Жанр: Драма
Русский лес
...ужного,
вполне исправного звонка, или же не слишком стремился оповещать всех находящихся
в
квартире о своем приходе. Подкравшись к двери, Александр Яковлевич различил
чирканье
спички, и вслед за тем последовал краткий, такой же воровской звонок,
показавшийся ему
оглушительней недавнего фугаса. Единственно чтоб утолить свое изнуряющее
любопытство,
Александр Яковлевич притушил свет, выглянул искоса за дверь и тотчас же
захлопнул ее,
скорее постаравшись ничего не увидеть, чем действительно ничего не разобрав в
потемках...
Однако внятный голос успел произнести нечто, заставившее Александра Яковлевича
затрепетать: это была фамилия Чандвецкого, беглого полковника из петербургской
охранки.
Не говоря уже о физической невозможности его появления в советской Москве,
представлялось вообще невероятным, чтобы этот человек продолжал существовать
где-то на
земле, так что весь эпизод носил оттенок некоей потусторонней пакости... И все
же Александр
Яковлевич предпочел бы самое вульгарное новогоднее привиденье за дверью, тем
более что не
было ничего предосудительного и политически зазорного в том, что знакомый, уже
вполне
безопасный и благовоспитанный покойник, соскучась в могильном одиночестве,
решился
подать весточку о себе в такую торжественную ночь. К сожалению, то был не сам
Чандвецкий,
а, видимо, лишь его доверенное лицо: как правило, призраки редко говорят с
акцентом. Правда,
иностранное происхождение гостя сквозило едва уловимо в самой интонации, но все
же гораздо
заметнее, нежели у австралийца, тоже приходившего с приветом от Чандвецкого
недели три
назад. Таким образом, имя жандармского полковника становилось чем-то вроде
пароля,
приоткрывающего доступ к человеку с нечистой совестью.
Теперь как бы ниточка связывала Александра Яковлевича с незнакомым
господином за
дверью, и не было силы на свете, способной порвать ее. Затаясь, он слушал шорохи
за дверью
и, несомненно, даже скольжение пылинки расслышал бы в тишине, но, слава богу,
уже ничего
там не было... Да и вряд ли самый терпеливый, без личного достоинства, человек
проторчал бы
унизительную четверть часа на холоде лестничной клетки. Возникла смутная
надежда, что
посетитель ушел, выполнив свое порученье... однако нельзя было вернуться к
гостям и
напиться на радостях под Серенаду Брага, не удостоверясь окончательно в
миновании
опасности. Тогда Александр Яковлевич еще разок беззвучно приоткрыл дверь и
попятился, весь
облившись гадкой испариной.
- Я привез вам привет от господина Чандвецкого, - без выражения, будто
ничего не
случилось, повторил посетитель.
- Но ко мне уже приходил другой... тоже с приветом, - замирающим от
сердцебиения
голосом защитился Александр Яковлевич, становясь бочком и пропуская его в
квартиру.
- Он уехал... но это не имеет значения. Вы заставили меня ждать, это
неосторожно. Я не
уверен, что вы правы, задерживая меня на лестнице... для обозрения посторонними
лицами. -
По-русски он говорил совсем гладко, с тою лишь особенностью, словно держал
посторонний
предмет под языком. - Мы должны поговорить по... интересующему вас делу.
Стряхнув с высокой шапки капельки натаявшего снега, посетитель стал
раздеваться без
приглашения.
- У меня гости... Новый год!.. - мертвым языком сказал Александр Яковлевич.
Тот улыбнулся спокойно, как если бы имел квитанцию на душу пожилого,
осунувшегося
господина, стоявшего перед ним с двумя бутылками в опущенных руках:
- Я сожалею, попытайтесь удалить их. У меня есть планы на эту ночь.
И опять трудно предположить, что случилось бы с Александром Яковлевичем
дальше,
если бы из столовой на помощь ему не вышла мать, движимая тем необъяснимым
чутьем,
каким все они узнают издалека о несчастьях своих детей.
- Проведи пока гостя в комнату ко мне, сейчас я освобожу кабинет. Отнеси
его пальто на
ту вешалку и... не забудь принять лекарство, - сказала она важно и печально, как
на
похоронах; по-видимому, то было условное обозначение совета держать себя в
руках, пока жив,
дышит и способен к самостоятельному передвижению. - Извините, у меня там не
прибрано.
- Ничего, - чопорно поклонился гость. - Это очень мило. Я сожалею.
Перечисленные обстоятельства убедительно показывают, что старушка вовсе не
собиралась оскорблять достоинство Ивана Матвеича, выпроваживая его за порог.
Подробности
разъяснились лишь полгода спустя, когда на поверхность стали всплывать обломки
этого
крайне знаменательного кораблекрушения. Можно согласиться, что не стоило бы
копаться в
том липком мусоре, если бы там не попадались крупицы кое-каких дополнительных
сведений о
неподкупном вихровском оппоненте.
Глава шестнадцатая
За время своего пребывания на фронте Морщихин неоднократно возвращался
мыслями к
Грацианскому; не располагая иными материалами для сужденья, он мог лишь
перебирать в
памяти содержанье последней с ним беседы, в частности - его художественно
округленный
рассказ об отважном поединке с жандармским подполковником, пытавшимся совратить
его на
стезю предательства. На взгляд молодого советского деятеля, не имевшего личных
впечатлений
от царской охранки, все в повести Грацианского выглядело вполне правдоподобно,
если
понимать под этим словом достоверность в передаче события. В случае примеси хоть
малой
лжинки такого рода признанья произносятся бегло, без знаков препинания, чтоб
легче было
перескочить порожек нарушенной логической связи. Грацианский же, будучи
общепризнанным
рассказчиком, излагал свой эпизод с неторопливой чеканкой подробностей и с
добродушным
юморком, чем всегда бывают окрашены воспоминания победителя. Неискушенный в
человеческих тайностях, Морщихин даже не подозревал, что лучшие сорта лжи
готовятся из
полуправды.
Повесть свою о столкновении с Чандвецким Александр Яковлевич заключал
эффектным
каламбуром насчет подполковничьей жены, придавая своему вызову - испытать ее
устойчивость - характер, так сказать, пощечины старому миру; между прочим, он
достаточно
прозрачно намекал, что некоторое время спустя ему удалось привести в исполнение
свою
угрозу. И здесь, чтобы не задевать честь дамы, дарившей его своим вниманием, он
ставил
загадочное многоточие, тогда как на деле там стояла всего лишь запятая, за
которой следовало
не менее увлекательное продолжение... Если по ходу дела столько места было
уделено
рассмотрению вихровской биографии, было бы несправедливо ограничивать его для
Грацианского. Эту вторую часть следует начинать с исправления хронологической
неточности
в его повести: первая встреча с Чандвецким относится к началу августа 1911 года,
а лекция в
Народном доме графини Паниной была назначена действительно на первое сентября,
когда и
произошло покушение на известного царского сановника П. А. Столыпина. Месячный
промежуток между двумя датами, надо думать, и был использован для подготовки
спектакля,
легшего в основу наиболее острого приключения во всей жизни Александра
Яковлевича. Таким
образом, он никак не мог прямо из полицейского участка отправиться на свою
лекцию о
Пушкине, вообще не состоявшуюся по указанным ниже причинам.
Собственно, в тот давний вечер студент Саша Грацианский уже собирался
выходить из
дому, когда к нему ввалился Слезнев, - он-то и уговорил приятеля поехать с ним
вместо
лекции в один прелюбопытнейший, но совершенно приличный дом известного
петербургского
якобы нумизмата, то есть собирателя разных монет, разбогатевшего на поставках в
русско-японскую войну, и председателя некоего попечительного совета... но кому и
какого рода
он оказывал попечение, в точности не знал и сам Слезнев. По его словам, там
каждый четверг
собиралась самая разнообразная компания oт игроков и биржевых спекуляторов, как
они тогда
назывались, до незаконнорожденного сына одной подразумеваемой августейшей особы.
Тащиться за город на стакан вина с отпрысками династических кровей... нет, такое
предприятие
не привлекало Сашу Грацианского! Однако именно это общество он и собирался
взрывать
изнутри путем усиленной гимназической самодеятельности: в то время он
окончательно
уверовал в дьявольскую силу миметизма, изобретенного ужасно ловким на подобные
штуки
Слезневым.
"Без основательного знания представителей этой среды, их биологии, их
слабостей и
подноготной нечего и думать о том, чтобы поднять на воздух старый мир, -
поучительно
сказал Слезнев, не снимая пальто. - Тут мало твоих зажигательных талантов, а
требуется
овладеть еще ненавистью, которая рождается лишь из непосредственного общения с
врагом.
Надо работать, братец ты мой, раз взялись. Словом, я за тобой прискакал... можно
не
переодеваться. Прихвати горстку папашиных сигарок на дорогу. Извозчик ждет
внизу".
Саша колебался:
"Пойми же, меня ждет целый зал... перед рабочими неловко. И вовсе не за
овациями я
туда собрался, врешь ты все... хотя, разумеется, могу и пропустить разок: каждый
имеет право
заболеть, вывихнуть ногу, я в том числе. Черт возьми... они, что там, у твоего
нумизмата,
танцуют, играют, пьют?"
"Не хочу тебя обольщать, раз на раз не приходится. Бывает, что напорешься и
на
тоскливый концертишко, когда нагрянет какая-нибудь гастрольная знаменитость...
Зато, как и в
каждой капле стоялой воды, иногда там попадаются довольно премиленькие
козявочки, -
искусительно шептал Слезнев на ухо Саше, нервно теребившему перчатку. - Учти,
кстати, что
в местах такого рода и зарождаются ветры большой политики!"
"Да опять же и неловко туда незваным-то заявляться..." - мучился Саша с
блудливой
щекоткой в коленях.
"А там, братец, все незваные, все являются запросто на огонек. Хозяин -
этакий Фамусов
новоявленный... презанятнейшая акула нашего времени. Одно имечко чего стоит:
Тиберий
Вонифатьевич Постный. Впрочем, разумеется, младенцам у такого черта делать
нечего..."
"Э, - решился и зубами с отчаянья поскрипел Саша, - катнули тогда, раз уж
Фамусов!"
У подъезда стоял лихач на дутых шинах, - Слезнев шепнул ему магическое
словцо, и как
бы адские крылья выросли у сытого животного, запряженного в пролетку. К месту
прибыли
сразу по заходе солнца. То был аристократический петербургский пригород, и,
проезжая мимо,
Слезнев успел показать спутнику находившуюся там же дачу Столыпина; нумизмат Т.
В.
Постный проживал поблизости. В глубине осеннего пламенеющего парка утопал
двухэтажный
особнячок с подъездом по хрусткой, щебенчатой дорожке. Полгода спустя Саша
припомнил,
что несколько наемных экипажей с похоронного вида клячами теснились на площадке
у левого
крыла. Пожилой лакей в каторжно-полосатом жилете под ливреей провел молодых
людей
анфиладой подзапущенных комнат; кое-где на фоне гобеленовых панелей торчали
ремонтные
леса, и опять Слезнев прикинул Саше на ухо, во что обошлись России подобные
хоромы в
переводе на солдатские несчастья. Застывшее в выжидательной неподвижности
общество
собиралось садиться за расставленный глаголем стол. И едва Саша Грацианский,
подобно
сказочному королевичу, пробуждающему сонное царство, кинул взор на этих странных
призраков, все немедленно оживилось, зашумело и зашаркало, пришло в движенье...
Тем
временем Слезнев шепотом же пояснил приятелю, что, насосавшись народной крови,
Постный
возлюбил простецкую кухню. Действительно, при роскошных хрусталях и различных
деликатесах основной харч носил несколько даже запьянцовский колорит: струганая
тешка,
всевозможной обработки гриб, редька с квасом. Вся эта компания при дневном свете
выглядела
бы чудовищно... но нет, свечи горели вдоль стола!
"Вон он сидит, глыба мирозданья; гильотину сломаешь о такую шею!" - с
невыразимой
ненавистью, глазами показал Слезнев и повел Сашу к хозяину, сидевшему во главе
пиршества.
Не подымаясь с места, Постный отечески потрепал Слезнева по плечу, заодно
поласкав и
Сашу заплывшими медвежьими глазками; сразу затем сборище принялось шумно
усаживаться
в кресла, за спинки которых все они держались. Новоприбывшим достались крайние
места за
столом, под чахоточной пальмой, так что рядом с Сашей оказалось вовсе свободное
место;
впрочем, он и был там моложе всех. Выгода заключалась в том, что отсюда без
помехи можно
было рассматривать представленную здесь коллекцию петербургских типов. Их
набралось
человек двадцать пять вместе с хозяином, отдаленно напоминавшим и гривастого
екатерининского вельможу, и скверного пошиба бильярдного маркера, неоднократно
yченного
кием меж лопаток. Вопреки своей фамилии то был баснословно тучный старик с
набором
складок у подбородка, как на голенище; все же, от возраста, что ли, просвечивала
в нем хоть та
напускная порядочность, какую в качестве высшей роскоши позволяет себе
прожженный плут.
Остальных мать-природа настряпала в еще более озлобленном настроении.
Сидевший рядом Слезнев показал дружку на мелкого хлыщеватого человечка,
поминутно,
как в тике, оправлявшего свой спортивный, в крупную желтую клетку жакет, -
известного на
всю столицу искателя приключений и сорвиголову Дорбынь-Бабкевича, который
самолично
гулял в скафандре по дну Азовского моря, катался на подводной лодке, на свободно
парящем
аэростате, даже на роликах в здании только что открывшегося в Петербурге
скетинг-ринга,
изобрел стеносушительный аппарат, где железная коробка с тлеющим древесным углем
равномерно ползала по обреченной стене, и в завершение помрачительной славы
грозился
открыть фабрику синематографических лент. На ухо ему, сверкая подлыми глазами и
не
скрывая дурных зубов, испорченных хорошей жизнью, нашептывал столичную сплетню
не
менее скандальный журналист и пройдоха с громадным фуляровым галстуком и в
визитке с
пятнами, Борька Штрепетинский, ухитрившийся на пари побрить лошадь эмира
бухарского и
снять самого митрополита Антония в объятиях двух аристократических прихожанок.
Следующим сидел породистой лошадиной внешности господин, видимо тот самый
незаконнорожденный династический отпрыск, не общавшийся ни с кем за столом, чтоб
не
уронить царственного достоинства... Верно, от длительного употребления ценной
пищи было в
нем нечто, если не вполне человеческое, то, во всяком случае, сближавшее его с
людьми.
Присутствовал также непременный член всяких темных компаний, фольклорист
Панибратцев,
собиравший неприличные баллады антиправительственного содержания, - рыхлый
мужчина в
косоворотке и с кольцом из настоящего кандального железа, с помощью которого, по
слухам, и
улавливал в охранку молодые доверчивые души. "Несомненно, не раскрытый пока, но
крайне
одаренный провокатор", - вполголоса рекомендовал его Слезнев. Имелась там для
разнообразия и женщина, перезрелая красавица, с ниткой жемчуга цвета охотничьей
картечи на
громадных алебастровых плечах; по праву старинной дружбы хозяин звал ее попросту
Невралгией Захаровной, от чего та всякий раз рассыпалась мелким, приводившим
Сашу в
уныние хохотком.
"А дальше, кто это там, насупленная такая личность с ветчинным румянцем?" -
со скуки
допытывался Саша Грацианский.
"Тот, что рядом с Бенардаки? Это сам Фридон Хаджумович Паппагайло, акционер
по
добыванию азота, восходящая звезда, соперник Рябушинского. Обрати внимание на
изумруд в
галстуке - подарок раджи из Ешнапура. Вот она, братец ты мой, круговая классовая
порука
вампиров!"
"Нет, я про того спросил, что наискосок, этакого сатанинского вида. Честное
слово, не
удивлюсь, если у него и хвост окажется под сюртуком. Кто он?"
Саша движением головы показал на мрачного господина со шпиковатым,
прислушивающимся лицом.
"О, это Брюм".
"Тоже... аристократический волдырь какой-нибудь или хапуга биржевая?"
"Нет, это просто Брюм..." - уклончиво прошелестел Слезнев, втянув голову в
плечи, и
прекратил разговор.
Так, значит, не на Лиговке, где толклась и галдела в те годы пьяная
столичная рвань, а
именно здесь находилось дно столицы. Саше Грацианскому пришло в голову, что
неплохо было
бы заложить добрый заряд под эту виллу, поднести спичку и полюбоваться издали,
что из того
получится. В ту же минуту все, как по сговору, обернулись в его сторону, словно
учуяв ледяной
холод Сашиной решимости подорвать устои старого мира; об истинном значенье этих
взглядов
он догадался с запозданием в полгода... Ждали какого-то сигнала, и едва Саша
Грацианский
наклонился над своей тарелкой, сборище так и накинулось на еду с таким азартом,
словно их с
утра пешком пригнали сюда из города. Не рассчитывая на воздержанность соседей,
Невралгия
Захаровна заблаговременно взяла на тарелку две кисти винограда из хрустальной
вазы посреди
и третью впихнула в кожаный, еще ранее раздувшийся ридикюль.
"Полюбуйся, Слезнев, как эта барынька с деликатесами управляется", -
злорадно
шепнул Саша своему соседу, и тот с набитым ртом наставительно повторил ему о
необходимости изучения повадок этого негодяйского класса.
Впрочем, нажрались довольно быстро, и когда поутихнул стук ножей о тарелки,
стало
возможно различить обрывки разговоров в разных концах. Речь шла о наиболее
злободневных
новостях той осени: о шансах негуса Менелика на абиссинский престол, о приезде в
Россию
герцога Артура Коннаутского, о намерениях популярного разбойника Зелим-хана
объявить себя
имамом Чечни, об успехах препарата "606"; двое сбоку тихонько ворковали о скупке
платины...
Почти совсем смерклось в окнах, даже не видно стало, какие они непромытые; уже
неотразимая
тоска одолевала Сашу Грацианского, уж он подумывал, что еще поспеет на свою
лекцию в Дом
графини Паниной, если не поскупится на лихача. К великому неудовольствию
Слезнева, он
решительно сложил салфетку, намереваясь исчезнуть, как вдруг стеклянная
створчатая дверь
распахнулась сама собой, и неожиданный, несравненно свежей и нарядней, чем в
прошлый раз,
в полицейском участке, появился Чандвецкий, встреченный почтительным гулом. С
коротким
гвардейским кивком он извинился перед хозяином за опозданье, шутливо сославшись
на
некоторые неотложные дела по империи. Тотчас все раздалось, расступилось, и
Панибратцев
уже вдвигал почетное кресло в образовавшуюся брешь... но вовсе не эта
естественная суматоха
с шумными рокировками заставила Сашу Грацианского побледнеть, забыть себя
остаться здесь
до конца ужина.
Об руку с Чандвецким вошла высокая и красивая дама в длинном, глухом до
ворота,
ослепительно скромном платье; ей было вряд ли больше тридцати и, прошелестел
кто-то
почтительно вблизи, звали ее Эммой. Необъяснимая печаль, похожая на тень
цветущей ветки,
лежала на ее бледном лице с боттичеллиевским овалом, как сразу определил
начитанный в
искусстве Саша Грацианский. Если считать самого его со Слезневым, теперь это
было третье
здесь человеческое существо, так что у юноши возникла потребность немедля
защитить эту
прелестную, чуть растерявшуюся даму от жадных и потных, отовсюду протянувшихся
рук с
предложением потесниться ради нее. Озабоченная, она двинулась было к своему
надменному
спутнику... но тут все закричали, что нечего, нечего и даже бессовестно
подполковнику в
одиночку наслаждаться своим счастьем, что надо хоть на вечерок разлучить мужа с
женой. И
так как Чандвецкий уже занял место возле Тиберия, она сама, минуя устремленные к
ней глаза
и руки, пошла к пустому месту, на тот угол стола, где и сидел Саша Грацианский.
Он привстал, помогая ей устроиться и бормоча слова высокопарной
благодарности за
оказанную ему честь выбора; она не взглянула на него ни разу, он видел ее только
в профиль.
Была что-то бесконечно влекущее и торжественное в ее сложной, чуть набок
склоненной
прическе, в тяжелой серьге, вызывавшей жалость к маленькому розовому уху, словно
выточенному из вечерней зари, - в таинственном шелесте шелка, сближавшем ее с
Незнакомкой из знаменитого в ту пору стихотворения, растворенного в самом
воздухе
тогдашнего Петербурга. Вдобавок спрятанная музыка заиграла что-то не очень
кстати,
помнится, Серенаду Брага, и все это вместе со скрипками слилось для Саши
Грацианского в
один из тех неповторимых праздников, участие в которых оплачивается жизнью да
еще с
благодарностью небу за предоставленный входной билет.
"Боже мой, из-за его ужасной службы мы всегда опаздываем... даже в театр, -
проговорила Сашина соседка со вздохом, самой себе, оглядывая сидевших за столом.
- О, как
страшно, сколько же тут незнакомых людей!"
Не обученный языку, на каком говорят ангелы, Саша Грацианский робко
промолчал бы
весь вечер, но близость к Чандвецкому низводила чудесное видение с его
поэтических небес,
делало эту женщину настолько земной и доступной для любованья, что Саша почти
ревновал ее
к хмурому, не спускавшему с него кабаньих глаз офицеру, которого незамедлительно
возненавидел вдвое.
"С вашего позволенья, сейчас этих страшных незнакомцев станет одним меньше,
-
отозвался Саша Грацианский и тотчас сделал вывод, что во избежание кое-каких
досадных
случайностей кабан держит свою пташку в золотой клетке, взаперти. - Меня зовут
Александр
Грацианский. Мне двадцать лет. Я студент Лесного института".
Он был в форменной тужурке, дама покосилась на него через плечо.
"Я не люблю студентов, все они скандалисты, - наивно призналась она, следя
краем
глаза, как ей накладывают на тарелку из мельхиорового судка. - У нас был один
такой
сосед-студент... тоже, кажется, лесник".
"Разве в райских кущах бывают лесники?"
Она не поняла его признанья, возводившего ее в ранг ангела.
"Вот уж не знаю... но только ужасный баловник. Боже мой, сколько возни с
вашим
братом!"
Простодушие ее доверчивой жалобы и новый, очень кстати перехваченный, через
весь
стол, сощуренный и недобрый взгляд Чандвецкого толкнули молодого человека выйти
за
стеснительные рамки первого знакомства.
"О, если бы у меня имелась... - и вложил особое восторженное содержание в
свою
паузу, - имелась сестра такая, у вас не было бы брата тише и послушней меня!
Впрочем, ваше
знакомство с лесниками внушает мне дерзкую надежду... Скажите, можно мне по
праву
безграничного подчинения и покорности называть вас просто дама Эмма... как
паладину, как в
стихах, как сестру?"
В ответ она посмотрела на него испуганно, перестала есть и замолкла: видно,
никто еще
не говорил с нею так. Нельзя было придумать тяжелее кары в наказанье: больше
Саша
Грацианский не видел ее глаз. И вот ему уже трудно стало переносить их
отсутствие даже на
тот короткий срок, пока опускались ресницы.
В ее волосах еще сверкали необсохшие капельки влаги. Он спросил тоном,
каким дети
просят прощенья:
"Скажите мне... ну, пожалуйста... на улице дождь?"
Она простила его сразу:
"Да, с пронизывающим ветром..." - и слегка поежилась от воспоминания о
непогоде.
"Это осень. Все знают, что она однажды придет, и все же она приходит
неожиданно.
Потом мы жалеем, что лето ушло. Так и в жизни... Хотите согреться? Я налью вам
вина".
"Не надо. Я нехорошая, когда пью... Кроме того, он не велел мне пить
сегодня".
Но Саша Грацианский пересилил, налил ей, тешась бешенством Чандвецкого,
который
по-прежнему из-под приспущенных век украдкой следил за ними. И дама Эмма
подчинилась
Сашину желанью и сделала глотка три с таким видом, словно нарушала супружескую
верность;
подумала и со вздохом отпила четвертый. Ее глаза потемнели, и порозовели чуть
раздувшиеся
ноздри... и тогда что-то новое, чего не знал раньше из своих мимолетных встреч с
женщинами и
чего не могла доставить юная и щедрая Наташа Золотинская, с головой захватило
Сашу
Грацианского. Не смея пока выразить это в одном слове, где мольба сливается с
обязательством, он заговорил о чем-то постороннем, пышно и много, потому что и
тогда уже
страдал даром красноречия; он предпочитал покорить свою даму пиротехникой ума,
блеском
накануне вычитанных знаний и вынудить к сдаче без каких-либо существенных
ограничений
для себя. Возможно, он заранее предчувствовал свой жребий - судьбу паучка,
подергивающего паутинку, на другом конце которой находится предмет его любви,
его добыча
и могила.
"Зачем все это... боже мой!" - только и сказала дама Эмма.
... После ужина все перешли в соседнее помещение петербургско-мавританского
стиля, с
напитками, сластями и табаком на низких мозаичных табуретках. Часть гостей с
хозяином и
Чандвецким во главе уселась на двух столах за карты, снова при свечах, потому
что люстра
едва пропускала свет сквозь плавленое цветное стекло, кусками вкрапленное в
чеканный обод.
С намерением продолжить атаку Саша Грацианский устроил было уютное гнездышко в
полутьме за колоннами, но пока бегал за вторым креслом для своей дамы, ее отбил,
увел
Дорбынь-Бабкевич. Окруженный поклонниками, он в качестве будущего командора
описывал
маршрут и возможные бедствия предстоявшего через неделю автомобильного пробега
по
средней России.
"И вы не страшитесь, Дорбынь, что по ходу вашей эскапады, э... вам
придется, заночевать
в каком-нибудь таком, э... зараженном ауле?" - озабоченно и несколько запинаясь
осведомился незаконнорожденный, через монокль изучая смельчака.
"Сир! - пылко рванулся тот ему навстречу, вовсе не потому, что уже окоселая
личность
эта обладала правом на помянутый титул, а потому, что такое обращение возвышало
его в
собственных глазах. - Стихия всегда неласкова к своему покорителю, но истинный
спортсмен,
идя по следам своих великих предшественников, Стенли и Миклухо-Маклая, не
страшится
никаких лишений!"
"Но, боже мой!.. - ужаснулась дама Эмма, и Саша Грацианский дрогнул,
услышав ее
низкий, грудной голос. - Что же вы станете делать, если под вами в дороге
взорвется мотор?"
"Мадам... - бесшабашно отрезал этот герой своего времени, сплетя ноги в
невыразимых
желтых гетрах и опираясь локотком на каминный экран бисерного шитья, - тогда я
уйду в
мать сыру-землю с воспоминаньем о таинственном блеске ваших чудных глаз, мадам!"
Целый час Саша Грацианский безумно страдал от одиночества в своем углу;
кроме того,
его немножко мутило от сырых шампиньонов, поданных под горячим гусиным жиром по
последнему слову западноевропейской кулинарии. Ему захотелось напиться и учинить
какое-нибудь всемирное бесчинство, чтоб вернуть вниманье дамы Эммы... да, без
сомнения, он
так и поступил бы, если бы не опасался доставить огорчение своей матери. После
долгого
раздумья, оскорбить ли ему д
...Закладка в соц.сетях
