Русский лес

страница №48

... старший.
- Созвездия - это ночью, а ночью дети спят, - резонно отвечала та.
Все помолчали, карта сама свернулась в ролик.
- Что ж, товарищ Осьминов, пора ей открыть наши секреты... - сказал младший
майор и
еще раз с пронзительным вниманием окинул Полю с головы до пят. - Так вот, прочли
мы твое
заявление, Аполлинария Ивановна, где ты просишь служебного задания посложней...
и очень
оно нам понравилось, твое письмо. Правда, в слове известия мягкий знак у тебя ни
к чему, но...
все равно понравилось. Опять же доводы твои крайне убедительны, и приятно
узнать, что мы в
тебе не ошиблись. Тут мы с майором Осьминовым и придумали тебе возможность
навестить
родные места...
- Но ведь там же немцы теперь! - поразилась было Поля, и вдруг в
почтительном
молчанье этих бывалых людей прочла все наперед, и дыханье в ней задержалось, а
сердце стало
твердое и маленькое, как, наверно, у молодого стрижа, когда с разлету учится
кидаться в
облачные развалы неба.
- Ты извини нас, Поля, за наши предварительные неуклюжие хитрости, -
продолжал
старший, через стол взяв ее за руку. - Очень скоро поймешь, что они для твоей
пользы. Так
вот, как же ты посмотришь на то, чтобы прогуляться по намеченному тобой
маршруту?.. только
у часовенки, где зарезанного купца нашли, влево не сворачивать, а прямиком бы на
Лошкарев...
а?
Не говоря уже о несомненной важности порученья, ей представлялся случай
проверить
себя и наконец-то самой раскрыть содержание скупых строк о чужих подвигах в
сводках
Информбюро, где время от времени метеорно сверкали имена ее отважных
современников.
Кое-что из таких газетных вырезок она хранила в нагрудном кармашке вместе с
фотографией
матери и письмами Родиона.
- Я отправлюсь туда с кем-нибудь... вдвоем? - спросила Поля не из
малодушия, а чтоб
накопить силы на окончательное согласие.
- Нет, ты пойдешь одна и ночью. Ближе к месту мы подкинем тебя на самолете.
Волков
ты вряд ли встретишь, разбежались, но уж немцев... и самых опасных при этом,
никак не
миновать. Дело срочное: правду сказать, слишком многое зависит от успеха твоего
похода. -
Он помолчал, как бы подчеркивая значение сказанного. - В случае отказа тебе
просто
придется забыть наш разговор...
Самые глаза Полины выразили ответ: о, если бы ей в жизни только и было
суждено телом
остановить пулю, летящую в сторону родины, то и для этого стоило рождаться на
свет!
- Ой, что вы... - вспыхнула Поля. - Конечно, я выгляжу моложе своих лет, но
вы не
думайте, я совсем не трусиха... даже покойников бояться перестала. И знаете, -
вся загораясь,
наспех придумала она, - мне уж приходилось в одном спектакле дочку миллионера
играть... у
меня и сережки золотые имеются: отец маме на свадьбу подарил. Такие кудри себе
взобью,
любой фашист закачается. А если еще маникюр сделать да губы накрасить...
Поле казалось, что только в таком облике и безопасно ей вступить в тот
грешный и
смертельно опасный мир, и ее слушали, не перебивая, а старший стал закуривать
почему-то
дрожащей рукой и поверх спички все глядел на Полю, и чем веселей она
расходилась, тем
грустней и строже и старее становилось его лицо.
- Сережки, пожалуй, можешь и взять с собой, это хорошо, а вот насчет кудрей
- дело
лишнее, - раздельно и жестко сказал тот, которого звали Осьминов, потому что
пришло время
предупредить Полю о возможных случайностях ее прогулки по родным местам. -
Видишь ли,
Поленька, у них там, в старом мире, много имеется всяких господ, которые обожают
опрятных
и маленьких русских девочек. Знай, что все мы, сколько нас есть на этой земле...

все будем
следить за каждым твоим шагом, но заступиться за тебя там станет некому, так что
и губ
красить не надо... да, не надо.
Он взглянул на Полю в упор, глазами досказывая то, чего по ее чистоте не
смел
произнести вслух, и Поля выдержала его взгляд. Потом они вскользь обсудили
некоторые
технические подробности замышленного предприятия, но истинную причину своей
посылки в
длинный и опасный путь она узнала лишь накануне похода.
- Но что же подумают обо мне в госпитале, раз я не вернусь в срок? -
всполошилась
Поля в конце разговора.
- Чем хуже подумают, тем лучше. И вообще когда-нибудь разъяснится все
хорошее и до
поры - секретное на свете, - сказал Осьминов, приглашая ее к первой жертве, за
которой
вскоре последовали другие.
Никто не видел, как ее провели спать в полузанесенную, на окраине, избушку,
откуда она
вышла несколько дней спустя, так и не вспомнив названья села.

4

Незначительный по числу жителей и объему промышленности город Лошкарев в
последние годы перед войной стал железнодорожным узлом и перекрестком улучшенных
шоссейных дорог. Овладение им вывело бы наши части во фланг основной северозападной

группировки противника, так что с потерей Лошкарева для немцев рушился весь
смысл
сопротивленья на этом клочке русской земли. Готовясь к декабрьскому удару под
Москвой,
советское командование производило окончательную расстановку сил и уточняло
сведения о
противнике - его обороне и характере войсковых перевозок, о размещении штабов и
складов,
о принадлежности армейских соединений к роду оружия, без чего самая победоносная
армия
попадает в положение ослепленного богатыря.
В эти напряженные дни перестала откликаться на вызовы оперативная группа из
надежных местных патриотов, оставленная в Лошкареве при осеннем отступлении.
Причины их
молчанья были неизвестны, но вряд ли провал из-за предательства, скорее - гибель
радиста
вместе с запеленгованной в работе рацией. Последнее сообщение оттуда гласило о
прибытии в
городок двух крупных штабов неустановленной нумерации, а сутками позже летная
разведка
донесла об усиленном сосредоточении вражеских танков за Шихановым Ямом, на
северной
окраине Пустошeй. Положение требовало усиленного надзора за Лошкаревским районом
и, в
первую очередь, срочной посылки вернейшего человека в немецкий тыл для
восстановления
прерванной связи.
Выбор пал на Полю как раз потому, что она вовсе не нуждалась в так
называемой легенде,
то есть придуманной версии для объяснения своего присутствия на оккупированной
территории. Если пренебречь наличием у ней комсомольского билета, представлялась
вполне
естественной эта перебежка глупой девчонки, дочки разоренной русской дворянки и
затравленного долговременными советскими нападками профессора. В этом смысле
смешные,
дутого золотца и с эмалькой серьги, самый металл их, наличием которого
капитализм мерит
достоинство и благонадежность человека, тоже работали в Полину пользу.
Выигрышной
стороной было и то, что направлялась она в ту самую местность, где была известна
история ее
матери, так что любой из енежских старожилов мог подтвердить вышеуказанные
обстоятельства. И даже добровольное поступление Поли в прифронтовой госпиталь
выглядело
в этом свете как уловка, облегчавшая ее переход в лагерь врага.
Поле предоставили несколько деньков вжиться в этот скверный, но
спасительный вариант
своей биографии. И как только убедила себя, что действительно бежит под мамино
крылышко
из голодной, разбитой, осажденной Москвы, и как только разжалобила себя своими
несчастиями, - задание сразу показалось ей гораздо легче и проще. В этом случае
достаточно
правдоподобно выглядела бы и такая, именно по-ребячьему безрассудная затея, как
забежать на
денек в Лошкарев - навестить свою улицу, заглянуть в окна школы, мимоходом
погладить три
деревца, самолично посаженные ею в парке Молодости. А тогда уж ей волей-неволей
придется
запомнить, что говорят жители на регистрациях или в керосиновых очередях, и где,
как
правило, останавливаются штабные машины, и откуда чаще всего выходят чванные
немецкие
господа в нарядной генеральской форме. В награду за это не исключалась
возможность, что
обратная дорога случится как раз через Пашутино... и тогда она непременно увидит
маму на
Попадюхином крыльце, но, конечно, и виду не подаст, даже отвернется, благодарная
за то одно,
что мама ее, пусть одинокая и похудевшая, но живая, живая! Сперва все это
несколько
перепуталось у Поли в голове, однако под конец скрепилось нитями самой
естественной
логики, срослось, словно так оно и было на деле. Будто уже пришла и, дрожащая с
перепугу,
упала в мамины колени, и та сперва накричала на дочку шепотом за такую отчаянную
шалость,
а затем, приспустив занавески на окнах, напоила ее, застылую, чаем; и никогда
Поля не дремала
так сладко, пригревшись с мороза и усталости, пока мама не сказала над ней
голосом
Осьминова:
- Ну, пора нам, Аполлинария Ивановна... вставай!

В избе стояли сумерки. Зябко потягиваясь, Поля присела на лавке. Оказалось,
она спала
одетая, за столом, положив голову на затекшие, калачиком сложенные руки. Есть не
хотелось,
только пить... хотя тоже не очень. Все было готово. Осьминов, уже в шинели,
положил перед
нею условленный узелок с бельишком и хлебом, закутанным внутри. От личного
имущества у
Поли теперь оставались лишь нарядные пестрые рукавички маминой вязки да еще
один, в
кулаке, единственно за его пустяшность утаенный от Осьминова и действительно
совсем
безобидный предметик, не серьги. При последнем совещании пришлось отказаться от
этого
вещественного аргумента, способного вызвать подозрение своей необычностью.
- Немного же у тебя осталось, девушка, после ограбления большевиками твоих
наследственных феодальных латифундий, - засмеялся Осьминов в ожидании, пока Поля
переобувалась из валенок в стоптанные, зато с новыми калошками полуботинки. -
Смотри,
чтоб ног не терли, есть еще время переменить... Как настроенье?
- Настроенье-то мое, может, и неплохое, а вот... - Она закусила губу,
сердясь на себя,
что так долго не может оправиться от неприятного озноба в лопатках. - Письмо мое
перешлете Родиону только в том случае, если не вернусь. Там у меня слова разные
такие... а то
смешно получится.
- Понятно, понятно, - с уважением откликнулся Осьминов. - Главное, не думай
ни о
чем, твоя линия ясная. Ты со страху к матери бежишь... и потом, как минуешь
Судовики, с
большака уж не сворачивай. Оно конечно, лес-то - и друг человечества, да
незрячий: не вывел
бы тебя сослепу на десятый кордон. Словом, в оба гляди, чтоб на тот проклятый
немецкий
бункер не напороться... Пошли, пора!
За всю дорогу не обмолвились ни словом. Мужчины сидели позади, двое. Машина
двинулась в направлении на Пневку, но за полкилометра поворотила на проселок, и
госпиталь с
Дементьевым остался слева, за леском. Быстро темнело. Последнее, что Поля
разглядела в
зарябившей внезапно мгле, было незнакомое озерко со вмерзшей лодкой во льду,
потом
снежинки залепили смотровое стекло. В забытьи Поля не заметила, как подъехали к
непонятной
речке... неужели же это и была ее милая Склань? Черная и злая, как с похмелья,
она одна там
шумела в снежных подмытых берегах. Дальше машина почему-то не пошла, хотя
Осьминов
сразу нашарил брод. Разведчик в маскировочном халате без спросу взял Полю на
руки, чтоб не
залилось в калоши.
- Смотрите, я ведь тяжелая, - предупредила Поля, хотя что-то другое хотела
сказать.
- Ничего, отдыхайте пока, - отвечал солдат, неся ее бережно и покойно, как
в люльке.
- Тишина-то какая! - шепнула Поля из благодарности и чтобы еще раз услышать
родной голос напоследок.
- Это верно, немцы у нас смирные. Под Москвой крепко стучат, а тут у нас,
промежду
прочим, наоборот. Последнее время даже некоторая тиховатость за ними
наблюдается...
Сквозь кустарник, на лесном выпасе, зачернел самолет. Все было готово и
здесь.
Простились деловым рукопожатьем, как равные. Осьминов сам застегнул на Поле
парашютные
лямки и подсадил в кабинку. Трескучий ветер хлестнул по лицу. Это был вообще
первый Полин
полет, но не было ни мыслей, ни страхов, кроме одного: как бы не заблудился
летчик по такой
темноте! И еще: "Ну, что бы ты сказал, знаменитый вояка Родион, если б мог
полюбоваться на
меня сейчас?" Все шло гладко пока, хотя давно уже неприятельская территория
находилась
внизу. Сперва было немножко чудно и непривычно Поле, что для нее одной летит
этот военный
самолет, но попозже прошло и это. Поля слегка удивилась, что ни разочка не
пальнули по ним,
потому что ночь выпала без единого выстрела или ракеты, будто и не война совсем,
а просто
зимняя ночь... Летчик убавил обороты мотора, машина накренилась в вираже...

после чего не
самый ли воздух вырвал Полю наружу, и она пошла напропалую вниз, в колючую
свистящую
безразличную неизвестность.
Очень пугала начальная минута после приземленья... новее оказалось проще,
чем
рисовалось в страхе. Некоторое время вылежала в снегу, как пришлось, пока не
затихнул шум
над головой. Нигде ничто не болело. Она огляделась, по памяти сверяя местность с
заученным
чертежом. То было наиболее глухое место, почти в центре Пустошeй: самолет
сократил ей
дорогу вдвое. Впереди угадывалась длинная, тонувшая в непроглядной синеве и с
уклоном
влево лесная поляна. Судя по чахлым березкам, вокруг простиралось болотце,
отправная точка
маршрута. Вторым ориентиром должны были служить две остожины сена невдалеке; на
месте
оказалась лишь одна. Но если только на пригорке вправо обнаружится старая гарь,
- значит,
летчик скинул пассажирку с точностью, с какой попадают в яблоко мишени. Выполнив
все
предписанное заранее, Поля поползла вверх по снежной целине и облегченно
перевела дух:
маслянисто-черная на ощупь, горелая лесина преградила ей дорогу. Следовательно,
где-то
позади оставался стык двух немецких частей, о чем предупреждал Осьминов. Отсюда
начиналась Полина прогулка по родным местам.
И, словно предвидя состояние девчонки, посланной на святое и опасное дело,
вся
тамошняя природа заторопилась ей навстречу. Она понавесила снежную муть по всей
Енге,
выслала тугой, с морозцем ветерок и волчью поземку; она подкинула под ноги Поле
полуприметную колею крестьянских саней, украдкой от завоевателей приезжавших
сюда за
сеном, и настрого наказала лесу не сбивать ее с дороги. И старый бор обнял Полю
за плечи и
повел кратчайшим путем на подвиг... Местность круто поднималась, с каждым шагом
дородней
становилась полуторавековая сосна, и Поля соответственно уменьшалась до размеров
былинки,
вовсе не приметной на могучей волне.
Час спустя добрая русская вьюга понеслась над Пустошaми, слепя немецкие
дозоры,
забивая смотровые щели блиндажей. Но было тихо внизу, только прозябшие деревья
терлись
друг о дружку да скулили щенячьими голосами. Хоть и в гору, идти было легко,
потому что
снега оказалось меньше с подветренной стороны, да Поле и пройти-то оставалось
всего шесть
километров до Судовиков, откуда лесная наезженная дорога прямиком выводила на
тракт.
Постепенно не то чтобы безразличие обреченности, а именно властная уверенность в
благополучном исходе дела охватила Полю: в конце концов не на смерть же посылал
ее
Осьминов. И когда юркий цепенящий снопик электрического света пронизал снегопад,
задержался на ближайшем пеньке, взбежал на дерево до развилки сучьев и шарящим
зигзагом
снова стал приближаться к Поле, когда пулеметная очередь вслед за тем
прокатилась по лесу, и
показалось, не одна, а несколько осветительных ракет повисли в высоте, - она
испугалась не
подстерегавшей ее гибели, а что в самом начале пути спутала карту и забыла
осьминовские
наставления. Чуть раскосившимся взглядом она следила за красивыми, радиально
разбегавшимися вкруг нее тенями и мучительно искала, где именно произошла
ошибка. А ей-то
казалось, что сделала значительно больше пяти километров и, следовательно,
обошла немецкий
дозорный пункт, по данным разведки находившийся лишь на третьем. Если бы
накренившаяся
сосна не прикрыла Полину тень на сугробе, а другая не приняла бы на себя часть
пулеметного
огня, повесть о лошкаревском походе сократилась бы наполовину.
При точечных вспышках, как в плохом кино, за деревьями проступал зубчатый,
уходивший в глубь просеки частокол с деревянной вышкой на углу и другими
ухищреньями,
воздвигнутый инженерией страха. Немецкая пальба разгоралась: вслед за пулеметом
в другом
конце просеки залаяли железные собаки погрозней, охранявшие злосчастный форпост
великой
Германии на востоке. Можно было легко представить себе человека у огневой
амбразуры,
который, не целясь, расстреливал свое ночное виденье и никак не мог попасть, и -
как ему
было жутко здесь, в гигантском, непричесанном русском лесу, и какие унывные
вдовьи голоса,
словно при погребенье, слышались ему в переплеске ветвей и свисте верхового
ветра, и каким
настороженным, на границе безумья чутьем угадал он присутствие постороннего
существа,
которое невдалеке и внешне почти безучастно пережидало его истерику, как
пережидают под
деревом мимолетную грозу.

Наверное, некто чином постарше ударом кулака в бледное распустившееся лицо
прекратил эту бессмысленную растрату военного добра: все погасло внезапно, как и
началось.
Пришлось выстоять самую длинную в Полиной жизни минуту, пока не успокоится
нервный
солдат, пока не пройдет охватившая тело липкая слабость; помогла горстка снега,
спущенная за
ворот... Когда глаза снова попривыкли к наступившей темноте, Поля попыталась
пересечь
просеку на достаточном расстоянье от блокпоста, но всюду ее встречала до
отчаянья плотная
стена подорванных и наискось уложенных деревьев. Память растерянно предлагала
подслушанные в госпитале обрывки военных знаний: как лопаткой отрывать укрытие
под
огнем и лежа на боку или - не кидать гранат в танк ближе десяти метров, чтоб не
поразить
себя осколками... но все это не годилось в данном случае, как, бывает, не
подберешь
подходящего лоскутка на заплату. А тем временем вся армия лошкаревского фронта с
бессонными командирами, с затихшими пушками ждала вестей от Поли Вихровой. Так
она
впервые ощутила ответственность, выпадающую на долю разведчицы дальних тылов.
Уже весь лес кругом в десятки голосов подсказывал ей что-то, и один из них
показался
Поле разумнее других. В самом деле, никакой лесной завал не мог же тянуться от
полюса до
полюса, и, конечно, где-нибудь должен был отыскаться проход на другую сторону
земного
шара. И если только это был тот десятый кордон, о котором предупреждал Осьминов,
то она
уже бывала здесь год назад, на зимних каникулах и вместе с мамой, когда при
валке леса
захлестнуло обходчикова сына, и вызванная на помощь Елена Ивановна правила
лошадью сама,
и никогда Поля не видела мать такой красивой и строгой... причем они тоже
заплутали
немножко по вечерней зорьке, пока петушиное пенье не вывело их прямо на
Судовики.
Следовательно, где-то вблизи притаилась сторожка обходчика Павла Омельяныча и
сарай
позади, с таким душистым на морозе сеном... так что нечего трусить раньше срока:
в случае
нужды здешние люди найдут способ укрыть фельдшерицыну дочку!.. И опять, будто в
плечико
толкнули, Поля пошла вправо, совсем уж наугад, и действительно шагов через
двести
объявилась бывшая вырубка, очень знакомая на первый взгляд и тоже как будто
признавшая
Полю: снег был теплый, домашний, не жегся нисколько, пока переползала ее
наискосок.
Однако никакого жилья там не было, даже плетня, которые, по ее наблюденьям, не
горят на
войне, и это означало вторую Полину ошибку, значительно похуже. Временами все
померкало
кругом, озаряясь взамен таинственным светом изнутри, и тогда чудилась тоже как
бы полянка,
но только летняя и поросшая осинничком, хотя Поля-то знала, что быть ему здесь
неоткуда. На
деле же она находилась возле северо-восточного, наиболее глухого края Пустошeй.
Громадные
стволы подпирали шумное белесое небо... и такими странными показались Поле
отцовские
рассужденья о редеющих русских лесах. Она так устала, что не оставалось сил и
расплакаться,
вдобавок потеряла калошку, пока ползла, и распорола коленку о спрятанный под
снегом сучок.
В малодушье крайнего отчаянья она кое-как перебралась через канаву и сразу
оказалась на
добротной, наезженной дороге. Поземка неслась вдоль нее, и по рубчатому, на
ощупь
явственному следу можно было понять, что накануне здесь прошли танки.
То был первый урок разведчика - не сдаваться при любой обстановке: не
всякое
сопротивление беде награждается избавлением от гибели, но всякая гибель
начинается с утраты
воли к сопротивлению. В Полином дневничке как раз и была записана выдающаяся
мысль
Родиона, что все доступно человеку в этой жизни, если только страстно желать,
так страстно,
чтобы и жизни самой не жалко стало при этом. У Поли не было никаких указаний, в
какой
стороне открывшейся дороги лежит спасительная, несомненно существующая лазейка,
так что
самое мелкое обстоятельство могло повлиять на ее решенье. Вдруг почудилось, ктото
машет
ей черным рукавом с обочины дороги, и хотя знала, что это всего лишь нижняя
ветка ели,
раскачавшаяся под ветром, она послушно двинулась на зов... Четверть часа спустя
Поля вышла
прямо на задворки лесной деревушки, и это было первой маленькой наградою за ее
упорство в
достиженье цели. Самое место не очень походило на Судовики; черней и горемычней
Судовиков не имелось селенья в районе - не то что торговый и нахальный Шиханов
Ям,
соперничавший с самим Лошкаревом. В царские годы из здешних окрестностей
поступала вся
смола на енежское судостроительство - не зажиреешь от смоляных-то барышей! А тут
и
колоколенка маячила сквозь снегопад, и стройка выглядела побогаче, и уличный
рядок вроде
постройней, но зябкой тоской покинутых жилищ веяло оттуда. То ли ушли жители на
восток, то
ли побили их вчистую завоеватели по своим сверхстратегическим соображениям, но
только и
протоптанных стежек не виднелось у колодцев. Луна услужливо подсветила на
минутку, и
девственные снега просияли, как на сусальной рождественской картинке. И тогда
Поля с
ребячливой благодарностью подумала о лесе, который, минуя опасные кружочки
осьминовского маршрута, прямиком вывел ее на Максимково. Это означало, что
пройдена
добрая треть пути, и если бы дальше так же, то к полудню она смогла бы добраться
до
желанного сворота у часовенки в память о зарезанном купце.

- Вот мы почти и дома... - вполголоса подбодрила себя Поля, окончательно
узнавая
место.
Та ночная дорога проходила сквозь Максимково, но ничто на свете не
заставило бы сейчас
Полю проложить первый следок под перекрестным взором мертвых избяных окошек. Изза

этого преодоленье сугробов за околицей отняло у ней еще не меньше получаса... и
все же на
прямую магистраль она выбралась почти без запоздания против осьминовской
наметки. Сейчас
она могла бы безошибочно показать на карте свое местоположенье: ей удалось
пересечь
северо-восточный угол Пустошей, как раз под носом у блокпоста на десятом
кордоне.
Осьминов тем более ужаснулся бы ее удаче, если б узнал о размещенье свежей
полицейской
части в избегнутых Полею Судовиках. Дальше перед нею открывалась раздольная
просека
старого тракта.
"Ну вот, ты поняла значенье риска в своем деле... но здесь был я, -
ветвяным голосом на
прощанье сказал ей лес. - Не серчай, кончилась моя услуга".
"Спасибо, ты добрый. Ладно, ступай назад", - мысленно отвечала Поля.
Однако, пригнувшись, кусточками и по-пластунски лес проводил вихровскую
дочку до
самой насыпи. Когда сверху, стряхивая намерзшую наледь с чулок, Поля оглянулась
назад,
ничего не было позади, только помстилось сквозь дымку, кто-то мохнатый и большой
с опушки
кивал ей вдогонку из-под снежной колеблющейся лапы.
Теперь ветер бил в спину, идти стало легче и не так жутко. Даже разогрелась
от ходьбы и
еще больше от своих утешительных мыслей. Было хорошо сознавать, что вот шахтеры
рубят
сейчас свой уголек, а машинисты гонят длинные поезда сквозь пургу, и солдаты
тоже делают
нечто положенное им по уставу, и она, Поля, вровень со всеми шагает вперед с
порученьем
такой государственной важности, что нет у ней ни времени упасть ничком от
усталости, ни
права замерзнуть на полдороге. Однако чем ближе продвигалась к цели, тем сильней
понимала,
как еще далеко оставалось до нее.
Несмотря на временное фронтовое затишье, то был главный проспект войны на
Енге.
Поле неминуемо предстояло наткнуться на немецкий патруль, связную машину, на
предателя
наконец, что оборотнем бродит от села к селу в поисках еще одной жертвы,
которая, возможно,
в случае недосмотра завтра же и казнит его самого. И тогда Полю отведут в
неглубокое
подземелье и, с пристрастием добиваясь истины, примутся калечить ее тело,
портить ей лицо и
глаза, не говоря уже о прочих обидах... И в сущности Поля была бы не прочь
потерпеть
немножко для родины - с условием, однако... чтобы все это произошло после
свиданья с
Родионом, когда он расскажет ей, как ему хотелось ее видеть, и сама насмотрится
на него
досыта! Так шла она всю ночь, похрамывая, об одной калошке, вслед за поземкой,
катившейся
по обнаженному местами булыжнику большака. Ей везло: за исключением автоцистерны
с
залепленным передним стеклом да трех мотоциклистов, со свистом проскользнувших
мимо,
никто не попался ей, не остановил ее за всю ночь. Сама себе Поля объясняла это
тем, что,
вопреки усилиям полководцев, война есть прежде всего громадный, взаимно
организуемый -
потому что с расчетом на максимальное разоренье - беспорядок, где самое
невероятное
становится возможным из-за нарушения логики налаженной, осмысленной жизни.

5

К утру снегопад постихнул, пушистая снежная пыль повисла в воздухе, и
оживилось
шоссе. Закутанные в тряпье, обычной походкой обездоленных шли бабы куда-то,
волоча за
собой непроспавшихся ребятишек, старики посохами изгнанников мерили русскую
землю в
дозволенном им радиусе. Вперемежку с пешими тащились крестьянские подводы,
сплошь
порожняком, и никто не задавался вопросом, почему иные на колесах выехали по
зиме. Все это
двигалось ужасающе неторопливо, подобно струям в стынущей воде, но заранее
расступалось и
никло, вместе с лошаденками почти валилось на обочину, когда из зимнего тумана
без гудков и
огней выносились немецкие оппели или бюсинги. Тогда Поля, тоже по пояс в снегу,
с интересом
присматривалась к завоевателям Европы. Они мчались, геометрически прямые, как бы
не
примечая прискорбных созданий природы, лишь по недосмотру великой Гер...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 41
• 42
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47
• 48
• 49
• 50
• 51
• 52
• 53
• 54
• 55
• ...
• 59
• 60
• 61

Закладка в соц.сетях