Жанр: Драма
Русский лес
...ет
вас на
баррикаду, - для этого нужны особые побудительные причины: отчаянье, голодный
гнев,
длительное озлобленье. Но разве вам доводилось когда-нибудь гнить в каземате,
слепнуть от
слез или красть хлеб для своих детей? Вы порхаете по удовольствиям, как
папильон, с вашего
разрешения, папильон, для которого каждый встречный цветок - благоухающий
дворцовый
зал со вкусным и бесплатным рационом. Заметьте, я в худшем положении: у меня
жена, семья и
двадцать восемь тысяч неоплаченного долга. Вы же лезете на отвесную скалу не
затем даже,
чтобы с высоты увидеть мир, а чтобы мир увидел вас в высоте над собою. Вы
честолюбивы...
впрочем, как и многие из них: такому в хористы не захочется, а непременно в
регенты, не
меньше. Вы же обожания от них хотите, потому что у вас тонкая впечатлительность,
белые
руки, образованный папа, рояль для цветовых симфоний. Да вам никогда и не
удалось бы
создать те воображаемые, всеми нами столь ценимые, совершенные формы общества,
где вы
сможете отдохнуть на лаврах, благословляемый умиленным человечеством. Революция
- это
коренной переплав всего, гонка со скоростью века в десятилетие, убыстренное
чередованье
поколений, учащенная смена кожи... ибо только так общество и может скинуть с
себя струпья
прежних пороков, О, только очень чистый, то есть с безнадежно-стерильной
середкой человек
сможет устоять на таком ветру. Ну, а теперь прикиньте: вдруг они раскусят вас...
накануне-то
самого блаженства, вдруг прочтут все те мысли, что бегут сейчас украдкой в вашей
голове... не
жутковато? - И здесь как-то незаметно рука Чандвецкого оказалась на Сашиной, и
по ней
потекла ему в душу мертвая вода увещанья, и почему-то Саша своей не отнял, и уже
как будто
не Чандвецкий ему, а все это он сам себе говорил вполголоса. - Так стоит ли вам,
батенька,
дезертировать из большого, надежно обжитого дома, где так пригодились бы ваши
несомненные, судя по начальным росткам, дарованья? О, улыбаясь над этой
поэтической
тетрадкой, свидетельницей ваших ребячьих видений славы и ночных тревог, я вовсе
не
преуменьшал ваших возможностей. Петр тоже пускал когда-то кораблики на ладожской
луже!
И вот она, эта горькая, безусловная правда: наш с вами класс стареет, становится
все беззубей и
смешней... вот уж гимназисты дразнят его и вешают ему школьные бумажки на когдато
страшные рога. Обычно у одряхлевшего, обреченного, отжитого строя не нарождается
великих... да, только брызжущая молодость духа, подобная вашей, может спасти
нынешнюю
Россию. И в конце-то концов, если вам так нравится оттяпывать головы гильотиной,
то ведь и
нам нужны бисмарки и тьеры. Вы слабости своей боитесь, а не мненья толпы...
ударяйте ее
сильней по морде, все наотмашь по морде... и она руки вам станет лизать. Идите
же, идите к
нам смелей, Грацианский, наша слава быстрей и безопасней!"
День кончался. Саша глядел в желтый закат поверх низких, в этом месте
Петербурга,
крыш за окном. Ему было жутко и почти хорошо. Но вдруг по соседнему переулку с
дребезгом,
названивая во все трензеля, проскочила пожарная команда, и, напрасно стараясь
стряхнуть с
себя жандармское наважденье, Саша сперва шевельнул головой, проглотил
скопившийся в
горле комок, потом медленно вытащил и спрятал под стол свою плененную было,
онемевшую
руку. Her, никто еще с такой вкрадчивой прозорливостью не читал его тайных
опасений и
намерений, и вот уже не было сил уйти, не дослушав их до конца... разве только
если бы Саше
со стороны помогли в этом, а для этого стоило пойти на спасительную ссору.
"Я и не ждал, что сослуживец Гиганова предложит мне что-нибудь иное, кроме
низкого
негодяйства", - скользким, неверным голосом, но в то же самое время готовый и
прощенья
просить, вставил Саша.
С прижатым к груди подбородком Чандвецкий откинулся на спинку стула; жилы
на его
лбу напряглись рогаткой, левый висок порозовел, как от пощечины, челюсть слегка
отвисла; он
расстегнул крючок у ворота. И все же та большая победа, какой он добивался, была
близка:
студент не уходил, сидел перед ним, как привинченный. Оставалось только добить
его в нем
самом.
"Вам предоставляется на выбор, молодой человек, стрелять в меня или же
воспитывать в
духе своих убеждений... если допускаете великодушно, что мой несовершенный
полицейский
мозг способен воспринять ваши идеи, но прошу вас... воздерживайтесь от
неопрятной пены на
губах. Брань всегда служила признаком дефектного мышления... и я рекомендовал бы
вам
время от времени пропускать по молодым чувствам косильную машинку: так создаются
знаменитые, устойчивые английские лужайки. Сильные не бранятся, они улыбаются...
- Скука
превосходства отразилась в лице жандарма. - Вы сбили меня с мысли, но, помнится,
я
собирался спросить, что же будет с вами, если они когда-нибудь в мильон-то глаз
разгадают
ваше трусливое, эгоистичное ничтожество, помноженное на манию величия? Уж они-то
не
помилуют балованного мальчика из хорошей семьи, как я простил вам курбет с
Гигановым и
эту вашу последнюю, неприличную выходку... потому простил, что даже при вашем
дурном
фанфаронстве вы мне ближе Слезнева и Крайнова. Вы еще не знаете, в какой степени
житейский успех зависит от своевременного учета своих качеств. Давайте же
взглянем вместе в
зеркало, я помогу вам разобраться в ваших собственных чертах... Итак, вы хотите
жадно и
много, но мнимые таланты ваши исчезающе мелки, людей вы знаете по романам,
Россию же -
из вороватых бесед с дворником и дачным водовозом... и, наконец, рубашки и
горничных вам
выбирает мать. Разве не правду я говорю? Кроме того, вы мнительны и физического
страданья
боитесь больше любого позора. Вид чужого горя скорее раздражает, чем огорчает
вас... даже не
потому, что это пробуждает мучительные гражданские чувства, - ведь вы же не
терпите
никаких обязательств! - а оттого, что это придает дурной привкус житейским
радостям,
мороженому, в том числе... не так ли?.. любите мороженое, молодой человек? Нет,
вы далеко не
баррикадный деятель... Словом, отлично разбираясь в конструкциях, в логике всего
на свете, вы
ничему не научитесь и ничего не свершите в жизни... так что к закату кровь в вас
прокиснет от
бесплодия и зависти к ближнему, к здоровью, дарованьям, к исправному
пищеваренью, даже к
духовным мукам его, из чего выплавляются не только шедевры, но еще такие, более
священные, вовсе незримые и доступные вашему пониманию сокровища - как
разочарованье
гения. Наверно, не сумев выбиться в Прометеи, вы приспособитесь на роль коршуна
к одному
из них... и вам понравится с годами это жгучее, близкое к творчеству,
наслажденье терзать ему
печень, глушить его голос, чернить его ежеминутно, чтобы хоть цветом лица своего
с ним
сравняться. Итак, неважный с вас получается портрет! Однако же полностью
осознанное
ничтожество является не меньшей движущей силой: тот же талант, лишь с обратным
знаком.
Такие-то и нужны нам... не потому, что бежать им от России не с чем и некуда, а
оттого, что
подобные вам ненавидят объекты зависти своей еще сильнее нас. Я не сулю вам
хорошо
меблированного философского покоя, Грацианский, и не на должность Гиганова
приглашаю
вас, я вас в главные демоны зову... которые и оставляли самые глубокие, наиболее
памятные,
доныне так великолепно кровоточащие следы в истории нашей злосчастной планеты.
Лишь
крупного шага человек способен перешагнуть этот ров, отделяющий вас, может быть,
от
подлинного величия... не скрою, с обратным знаком, разумеется! Так испытайте же
себя,
рискните, покажите свою волю, сверхчеловек, как вы именуете себя в той тетрадке
с
должностями. Прыгайте смелее, мы не дадим вам упасть. Ну, любое для начала... о
Крайнове, о
Слезневе, даже о самом себе!.."
Чандвецкий кончил и суровыми глазами искусителя поталкивал свою жертву
через
последние сантиметры, остававшиеся ей до края.
"У вас редкая прозорливость, подполковник... и зря, право же, зря вы не
пошли в
оптинские старцы после того приключения... - весь в пятнах пробормотал Саша, тем
более
подавленный перечнем своих предстоящих несчастий, что выслушанная им
характеристика
поражала своей безупречной точностью. - Я не плачу о своей злосчастной судьбе
лишь
вследствие глубокой моей испорченности. По-видимому, вам остается лишь вручить
мне
сребреники и кличку. Что же, тряхните мошной, подполковник!.."
Чандвецкий холодно смерил его глазами.
"Я так и думал, что вы дитя своего закатного века, духовный отпрыск
Заратустры. В свою
очередь, его выдумала плюгавая канцелярская личность, готовая хлыстом выместить
на
женщине свое вынужденное целомудрие. Такие боготворят и боятся женщин, а в
подворотне
скверного дома торопливо крестятся украдкой, чтоб ниспослано им было полчаса
простонародного здоровья и не допущено заразиться ненароком. Впрочем, они
благополучно
вступают в брак и славятся прочностью семейного очага, хотя до гроба потом
терзаются
подозрительным сходством своих малюток с приятелями, в разное время забредавшими
на
огонек..."
Липкая, одуряющая слабость, как при отравленье, мешала Саше прекратить
расправу... но
при последнем выпаде Чандвецкого он пружинно поднялся со сжатыми кулаками и
опухшим
лицом.
"Я готов согласиться с вами, Герман, что по бездарности ничего из меня в
жизни не
получится... но вот что касается пункта с малютками, то не посоветую вам
оставлять свою
прелестную супругу наедине со мною, подполковник".
Тогда Чандвецкий тоже встал, неторопливо, одной рукой, застегивая верхний
крючок
кителя.
"В подобном тоне не принято упоминать о порядочных женщинах, молодой
человек, и я
мог бы жестоко наказать вас, но... - Он помедлил, и жестокая усмешка
шевельнулась в его
коротко подстриженных усах. - Впрочем, попытайтесь, испробуйте ваши чары,
господин
Грацианский. Вы свободны", - заключил он чопорно и чуть выпятив грудь, как
полагалось в
их кругу при вызове на поединок.
Все это было рассказано в сокращенном и подправленном виде, - без обморока,
без
намеков на Молодую Россию, без наиболее ядовитых характеристик Чандвецкого.
Морщихин
так и понял, что преувеличенная в рассказе умственность жандарма нужна была
Александру
Яковлевичу для придания пущего достоинства его собственной особе. Тут бы
рассказчику
перевести дух и вкусить мед восхищения от потомка, да, видно, бес старческого
хвастовства
потянул его за язык и надоумил для большего правдоподобия связать дело с
историческим
календарем.
- Плюха моя Чандвецкому стоила мне впоследствии всего двухдневного
ареста... -
закончил Александр Яковлевич, заметно разнеженный своим воспоминанием. - Да я бы
и не
так еще отхлестал этого полицейского цезаря в тот же вечер, если бы не торопился
на свою
лекцию в Народный дом графини Паниной.
- Простите, не уловил, - по внезапному побуждению, чтобы выгадать время на
раздумье, вставил Морщихин, - это вы сами читали лекцию в тот день... или
слушали
кого-нибудь?
Вопрос был явно приятен Александру Яковлевичу.
- Конечно, сам, э... я ведь довольно рано начал свою просветительскую
деятельность в
рабочих низах! - с удовольствием отвечал он.
- И как же прошла ваша лекция... после такой встряски? - в предчувствии
близкого
клада каким-то несвойственным ему голосом спросил Морщихин.
- Отлично!.. Я читал о великом Пушкине и никогда еще не был в таком ударе.
Кстати,
все это случилось в памятный день, первого сентября, когда на оперном спектакле
в Киеве было
подстрелено наиболее кровожадное чудовище царизма - Столыпин, э... Петр
Аркадьевич, а вы
знаете, с какой быстротой распространяются известия такого рода. Должен
признаться, при
всем своем отвращении к актам единоличного террора, я праздновал в тот вечер
двойную
победу. Моя аудитория уже что-то знала про киевский выстрел... так что едва я
помянул о
знаменитом коте у лукоморья, закованном в золотые кандалы, всем уже ясно было,
кто
скрывается под псевдонимом так называемого кота, и что за тридцать витязей, хоть
и без
красного знамени пока, выходят на брег морской, куда и какого именно несет
колдун богатыря.
О, разумеется, свой небывалый успех я не приписываю одному себе... свое
вдохновенье я
всегда черпал в самой гуще масс, э... и верно, слово мое обжигало мне
собственную мою
гортань, а в зале перед собой я видел мужественные, взволнованные лица рабочих,
будущих
партизан, командармов и вдохновителей социалистических пятилеток. Да вам и
самому, как
народному трибуну, известно это благородное чувство родства со своим народом,
ожидающим
от тебя, э... ну, некоего пламенного зерна! - Он смахнул что-то из глаза, верно,
соринку. -
Вот и сам разволновался с вами... тянет, тянет порой погреть в золе воспоминаний
эти, хе-хе,
холодеющие руки!
Многое в его рассказе сразу показалось Морщихину подмалеванным или
самовольно
округленным; однако же по незнанию целого он и не мог сличить рассказанный
эпизод с
действительностью, подобно тому как черепок прикладывают к расколотому блюдцу.
Но
именно здесь-то невольно в памяти его вспрянуло беглое вихровское упоминанье о
несостоявшейся лекции первого сентября; не мудрено было бы и спутать дату столь
отдаленного события, однако лишь вполне сознательно можно было накрутить столько
лжи на
связанное с таким историческим ориентиром, как убийство царского премьера.
Морщихин
испытал жгучее любопытство исследователя: перед ним сидел действительно
вдохновенный,
ничем пока еще не опороченный, но несомненный лжец.
Теперь надлежало искать дополняющие находки кругом, потому что великие
открытия
всегда сопровождаются плеядой меньших. По неосторожности Александр Яковлевич
усадил
гостя спиной к свету, сам же уселся лицом против него так, что Морщихину видно
было все его
лицо. Достойно удивления, что еще раньше гость не различил у хозяина
предательской
сероватой полоски в том месте лба, откуда дыбилась и гейзерно ниспадала его
седеющая грива.
В то утро, из-за устрашающих событий ночи, Александр Яковлевич не успел
полностью
совершить косметический туалет, и... несколько странным показалось простому
партийному
человеку, Морщихину, что столь признанный лесной иерарх, вроде как бы всесоюзная
совесть
лесников, подбривает себе лоб. Один обман логически вытекал из другого; вдруг
все
наипочтеннейшие качества Александра Яковлевича, стоило их коснуться пальчиком
сомненья,
стали отставать от его личности с легкостью обветшалой штукатурки. И вот
Морщихин как бы
ниточку держал от этого человека, и уж никак не мог устоять перед соблазном
легонько
потянуть ее; он так и сделал, с равнодушным видом, как бы счищая пятнышко с
колена и пока
не предвидя, что из того получится.
- Скажите, профессор, та организация, о которой поминал вам подполковник...
это и
была Молодая Россия?
Лицо Александра Яковлевича поднапряглось: он не подозревал такой
осведомленности у
гостя.
- Да... в сущности, то была наша детская и недолговременная забава, скорее
проба сил,
чем... - с необъяснимой тоской в голосе протянул он и, неожиданно вздумав
закурить на
старости лет, сунул папиросу из стаканчика табаком в рот. - Это, что же, Иван
Вихров
сообщил вам, э... название организации?
Морщихин поднял на хозяина детски ясные глаза.
- Нет... но перед войной, как раз в Ленинграде, мне удалось самому, беглыми
пальцами,
пробежаться по этим бумагам... а что именно смутило вас, профессор? - В этом
месте на
Морщихина накатил даже несвойственный ему задор: он никогда и не гонялся за
кладами
такого рода, но этот слишком уж выпирал из земли, и грешно было бы теперь не
стукнуть
лопатой по кубышке. С мастерством заправского следователя, и не столько затем,
чтобы
отвлечь в сторону возможные подозрения Александра Яковлевича, сколько самому
наметить
канву дальнейшего исследованья, он спросил о чем-то незначащем, постороннем,
кажется про
общественный облик графини Паниной и ее филантропического заведенья. С видимым
облегчением Александр Яковлевич принялся описывать внешность и биографию этой
либеральной петербургской дамы, вздумавшей искупать грехи предков посредством
просветительной деятельности; причем честил он ее как мог, но называл не иначе
как
по-домашнему, Софьей Владимировной, тоже вполне сознательно отвлекая Морщихина
на
ложное подозренье.
- Я читаю в ваших глазах сомнение в моральной чистоте моих деловых связей,
- сказал
между прочим Александр Яковлевич. - Но пусть вас не смущает, коллега, графский
титул
этой филантропической дамы. В ту пору мы не пренебрегали никакими легальными
путями для
пропаганды, и сам Владимир Ильич выступал там же в тысяча девятьсот шестом году
под
видом рабочего Карпова. Поэтому я и счел для себя возможным...
- Очень интересно, очень. Вам бы непременно мемуары следовало накидать,
такая у вас
богатейшая жизнь!.. - вторил ему Морщихин, сердясь, как на муху с особо
раздражающим
замысловатым полетом, и вдруг, изловчась, прихлопнул ее на вираже заключительным
вопросом: - Кстати, как мне дважды сообщали сведущие люди, вы целый год
проработали
тогда в еще не разобранных полицейских архивах, пользуясь, как говорили раньше
археологи,
правом первой раскопки... Так вот, не случалось ли вам обратить внимание на одну
там синюю
прошнурованную папку с личной перепиской того самого Чандвецкого... помеченную
девятьсот четырнадцатым годом и за архивным номером не то 317-а, не то 371-б? -
теперь уже
нарочно старался он запутать хозяина, входя во вкус следовательской игры. -
Помните, там
еще верхний правый краешек обгорел слегка - видимо, при поджоге охранки в первые
дни
революции. Если не ошибаюсь, ведь вы тогда тоже в Петербурге находились?
- Так, наездами, но... - неопределенно промычал Александр Яковлевич и вдруг
понял,
что самой острой уликой обвинения могло бы явиться именно то подозрительное
обстоятельство, что он не посмел выгнать сейчас Морщихина за его развязный и
оскорбительно-непонятный маневр. - И с какой же стороны, э... вас заинтересовал
этот
документ?
- Да как вам сказать... пожалуй, и с внешней, и с внутренней, - той же
неопределенностью, в наказание, подразнил его Морщихин. - Причем я имею в виду
не
стилистическую форму этой переписки, а скорее степень ее сохранности...
В этом месте чрезвычайное беспокойство овладело хозяином, и прежде всего до
такой
степени неустойчиво-беглым сделался его взгляд, что становилось утомительно
глядеть ему в
лицо. Что-то заставило Александра Яковлевича остеречься от прямого вопроса о
содержании
помянутого документа, даже при беглом чтении способного вызвать столь повышенный
интерес. Нет, он не помнил в ленинградских архивах никакой переписки
Чандвецкого, да и не
мог помнить по той простой причине, что такой папки вообще не существовало на
свете.
Считая себя вправе в разговоре с лжецом применять его же оружие, Морщихин
придумал эту
переписку на ходу, в качестве пробного щупа, без предварительной анестезии
вставляемого в
потемки чужой души... В свою очередь, Александр Яковлевич отчетливо понимал,
что, случись
в той переписке какие-либо криминальные в отношении него сведения, разговор
этот, конечно,
происходил бы в ином месте. Вообще все мало-мальски известные улики его
юношеских
прегрешений были им тщательно изучены, взвешены, обезврежены по возможности, в
частности - одна там предательская тетрадка любовных стихов... но, с другой
стороны,
наличие блесны указывало на присутствие рыболова возле тишайшей московской
заводи. На
какую же добычу рассчитывал этот, в военном полушубке, для кого крутился, кого
приманивал
юркий кусочек железа со смертельным якорьком на конце?
- Нет, мне неизвестна такая папка... Возможно, на архивное хранение она
поступила
позже двадцатых годов, когда я перестал заниматься своей книгой. И вообще в
девятьсот
тринадцатом мне было уже запрещено жительство в Петербурге, э... по пункту
четвертому
статьи шестнадцатой Положения об усиленной охране.
- Нет, нет, - мягко настаивал Морщихин, не поддаваясь на столь убедительные
цифровые отводы и приманки, - судя по инвентарной пометке, папка эта находилась
там с
самой начальной регистрации. И дело не в хронологии, а скорее... в характере
поврежденья. Вот
мне и хотелось спросить... была ли уже в ваше время... страничка, помнится,
двадцать шестая,
прямо относящаяся к деятельности Молодой России... залита поверх текста
надежной,
несмываемой штемпельной краской?
И опять стрельнул он про это наугад, в приливе охотницкого озорства, так
как вообще в
той июньской спешке никаких безвозвратно подпорченных страничек он не обнаружил,
хотя в
свете перечисленных обстоятельств они легко могли бы - даже должны были
оказаться в
результате целого года усидчивой работы Александра Яковлевича. Единственно
посчастливилось тогда Морщихину наткнуться на полицейскую копию письма некоей
Квасковой ее ссыльному приятелю Вейнбауму в Енисейск с прямым указанием на
существующее в Петербурге сообщество для совращения учащихся младенцев под
названием
Молодая Россия, все остальные сведения доставил ему своим рассказом и в еще
большей
степени поведением сам гостеприимный хозяин.
- Ну, знаете ли... это столь давнее дело: имейте же снисхождение к
дряхлеющей памяти
старика! - прошептал Александр Яковлевич, сдаваясь и моля о пощаде.
Так, значит, было у него на совести нечто, не нащупанное пока, но очень
близкое к
выдуманной истории со штемпельной краской, потому что разительные превращения
произошли вдруг во внешности Александра Яковлевича, обычные при обыске, когда
шарящие
пальцы проходят в полусантиметре от тайничка. И если в любом старике всегда
просвечивают
смутные, как бы илом заплывшие черты его молодости, сейчас по лицу Александра
Яковлевича
можно было судить, какие физические изменения постигнут его на смертном ложе.
Впалые
щеки еще более ввалились, рот приоткрылся, и заострился нос, землистые сумерки
залегли в
глазницы, даже пальцы как бы осунулись. То был жесточайший, а в его возрасте и
опасный для
жизни приступ цепенящего страха, и неизвестно, чем обернулось бы все это,
беспамятством
только или похуже, если бы на помощь сыну не подоспела из-за двери маленькая, в
старомодной наколке, со слегка косящим взглядом черная старушка. Она невозмутимо
позвала
своего сына к телефону, и, выйдя туда расслабленной походкой, Александр
Яковлевич еще
нашел в себе силы заняться долгой и бессвязной болтовней, тем более
знаменательной для
Морщихина, что телефонная линия была повреждена во всем районе.
У Морщихина осталось впечатление, будто старая хозяйка сквозь него
рассматривает
что-то за окном.
- Вы очень утомили Александра Яковлевича. Теперь сутки пролежит пластом: он
очень
устает последние дни. В наше время развелось много бестактных людей. Ходят и
чего-нибудь
просят, иногда только рекомендацию, но чаще всего денег. Так что отложим этот
разговор до
лучшей поры, пожалуйста... - без выражения и глядя в сторону теперь, произнесла
она и
поотошла от двери, уступая дорогу в прихожую.
У ней хватило воли не проронить ни слова, пока, бормоча извинения и не
попадая в
рукава, гость натягивал свой полушубок; только звенели ключи, перебираемые ею,
как четки.
Впрочем, в ту минуту Морщихин не испытывал ни стыда за свое затянувшееся - да
еще после
такой ночи - вторжение, ни раскаянья в своей несколько странной благодарности за
кофе с
пирожком и уже за несомненно занимательную повесть о петербургском жандарме; он
не
испытывал их и позже. Покидая Благовещенский тупичок, Морщихин оглянулся на
гостеприимные окна, прикинул в уме последствия состоявшейся беседы, валерьянку и
горчичники, сокрушенно покачал головой и пожалел только о том, что по
неопытности
поддался соблазну дернуть таинственную ниточку несколько раньше срока, не
дождавшись
времени посвободнее, когда станет возможным без помех поискать еще кое-каких
явно
недостающих улик.
На своих вечерних ассамблеях Иван Матвеич успел ввести Морщихина в курс
нашумевшей лесной распри, и, таким образом, последний не сомневался, что при
терпеливых
раскопках в этом месте можно добыть ценнейшие материалы не только для своей
диссертации,
но и для обличения обличителя, обличавшего все кругом на протяжении целой
четверти века.
5
Вызванное морщихинским визитом бедствие было удобнее всего сравнить с
прямым
попаданием фугаски. Трое суток затем Александр Яковлевич провалялся с грелками в
ногах;
лишь связанное с похоронными переживаниями резкое падение гемоглобина помешало
ему
лично проводить в последний путь Наташу Золотинскую. Впрочем, в мыслях своих он
все
равно до самых кладбищенских ворот не покидал ее бедные, воображаемые дроги с
траурными
султанами на клячах, что несравненно больше соответствовало его лирическим
настроениям,
чем современный коммунальный автобус для срочной доставки граждан на последнее
местожительство: одно колесо здесь, другое там. При этом, без движения лежа на
кушетке,
Александр Яковлевич в возрастающей степени умилялся тому, что он, единственный и
верный
Наташин провожатый, всю дорогу тащился сзади, держа руку на задке этой
неизбежной телеги,
как и полагается ему, старомодному рыцарю невозвратимых лет... тащился минимум
двенадцать верст пешком, пренебрегая всеми транспортными соблазнами столицы,
одинокий
старик, главное - с непокрытой головой, рискуя застудить среднее ухо, а то и
вовсе стать
калекой на всю жизнь, но зато отдавая долг бездыханному существу, раньше всех
прочих
оценившему его достоинства. Так, телом нежась под стеганым атласным одеялом,
душою же
бредя по зимней непогоде, угасающим взором глядел Александр Яковлевич на
падавший за
окном снег... и вот уже ему представлялось, будто и сам распростертый лежит в
бескрайней
пустыне, покинутый даже ближайшими из вертодоксов, и орлы сомнений кружат над
ним, что
было бы еще вполне терпимое дело, если бы одновременно с ними не кружили другие
птицы,
похуже, причем с самыми недвусмысленными намерениями.
Дело в том, что еще задолго до Морщихина вообще участились признаки
повышенного
постороннего любопытства к тихому гнездышку в Благовещенском тупике: то стучался
подозрительный, без вызова, водопроводчик, то спускалась за спичками новенькая
домработница из верхнего якобы этажа, то вкрадчивый сверлящий звук сочился
вечерк
...Закладка в соц.сетях
