери на карманные расходы, а с посторонних лиц, не
принадлежавших к
искусству и слывших там под кличкой фармацевтов, администрация Привала
комедиантов
драла втридорога. Сквозь кухонный чад сновали официанты с вознесенными к потолку
натюрмортами, и какой-то стеклянный мальчик с накрашенными щеками, один из
картавцев
поэта Кузьмина, нараспев скандировал нечто о ландыше, ладане и леденящей
сладости
безграничных падений. На смену ему, как на раденье, привстав из-за столика в
углу, молодая
женщина с челкой над неверными, монашескими глазами стала читать стихи о
красавице
Мюргит, поклявшейся душу дьяволу предать и вечному огню; кто-то рядом, шибко
навеселе и
поводя пьяным набрякшим носом над скатертью, прищелкивал ей кастаньетами.
Эмма слушала, склонясь лицом к столу, и вдруг Саша Грацианский с восторгом
опытного
грешника разглядел слезу у ней под вуалеткой.
"Да что это с вами, дама Эмма? - подался он вперед, тиская ее руку. -
Неужели вас
могли растрогать эти безнадежно провинциальные вирши... без новых ритмов и
запредельных
откровений? ...какая же это бездна: семь вершков глубины! Пейте ваше вино, не
бойтесь: он
далеко, он не услышит, не оценит верности своей Пенелопы!"
"Нет, я просто так устала там... на катке, - обронила она виновато и пряча
голову в
плечи. - И посмотрите, пожалуйста, кто там стоит за моей спиной в пенсне на
черной ленте...
и почему он смеет так мерзко улыбаться?"
Саша Грацианский кинул грозно-нащуренный взгляд в указанную сторону.
"О, это просто Панибратцев... несомненный сикофант и старый шулер
вприбавку. Хотите,
я подойду и ударю его разок? С ним это можно, приказывайте, дама Эмма!"
Разумеется, у него вовсе не было особой охоты кататься по полу с этим вялым
и рыхлым,
но все же буйволом; он рассчитывал на благоразумную умеренность своей дамы.
"А, не стоит, пускай его!.. Но, боже мой, какая же все это гадость!" С
минуту она еще
осматривалась вокруг себя, где все жевало, обнималось, фальшиво клялось в любвях
и дружбах,
как умеют это люди искусства под коньячок, назначало свиданья, цедило
скабрезности сквозь
прокуренные зубы, заключало союзы, пари и биржевые сделки, надписывало автографы
и
сообща производило тот шум безнадежной опустошенности, как в гигантской
приложенной к
уху раковине... Вдруг Эмма решительно поднялась:
"Нет, не хочу... ради бога, уедем скорей отсюда!"
Он всполошился из понятных соображений:
"Но это же безумие... Куда же нам ехать, раз мы только что приехали!"
"Все равно... везите меня теперь куда вам угодно".
"Но почему же, почему, дама Эмма?.. объясните по крайней мере вашу
прихоть!" -
холодно, сквозь зубы допытывался Саша Грацианский, потому что всадил почти все
свои
наличные в эту вовсе нетронутую пищу и распечатанное вино: не уносить же было
бутылку под
полою!
Эмма успела надеть шубку, пока он, стоя, спорил с официантом по поводу цены
на
шницель. Но именно необъяснимость каприза еще более возвысила эту женщину в его
глазах:
он даже благодарен был ей за вынужденное расточительство, доставлявшее ему
возможность
похвастаться в своем кругу, - равнявшее его с теми, выше себя, кому с ненавистью
завидовал
за возможность безотчетных и бесполезных трат... Однако в наличности у Саши
оставались
теперь всего золотая монетка да серебряная мелочь для гардеробщика, а целая ночь
сказочных
приключений предстояла ему впереди.
"Так что же мы намерены предпринять в данном случае?" - вызывающе спросил
он
Эмму на подъезде, трепеща от мысли о новых, непосильных его карману причудах.
К счастью, у ней не было других желаний, кроме как тысячу лет ехать куданибудь
наугад. Извозчичьи сани с бедной, залубеневшей от мороза полостью ждали седока
на углу.
Скрипнули подрезa, и полузанесенные снежком каменные громады поплыли назад и
мимо.
Эмма не произносила ни слова, только подавленно глотала воздух девственно
чистого
первозимья, зато через минуту-две Саша Грацианский вполне успел оправиться от
сожалений.
Вцепившись в тычок саней за спиной своей дамы, он, как из короба, сыпал ей
двусмысленности, но преимущественно исторические анекдоты, что, подобно лакомому
для
обывателей сору, в изобилье валяются у подножья великих лиц и потрясений.
Выходило даже,
что тысячелетия сряду человечество затем лишь и шалило огнем и кровью, чтоб было
чем Саше
Грацианскому развеять скуку своей Прекрасной Дамы и лишний раз нечаянно
пощекотаться
губами о черный локон над серьгой.
Тут ему показалось вполне своевременным перевернуть затянувшуюся страницу.
"Да ты кормишь ли свою клячу хоть в праздники, мошенник?" - привстав, погусарски
крикнул Саша Грацианский извозчику, и санки полетели, как с горы.
По озорному вдохновению, чтоб смягчить грубоватость очередного хода, он
спросил
Эмму, любит ли она Грига. Наверно, воспитанная в условиях почти монастырского
неведения, с
уклоном к Баху и Гайдну, та затруднилась с ответом, так как даже не знала, кто
он, этот Григ:
адвокат, чиновник, коммерсант? Пользуясь ее замешательством, Саша Грацианский
попытался
просунуть пальцы в ее тесную, с меховыми крагами, перчатку, а когда не
получилось, то и в
рукав.
"Не надо, боже мой!.. вы же станете раскаиваться!" - невесело оборонялась
Эмма и все
отклонялась, муфтой прикрывая лицо от снега, комьями летевшего из-под копыт.
"Но разве вы не видите... шалун уж отморозил пальчик, пустите же его
погреться! И он не
боится, не боится никаких жандармов на свете..."
"Правда, не боитесь? - переспросила Эмма, странно поглядев ему в лицо, и
вдруг
приказала остановить сани. - Но взгляните сперва, что это за люди там?.. верно,
погорельцы?
Бедные... идите, узнайте у них".
Дело происходило на открытом за год перед тем Охтенском мосту, перекинутом
через
темную, стылую воду. У чугунных перил, сбившись в кучку, чернели какие-то
призраки,
неподвижные, как и всякая уличная скульптура, только отлитые из мглы и стужи, а
не из
бронзы или чугуна. Несломанный снег белел у них на плечах и в складках овчины.
Это были
крестьяне, четверо: жердистый старик в армяке и три разного возраста некрасивые
женщины в
нагольных, на тугой крючок застегнутых полушубках. Верно, они притащились сюда
из самых
сокровенных глубин России: холодом бескрайнего простора веяло от них.
Проницательный
Саша Грацианский успел догадаться, в чем дело: в газетах изредка упоминалось об
очередном
неурожае в Поволжье.
Саша Грацианский подошел поближе выполнить приказанье дамы Эммы.
"Ну, братцы, э... чего же вы тут встали? - приветливо, чтоб не пугать зря,
осведомился
он. - Этак и замерзнуть можно. Шли бы вы куда-нибудь в дешевую гостиницу или,
еще
лучше, на постоялый двор... вот именно. Чего примолкли, откуда вы,
сказывайтесь... кто
такие?"
Никто не отвечал ему, но ближняя, помоложе, отшатнулась при виде форменной
с
металлическими пуговицами шинели; только старик отважно, без удивления или
испуга
продолжал глядеть на студента, скорее даже сквозь него, как если бы то было
всего лишь его
очередное голодное видение. В ту минуту Саша Грацианский разглядел и пятую
фигуру,
привалившуюся к коленям старухи, - девочку в таких же лапотках и крест-накрест
опоясанную полушалком; проснувшись, она глядела на студента теми же смутными
глазами
цвета зимней мглы... Из самых похвальных побуждений молодой человек потянулся
приласкать
ребенка, но старуха ревниво и дико прижала ее головку к себе: не трожь, дескать,
наше... что
было обидно студенту, потому что он ничего не собирался отнимать у них, а,
напротив, сам
хотел влить в их души немножко бодрости. Кроме того, снегу там навалило на
добрых полторы
четверти, а Саша Грацианский при своей подверженности простуде вышел в тот раз
из дому без
калош. Впрочем, дикость и упрямство мужиков были ему даже на руку, потому что
освобождали молодого человека как от денежных расходов, так и угрызений совести.
"Нет, это не погорельцы, это просто так, мужики. Они, видимо, приезжие, -
неопределенно доложил он, возвратясь к саням. - Это, по всей видимости,
хлебопашцы из-за
Волги... Леса-то повырубили, вот и терпят теперь. Ну, дама Эмма, поехали?"
"Дайте им что-нибудь", - странным, зябким голосом велела Эмма.
Саша Грацианский замялся, мысленно катая в пальцах оставшуюся золотую
монетку. И
вовсе не гривенника ему было жалко, он бы и побольше для России отвалил, чтоб
потом
изобразить в чеканных стихах свои жертвенные переживания, но... представлялось
крайне
унизительным требовать у нищих сдачи четыре рубля восемьдесят пять копеек... да
ему еще
предстояло расплачиваться с извозчиком.
"Э, ничего... собственно говоря, они уже привыкли. Ведь у них там всегда
что-нибудь
такое... вот только зря ноги мальчик замочил", - лихо отшутился Саша, усаживаясь
в сани.
... Дня два затем его мучила не столько совесть, сколько досада, что уронил
себя в глазах
женщины, хотя, по его расчетам, он вполне достаточно потратился на нее в тот
вечер. Но,
значит, мужественность его поступков и убедила Эмму в напрасности дальнейшего
сопротивленья. Дело быстрей пошло на лад: теперь Саша Грацианский чуть ли не
каждый день
провожал свою даму к подруге или просто носил за ней пустяковые покупки и на
ходу все
читал ей в примороженное ушко всякие стихи, усыпляющие супружескую верность, а
она
спешила, все как бы убегала от него в редкий, падающий снежок, видно, избегнуть
хотела
настигавшей ее судьбы. Окончательное посрамление жандармского подполковника
произошло
в меблирашках Дарьял на углу Невского и Владимирского... "Боже мой!" - только и
произнесла за весь тот вечер Эмма. Она вообще мало говорила, ни о чем не
расспрашивала, со
всем соглашаясь одними глазами, и в совершенстве владела даром восхищенно
слушать, что
обычно у женщин сходит за признак ума в глазах не в меру разговорчивых
поклонников. Целый
месяц Саша Грацианский был в упоении от своей покорной, подавленной его
нетерпеньем
жертвы и в конце концов до того распалился, что готов был и жениться на ней...
"Гляди на меня, Эмма, и слушай! Ты завтра же подашь на высочайшее имя
прошение о
разводе со своим кабаном, - твердил он, дурея от ее мертвых чар. - У моего отца
есть
приятель, прославленный адвокат, и если... Чего ты смеешься?"
Чаще и чаще какие-то искорки поблескивали в ее глазах, не слезы.
"Во-первых, я старше тебя, Сашок, а во-вторых... - и качала головой. - Боже
мой, да
отец просто выгонит тебя, если ты притащишь разведенную жену в его дом! Не
торопись, все
уладится само собой. Пусть это и будет волшебный сон, о котором тебе
мечталось... и совсем не
надо тебе просыпаться!"
Конечно, в профессорской либеральной семье Эмме нечего было рассчитывать на
успех;
тогда Саша Грацианский предложил ей бегство.
"Не хочу, чтобы кто-нибудь посторонний даже смотрел на тебя... тем более
твой кабан!
Будь готова завтра к вечеру. Ничего не бери с собой... кроме разве только самых
любимых
твоих
...Закладка в соц.сетях
