Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...щимися руками Андрей набрал номер родственника. Едва на другом конце
провода сняли трубку, Андрей заорал, забыв даже поздороваться:
- Дядя Саша!! Это Андрей! Мне срочно, очень срочно нужна ваша помощь!!
Когда в Эрмитаже была выставка из собраний музеев Милана?! Пинакотека Брера,
Кастелло Сфорцеско и Галерея современного искусства... Около тридцати
шедевров, там еще "Венецианские любовники" Бордоне были!
- Здравствуй, Андрюша, - спокойно ответил Жиртуев. - А что, собственно...
- Ради Бога, дядя Саша! - закричал Обнорский. - Я потом все объясню! Вы
помните эту выставку? !
- Конечно. - В голосе Александра Васильевича проклюнулось удивление и
беспокойство. - Эта экспозиция была ответной на эрмитажную, которая
состоялась в Милане в семьдесят седьмом году... А итальянцы прислали нам
двадцать шесть картин и четыре скульптуры. Произведения представляли в
основном северные школы Италии, в первую очередь венецианскую. Это была
эксклюзивная экспозиция, многие впервые тогда смогли увидеть некоторые
холсты Ве-ронезе, Тинторетто, Лотто и Морони...
- Год! - отчаянно зарычал Андрей. - Дядя Саша, какой это был год?!
- Семьдесят восьмой, естественно. - Ко всем прочим ноткам в голосе
Жиртуева добавилось раздражение: он очень не любил, когда его перебивали. -
чему, собственно, такая аффектация?! Я хотел бы...
- Потом, дядя Саша, - тихо сказал Андрей такая в этой короткой фразе
прозвучала устало боль, что Александр Васильевич немедленно замолчал.. - я
потом все объясню... Я знаю, что вел за невежливо. Простите. Это у меня с
нервами что-то... До свидания, дядя Саша. Вы мне очень помогли.
И Обнорский, не дожидаясь ответа, повесил трубку.
Непослушными пальцами Андрей достал из пачки сигарету, поймал фильтр
губами, а прикурить забыл - так и сидел несколько минут с незажженной
сигаретой во рту...
Семьдесят восьмой год. Выставка в Эрмитаже, на которую пошел Юрка Барон
со своей Ириной - искусствоведом из Эрмитажа. Только фамилия этой Ирины была
не Лебедева, а какая-то другая. Ирина Сергеевна Лебедева, зверски убитая в
своей квартире на Рылеева, родилась в тысяча девятьсот шестьдесят втором
году. В семьдесят восьмом она никак не могла быть на выставке с Бароном,
потому что еще училась в школе... Девятиклассница не стала бы плакать перед
"Веницианскими любовниками" Бордоне. И любовницей вора она тогда быть не
могла. Ну почти не могла - разные, конечно, бывают девятиклассницы... Но она
совершенно точно не была в том году искусствоведом...
Обнорский щелкнул наконец зажигалкой, глубоко, как мог, затянулся и
закрыл глаза.
"Я ошибся... Я вышел не на ту Ирину... Меня подвела ее фамилия -
Лебедева... Барон свою Ирину Лебедушкой называл... Из-за меня погиб
совершенно не причастный ко всей этой истории человек... Но почему? Почему
Лебедева среагировала на пароль? Она ведь ясно дала понять, что понимает, о
чем речь, когда я передал ей привет от Юрки, "главного эксперта по
экспроприации антиквариата"... Почему?.."
Ответ на мучивший его вопрос Серегин так и не ог найти, и загадка эта
навсегда засела в его голо-е, словно вбитый по самую шляпку в мозг ржавый
оздь. А. отгадка-то была, как это ни странно, очень РОСТОИ. Дело в том, что
месяца за два до встречи Андрея с Бароном Лебедеву пригласили в двенадцатый
отдел УУРа. Этот отдел занимался как раз преступлениями, связанными с
художественными цен ностями и антиквариатом. Оперативникам двенадцатого
отдела понадобилась грамотная консультация специалиста по одному делу, к ним
и направили Ирину Сергеевну. А непосредственно она контачила с
оперуполномоченным Юрием Соболевым. Юре Лебедева очень нравилась, и он даже
пытался за ней приударить. Ментовские ухаживания - известное дело - шутки,
прибаутки, хохмочки. Юра Соболев не был исключением, и среди прочих разных
хохмочек охмурительного характера была у него такая - Ирину Сергеевну он
называл главным экспертом по убереженным от контрабанды шедеврам, а себя
самого - главным экспертом по изъятию краденого антиквариата... Романа у
Лебедевой с Соболевым не получилось, но оперские шуточки в памяти остались.
Поэтому, когда Обнорский сказал ей пароль Барона, Ирина Сергеевна решила,
что журналиста к ней направил Соболев... Такое вот дурацкое совпадение
вышло... А когда Андрей сравнил ее глаза с глазами ренуаровской "Актрисы",
Лебедева сочла это обычным комплиментом, началом ухаживания. Она ведь была
очень красивой женщиной и привыкла к попыткам ухаживания даже со стороны
совсем незнакомых ей мужчин... И когда отморозки Гуся, ворвавшиеся в
квартиру на Рылеева, начали ее насиловать, спрашивая постоянно про какую-то
картину, Лебедева действительно не могла им ничего ответить... И сердце у
нее остановилось от ужаса, боли и абсолютного непонимания того, что
происходит... Шок оказался слишком сильным - нормальный и вполне приятный
Ирине Сергеевне мир вдруг в одно мгновение вывернулся для нее самой
чудовищной своей изнанкой... Вот и все...
В тот вечер Серегин не поехал встречать после работы Лиду Поспелову. Из
редакции он поехал прямой домой и там сделал то, чего давно уже не позволял
себе, - напился до полного беспамятства. - это был, наверное, очень глупый
поступок, проявлени слабости и безволия. Но Обнорский был всего-навсего
человеком, а не суперроботом. Он не знал, как по другому унять боль, страх,
стыд и душившие его п0 гтва Ему нужно было хоть ненадолго отключить "озг,
чтобы не сойти с ума...
На следующее утро он не смог поехать в редакцию. Похмелье выдалось
чудовищно тяжелым, и Андрей позвонил на работу, сказал, что заболел... И он
не так уж был далек от правды. Похмелье - это симптом, указывающий на
пьянство. А пьянство, по меткому замечанию Виссариона Григорьевича
Белинского, есть не что иное, как русская болезнь непонятого одиночества...
Очень точное определение. Вот и Серегин мучился неизвестно от чего больше -
то ли от похмелья, то ли от осознания своего одиночества... Во второй
половине дня он слегка физически оклемался, но муки душевные, наоборот,
усилились, и Серегин решил, что таскать дальше в себе всю осознанную им
накануне информацию просто не сможет. Он попробовал дозвониться Степе
Маркову, но того не оказалось на месте. Тогда Обнорский решил плюнуть на
гордость и набрал телефон Кудасова. К сожалению, звонил он уже после того,
как Марков поделился с Никитой Никитичем своими сомнениями относительно
Серегина. Поэтому Кудасов отреагировал на звонок Андрея более чем холодно и
предложение встретиться и поговорить на серьезную тему отклонил.
- Как-нибудь в другой раз, - сухо сказал Обнорскому Никита Никитич. - У
меня сейчас очень много работы.
И повесил трубку.
Андрей едва не заорал от досады. Но он уже готов был плюнуть на все свои
амбиции и даже начал снова набирать номер Кудасова, чтобы сказать ему прямым
текстом: у меня, мол, убойная информация, и если ты не захочешь со мной
встречаться, то сам потом локти свои искусаешь, да поздно уже будет...
Телефон Кудасова оказался занятым. Слушая короткие гудки в трубке,
Обнорский матерился вслух стесняясь, поскольку, кроме него, никого в
квартире небыло Андрей все ровно дозвонился бы до ы Никитича, если бы в его
похмельных мозгах не родилась другая "удачная" мысль - связаться Женькой
Кондрашовым, тот как раз оставил мер своего радиотелефона для экстренных
ситуаций А сейчас ситуация - экстреннее бывает конечно, но лучше не надо...
и хрен с ним, с Никитой, в конце концов можно с Женькой все перетереть,
глядишь, у него какая-нибудь идея появится... Кондрашову, несмотря ни на
что, Обнорский верил почти как себе и знал, что Женька никогда его не сдаст
и не подставит. Может быть, впишется и не во всякую запутку, но, по крайней
мере, никогда не сдаст. А это уже много по нынешним-то временам...
В общем, позвонил Серегин на радиотелефон Кондрашову и, услышав Женькин
голос, сразу сказал главное:
- Старый, это Андрей, у меня проблемы. Нужно срочно встретиться и
поговорить. Долго поговорить. Пару часов минимум.
- Еб тыть, Андрюхин, ну до чего же вовремя, - вздохнул Кондрашов в свою
радиотрубку. - Большие проблемы-то?
- Достаточно большие.
- М-да... Придурки тянутся друг к другу... Ты на удивление неоригинален.
У меня тоже проблемы, но, надеюсь, проходящие...
- А что у тебя?
- У меня... э-э-э... работа... А твои-то заморочки терпят хоть дня
три-четыре? Чтоб я свое говно разгрести успел?
- Н-не знаю, - неуверенно пробормотал Обнорский. - Может, и терпят...
Скорее всего терпят, но только если не больше четырех дней...
- А что случилось-то? - Судя по помехам, Женя ехал куда-то в машине и
разговаривал, сидя за рулем.
- Да так... Вписался я тут в одну очень говенную историю с антиквариатом
и антикварами... Теперь не знаю, как из нее выписаться...
- Понятно, - протянул Кондрашов. - Да. антиквариат - это тебе не муха на
палке. Ладно, не зди. Капустин, выебут - отпустят...
- не до шуток мне, старичок. Чувство юмора отбили - серьезно ответил
Андрей.
Понял, не дурак. Приду в трусах... Кстати, это мысль, насчет трусов-то...
Да что ты хуиню какую-то плетешь?! - взорвался Обнорский. - Я тебе
русским языком объясняю: у меня проблемы, а ты все смехуечки да
пизды-хаханьки...
- Ш-ш-ш, - сказал Женя. - Экий ты стал нервный... Так вот, насчет
трусов... Предлагаю через четыре дня в двадцать ноль-ноль в сауне на
Матросова... Заодно и помоемся? А? Я там зарезервирую все заранее...
- Понял, приду в трусах, - мрачно откликнулся Серегин. - Если жопа цела
будет...
- Да, ты уж постарайся, - хмыкнул Кондрашов. - И ни в коем случае не
читай детективы на ночь. Психоз может начаться. Все, до встречи.
- Пока, - буркнул Андрей гудкам отбоя. Несмотря на то, что Женька явно не
отнесся к его просьбе достаточно серьезно, Обнорский почувствовал некоторое
облегчение и, поворочавшись на своей тахте, даже смог уснуть на пару часов.
Обычно не подводившая Серегина способность предчувствовать опасность в этот
раз не проявилась никак. Наверное, ангел-хранитель Андрея, спугнутый тяжким
похмельем, отлучился куда-то...
Они оба сделали по ошибке - Женя и Андрей. Андрей совершенно напрасно
брякнул по телефону про свои проблемы с антиквариатом и антикварами. А Женя
вообще сотворил абсолютно недопустимую для бывшего опера дурость: назвал
точное место и время их встречи через четыре дня. Но если ошибка Обнорского
хотя бы частично объяснялась похмельнои нехорошестью мозгов, то прокол
Кондрашова вобще не поддавался никаким объяснениям. Возможно, Женя просто не
придал особого значения тому, что кто угодно гипотетически может срубить
информацию о нем Кондрашов ведь не прятался в подполье, а легалом, жил в
известном адресе и был достаточно доступен - и для врагов, и для друзей.
Если бы его захотели, допустим, арестовать бывшие кол леги - они бы все
равно достали... А может быть Женя, как и многие в 1992 году, еще питал
иллюзии относительно невозможности прослушивания радиотелефонов...
Через четыре дня одному из них пришлось расплатиться за ошибку жизнью...
Но это случится только через четыре дня. А пока Обнорский спал. И спал его
ангел-хранитель...
Ващанов уныло смотрел в своем кабинете по изъятому на каком-то обыске
видео американский боевик. Полиция Майами весело и уверенно, с огоньком и
бойскаутским задором шла по следам торговцев наркотиками. Это увлекательное
занятие американские копы разнообразили баддежами на шикарных пляжах в
обществе совершенно умопомрачительных девок, удивительно похожих на двух
валютных проституток из "Астории",
Несмотря на нагоняемую такими фильмами тоску, Геннадий Петрович часто
крутил американские боевики у себя в кабинете. Подполковнику было приятно
ощущать себя намного умнее режиссеров и сценаристов. После таких просмотров
Ващанов казался себе очень хитрым и находчивым.
На этот раз провести до конца сеанс релаксации Геннадию Петровичу не
удалось - в дверь постучали и в кабинет впорхнула секретарша Лерочка.
- Чего тебе? - хмуро спросил подполковник.
- Ой, Геннадий Петрович, - затараторила Лера. - Я отпроситься... Можно
мне сегодня пораньше уйти по семейным? Я хоть сериал спокойно посмотреть
смогу.
- Телевизор и тут имеется, - сварливо ответил Ващанов, но, взглянув в
широко распахнутые умоляющие глаза секретарши, смягчился. - Ладно уж. В пять
можешь идти. Если новых вводных не поступит...
В дверь снова постучали.
- Ну кто там еще?! - рявкнул подполковник.
Прям как канализацию прорвало, честное слово...
В кабинет вошел Колбасов. Владимир Николаевич алея озабоченным чем-то и
все время поглядывал ка носок своего правого ботинка.
- А Володя... Заходи, заходи, - сбавил тон Ващанов. - Что у тебя?
Колбасов выразительно скосил глаза на Леру, которая почему-то не
торопилась выходить из кабинета. Подполковник перевел взгляд на секретаршу:
- Тебе еще что-то?..
- Нет, Геннадий Петрович, - щебетнула Лера. - Так я пойду?
- Иди, иди, - закивал Ващанов, но внезапно передумал. - Стой!
Секретарша испуганно замерла у самой двери. Подполковник вылез из-за
стола и, поправляя рамень на животике, неожиданно провозгласил:
- Даю тест на сообразительность! Обоим! Скоро всех сотрудников
тестировать будем. Людей-то нет... Ну-ка быстро - что такое: висит груша,
нельзя скушать? А?
Лера и Колбасов переглянулись и с полминуты молчали, потом Владимир
Николаевич кашлянул и осторожно ответил:
- Тетя Груша повесилась?.. Ващанов цыкнул зубом.
- Стереотипно мыслишь, Вова, шире смотри на вещи... А ты что скажешь?
Геннадий Петрович повернулся к Лере. Секретарша хлопнула глазами, с
натугой покраснела и протянула с кокетством, которого от нее обычно ждали:
- Ой, ну вы нахал, Геннадий Петрович!
Ващанов довольно подмигнул Колбасову, кивая на Леру.
- А?! Соображает... Ладно, ступай, Лерочка, ступай...
Секретарша гордо удалилась, хлопая тонкими ик-рами в широких голенищах
сапог. Колбасов, прищурившись, смотрел на эти голенища, пока Лера не исчезла
за дверью, и напряженно думал: "Где ж ты, сука, Деньги на такие сапожки
отсосала?"
После того как дверь закрылась, Колбасов посмотрел Ващанову в глаза и
тихо сказал:
- Геннадий Петрович, что-то мне порой кажется - сучара порядочная эта
Лерочка... Все подслушивает, подсматривает, везде нос свой сует...
Подполковник задумчиво сунул руки в карманы брюк и повернулся к окну.
Колбасов ударил по болевой точке, Ващанов уже давно подозревал, что
секретарша стучит на него в Комитет. Особых оснований для таких подозрений
не было, но подполковник знал что контора всегда любила вербовать
секретарш...
Геннадий Петрович вернулся к столу и, садясь благодарно взглянул на
подчиненного:
- Пожалуй, ты прав... Менять ее пора. Такова жизнь, Вовуня, никому верить
нельзя, никому... Лера эта - мозжечок-то с ноготок, а туда же... Вот ведь
блядь какая... А я тоже смотрю последнее время - все прислушивается,
присматривается... Думал, кажется мне, а оказывается, и со стороны видно...
- Угу, - кивнул Колбасов, притопивший Леру исключительно за то, что она
успешнее его прошла тест подполковника. Кивок снова уронил взгляд Владимира
Николаевича на правый ботинок - и опер не удержался, нагнулся и колупнул
носок сапожка указательным пальцем.
- Что ты там говнодавы свои ковыряешь?! - немедленно взорвался ставший
очень раздражительным в последнее время Ващанов. - Ты бы еще в трусах у себя
покопался!..
Владимир Николаевич выпрямился и огорченно развел руками:
- Извините, товарищ подполковник... Ботинок мне эта сволочь испортила...
Новый совсем. Позавчера только первый раз надел...
- Какая сволочь? - не понял Геннадий Петрович.
- Да Копытов, участковый этот коррумпированный с Васильевского... Мы его
немножко поучили, а то он вздумал в полный отказняк пойти... И надо ж так,
эта сука клыком своим поганым кожу мне на "колесе" распорол... Новые совсем
ботинки...
Дошло до Ващанова не сразу, а когда дошло, то почему-то очень холодно
стало в животе, хотя и был Генадий Петрович не из слабонервных и за годы
ментовке навидался всякого. Подполковник дернул Кадыком и вдруг спросил
тихо:
- Вова, ты когда маленьким был, ноги у кузнечиков не отрывал?
Неа , - ответил Владимир Николаевич чуть обиженно. - Не отрывал... Да
этот Копытов, товарищ подполковник, мразь законченная, вы же сами материалы
читали...
(Володя Колбасов трудился в тринадцатом отделе - отделе по борьбе с
коррупцией. Этот отдел ОРБ ненавидели все менты города - правильные и не
правильные. Потому что именно этот отдел сажал на нары и тех, и других.)
- Да, - сказал Ващанов. - Читал... Конечно, Володя, все правильно.
Подполковник искоса глянул на опера и неожиданно почувствовал страх. С
ним вообще в последнее время частенько стали случаться приступы холодного
ужаса, но в данном случае Геннадий Петрович вдруг подумал о том, что
вывернись ситуация как-то по-другому, и Володя Колбасов мог бы с такой же
легкостью и об него, Ващанова, свои ботинки испортить... И так же
расстраивался бы потом...
Подполковник и раньше в глубине души побаивался Колбасова. Ну не то чтобы
даже побаивался, а так - опасался... Дело было в том, что числились за
Владимиром Николаевичем два трупа. Вполне официальных, естественно, безо
всякой там уголовщины, - просто во время двух задержаний Колбасов счел
необходимым применить оружие, и в результате два бандюгана ласты склеили...
Все правомерно было, все обоснованно, никаких претензий оперу никто не
выказывал...
А вот Ващанову за все шестнадцать лет в органах ни разу стрелять в живого
человека не приходилось. Когда он в операх бегал, время было другое: тогда
любой выстрел (даже в воздух) считался событием чрезвычайным, немедленно
назначалось служебное расследование и начиналась прокурорская проверка.
короче, в те времена опера предпочитали стволами только бутылки с пивом
открывать, а стрелять себе дороже выходило...
Поэтому и поглядывал Геннадий Петрович на Колбасова с некой им самим не
контролируемой опаской - так почти всегда смотрит никого не убивавший
человек на того, кому кровушку чужую пролить довелось... Но опаска опаской,
а при этом понимал Ващанов, что не обойтись ему без опера, потому что тот
умел и мог делать то, чего не мог и не умел подполковник... А самое
неприятное заключалось в том, что и Колбасов, кажется, начал понимать это.
Проскальзывало его понимание сквозь маску почтительного дисциплинированного
подчиненного...
- Ладно, Володя, - устало подпер скулу рукой подполковник. - Рассказывай,
с чем пришел. Или у меня в кабинете светлее, царапины на ботинках лучше
разглядеть можно?
Колбасов виновато хмыкнул, но тут же приосанился, понимая, что
принесенная им новость окажется для шефа чрезвычайно важной.
- Информация есть, Геннадий Петрович... Любопытная. Через три дня, в
понедельник в двадцать ноль-ноль, Серегин-Обнорский и Кондрашов встречаются
в баньке на Александра Матросова. Журналист собирается сообщить своему
дружку кое-что важное об антикварах и антиквариате...
Опер смотрел Ващанову прямо в глаза не мигая, и подполковника слегка
заколотило, потому что он очень хорошо понял цену этой информации.
- Хорошо, Вова, - севшим голосом сказал после долгой паузы подполковник.
- Хорошо... Ты иди пока к себе, мне часок-другой подумать надо, а потом
пошепчемся и решим все...
Лукавил Ващанов. На самом деле принципиальное решение он принял уже
тогда, когда они с Колбасовым молча смотрели друг другу в глаза, а время ему
было нужно лишь для отработки деталей...
Когда опер вышел, подполковник закурил и постарался спокойно еще раз все
просчитать.
Итак, Серегин и Кондрашов встречаются в бане для доверительного
разговора. Конечно, самое толко-было бы в этой ситуации просто
проконтролиро-вое пг-тпрчу техническими средствами. Это если бы оброботка
журналиста была легальной. Да дело, если совсем по совести, не в
прокурорской санкции можно было бы обставиться и для прокурора, не впервой,
как говорится... А вот что там в бане этот Обнорский болтать начнет?
Своих-то личных возможностей для прослушивания у Ващанова не было такие
мероприятия осуществляла отдельная служба, и результаты никак не стали бы
исключительной собственностью подполковника - с расшифровками могли
ознакомиться и другие люди, у которых возникло бы много вопросов...
Можно было бы, конечно, слить информацию о предстоящем рандеву в сауне
Палычу, а его ребятки без всяких глупых прокурорских санкций отлично срубили
бы, о чем Андрюша с Женей покалякать решили... Но отдавать Антибиотику
"полуфабрикат" не хотелось. Очень не хотелось. Палыч в последнее время стал
меньше доверять подполковнику, а стало быть, Ващанову необходима была
убедительная реабилитация. Геннадию Петровичу позарез нужно было показать не
только свою полезность, но и необходимость, и даже незаменимость. А все это
мог дать только конкретный, убедительный и осязаемый результат... О чем там
Кондрашов с Обнорским в бане болтать будут - это еще бабушка сказала надвое.
Интересный разговор у них сложится - все лавры себе Палыч заберет, а если
туфта пойдет - виноватым Ващанов окажется... Ну и было еще одно
обстоятельство: если Серегин действительно знает что-то об "Эгине", то было
бы очень даже неплохо, если бы информацию эту снял с него именно Ващанов...
Мало ли как дело повернется... Информация никогда лишней не бывает... нет,
подполковник не собирался кры-сятить картину, даже если все сложилось бы
удачно... Но если именно он, Ващанов, принесет "Эгину" Палычy на блюдечке,
тогда и цена за работу вырастет существенно вырастет...
Геннадий Петрович вздохнул. Раз такой расклад учается - что ж... Дорожка
остается только одна...
Только одна. И, к сожалению, она очень узкая скользкая... Но ведь мы не
всегда свои дороги выби раем. Иногда и они выбирают нас...
Колбасова к себе в кабинет подполковник вызва только под вечер. Разговор
предстоял долгий и вязкий хотя Ващанов и был уверен в том, что опер и сам
все прекрасно понимает. Взгляд иногда говорит больше чем длинная речь...
- Ты проходи, Вова, проходи, присаживайся.. Умаялся небось?
"Наполеончиком" побалуемся?
- Не откажусь, - скромно кивнул Колбасон. Геннадий Петрович сходил к
заветному холодильнику, извлек оттуда пузатую черно-зеленую бутылку, быстро
скрутил пробку, расплескал по двум стаканам золотистую жидкость.
- Ну, будем, что ли?..
Они чокнулись, выпили коньяк, как водку, подышали потом тяжело,
покряхтели. Закурили.
- Интересная штука жизнь, - издалека начал Ващанов. - Сплошные
несправедливости вокруг. Тот, кто ворует, на Майами загорает, а ведь воруют,
Вова, воруют по-черному... А кто-то до получки не дотягивает...
- Известное дело, - откликнулся Колбасов. - Кому - - нары, а кому -
Канары...
- Вот-вот, - кивнул Геннадий Петрович. - Ты бутербродик будешь?
- Можно...
Подполковник снова сходил к холодильничку, достал половинку батона, банку
красной икры и начатую пачку масла. Бутерброды Ващанов смастерил сам и
икорку намазывал на булку щедро, не жалеючи...
- Держи, Володя, подкрепись...
- Спасибо.
Вторые порции коньячка ушли в организмы еще лучше, чем первые: под икорку
он хорошо уходит, коньячок французский... Если б еще клопами не пах Но нет в
мире совершенства...
- Меня что больше всего сейчас тревожит, Володя... - продолжил разговор
Геннадий Петрович. . Для более успешной - понимаешь, борьбы с организованной
преступностью... А разные чистюли вроде Никитки Кудасова нашего руки боятся
себе испачкать... А ведь вор-то, Вова, вор должен в тюрьме сидеть. И,
заметь, любой ценой.
- - Я тоже так считаю, - поддакнул чуть раскрасневшийся от коньяка
Колбасов.
- Это хорошо, - кивнул Ващанов. - Масштабно мыслишь, Вова.
По-государственному. Народ ждет от нас наведения порядка, и наша задача -
этот порядок обеспечить. "Если враг не сдается - его уничтожают". Знаешь,
кто сказал?
- Карл Маркс? - попытался угадать опер.
- Почти, - покрутил головой подполковник. - Сталин это сказал... Я тебе
говорил, Вова, что ты в резерве на работу с большим объемом? Давай-ка за это
еще по пятьдесят капель...
Они выпили по третьей. Ващанов облизал губы и задал новый вопрос:
- Как ты думаешь, чем труд руководителя отличается от исполнительской
работы?
- Ответственностью, - подумав, сказал Колбасов.
- Не только, Вова, не только... Еще - умением видеть перспективу. А
бывает так, что перспективу эту и подстегнуть надо...
- Я понимаю, - закивал Владимир Николаевич.
- Вот и славно, - улыбнулся подполковник. - Слушай, да что мы с тобой все
о работе да о работе... Так тоже нельзя. Однобоким человеком стать можно. У
меня кроме работы - веришь, Вова, - и нет-то почти ничего... Одни служебные
отношения. А это не правильно. Надо, чтобы рядом друзья были, чтоб не только
по службе. Чтоб в трудную минуту проблемы помогли перемолоть, а в радостные
- радость с другом делить приятнее... Понимаешь?
- Понимаю...
- Ну и ладно... Пойдем-ка, Володя, по коридору гуляем. Накурено тут у
нас, пусть проветрится
Разговор приблизился к слишком опасной черте, чтобы Геннадий Петрович
рискнул ост
...Поділитися у соцмережах
