Жанр: Драма
Русский лес
...т: мы еще не кончили!" Со средины
ноября
строители бронепоезда жили на казарменном положении в соседнем клубе. Все чаще
требовались хозяйские надзор и слово, - партийный комитет стал боевым штабом с
круглосуточным дежурством, так что душа будущего бронепоезда, Морщихин, нередко
и
ночевал там на дощатом диванчике с противогазом в изголовье. Словом, когда
Сережа вернулся
из очередной поездки, дело значительно продвинулось вперед.
2
В Москву воротились засветло, и бригада еще с паровоза безотрывно
вглядывалась в
очертания столицы, ища перемен за истекшие полторы недели. Вечный город стоял
нерушимо,
в расплывчатой перспективе шпилей, фабричных труб и еще чего-то там, на
горизонте.
По-прежнему стлались по-над кровлями рваные никлые дымы, кое-где неотличимые от
мглы,
наползавшей с востока; только что дали отбой воздушной тревоги... На обратном
пути из-под
Ленинграда пришлось захватить платформы эвакуированного заводского оборудования,
и пока
сдавали их на Сортировочной для передачи на Северную дорогу, наступил неприютный
ноябрьский вечер... Тут, с контрольного поста, Сережа и различил зарево над
рощицей вдалеке,
где, по его предположениям, находился Лесохозяйственный институт.
Неисправностей на паровозе не было, дежурный по депо сразу послал его на
заправку
углем. Когда становились на смотровую канаву у водокачки, чтоб приготовить
машину для
сдачи сменной бригаде, наступили сумерки; зарево усилилось. Сережа ушел не
прежде, чем
сделал положенное ему по должности: вычистил огневую топку, вытер дышла для
осмотра.
Беспокойство о близких не покидало его: пресноватая гарь, скорее человеческого
горя, чем
паровозного происхождения, временами достигала ноздрей, и тогда в зимнем ветерке
слышался
надсадный, пропадающий плач. Без надежды застать отца и Таиску на старом месте,
Сережа
побежал было домой, но пожар оказался гораздо ближе, и сразу отлегло от сердца.
На пустыре,
близ студенческого общежития, кротко догорало нежилое деревянное строеньице,
искры
красиво танцевали в морозном воздухе. Тут Сережа пожалел, что по дороге домой не
забежал к
Морщихину и, кстати, в душевую - помыться после ездки; и пока колебался, глядя
на
холодную, притухающую полоску вечернего неба, к нему подошли из проулка трое
шедших в
направлении к депо. Машиниста Титова, Тимофея Степановича, и его помощника
Кольку
Лавцова он знал раньше; третий же, неизвестный ему, неразговорчивый и в длинной
по росту
шинели, назвался артиллеристом Самохиным. Сережа пошел назад вместе с ними.
- Легок на помине! - засмеялся Лавцов. - Мы тут с Тимофей Степанычем в одну
веселую компанию тебя засватали. Глянь, только имечко его произнесли, а он тут
как тут, на
подхвате. Значит, рвется к нам Серегино сердечко!.. правильно говорю, пушкарь?
- Надо думать, сголосуемся... - откуда-то сверху глухо прогудел Самохин.
Сережа благоразумно отмолчался. За минувший год он достаточно втянулся в
особенности своей профессии, исправно и без единого замечания нес положенные
обязанности,
стараясь ничем не выделяться среди этих скорей немногословных, чем хмурых,
беззаветно
преданных своему делу людей. На практике успел он усвоить, к примеру, что водить
сквозь
бомбежку тяжеловесные составы на слабых подмосковных углях, да в снегопад, да на
крутых
спусках, - все одно что на спине тащить весь груз; даже попривык к риску быть
расплющенным при оплошности. Он успел также сойтись в полушутливой дружбе кое с
кем из
деповской молодежи, но, как ни старался проявить свое рвение и хоть выглядел
чумазее других,
все не удавалось ему в полной мере стать своим, раствориться в рабочем
коллективе депо.
Мешала неуловимая разница в оттенках мышления, обусловленная социальным
происхождением и воспитанием. Всего острей Сережа чувствовал это в присутствии
наиболее
недоступного в обращении, суховатого и, по слухам, многодетного машиниста
Титова;
казалось, Титов никогда не выпускал из поля зрения, а вместе с тем как бы и не
замечал
Сережи, считая его поступление в депо за временную блажь барчука, в то время как
для него
самого железная дорога являлась не только источником заработка, но и орудием его
человеческой деятельности, если не смыслом существования.
С Морщихиным было гораздо проще, и совсем уж легко чувствовал себя Сережа с
Колькой Лавцовым, хотя на первых порах как раз Лавцов-то чаще всего и доставлял
ему
огорчения. В частности, каждую получку звал он Сережу с собою в коктейль-холл
под
предлогом отдохнуть в культурненькой, как он называл, обстановке, но не потому
звал, что
нуждался в напарнике для своих утонченных алкогольных причуд, - Лавцов не пил и
сам
побывал там всего дважды, с перерывом в полтора года, а исключительно чтоб
позабавиться
смущением Сережина отказа, его щепетильностью в выборе развлечений, его боязнью
преступить смешные профессорские заповеди.
- Так как же, почтенный Сергей Иваныч, насчет компании-то? - добивался
ответа от
Сережи Колька Лавцов.
- Что ж, я от хорошего дела не отказчик, - согласился Сережа, лишь бы не
осрамиться
перед Титовым, не проявлявшим раньше подобных склонностей. - Я тоже не прочь с
устатку...
Только время-то для таких развлечений, на мой взгляд, не шибко подходящее.
- А интересно, куды оно загибает, профессорское-то дите? - опять поддразнил
Лавцов,
зная болезненное Сережино отношение к своему прозвищу. - Ведь это оно полагает,
Тимофей
Степаныч, что мы его не иначе как на сто пятьдесят с прицепом приглашаем!
Прицеп в данном случае означал обыкновенное пиво, прибавок к более
существенному
для быстрейшего воздействия на организм.
- Полно, полно... чего ты перед ним пятачок задираешь? Тоже паровозник без
году
неделя, - степенно оборвал его Титов, и Сережа благодарно взглянул в лицо
машиниста,
розоватое в отблесках вдруг поднявшегося огня, близ которого как раз проходили.
- Еще посмотрим, как сам-то себя в деле покажешь, - опять где-то высоко над
головой
сказал Самохин.
Некоторое время шли молча; ледяной ветер дул им в спину, срывал шапки.
- Видать, из поездки воротился, Вихров? - начал машинист Титов, явно
стремясь
смягчить неуместную выходку Лавцова. - Ну, нагляделся поди, как люди-то живут.
- Голодно они, в общем, живут, Тимофей Степаныч. Правда, мы дальше Ладоги и
не
заходили... - стал докладывать Сережа, волнуясь, потому что впервые тот
удостаивал его
личным разговором. - Из-за неудобного строения берега приходится грузы до озера
на
лошадях подтаскивать... вот и мы пошли тоже посмотреть. Там незадолго до нашего
прихода
баржа с пшеницей затонула от бомбежки! Ну, раздеваются тут же, на снежку у
прогалинки,
ныряют в ледяную воду с бадейками. Черпанет зерна по силе возможности - и
наверх... Зато
уже который для Ленинграда груз, так хоть бы и мешок порванный был, горстки
никто не
возьмет. - Кстати, он едва не соблазнился сказать порватый. - Правда, нашлась и
там одна
воровская душа... - Он сбился, догадавшись, что занятый своими мыслями Титов
почти не
слушает его.
- Цены тому грузу нет, - сказал наверху артиллерист Самохин. - Не открывали
еще
дорогу-то?
- Сбираются... тонок пока ледок. - Речь шла об открывшейся лишь двадцать
шестого
ноября того же года знаменитой Дороге жизни на Ленинград через Ладожское озеро.
- А еще слух дошел по селектору, будто стуканули вас с воздуха на обратномто
пути? - спросил Титов.
Рассказа об этом происшествии хватило бы на добрых полчаса, но Сережа
мужественно
подавил в себе соблазн похвастаться, как на рассвете третьего дня юнкерс отцепил
у них с
хвоста две платформы, словно автогеном срезал, как одновременно с обрывом
тормозной
магистрали поезд почти замер на месте и как, повалившись от толчка, ждали
второго удара, уж
в голову, да на их удачу вражеский летчик порожняком возвращался домой:
обошлось.
Сережа сдержался.
- На то и война, Тимофей Степаныч, - и сквозь зубы, со сноровкой, сплюнул
на снежок.
- Лихо! Привыкаешь к солдатской долюшке? - снова колюче пощекотал его
Лавцов. -
Значит, причитается с тебя, Сергей Иваныч, за боевое-то крещенье.
Опять никто его не поддержал, с полминутки шли молча.
- Конечно, у советской власти и без нас найдется чем неприятеля отразить:
все эти годы
партия дремать нам не давала. А все же, Сергеи Вихров, большое мы дело с
бронепоездом
задумали, наше рабочее дело, - не сбавляя шагу, подбирался к самому главному
Титов. - Оно
вроде бы и всемирное дело-то, потому как и другим державам не сахар будет, если
мы в драке с
фашизмом не устоим... но наше оно в особенности! Никто, брат, сюда, - и обвел
рукой
пространство вкруг себя, - никто столько силов в землицу эту не всадил, как мы,
рабочий
класс. Иной раз на ходу паровоза глянешь этак в окошко через правое-то плечо, -
голова
закружится... Ведь каждую песчинку через ладони пропустили, на каждой по
кровинке нашей
осталось. Вдвойне она нонче стоит, советская-то земля. - Он остановился, и все
встали вкруг
Сережи, который поставил на снег свой походный сундучок, шарманку на деповском
языке. -
Согласовано, одним словом: старшим машинистом на бронепоезде пойду я, Титов...
При мне из
вашего брата трое подручных на левом крыле. Двоих-то я уж подобрал, побоевитее
каких, вот
Лавцов в том числе. Да и третьего только свистнуть, тыща ко мне набежит,
однако... - Он
положил тяжелую руку на Сережино плечо. - Так вот, сынок, видя от тебя
всегдашнее твое
усердие, и надумали мы оказать тебе наше доверие, взять тебя помощником
машиниста в свою
бригаду на бронепоезд... Смекаешь теперь?
- Комсомол твою кандидатуру тоже поддерживает, - заключил Лавцов. - Ну,
кричи
ура, Серега, давай согласье в нашу тройку!
Дыхание стеснилось в Сережиной груди. В сущности, это и было то самое, чего
ему так
недоставало: великое посвящение, - и как раз из рук строгого, неулыбчивого
человека,
который в его глазах отождествлялся со всем рабочим классом. Сережа странно
молчал... но
нет, вовсе не от грозной внезапности приглашения. Сейчас от него требовалось
нечто большее,
чем при обычном призыве в армию или при таком естественном для советского
молодого
человека вступлении в комсомол: быть одним из тройки несравнимо трудней, чем
одним из
миллиона. Если и пугало его сейчас что-нибудь, то не случайности войны, а
сознание
ответственности за весь порядок в мире, в этом несчастном, потрясенном мире,
которую он
неминуемо возлагал на себя своим согласием... Тут Самохин стал закуривать, И
Лавцов тоже
потянулся к нему за папироской; Титов вовсе не курил. Так получалось, что все
Сережины
раздумья и должны были уложиться в тот кратчайший отрезок времени, пока закурят.
По
счастью, одна за другой гасли спички на ветру.
- Конечно, вояки мы с тобой неопытные, да и то возьми в толк, что солдатами
люди не
родятся, - прибавил тем временем Титов. - Они, так сказать, из столкновенья
взаимной
жизни образуются... Вот Самохин тоже поможет нам своим наставлением.
- Нам только мигни, моментально в нашу веру произведем, - подтвердил
артиллерист
Самохин, пуская поверх его головы дымок из раскуренной папироски. - А уж как
осерчаешь
да размахаешься, так, помяни мое слово, и силком не оттащишь тебя тогда...
- Однако, - продолжал старый машинист, освобождая Сережино плечо от тяжести
своей руки, - ты с ответом не стесняйся, Сергей Вихров. В военном деле все
возможно, в том
числе и телесное повреждение, не без того: глядишь, танцевать-то и нечем!..
Словом, ехать не
завтра, расписки с тебя не берем. Подумай, рассуди, с родными посовещайсяпосоветуйся.
Больше медлить было нельзя. Сережа глубоко вдохнул жгучий воздух,
подтравленный
сернистым паровозным дымком из депо. Да, он принимал на себя защиту жизни и,
следовательно, ненависть бесчисленных ее врагов; да, он отрекался от чего-то
привычного и
дорогого и прежде всего от воли распоряжаться своим временем и телом по личному
усмотрению - в обмен на дружбу и признание бесчисленного рабочего множества, на
громадный простор будущего, на право без укоров совести глядеть на любое
человеческое горе.
Свой ответ он дал в ту последнюю дольку минуты, когда и крохотное промедление
повлекло бы
уже неизгладимые следствия.
- Чего ж мне советоваться... раз сказано: от хорошего дела я не отказчик, -
скрывая свое
ликованье, как то наотмашь произнес Сережа, хотя и не думал, что это произойдет
так
обыкновенно, даже не у красного стола, а на ходу, под зимним, исчерканным
прожекторами
небом московской окраины. - Мне бы только помыться да выспаться с дороги, а то
вроде
как-то задеревенел весь...
- Времени у тебя хватит, еще успеем и в коктейль-холл до отъезда смотаться,
- уже
нисколько не обидно пошутил Колька Лавцов. - Вот и Тимофей Степаныча прихватим
для
прохожденья курса аристократичного поведения.
И опять ждал Сережа, что в такую торжественную минуту если и не обнимет его
машинист Титов, то хоть рукопожатием закрепит их договор на жизнь и смерть, но,
значит, все
это почиталось лишним у людей, целью своей поставивших победу жизни над смертью.
- Ладно, уймись, петух, пока в суп не попал, - с ворчливой лаской оборвал
Лавцова
машинист. - А лучше ступай пока, покажи ему нашу лошадку, похвастайся.
... Их оглушил грохот пневматических молотков и визгливый дребезг
дымогарных труб,
очищаемых от накипи. Лишь по геометрическим очертаниям можно было признать
теперь
кроткую вчерашнюю овечку; почти вся одетая в броневые листы, включая будку и
сухопарник,
она стояла на канаве у задней стенки подъемочного цеха. Искры электросварки
сыпались сбоку,
повторенные в маслянистой луже на земляном полу: доваривали что-то в лобовой
части, со
стороны дымовой коробки. Черные паровозы, притаившиеся в зеленоватом
подрагивающем
сумраке, казалось, завидовали собрату, обряжаемому на подвиг...
Вместе с Лавцовым Сережа облазил машину, ревниво и с законным правом щупая
каждый
болт и заклепку, заглянул и в будку: отныне она становилась его домом, родней
того, где его с
нетерпением ждали отец с Таиской.
- Ну, как? - с нескрываемой гордостью сквозь гул прокричал Лавцов. -
Нравится тебе
данный товарищ в железном пальто?
- Не тяжковата будет на бегу? - солидно отвечал Сережа.
- Что, что ты сказал? - в самое ухо, как в заправском бою, переспросил
Лавцов. -
Ну-ка, пойдем отсюда...
Они вышли в соседний, промывочный цех, где было потише и на четырехосную
площадку
плавно опускали лебедкой танковую башню.
- Я говорю, что при такой одеже рессоры-то у нас не бедноваты будут?
- Порядок! - усмехнулся Лавцов. - Мы их до семнадцати листов нарастили.
Теперь уж
с громом покатаемся! Только... отвечай начистоту: сердца на меня не имеешь,
Сергей?
- За что бы это? - как и полагалось в его положении, удивился Сережа.
- Ну, за эти приставанья мои... Я ведь не со зла, а так, из интересу...
посмотреть, какой
ты в драке бываешь. Ну, клади сюда пять! - И наконец-то протянул ладонь для
братского
рукопожагья.
... Считанные деньки, оставшиеся до выхода на фронт, протекли для Сережи
как в тумане.
Из-за недоделок и нехватки рабочей силы теперь паровозная бригада бронепоезда
вовсе не
покидала депо. Каждое утро под командой артиллериста Самохина ходили кидать
гранаты в
песчаных карьерах за Лесохозяйственным институтом или ползли по снегу, целясь в
воображаемого врага. Из штаба торопили, к концу ноября ударили морозы, железо
прилипало к
пальцам; как ни отбивался, всякий раз при ночевках дома Таиска мазала пайковым
салом
истрескавшиеся руки любимца и вздыхала от предчувствий. Сережа в ту пору
выглядел старше
своих лет, складка задиристого солдатского упорства пролегла у переносья и вкруг
рта. Он
сторонился Таискиных забот, чужел с каждым днем, заранее одеваясь в душевный
панцирь,
более необходимый на войне, чем любая внешняя броня. Как и Поля, все дальше
уходил он от
Таиски в ту огнедышащую сторону, за рубежом которой лежало уже непонятное и
неподвластное ей время.
Так постепенно сближались две детские тропки, Поли и Сережи, для
неминуемого
скрещенья впереди. Обоих одинаково влекла в самый огонь эпохи подсознательная
догадка, что
когда-нибудь ожоги ее станут опознавательными признаками грядущего
всечеловеческого
гражданства... Случись Полин визит к отцу получасом раньше, она в тот же вечер
познакомилась бы с Сережей, приходившим показаться старикам в новом танковом
обмундировании. Но эта преждевременная встреча не породнила бы молодых людей в
той
высокой степени, что достигается сплавлением в борьбе, длительным счастьем или
горем и,
наконец, ликованием по поводу сообща избегнутой гибели.
Оказалось, Иван Матвеич был занят важным делом с Морщихиным, когда пришла
Поля;
она не посмела вторгаться в их беседу. Вдобавок тетка спешила в очередь за
хлебом, а после
недавних, хоть и рассеявшихся, подозрений Поля робела остаться с глазу на глаз с
отцом.
Вместе с тем никак нельзя было отложить до будущего свидания одну пустяковую на
первый
взгляд, но крайне существенную для нее просьбу к отцу, связанную со срочным
отъездом на
фронт.
Она решилась дожидаться на кухне возвращения тетки, задержавшейся
вследствие
воздушной тревоги. Таким образом, случай сделал ее невольной свидетельницей
нисколько не
секретного разговора о злоключениях вихровского собеседника, вызвавших у Поли
глубокое
участие.
Речь шла о его затянувшейся диссертации, точнее, о недостающих к ней
материалах,
хранившихся в недоступных теперь ленинградских архивах. Морщихин рассказывал
Ивану
Матвеичу, что этим летом ему удалось было вырваться туда на недельку, порыться в
архивах,
но уже на пятый день война вернула его в Москву, а последующая блокада северной
столицы
окончательно приостановила работу; он даже не успел сделать копии и выписки из
некоторых
чрезвычайно занимательных петербургских документов с явным оттенком, как ему
почудилось
тогда, какой-то нераскрытой загадки. Подкупающая интонация неутоленного
любопытства
прозвучала в голосе Морщихина, и Поля в тем большей степени посочувствовала ему,
что и
сама покидала Москву, не прояснив до конца загадки с Грацианским. Вихровский
собеседник
прибавил также, что эти упущенные материалы очень могли бы пригодиться ему в
предстоящей
длительной поездке куда-то.
- Я рад, что на фронт Сережа отправляется вместе с вами, - и Поля узнала
глуховатый
голос отца. - Это хорошо... для моего мальчика.
- Да, я назначен комиссаром бронепоезда. Не жалейте вашего сына, Иван
Матвеич. Ему
это гораздо нужнее, чем даже мне с вами.
- Я все хотел сказать вам, что Сережа не является... - заикнулся Иван
Матвеич, видимо,
насчет своего мнимого родства с Сережей, но что-то большое среди треска зениток
упало в
соседней роще, дрогнула посуда в буфетике, стекла в рамах, и это изменило
направление
порвавшегося разговора.
С полминуты они слушали удаляющуюся, вперемежку с зенитками, поступь
разрывов.
- Опасаюсь, не депо ли наше бомбят, - озабоченно сообразил Морщихин. - К
слову,
имеется у вас какой-нибудь подвал поблизости?
- Есть щель во дворе... но с осени залита водой. Обычно мы сидим дома.
Хотите выйти?
- Ну, нашему брату, военным, такие переселения вроде бы и не к лицу. Я имел
в виду
только вашу безопасность.
- О, тогда продолжим разговор... - Иван Матвеич помолчал ровно столько,
чтобы
приноровиться к изменившейся обстановке. - Итак, вы полагаете, что на фронте у
вас будет
уйма досуга для писанья диссертации?
- Совсем не полагаю, - засмеялся Морщихин. - Но здесь я был занят круглые
сутки и,
как правило, ложился с зарей, а там... По нашим расчетам, война продлится еще не
меньше
полугода... и не все же время мы будем находиться в бою. В передышках я мог бы
по крайней
мере разгадывать на досуге один головоломный и почему-то совершенно не тронутый
историками ребус, прикинуть в уме дюжины возможных вариантов, а при удаче коечто
и
накидать вчерне. Вам не приходилось замечать, как логично и четко в минуты
опасности
работает разум?
Иван Матвеич подумал, что работа нужна Морщихину скорее как добавочный
волевой
обруч, как трудная шахматная задача, способная рассеять скуку военных будней.
Помедлив, он
согласился с утверждением гостя; после эвакуации института и с усилением
воздушных
налетов Иван Матвеич почти не покидал своего рабочего стола, причем всегда
поражался
ясности мысли, емкости страницы, легкости пера. Казалось, мечта торопилась
закрепиться на
бумаге, прежде чем шальная случайность прервет ее и похоронит под обломками.
- Я так и не уловил, - признался Иван Матвеич, - какой же приблизительно
период
охватывает ваша диссертация?
- Чтоб не слишком растекаться, я ограничил ее революционным движением
учащихся -
и среди только петербургской молодежи. Словом, это - последние десять лет перед
Февральской революцией, то есть годы столыпинской реакции, упадка и нарастания
революционной волны. В частности, мне хотелось бы подробней остановиться на так
называемой зубатовщине... - И как бы для Поли, чтоб не скучно ей было дожидаться
своей
очереди, дал обстоятельную характеристику известного царского охранника,
придумавшего
полицейский социализм для отвлечения рабочих от революционной деятельности.
- Но ведь после девятьсот пятого вся эта махинация была начисто
разоблачена, - с
паузами, все еще прислушиваясь к затихающему воздуху, напомнил Иван Матвеич. -
На мой
взгляд, царизм собственноручно убил зубатовщину девятого января... Кстати, как
мне удалось
доискаться, впереди той знаменитой расстрелянной процессии покойный дядька мой
нес икону
какого-то святителя в серебряном окладе: их пробили насквозь одной и той же
пулей. Можете
убедиться, что это был за богатырь... - Потом послышались шаги, и Поля
догадалась, кого
именно ее отец показал Морщихину на большой фотографии Утро стрелецкой казни,
висевшей
в простенке вихровского кабинета.
В ответ Морщихин очень толково разъяснил политические мотивы предпринятого
им
труда. По его мнению, для современной молодежи было бы небесполезно оглянуться
на этот
период русской истории. После своего поражения в текущей войне, в чем Морщихин
никогда
не сомневался, старый мир наравне с подготовкой новой штаб-квартиры непременно
вернется к
испытанной тактике обольщения всякими либерально-завиральными идеями, мнимыми
свободами буржуазной демократии, - к соблазнам легального классового
сотрудничества, то
есть к обману, подкупу, подачкам и отеческо-полицейской ласке. В первою очередь,
предсказывал Морщихин, такая атака грозит странам, которые в результате военных
потрясений качнутся от капитализма в нашу сторону. Именно там старый мир
попытается
вербовать предателей из простаков и неустойчивых, быстрых на воспламенение и
остывание, -
во всех областях профсоюзной, спортивной или религиозной деятельности. Таким
образом,
зубатовщина интересовала Морщихина как классический полицейский прием укрощения
строптивых, и, можно было догадываться, морщихинской диссертации как раз
недоставало
ярких примеров его практического применения.
- Признаться, я сознательно затеял с вами данный разговор, Иван Матвеич,
потому что
вам, как петербургскому жителю той поры, могут быть известны кое-какие мелочишки
такого
рода. Сколько мне помнится из Сережиных рассказов, вы принимали участие в
революционных
сходках, маевках, в организации благотворительных вечеров. Поэтому у вас могли и
сохраниться...
Он не досказал: тут ворвался длинный, как вечность, нарастающий, лаистый
вой и вслед
за ним короткий с крякотом животного удовлетворения удар, почти покачнувший
ветхое
здание, где все они находились.
- Я уж думал - ушли, но вот какой-то вернулся схамить на прощанье, хотя бы
разбить
стакан... Таким образом! - сквозь зубы и после мелкого стеклянного дребезга
произнес Иван
Матвеич. - Какая это все же стыдная, пещерная пакость!.. Да, я слушаю вас, Павел
Андреич.
- Вот я и хотел спросить, неужели у вас не сохранилось записей, пометок
того времени
или хотя бы писем от пострадавших друзей?
Иван Матвеич ответил не сразу: подбирал осколки чего-то, упавшего с
подоконника.
- Видите ли, дневников я никогда не вел, - сказал он потом, и Поля
пожалела, что ее
отцу нечем, видимо, порадовать хорошего человека. - Биография моя сложилась
слишком
несуразно, чтобы таскать за спиной мешок с подобными сувенирами. Участие мое в
революции
также крайне сомнительно. Я слишком долго принадлежал к той, доныне
распространенной на
Западе категории ученых, которые долг совести видят в безукоризненном выполнении
профессиональных обязанностей. Подобно божьим пчелкам, они не задумываются, кто
и по
какому праву забирает у них мед вдохновенья, обогащается их бессонными ночами,
перепродавая их на биржах, нередко обращая во вред остальному человечеству... Да
еще
вдобавок время от времени бьет им посуду вот такими погремушками!.. К революции
я шел
своим лесом и, сказать правду, вследствие постоянных побоев довольно дремучим
лесом. Да и
высылка моя - явное и, пожалуй, не заслуженное мною недоразумение: просто
поплатился за
близость к одному большому партийному человеку. Наверно, слыхали фамилию
Крайнова? Вот
бы вам с кем: при своей гигантской памяти он один заменил бы вам целый архив...
Кстати, если
не военная тайна, когда предполагается ваш выход на фронт?
- Неизвестно, но скоро. Завтра состоится пробная обкатка бронепоезда.
- Тогда вряд ли успеете... В самый канун войны Крайнов написал мне из
другого
полушария, что надеется погостить в Москве близ рождества. Между прочим,
занятное
совпадение!.. Помнится, в самый вечер столыпинского убийства мы отправились с
ним в
Народный дом графини Паниной... имелось такое просветительно-филантропическое
заведение
в Петербурге. Пошли мы послушать лекцию одного приятеля, но выступление не
состоялось по
неявке лектора, и остаток вечера мы прогуляли по набережной. То была одна из
последних
наших встреч перед начавшимися затем крупными арестами. Так вот этот самый
Крайнов
рассматривал и меньшевизм как начальный оттенок в разнообразном спектре
зубатовщины... -
Вдруг Иван Матвеич прищелкнул языком, и Поля с облегченьем поняла, что какая-то
спасительная мысль пришла в голову ее отцу. - Кажется, Павел Андреич, я нашел
вам если не
выход, то лазейку из ваше
...Закладка в соц.сетях
