Жанр: Драма
Русский лес
...ой заросли, и дома помельче... но зато воздух - хоть в
бочках на
экспорт гнать, зато необозримые заливные луга за Енгой, и в половодье как
отразится в них
опрокинутая небесная ширь, то буксиришки с плотами как бы по облакам бегут. А в
лесах лось
и барсук, да и рысь видали, а незадолго до Полина отъезда хитрущие тамошние
мужики с
Васильева Погоста притащили в лесхоз на жерди живого мишку, которого опоили
медовой
водкой из дуплянки, с вечера поставленной на заветной тропе. "Он сперва-то
крышку лапой
собьет, потом с урчаньем по земле катается, пчел по привычке давит, хоть и нету
их, после чего
приступает к самому пированью. Тут его сонного, пьяненького и берут, и он лежит,
повязанный, оплакивает свою долю человечьими слезами..." И сама Поля слышала,
будто в
стародавние времена, пока не свели подступавшие с юга березовые рощи, соловьи в
окна
залетывали, прямо хозяйкам во щи! Старики же подревней доныне хвастаются, будто
в
бывалошнее время по высокому берегу - не то на полтораста километров, не то на
четыреста,
но уж никак не меньше восьмидесяти, - маленько не доходя до двинских болот,
простиралась
отборная корабельная сосна. Да и теперь еще в грозу как поразойдутся, как
заскрипят с ветром
в обнимку енежские-то боры, как дохнут раскаленным июльским маревом, так даже
подушки
ночи три подряд пахнут горячим настоем земляники и хвои... Вот как у нас на
Енге!
Варя все не шла, а нельзя было обрывать рассказ в разгоне, как и песню на
высокой ноте:
только с птичьим щебетом и сравнить было звонкий Полин голосок.
- Нет, мы на наш Лошкарев не жалуемся... Есть у нас и стадион побегать, и
Дворец труда
при кожевенной фабрике, а в городской библиотеке даже переписка Микеланджело
имеется. И
мы еще с седьмого класса клятву дали: как в люди выйдем, городка своего не
забывать и
каждый месяц слать в него хоть по книжке: у нас комсомол дружный, строгий,
грамотный.
Правда, все у нас из дерева пока, в лесу живем, даже бронзы на памятник Ленину
не нашлось,
так мы отличный парк в честь его учредили. Уж шумит над головами, наш: ничего,
бронза
потом сама придет. А как сажали, то на каждом деревце всего по двадцать
листочков было, а
нынче... Вот мы всё о будущем да о родине твердим, словно за горами они. А если
б каждый
всерьез подзанялся ею в радиусе шажков хоть на десяток вкруг себя, - и Поля
пощурилась,
мысленно умножая цифру на квадрат радиуса круга, - да прибрал бы эти триста
четырнадцать
квадратных метров, как комнату свою, как рабочее место, как стол, где пища твоя
стоит, да
кабы приласкал землицу-то свою в полную силу, да хоть бы вишенку посадил, пускай
одну за
всю жизнь... Ой, чего можно за час в сто тысяч рук наделать! Вот я и хочу с
письмом
обратиться ко всему комсомолу, чтоб брали пример с нас, с лошкаревских ребят.
Как вы
думаете, напечатают?.. не сочтут меня за выскочку? - доверчивым шепотом
осведомилась она.
Потому ли, что слишком много знала о жизни и о Грацианском тоже, женщина с
чулком
не решилась взглянуть в Полины, ничем пока не омраченные глаза. Склонясь над
работой, она
думала о том, что никогда, пожалуй, такой длинный перегон не разделял в России
двух
смежных поколений.
Минутку спустя она переборола свое необъяснимое смущение:
- Вас, кажется, Полей зовут? А меня - Наталья Сергеевна. Вы хорошая,
горячая,
большелобая девочка... и я рада, что познакомилась с вами, - заговорила она
растроганно, но
почти сухо, а Поля внимала ей, вся раскрасневшись и догадываясь, что сейчас
услышит слова,
каких не повторяют дважды. - Запомните, что я вам скажу... непонятное само
разъяснится
впоследствии. Когда жизнь догорает дотла, то в пепле остается одна последняя
золотинка. Она
бежит, гаснет, и потом наступает холод... Вот в ней-то, в той последней искре, и
заключен весь
опыт пройденного пути. Вот вам моя золотинка... Люди требуют от судьбы счастья,
успеха,
богатства, а самые богатые из людей не те, кто получал много, а те, кто как раз
щедрей всех
других раздавал себя людям. Что касается меня самой, я выяснила эту истину
слишком
поздно... - Она вопросительно подняла глаза. - Я вижу, вам хочется возразить
мне?
- Не сердитесь, Наталья Сергеевна, но будет нечестно с моей стороны... если
я сейчас
промолчу. Это хорошо сказано, об этой... ну, о золотинке!.. Но сегодня вы уже
три раза подряд
назвали слово судьба. Мы на эту тему даже коллективное обсуждение у себя в
Лошкареве
провели, два дня бранились и выяснили наконец, что это - вредное слово слабых,
ничего не
выражающее, кроме бессилия. Так что судьбы-то нет, а есть только железные воля и
необходимость.
Наталья Сергеевна улыбнулась, и за весь их разговор это была первая ее
улыбка.
- Все зависит от того, Поленька, откуда рассматривать человеческую
биографию, с
начала или с конца. В вашем возрасте мы тоже мечтали о великих делах, читали
рефераты,
динамитцем играли, спорили до хрипоты... и вот через тридцать лет я чиню чужой
немытый
чулок, чтоб заработать на молоко для внучки. А ведь я бывала на самом верху
жизни... и,
признаться, вовсе не сожалею о том, что она разжаловала меня... просто в люди!
Но я не знаю,
как это получилось. Человеку и свойственно меру своего удивления называть
судьбою, вот.
Однако вы правы в том смысле, что молодость человека длится до той поры, пока он
не
произносит впервые это слово судьба в применении к себе. - Женщина отложила
законченную
работу. - Если вы хотите умыться с дороги, то - по коридору вторая дверь
направо. Потом
тушите свет.
Целая жизнь, добросовестно оплаканная, заключалась в ее кратком, очень
спокойном
признании. Поле стало грустно и душно, потянуло к окну. Она подошла, взглянула
сверху, - с
непривычки к высоте у нее закружилась голова. Очень много неба она увидела там,
и в нем
изредка проплывали невесомые тополевые пушинки. Прямо внизу лежал Благовещенский
тупичок с ветхой, спрятанной меж деревьями недоломанной церквушкой. Там, на
лужайке,
малыши водили хоровод, и, судя по тому, как живое, пестрое колечко то смыкалось,
приседая
до земли, то расходилось с поднятыми ручонками, то была любимая детская игра
каравай. Звук
их песенки достигал восьмого этажа, как ни глушил ее ровный гул из-за ближней
вереницы
зданий, где "река жизни катила свои каменные воды". Поле в особенности нравилась
эта уже
сложившаяся фраза из будущего письма к маме. Потом она подняла глаза, и у нее
захватило дух
от объемности зрелища... Перед ней лежала Москва.
Все застилала трепетная полуденная мгла с постепенным, по мере удаления,
цветовым
разбегом в голубую бесплотную дымку. Только глазами живописца можно было
охватить это
согласное множество разнородных строений, как бы струившихся в перегретом
воздухе. На
самом ближнем плане еще различались массивные, грубые тона материалов, из каких
слагается
пейзаж современных городов: лиловатые в тени, почти неразбавленные краплаки
старого,
обжитого бетона, - либо светлая, уже с прибавкой кадмия, зелень древесной
листвы, потому
что в разгаре стояло лето, - либо розоватая от расстояния сиена (так в тексте -
OCR)
кирпичной кладки на коммунальных новостройках, ступенчато пробивающихся сквозь
старинные городские кварталы, - либо, наконец, стократно повторенное дыхание
столичной
индустрии, размытые потеки заводских дымов, сажей нарисованные в исполинском
небе. Все
это было сжато, втиснуто одно в другое, предельно уменьшенное до макетных
размеров, чтоб
уместиться в такой просторной, даже безбрежной тесноте.
Дальше простирались километры крыш, вперебежку сверкающих перепутанными
гранями, - целое море крыш, подернутое, если прищуриться, слепящей радужной
зыбью, -
почти совсем как море, если бы в эту плывучую стихию тончайшей акварельной
кистью не
были вписаны то нитевые сооружения радиостанций и электропередач, то островерхие
кровли
вокзалов, похожих на кили перевернутых кораблей, то беззащитные в стремительном
натиске
индустриального прогресса, полные отцветшей прелести московские колоколенки, то
расставленные полукружиями и сложными кривыми фасады общественных зданий,
которыми,
как пунктирными мазками, обозначалось направление набережных или крупнейших
магистралей. В одном просвете между ними сизым, никелевым блеском мерцала река,
конечно,
самая красивая и полноводная на свете, потому что это была московская река!..
Еще на градус
выше, на далеком холме, как бы у подножия снеговых гор, на горизонте,
угадываемое скорее по
сердцебиению, чем даже по знакомому с детства силуэту, вставало самое знаменитое
архитектурное создание русских, Кремль, величественное нагромождение каменных
плоскостей и полусфер с гигантской белокаменной колонной посреди, без вычурных
изощрений Запада, но и без созерцательной лени Востока. Что-то неярко блистало
на слегка
сплющенных, как бы под тяжестью неба, золотых куполах, - верно, необсохшая роса
истории,
как загадочно определил это в одном своем стишке Родион... Тонкий и желтый
ранящий лучик
оттуда, проникнув в сердце через ее расширенный зрачок, позвал Полю к себе, и
она незримо
вступила в древние ворота, где на мгновенье ее ознобило холодком вечности.
Мысленно она
обошла собрание шедевров и святынь, эти каменные ладанки, царственные и все же
невзрачные
в сравнении с подвигами предков, на чью грудь они были повешены в самом начале
пути.
Придерживая соломенную шляпку на затылке, Поля осмотрела рубиновые звезды, тем и
схожие
с небесными, что отовсюду видны были на планете; она попыталась также сосчитать
артиллерийскую вражескую медь вдоль петровского арсенала и почтительно коснулась
знакомых ей по картинкам - колокола с осколком и самой мирной на свете пушки с
ядрами,
богатырских игрушек наших прадедов...
Полины впечатления о Москве ложились на благодарную почву, подготовленную
рассказами Павла Арефьича. При нем, двадцать с небольшим лет назад, на Восьмом
съезде
Советов, была впервые произнесена крылатая формула коммунизма как суммы
советской
власти и электрификации, технической базы современного крупного производства. Он
сидел
так близко, енежский делегат Чернецов, что слышал звенящий шелест листков в
ленинской
руке, рассекшей воздух при этом. За семейным столом вечерами он любил еще и еще
разок
припомнить, как же он выглядел в ту пору, на заре, великий город, уже тогда
снискавший
восторженную признательность бедных, какой и проверяется сила движущей идеи, и
завистливую ненависть богатых, чем всегда мерилось низменное почтение врага...
По отзыву
Павла Арефьича, скромна была в те годы внешность Москвы, хотя советский народ,
вступавший в пору почти вулканического извержения ценностей, мог бы в одну
пятилетку
одеть ее нарядней младшего северного брата, которого два века сряду холила и
обряжала вся
империя... Собственно, Поля и ехала сюда с намерением посвятить себя целиком
приукрашению своей столицы.
Она растерялась, как все опоздавшие к началу великого дела. Все
пространство до
горизонта было уже застроено, ни местечка не оставалось там для ее собственных
замыслов,
родившихся в жарких спорах с товарищами или на страничках девичьего дневника.
Казалось,
город уже созрел для вечной славы и теперь нуждался разве только в
необыкновенных
подвигах, которых Поля вовсе не умела. Она почувствовала себя ничтожней
ребятишек, там,
внизу, старательно выполнявших свои маленькие обязанности. И когда снова
перевела на них
глаза, увидела наконец свою Варю; та изо всех сил пробивалась сквозь блокаду
обступавших ее
малышей.
Поля ринулась вниз по лестнице. Лифт уже не работал из-за обеденного
перерыва.
Подружки столкнулись на площадке третьего марша и затем, обнявшись, стали
добираться до
квартиры.
- Ты извини, но я же знала, что ты у меня смышленая, что ты доберешься и
одна! -
говорила Варя, с материнской лаской вглядываясь в подружку. - Понимаешь, выбрали
секретарем организации, и вот просто минутки не остается для себя. И кстати,
такой
суматошный день сегодня...
- Какие-нибудь неприятности? - всполошилась Поля.
- Напротив, все очень хорошо. Даже голова кружится, такая отличная жизнь
настает! Так
спешила домой по жаре, вся мокрая. Да еще эти противные маленькие гражданята
всякий раз
проходу не дают... У меня тут вся окрестная детвора в приятелях! - И тихонько
усмехнулась,
крайне довольная перечисленными обстоятельствами.
2
Действительно, дружбу с детьми Варя заводила с полуслова, такое доброе
человеческое
тепло постоянно излучалось из нее. Домашние шутили, что со временем Варя
обзаведется
семьей в тридцать восемь человек, причем все будут обшиты, обмыты и накормлены;
более
умеренные представления о семейном благополучии как-то не вязались ни с
расточительной
щедростью ее сердца, ни с самим обликом ее. Варя была крупновата, а большое,
сильное тело
требовало и соответственной нагрузки. Наверно, счастье ее уже и осуществилось
бы, будь она
чуть покраше с лица, несколько плоского, с тонким разрезом рта и широко
расставленными
глазами. Она выглядела бы куда естественней, если бы из стен столичного
педагогического
института перенести ее куда нибудь на выжженные склоны Тянь-Шаня, посадить на
мохнатого
конька да пустить против полуденного ветра с камчой в руке и ниткой бус на
загорелой шее.
Мирясь со своей внешностью, Варя и не стремилась приукрасить себя, а волосы
носила гладко,
без пробора зачесанные назад, но даже ее белый, всегда туго накрахмаленный
воротничок на
скромном и темном платье выглядел попыткой чуть посгладить несправедливость
природы.
Варя засыпала приезжую тысячью вопросов о лошкаревских новостях, о родных и
соседях, о милом дальнем лесе, и еще - кто теперь в комсомоле орудует за
главного и
постарела ли учительница Марфа Егоровна, та самая, по которой за отсутствием
башенных
часов лошкаревцы проверяли время, и даже как чувствует себя Балуй, неизменный
спутник
всех охотничьих достижений Павла Арефьича, - словом, обо всем и, желательно, в
мельчайших подробностях, каких не перескажешь в самом обстоятельном письме.
В ответ полилась пестрая Полина скороговорка. Оказалось, Павел Арефьич попрежнему
неутомимо катает на велосипеде по всему району, хотя, сдается, все еще тоскует
по жене,
Вариной мачехе, а соседка Зоя Петровна, что у Чернецовых во дворе четвертый год
живет,
прислала Варюшке, своей любимице, енежского медку по старой памяти и домашней
сушки
грибков, чтоб не тратиться зря в столице, а Марфа Егоровна, как и раньше, в
мужских калошах
шлепает по осенним грязям в школу, но что-то стали ее часики припаздывать на
минуту-другую
в сутки, а Балуй и совсем плох, за курами не гоняется, а только чихает да к
печке тянется...
- Да и мамочка моя, уважаемая Елена Ивановна, тоже немножко подалась в ту
же
сторону, - продолжала Поля, выкладывая гостинцы из чемодана. - Внешне-то и не
скажешь
худого, только еще построже стала... но как провожала меня, отозвала в проулок у
пакгауза и
всплакнула украдкой... А казалось бы, о чем ей теперь слезы лить? И главное, вся
сразу такая
маленькая сделалась, болтливая на жалкое слово, никогда с ней раньше такого не
случалось.
- Не огорчайся, Поленька, всегда так бывало. Старое стареет, а молодое
постепенно
выходит в первую шеренгу...
В остальном, кроме мелочей, все обстояло благополучно. В прошлую зиму
окончательно
дорубили и ту часть Облога, что еще оставалась перед речкой Горынкой, так что
теперь с
Шабановой горы, которая возвышается над пристанью, стала видна дылдистая труба
новой
электростанции, что на Васильевой Погосте. "Оно и попривольней как-то сделалось
без
леса-то, и вид на индустрию открылся, но, знаешь, Варенька, в душе чего-то вроде
и
поубавилось..." И такие теперь верховые ветры обрушиваются на город Лошкарев,
что
недавней бурей сорвало шпиль с каланчи, хотя он и не нужен в настоящее время, а
у
заслуженного врача республики Гаврилова унесло его знаменитую черную шляпу, и
она у всех
на глазах летела до середины Енги, пока не пропала в сердитой пенистой волне.
Кроме того, с
той поры шибко воет в трубах по ночам, и старухи, несведущие в метеорологии,
шепчутся в
очередях, будто это Горынка со Скланью убиваются по сосенкам, унесенным вешними
водами,
кажется, в Казахстан. Впрочем, плоты этого года внезапно обмелели, не дойдя до
Волги, так
что их вручную снимали с переката.
- Значит, Пустошa тоже свели? - огорченно спросила Варя.
Нет, если не считать самого краешка, Пустошa стоят пока неприкасаемо, во
всей своей
сытой и рыжей красе. А в колхозах кругом словно с ума посходили: строят, да
женятся, да
песни поют. В самом Лошкареве временно кино открылось в бывшей трапезной
Премиловского
монастырька... но поленились старую штукатурку прокупоросить, и накануне Полина
отъезда
сплетничали местные старушенции, будто какие-то старинные святители своевольно,
каждый
сеанс, проступали на экране среди действующих лиц, так что заведующему даже
сделали
внушение из области. И потом, забыла сказать в суматохе, все кланяются Варе: и
слепенькая
Прасковья Андреевна, и киномеханик Петя Чмокин, наиболее корректный в городе
Лошкареве
танцор, который в этом году уходит на военную службу, и все семейство Ермаковых,
одиннадцать душ, и директор краеведческого музея Гвидоненко, собственными силами
открывший два зуба и позвонок некоторого ископаемого чудовища, и Ниночка
Цыпленкова -
присланной Поле запиской, потому что накануне увезли ее в родильный дом...
словом, все
помнят милую Вареньку, кроме одного, от которого как раз больше всего хотелось
бы Варе
получить поклон.
- Однако хоть и шлют приветы, но обижаются, что мало писем пишешь, ждут с
дипломом назад, на место старенькой Марфы Егоровны... - закончила Поля, любуясь
на
разложенные гостинцы, и вдруг с изменившимся лицом метнулась к забытому впопыхах
свертку в серой грубой бумаге.
Казалось бы, Варя была ей родней сестры, однако же свой подарок Поля
раскутывала с
опаской заслужить пусть хоть необидный смешок. Но Варя все сразу поняла и
благодарно
прижала к груди скромный Полин дар. То был снопик простеньких полевых цветов,
перевязанный ленточкой с конфетной коробки. Всего там нашлось понемногу: и
полевая
геранька, раньше прочих поникающий журавельник, и - с розовыми вялыми лепестками
-
дремка луговая, и простая кашка, обычно лишь в виде прессованного сена
достигающая
Москвы, и жесткий, скупой зверобой, и желтый, с почти созревшими семенами
погремок
ярутки, и цепкий, нитчатый подмаренник, и еще десятки таких же милых и неярких
созданий
русской природы, собранных по стебельку, по два с самых заветных, вместе
исхоженных лугов.
Это походило на кроткое благословение родины, залог ее верной, по гроб жизни,
любви.
- Их бы в воду теперь, хотя я их всю дорогу в чайнике и держала. Истомились
от жары,
бедные! Просто не знала, Варька, что тебе привезти...
Погрузив лицо в цветы, Варя улыбалась ей своими монгольскими, в ту минуту
по-женски
привлекательными глазами. Жизнь еще теплилась в этих обвядших травинках, а в
золотых
кувшинчиках зябры еще не высохла и капелька меда, а смолка еще липла к пальцам,
а пушица
не утратила своего шелковистого тепла.
- Eriophorum vaginatum! - почтительно произнесла Варя, и, верно, никогда
так
проникновенно не звучала Линнеева латынь; вдруг вспомнилось, что только на
другом берегу,
на заболоченной пойме, росла у них пушица. Она ужаснулась размеру подвига: -
Безумная, ты
для этого ездила за Енгу?
- О, я туда на лодочке, быстро!.. - и сама вся светилась отраженной
радостью
подружки. - Знаешь, они еще живые... их только надо в воду поскорей!
- Ты бесконечно милая, - с закушенными губами сказала Варя и, отвернувшись
к окну,
влажными глазами посмотрела во глубину родной земли, в крохотную, еле
проставленную на
картах точку.
Тем временем, чтоб не мешать подруге, Поля деловитым взором обежала
комнату, где ей
предстояло жить.
Собственно окна у Вари не имелось, его заменяла стеклянная балконная дверь.
Дом
заселили до окончания стройки, и в проеме, между железных перекладин балкона,
сразу
открывалась пропасть с залитой солнцем, длинной улицей внизу. Ее желтоватый,
послеполуденный отсвет смутно отражался в потолке: комната глядела на запад. Она
была
гораздо теснее предыдущей, так что вторая кровать, накануне взятая у соседки и
еще без
подушки, занимала весь излишек Вариной жилплощади. Зато, если у Натальи
Сергеевны во
всех мелочах обстановки сквозила застарелая, непреодолимая сложность, здесь
легко, без
примечаний, читалась жизнь советской студентки, поставившей себе простую и ясную
цель. И
вот с чем она отправлялась в дорогу: окантованная, на стенке, фотография вождя
на скамейке в
Горках, и под нею, чуть поменьше, ее любимый Дарвин с мальчишескими глазами,
потом
платяной шкафчик в углу, стопка книг на столике, этажерка с вещицами самого
непритязательного обихода... все, кроме зеркала.
- Теперь рассказывай о себе, - приказала Варя, когда букет был заправлен в
склянку. -
Я так и не поняла из твоих писем, куда же ты решила поступать.
- Тогда уж я с самого начала... можно?
- Надо всегда с начала... и чем короче, тем ясней. - Варя всегда старалась
говорить
точно и понятно, словно диктовала на пробном уроке в классе. - Только имей в
виду, через
полчаса я снова должна уйти по срочному делу.
Оказалось, виднейшие лошкаревские граждане приняли участие в выборе Полиной
профессии, но все советы их пришлось отвергнуть ввиду крайней противоречивости.
Так,
например, доктор Гаврилов настаивал на физике и даже на астрофизике, этой
единственной из
наук, способной в ближайшие полвека дать ответ на все основные вопросы бытия, о
которых,
по его мнению, так вразнобой и так недоступно для простого люда мямлит философия
со
времен туманного Фалеса...
- И в общем, Варька, я согласна с этой оценкой. За три тысячи лет сколько
они сил
потратили, эти философы, а не пришли к единому мнению даже в таком простом
вопросе, как...
ну, существуешь ты, к примеру, вне меня или ты только совокупность моих
ощущений...
подобно тому как ложные солнца по теории относительности образуются на
пересечении
звездных лучей, - пояснила Поля и даже показала на пальцах, как ей самой
представляется
это, а Варе стоило большого труда удержаться от улыбки: в Полиной речи она
слышала
знакомые лошкаревские голоса, и среди них громче всех выдавался рассудительный
басок
главного из Полиных сверстников мыслителя, Родиона Тиходумова. - Только,
пожалуйста, не
улыбайся, милая. Я, конечно, маленькая, но я тоже имею право знать, кто я,
откуда я и,
наконец, зачем я... а то еще так и помрешь глупой деревяшкой!
- Как поживает Родион? - кротко спросила Варя.
- Ничего, все худеет. Накануне отъезда мы с ним поссорились на всю жизнь, -
наотрез
бросила Поля.
... С другой стороны, товарищ Валтасар, заведующий райздравотделом,
уговаривал Полю
посвятить себя медицине и таким образом ускорить процесс изживания социальных
недугов,
доставшихся нам по наследству от старого мира. Были также высказаны неотразимые
доводы в
пользу химии, животноводства и даже железнодорожного транспорта. Сама же Поля
сперва
склонялась в сторону литературы, чтобы описать обычаи горцев и гордые предания
ихней
старины с точки зрения современности, но ее отговорили, как отговорили и от
намерения стать
художницей для создания эпохальных полотен о передовых заводах и крупнейших
электростанциях, поскольку как-то неловко заниматься рисованием обыкновенных
пейзажей в
наше переживаемое время. Впрочем, Родион очень едко подметил, что произведения о
технике
живут, пока не высохла краска на холсте, и по мере развития социалистического
производства и
приближения к коммунизму будут диалектически становиться карикатурами на
могущество и
героику нашего народа. "Тут переменная функция, понимаешь? - значительно
намекнула
Поля. - И придется каждый год подновлять немножко такие произведения, чтоб не
состарились".
Кроме того, по ее мнению, спрос на живопись должен значительно
подсократиться в
будущем, потому что при скоростном выпуске художественных произведений просто не
хватит
музеев на земном шаре, и тогда придется хранить уже законченные сокровища в
штабелях, на
открытом воздухе; что же касается частного потребления... Она рассказала, что
когда Павлу
Арефьичу к шестидесятилетию поднесли портрет магнитогорского металлургического
комбината во многих красках и с массой труб, он тут же передарил его в только
что
открывшийся клуб текстильщиков, у себя же на стене оставил прежнюю цыганочку.
"Представь, губастая дивчина в монистах и с бубном, а ведь, казалось бы, такой
передовой
человек!" Однако все идет к лучшему, успокоила Поля свою подружку: именно тогдато
общество и кинет армию художников на оформление социалистического быта - жилищ,
одежды, утвари, самых обыкновенных вещей, повседневно, и не менее чем книги,
воспитывающих вкус, эстетическую требовательность и, в конечном итоге, моральный
уровень
тружеников.
- Я твердо верю, Варя, что коммунизм призван истребить боль, зло, неправду,
то есть все
некрасивое, бесформенное, низменное... и, значит, коммунизм, кроме всего
прочего, есть
совершенная красота во всем, - несколько менее связно, из-за отсутствия Родиона
под рукой,
распространялась Поля, а Варя с тревогой и не без удовольствия прислушивалась к
этим
крепнущим голосам из завтрашнего дня. - Запомни мое слово, Варя: любое, самое
скромное
изделие, кроме марки завода, будет носить и метку мастера, так что о нем будут
писать
рецензии, как о книгах и спектаклях. Именно поэтому хорошо обработанная капитель
общественного здания нужнее десятка посредственных картин, содержание которых
зачастую
дешевле и умней выразить типографским шрифтом. Ну и влетело нам с Родионом от
ребят за
эту крайность... Теперь брани ты.
- Видишь ли, я не могу решить это сразу, - отвечала Варя, поглядывая на
часы. - И ты
рассуждаешь так, словно коммунизм уже построен, а ведь имеются еще злые люди,
которые
хотели бы отнять у тебя право на будущее. Я поняла твою мысль, твой протест
против
перегрузки художественной ткани утилитарными заданьями, но... не надо сердиться,
если
художника приглашают поработать сперва над оформлением общественной мысли,
прежде чем
приняться за оформ
...Закладка в соц.сетях
