Жанр: Драма
Русский лес
... безделушек! И жди меня у аптеки, на углу".
"Ты глупый и привязчивый... привязчивый ты, да? - и все не давала ему
рассмотреть
что-то в глубине своих зрачков, и временами какие-то зловещие недомолвки
возникали в ее
речи, словно бы сжалиться над ним хотела, но всякий раз вспоминала нечто, да так
и не
сжалилась. - Ну, куда же мы помчимся с тобой без денег?.. покажи, сколько у тебя
осталось?"
"Все равно, - бледнел он, закусывая губы. - Я ограблю банк, убью Бенардаки,
возьму
под проценты у Постного... ты еще не знаешь, на что я способен для тебя. Я
возьму мир за
холку и пригну его, как собаку, к твоим ногам".
... Впрочем, к концу второго месяца Саша Грацианский был очень доволен, что
не привел
в исполненье ни одного из своих посулов. Тогда-то, одновременно с сердечным
охлажденьем, и
созрел у него сверхсатанинский план вовлечь Эмму в Молодую Россию и таким
образом для
начала забросить своего человечка в недра царской охранки: не оставалось
сомнений, что
Слезнев задним числом одобрит его затею. Почти ежедневно, возвращаясь домой с
прогулки,
Саша проходил мимо Зимнего дворца с усмешкой старого бомбиста, всем своим видом
как бы
говоря: "Вот погодите, будет вам ужо мыло за мыло, штучка за штучку и за Азефа -
Азеф!" О,
это был бы такой удар по Чандвецкому, от которого тот рухнул бы почище быка на
мадридской
арене.
Постепенно Саша Грацианский стал вводить избранницу сердца в круг тогдашних
передовых идей, приоткрывал ей некоторые глубины политической экономии, в
масштабе
собственных познаний, и обучал начальной грамоте ненависти, тем более что и сама
она, видно,
натерпевшись от мужа, - очень плохо отзывалась о петербургской знати, в
частности о лично
известных ей, среднего ранга, чиновниках.
Вместе с тем однажды, лежа с закинутыми под затылок руками, она призналась
любовнику, что не питает особой склонности и к революционерам.
"Это оттого, дурочка, что сама ты никогда и не видала их, а судишь лишь по
наветам
своего мужа. Среди них попадаются отличные, ледяного блеска люди. Например, я
знаю одного
в Лесном институте... двумя курсами старше меня; он как клинок на взмахе. Между
нами
говоря, этот человек запросто целую типографию в чемоданах на юг перевез... - О
подпольной
деятельности Валерия совсем недавно намекал ему Слезнев, с собачьим ожиданием
ласки в
глазах, и с тех пор Саша Грацианский считал себя вправе изредка хвастнуть чужим
геройством,
так как близость к Валерию и на него самого набрасывала романтическую дымку. -
Завтра я
буду с ним в театре, можешь взглянуть из ложи... но, чур, не влюбляться!"
Эмма наотрез отказалась, точно так же как и во второй раз, когда,
раззадорясь ее
недоверием, Саша Грацианский назвал ей истинное имя Валерия, назвал без боязни
выдать
товарища, потому что в случае дурного оборота Эмме пришлось бы раскрыть мужу
обстоятельства, при каких получила эти сведения. Кстати, самому Саше
Грацианскому они
достались без затраты усилий, в единственный их совместный, вчетвером поход к
греку на
Караванную. Простоватая крайновская тетка по приезде в столицу неосторожно
опознала
племянника на улице. Правда, Валерий не откликнулся на свое старое имя, но от
Грацианского,
как и от Вихрова, шедшего с другой стороны, не ускользнули ни рывок внезапно
выпрямившейся руки, ни его краткая речевая заминка... Арест Валерия Крайнова
последовал
недели две спустя, так что у студента не возникло никаких подозрений
относительно
причастности Эммы к этому происшествию.
Свидания становились реже, и Саша Грацианский искусно воспользовался первой
же
пустячной размолвкой, чтоб оборвать затянувшийся роман; киевское следствие к
тому времени
также закончилось, - Чандвецкий вернулся в Петербург с повышением в чине. Уж лед
шел на
Неве, когда Слезнев под секретом сообщил своему дружку о предстоящем отъезде
соперника на
лечение в Аббацию. Полковник уезжал туда с женой, и Саша Грацианский выбрал этот
день
для нанесения своего беспощадного удара. Возможно, остатки порядочности и
удержали бы его
от столь низкой неблагодарности в отношении женщины, дарившей его своим
вниманьем, если
бы при размолвке дама Эмма не произнесла одного колючего словца насчет его
поведения на
Охтенском мосту... Утром Саша Грацианский помчался на вокзал, купив по дороге
охапку
дорогих роз, прямо из Ниццы и какие попунцовее, смысл которых был понятен и
ребенку.
Походкой бретера он нес по перрону свой букет, громадный, как пожар, без обертки
и на глазах
у всех, чтоб умножить свое мстительное торжество.
Поезд готовился к отбытию. Личности служебного назначения прощупали глазами
студентовы карманы. Чандвецкий в расстегнутом кителе гулял по проходу спального
вагона.
"Если позволите... я привез цветы вашей прелестной супруге, - церемонно и
без
приветствия начал студент с тем же приблизительно удовлетворением, с каким на
охоте вводят
в кабана кривой и длинный, вдобавок с зазубринами нож. - Прошу прощенья, так
боялся
опоздать, что времени не было завернуть в газетку..."
"О, это весьма благородный жест, господин Грацианский, - без тени изумления
или
гнева отвечал полковник и, вдохнув запах свежести от цветов, заглянул в купе. -
Ты ничем не
занята, Эльзи? Тут один молодой человек хочет поднести тебе чудесные розы. Он
оказал нам
кое-какие услуги и, видимо, хотел бы закрепить наши отношения".
Прежде чем пошатнувшийся Саша Грацианский успел издать какой-либо звук, из
купе
вышла незнакомая ему, болезненного вида женщина в длинной, до полу, юбке и с
несколько
сизым от промозглой погоды, продолговатой формы носом.
"Боже мой, это такие милые цветы!" - сказала она, слегка коверкая русские
слова и
протягивая руки.
Студент Саша Грацианский испытал нечто подобное тому, как если бы вершковой
толщины доской плашмя хлестнули его по лицу: желтые круги с кровавой искоркой
поплыли в
его глазах. Кто-то ахнул, кто-то из шпиков угодливо засмеялся поблизости, когда
студент,
выронив на пол свое подношенье, бросился к выходу. Еще непонятно было, что
именно
произошло, но только, судя по намеку Чандвецкого, то был наихудший из возможных
вариантов... Смятение и ужас погнали Сашу через весь город к Слезневу.
Тот добривал вторую щеку перед крохотным зеркальцем, когда осунувшийся, со
страдальческими глазами к нему ворвался Саша Грацианский.
- Н-да, братец ты мой, дело-то негоже обернулось... совсем негоже, -
согласился
Слезнев, выслушав хриплую исповедь приятеля. - От этого, конечно, не умирают,
но... негоже.
Да и слезами тут не поможешь... нет, пожалуй, не поможешь. А я, признаться,
никак уяснить не
мог, что именно привлекло тебя к этой мамзельке... которую пол-Петербурга знает
накоротке.
Порезался, черт... Подай-ка мне, братец, спиртику с подоконника!".
"Так почему же утаил от меня, темная ты душа, почему не удержал от бездны?"
- со
стоном вырвалось у Саши Грацианского.
"Но ты ведь и не делился со мной своими тайнами, братец... и вообще скрытен
стал в
последнее время, разве не правда? - смеялся Слезнев, прямо фитилем, смоченным в
денатурате, прижигая срезанный прыщик на щеке. - Даже поделиться со мной не
захотел, за
что арестовали этого твоего... ну, Валерия. Да и как было тебя удержать!..
Панибратцев
жаловался, что ты его чуть глазами не прожег, когда он улыбнуться посмел на
счастливую
парочку... вот именно: на барана да ярочку. Я уж решил в душевной простоте, что
ты спасать
ее, эту Эмку, задумал... сейчас многие этим занимаются, оно подешевше! А в таком
случае -
кому жизнь не дорога, кто станет под руку прохлаждающие вещи говорить? Да
присядь же ты,
идолище, не мелькай, порежусь... кончу, завтракать пойдем. Тут за углом новая
ресторация
открылась, под названием Нирвана: душу за расстегаи отдашь!"
"Адрес ее тебе известен?" - помертвевшими губами спросил Саша Грацианский.
"Убивать, что ли, торопишься? - через зеркало засмеялся ему Слезнев. -
Плюнь,
обойдется: пригрози ей только построже, чтоб не болтала..."
"Адрес ее, немедленно!" - вторично прошелестел Саша.
Оказалось, она проживала в тех самых меблирашках, где они встречались,
только этажом
повыше и двумя номерами ближе к лестнице, так что ей совсем недалеко было ходить
на
свиданья. "Там все эти магдалины живут и ихние спутники жизни..." - пояснил
Слезнев,
изнутри выдавливая языком щеку и наклеивая бумажку на порез. Неизвестно, зачем
Саша
Грацианский полетел туда на опаленных крыльях мечты, - возможно, при усиленной
деятельности не столь болят сердечные раны.
Он долго искал по номерам свою даму Эмму и сперва нарвался на чернявого,
прямо с
гималайских отрогов, преподавателя магии и тибетской медицины, а потом попал в
гости к
одной скучающей шведке, кроме того гадавшей на картах японским способом. Эмма
вышла к
Саше Грацианскому с несвежим румянцем, во фланелевом капотике, и то лишь когда
студент
стал плечом ломиться в дверь.
"Боже мой, кого я вижу! - не слишком искренне обрадовалась она, оправляя
сбившуюся
прическу. - Где же ты запропал, Шурик, как живешь?"
Он задыхался, его душил здешний смрад подгоревшего сала, спаленных волос,
прокисшего вежеталя, нечищеных ковров.
"Мне необходимо говорить с вами!.." - и уже распахивал пыльные, огненного
цвета
плюшевые драпировки.
"Ко мне сейчас нельзя... тебе придется в другой разок зайти. Вторник и
среда у меня
всегда заняты, так что лучше в четверг, от трех до пяти. - Она озабоченно
наморщила
лобик. - Нет, в четверг тоже не получится. Знаешь... лучше в субботу на той
недельке
забегай".
"О, как же вы меня не пожалели, дама Эмма! - простонал Саша Грацианский
голосом
разбитой виолончели. - За это ж убивают наповал! Во всяком случае, я благодарен
вам, что вы
не наказали меня более жестоко..."
Ее глаза засверкали от возмущения:
"Не понимаю, чего ты раскипятился, дружок, черт тебя возьми!.. Каждый тянет
свою
лямку, как может. Разве тебе было плохо со мной или я клянчила деньги, ценные
подарки у
тебя!.. ну, что еще там? - обернулась она на басовитый призыв из-за ширмы. - Не
могу же я
разорваться между вами, господа!.. Ах, боже мой, какие же вы все негодяи: ищете
гаденького и
сладенького, а потом сами приходите скандалить! Не ты ли, наконец, называл это
волшебным
сном?"
Саша Грацианский выслушал ее с видом истерически преувеличенной вежливости:
"И сколько я должен вам за этот сон по совокупности? - И никак не мог
разглядеть в ее
глазах, чем же, чем она вовлекла его в эту пропасть. - По крайней мере я хотел
бы получить
назад свои стихи, которые писал вам в ослеплении страсти..."
Она начала сердиться:
"Какие еще стихи? Ах, эти!.. Но это невозможно, дурачок, они же в деле.
Надо же
понимать, милый: меня туда просто не пустят... Ну, ладно, ладно, ступай, а то
вон коридорный
сердится. Только не опаздывай в субботу, а то я в баню уйду!" - и, вытолкнув, в
мгновенье ока
закрылась на крючок.
Лишь теперь Саша Грацианский полностью ощутил оплеуху Чандвецкого,
нанесенную
рукой в перчатке и с оттяжкой. Значит, памятный ужин у Постного и был началом
беспримерной бесовской потехи, травли зайца, игры с юнцом. Значит, Эмма не
случайно
попалась ему на улице с коньками два месяца спустя, а, верно, с утра взад-вперед
фланировала
по Сергиевской, проклиная свое сучье подневольное житье: ее бы не лососинами, ей
бы стакан
горлодера тогда!.. Значит, он не поскупился, этот цезарь из охранки, чтоб
вывернуть наизнанку
молодого барича, сразить наповал, но без порчи здоровья и одежды. И если только
не было
ядовитым воспареньем петербургского болота, значит, все там было взято напрокат
- особняк,
мавританское паникадило, Паппагайло с его индийским изумрудом. Можно было
допустить с
отчаяния, что и Столыпина-то они ухлопали лишь затем, чтоб придать в глазах
жертвы
правдоподобность своей злой забаве.
Весенний дождь хлестал на улице. Саша Грацианский до вечера бродил по
городу, а когда
утомился, то, мокрый до нитки, поехал поплакать в коленях у Наташи Золотинской,
видевшей
однажды, как он выходил с Эммой из меблирашек.
Здесь и закончить бы этот никогда не раскрытый эпизод, если бы главный-то
удар не
поджидал Сашу Грацианского чуть впереди. Через неделю по возвращении из Аббации
полковник Чандвецкий прислал ему официальную повестку с вызовом к себе, на
Мытнинскую.
Когда, почтительно втянув голову в плечи, молодой человек вошел в служебный
кабинет, там,
кроме хозяина, находился и Гиганов. Шпик приоделся ради такого случая и, сидя в
кресле, с
томным видом листал синий журнальчик, причем все приглаживал отлакированный, с
начесом
на лоб, пробор, после чего украдкой нюхал ладонь.
Оба они не поднялись с места при появлении Саши Грацианского.
"Я обеспокоил вас, господин Грацианский, чтоб поблагодарить за помощь в
известном
вам деле, - не приглашая сесть, начал начальник. - Ваш Валерий оказался довольно
высокого
полета птицей, и, поразмыслив на досуге, мы тут с Гигановым приняли ваш поступок
как
доказательство раскаяния. Нет, нет... - вскользь успокоил он, заметив плачевное
состояние
молодого человека, - я вовсе не собираюсь оформлять наши отношения. Возьмите-ка
воды..."
Это было не беспокойство за Сашино самочувствие, а просто полицейская
вежливость:
он-то хорошо знал степень жизнелюбия у этого холеного, слегка пошатнувшегося
барича.
"Ничего, благодарю вас", - кивнул Саша Грацианский, одной рукой держась за
край
стола, а другой вытирая увлажнившийся лоб.
"Повторяю, я не собираюсь уточнять создавшиеся между нами отношения, но,
разумеется, наши пимены занесут в свои свитки вашу услугу. Это послужит лучшей
рекомендацией для вашей будущей карьеры и предостережет от легкомысленных
политических
увлечений. И вы понимаете, конечно, какие неприятности могут постигнуть вас,
если при
дурном повороте отечественной истории эти летописи станут достоянием наших
врагов?..
Пардон, вы желаете что-то сказать?"
"Я просил бы вас, полковник..." - рыдая всухую, начал Саша Грацианский.
"Надо называть меня господин полковник", - без нажима поправил Чандвецкий.
"Я хотел просить... не найдете ли вы возможным, господин полковник, дать
распоряжение
о моем аресте... хотя бы на месяц-другой?"
"О, это лишнее! - посмеялся тот. - Никто не будет знать про состоявшийся
сегодня
разговор... только я, вы да вот Гиганов... но это могильного молчания деятель.
Повторяю, он
далеко не философ... однако мне очень хотелось бы, чтобы вы... если не семьями
подружились,
то хотя бы нашли почву для примирения. Ну же, по христиански забудьте прошлое и
протяните
ему руку, Гиганов!
В этом месте Гиганов жеманно пожмурился от непоказанного в его профессии,
но до
щекотки приятного чувства собственного достоинства. По его мнению, начальник
даже
слишком расщедрился, хотя и на чужой счет. Ему было бы вполне достаточно, если
бы
сердитый барчук просто подарил ему рублей сорок за поношение.
... На улицу Саша Грацианский вышел покачиваясь, словно его напоили навечно
мертвой
водой. Он, может, и застрелился бы, непременно и даже в тот вечер застрелился
бы, если бы
только не боялся нанести своей матери такую жестокую боль. Кстати, приключение с
Эммой
надолго отбило у него охоту иметь дело с женщинами. Целый год затем он ходил с
подлым
ощущением, будто сидит в кармане брюк у Чандвецкого, что было несколько погаже
равелина в
Петропавловской крепости. Среди ночи вскакивал Саша с постели - в паническом
предчувствии, что вытянут за воротник и скажут: ну, хватит груши околачивать,
молодой
человек, пора приниматься и за работу. Однако продолженья так и не
последовало... С годами
сквозь душевное оцепененье стала пробиваться робкая надежда, что о нем забыли: в
конце
концов он был только мальчишка, вполне заслуживший, чтоб его малость, с
небольшой кровью,
посекли по заслугам.
"О, боже мой!.." - сам себе говорил он иногда, разглядывая свою ладонь,
помнившую
гигановское рукопожатье, и заводил Серенаду Брага, и ронял романтичную слезу,
вызывая
неизменное участие вертодоксов и друзей.
... После революции, в период усиленных исторических занятий в архивах,
Александру
Яковлевичу удалось немножко обезопасить себя от нежелательных документов, а
непосредственные свидетели его грехопадения по разным причинам не дожили до зимы
сорок
первого года. Уж он опять стал влюбляться в жизнь, когда знаток тихоокеанских
эвкалиптов
привез ему посмертный привет от Чандвецкого.
Следует предположить в объяснение сказанного, что в старости беглый жандарм
крайне
бедствовал за границей. И когда все было продано: личные сувениры августейших
особ,
ценности покойной жены, кое-что из носильного платья, - он вспомнил изящный
грешок
Саши Грацианского и, как старые штаны, снес его в одно из тех заведений, где
покупают
ржавые пружины скандалов, ключи от секретных сундуков, обломки душ и прочую
житейскую
ветошь, годную после перелицовки для вторичного применения.
Глава семнадцатая
Потомкам с их орлиной высоты еще виднее будет подвиг советских народов в
битве за
великий город. Исход ее не означал пока выигрыша кампании - предстояло шаг за
шагом
отбивать наиболее населенные и экономически важные области Советской страны с
третью
всей промышленности и почти половиной посевных площадей. Еще не сломленная
завоевательская ярость перекинулась к югу, в глубинный охват столицы, наперерез
хлебу и
нефти. Из пороховой дымки на нас надвигались два самых крупных зарева -
Сталинграда и
Курской дуги, но именно декабрьские события под Москвой и одновременный удар по
стратегическим сочленениям врага на северо-западе вернули всем простым людям на
земле
надежду, помраченную в первые месяцы войны. К весне 1942-го значительно
повеселело на
Москве, хотя по-прежнему рвались к ней вражеские эскадрильи с запоздалой местью
за
военные разочарованья, но уже мало кто прятался в подвалах, предпочитая из
затемненного
окна поглядывать на далекие вспышки заградительных огней и с терпеливой скукой
ждать
отбоя.
Теперь, когда была пробита первая брешь в боевом духе врага, открытие
второго фронта в
Европе могло значительно ускорить разгром фашизма и сберечь не один мильон
солдатских
жизней. Однако священные, казалось бы, обязательства тогдашних наших союзников
не были
выполнены ни в том году, ни в следующие три - по соображениям дальнего прицела.
Жители
Москвы с горечью узнавали в этом промедлении хитрость того, третьего из
латинской
поговорки, - радующегося при виде истекающих кровью противников, который вместе
с
черными птицами приходит к концу на поле битвы. Из 256 дивизий, имевшихся в
распоряжении германского фашизма, 179 находились на Восточном фронте, сверх еще
50,
сколоченных по вассальным захолустьям. Все бремя поединка легло на плечи
советского
народа, и оттого, что никогда не забывается поведение друга в бою, Вихровы также
навсегда
запомнили, как три года подряд гадали они с соседями о варьянтах второго
фронта... и всё
искали в утренних газетах вестей о высадке англосаксонских армий на континент, и
девятьсот
раз подряд была обманута их вера в солдатскую дружбу... пока в девятьсот первый,
при
наступленье немцев в Арденнах, москвичи сами с улыбкой не прочли телеграфной
просьбы
своих союзников о помощи.
Все чаще в ту весну, отложив в сторонку перо, Иван Матвеич оборачивался к
карте
Европы, висевшей у него за спиной; казалось кощунственным писать в такую пору о
весе сухой
хвои на га столетних насаждений. Вспоминая себя самого в четырнадцатом году,
Иван Матвеич
думал тогда не о свирепых сражениях наступавшей весны, а о самом повседневном на
войне -
о размякших фронтовых дорогах, о своих учениках, что в мокрых шинелях, такие
нужные для
жизни и русского леса, шагали сейчас в моросящую даль. И хотя по роду оружия
представлялось маловероятным встретить их там, где-то в заднем ряду, узнавал он
Сережу и
Полю, шел и молча беседовал с милыми своими.
Снова и снова рассеянным взором обегал он на карте атлантическое побережье,
как будто
рассчитывал застать на нем заокеанскую армаду или черный дым артиллерийского
наступления, но было пусто там: только ожившая муха переползала от одной гавани
к другой,
греясь в косом солнечном луче.
- Что слыхать... в сводке-то? - всякий раз спрашивала Таиска, накрывая на
стол.
- Все хорошо, сестра... не сегодня-завтра наши Лошкарев назад отберут. Тутто
и мы
тронемся по их следу, - зачарованно отвечал Иван Матвеич, не отрываясь от карты.
В громадном алом пространстве отечества он находил голубую жилку Енги и по
еле
заметной излучинке на ней безошибочно угадывал отсутствующую точку
Красновершья...
Выросший на природе, Иван Матвеич с особой остротой ощущал непрочность
городского
бытия, особенно в годы великих потрясений; чем старше становился, тем с большей
приязнью
вспоминал он простую телегу, топор, прокопченный казанок над очагом, и тогда сам
стремился
по возможности сократить число потребностей и вещей в своем обиходе. Деревушка
детства на
енежском косогоре мнилась ему прочнее всех цитаделей на свете... Отсюда Иван
Матвеич и
отправлялся в мысленную прогулку на свои заповедные Пустошa и, как ни старался
замедлить
шаг, разглядывая подробности, за полчаса добирался до Шиханова Яма; значит,
начинал
забывать родные места.
Понимая это усилившееся влеченье к местам детства как верную примету
надвигающейся
старости, он всю зиму колебался в принятом решенье. Окончательным толчком
послужил один
горький разговор с человеком, которого считал ближайшим наследником своих лесных
идей.
Будучи в Москве по служебным делам, Осьминов навестил своего учителя в самом
конце
апреля. Они высидели наедине длинный русский часок, причем Иван Матвеич с
нетерпеньем
расспрашивал друга о фронтовых новостях и старательно засматривал ему в глаза,
силясь
прочесть в них потаенные солдатские думки. Он был так благодарен Осьминову за
посещенье,
что на вопрос об очередных замыслах не скрыл от него планов окончательного
переселенья на
Енгу.
Однако, чтобы поослабить впечатление, он сделал это как бы мельком.
- Приезжайте к нам в гости после войны: глядишь, и более важными
свершеньями
похвастаюсь, на глухарей свожу, шанежками угощу с морошкой, - заключил Иван
Матвеич
незначащим тоном. - У моей Таисии это лихо получалось в прежние годы.
Признаньем своим он хотел подчеркнуть свое доверие, какого не оказал и
Валерию в
последней встрече, но вместо ожидаемого отклика и прямой поддержки неприятная
жесткость
появилась в лице и голосе Осьминова.
- И давненько при таких мыслях состоите, Иван Матвеич?
- Собственно, это - стариннейшее мое намеренье: соскучился по лесу. Но
сперва
дописывал очередные, оказавшиеся бесполезными сочинения, а потом... все ждал,
когда наши
войска снова окажутся за Енгой. Так что крайне вы меня порадовали своими
вестями... таким
образом!
- И вы решили, что удобней всего совершить этот акт бегства под шумок
войны? Уйти,
вполне корректно и без суматохи прикрыв за собой дверь?
Иван Матвеич нахмурился, как если бы его упрекали в несвоевременном
стариковском
кокетстве.
- Вам нельзя отказать в известной прозорливости, дорогой Осьминов. Да, мне
не
хотелось бы своим отъездом возбуждать толки, нежелательные для нашего общего
дела. Кроме
того, еще перед войной во всех областях нашей жизни замечалась благородная тяга
от
канцелярских гроссбухов к живому, кипучему делу. Мне тоже надоело крутиться на
холостом
ходу... Война поразорила мои Пустошa; буду лечить, займусь подсадкой новых... Во
всяком
случае, хлеб свой я оправдаю, и, помяните мое слово, еще что-нибудь похвальное,
не только
брань в газетке обо мне прочтете.
- Считаете, что великая битва за русский лес закончена?
- Нет, но... выросла отличная лесная молодежь, вы в том числе. И если
только не
отрекутся, как другие отрекались в свое время от Морозова и Тулякова, то главное
еще
впереди. Слаб и податлив человек на легкий хлеб с изюмцем: общеизвестный
Чередилов -
тому примером... Не слыхали, кстати, где он сейчас ковыряет свой изюм?
По его орнаментальному значению вопрос этот можно было оставить без ответа.
- Вот именно по праву вашего верного ученика я и должен сказать со всею
прямотой,
Иван Матвеич, что у нас, на фронте, довольно сурово взглянули бы на подобное
вашему
бегство.
- Неправда! - вспылил Иван Матвеич. - Лес для меня не профессия, а
призванье: от
души никуда не сбежишь. Дали бы мне вторую жизнь, я повторил бы ее в том же
духе. Я
вполне лесной, угрюмый, непритязательный человек... без излишней склонности к
изюму.
Подобно отцу моему, я послан был лесным ходатаем... И вот уже тепленьким местом
обзавелся,
а сделать ничего для леса не успел, кроме груд исписанной бумаги. Так что
разрешите же мне,
Осьминов, соразмерить остатки сил моих и времени.
Осьминов засмеялся:
- Слушайте, дорогой вы мой учитель... вы могли уехать и втайне от меня, и
какая сила на
свете могла бы удержать вас от покупки железнодорожного билета? Но вы затем и
затеяли этот
разговор, чтобы выслушать мое сужденье... так?
- Приглашенье к разговору не означает заблаговременного согласия с вашими
доводами, - поворчал Иван Матвеич.
- Однако позвольте же мне высказать их... Я тоже отвергаю разрушительное
американское лесохозяйство, без возврата на разоренные места. Вырубив кое-где
догола свои
территориальные леса, они уже вторглись с топорами в Канаду, которая когданибудь
изведает,
почем фунт лиха! Мне всегда нравились ваши мысли о создании вполне современных
лесокомбинатов с постоянной сырьевой базой и без утечки ни в полграмма
органического
вещества вместо нынешних леспромхозов, занятых заготовкой кругляка. Я даже
согласен с
вами, что повышение интенсивности и доходности северного лесохозяйства скорее
продвинет
цитрусовые на север, чем долговечное и сомнительное перевоспитание их для
полуарктических
условий. Словом, я безоговорочно принимаю ваш давний тезис о праве северных
русских
ребяток на рождественский мандарин...
- Я крайне признателен вам за снисхождение к моей надоедливой старческой
воркотне, - иронически вставил Иван Матвеич. - Мне действительно казалось не
вполне
справедливым приравнивать жатву столетнего леса к сбору хлопка, выращенного за
один сезон.
Я всего лишь экономического граждан
...Закладка в соц.сетях
