Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
Андрей КОНСТАНТИНОВ
БАНДИТСКИЙ ПЕТЕРБУРГ:
АДВОКАТ.
СУДЬЯ.
ЖУРНАЛИСТ.
ВОР.
СОЧИНИТЕЛЬ.
Андрей КОНСТАНТИНОВ
БАНДИТСКИЙ ПЕТЕРБУРГ I
АДВОКАТ
(АДВОКАТ-1)
От автора
История создания романа "Адвокат" необычна. Я, собственно, не собирался
писать художественное произведение. Но в конце 1993 года пришел ко мне в
редакцию известный режиссер Валерий Огородников, который неожиданно
буквально потребовал, чтобы я написал для него сценарий фильма-драмы о жизни
современных бандитов. Я долго отнекивался, но Валерий оказался настойчивым
человеком с хваткой бульдога. Сценарии я писать не умею, поэтому у меня
стало выходить из-под пера что-то вроде романа... На самом деле, видимо, у
меня в душе давно зрело желание реализовать хотя бы частично ту оперативную
информацию, которую я приобрел в ходе различных журналистских расследований
и использовать которую в публицистике не было возможности по вполне понятным
причинам: ходить по судам не хотелось. А соблазн был велик... Поэтому я стал
писать художественную прозу. В работе над "Адвокатом" мне оказал неоценимую
помощь уникальный человек, ставший живой легендой как для правоохранительных
органов Петербурга, так и для криминальных кругов. По ряду причин этот
человек выбрал себе псевдоним Сафронов. Без постоянных и детальных
консультаций с ним книга вряд ли была бы написана.
В "Адвокате", наверное, многие увидят узнаваемых персонажей, знакомые
комбинации...
Есть в этой книге и кусочки моей биографии, и биографии близких мне
людей. И все-таки прошу не забывать, что это - художественное произведение,
где все образы - собирательные, события - вымышленные, а изложенная фактура
не может быть использована в суде.
Я благодарен всем экспертам, помогавшим мне в работе над "Адвокатом". Я
помню всех - и живых, и мертвых, и тех, кто сегодня продолжает занимать свои
посты, и тех, кто оказался в зоне. Не буду никого называть отдельно, но я
никого и ничего не забыл.
Очень хочется верить, что наша работа найдет своего читателя.
Июнь 1995 года
На Смоленском кладбище, что на Васильевском острове Петербурга, который в
описываемое время назывался еще Ленинградом, был тихо и сумрачно. На упавшей
могильной стеле с полустертой дореволюционной надписью сидели два парня в
костюмах и при галстуках. Между ними стояла бутылка "Русской", уже
ополовиненная, украденный из автомата с газированной водой граненый стакан,
открытая бутылка "пепси-колы" и развернутый плавленый сырок "Дружба".
- Ну что, Серега, - сказал светло-русый, набулькивая водкой стакан до
половины, - помянем рабу Божью Катерину...
- Перестань, - черноголовый говорил запинаясь, через силу выдавливая
сквозь зубы слова. - Нельзя так о живом человеке... Нельзя, Олежка... В
конце концов, она...
- Нашла себе конец, - с горечью перебил его Олег и выпил водку одним
махом. Запив ее "пепси", он налил стакан Сергею. Тот взял его и, повертев,
подождав немного, сказал без улыбки, с какой-то болью и усталостью в голосе:
- Дай Бог ей всего... Да и нам тоже.
И выпил, не морщась.
Они молча посидели, подождали, пока водка "дойдет", потом закурили
"Родопи", которые Сергей вытащил из кармана пиджака.
- А для меня она все равно что умерла, - сказал Олег, докуривая сигарету
до фильтра и отшвыривая окурок вглубь, к заброшенным могилам.
Сергей молчал, уткнув лицо в подтянутые к груди колени.
- Дело не в том, что она решила выйти замуж, - продолжал Олег. - Дело в
другом, я просто сформулировать это не могу...
- Хватит, Олег, - перебил его Сергей, вставая. - Лучше баб могут быть
только бабы... Пошли в общагу. К "психологиням". Заодно и нажремся в
приличных условиях...
Они пошли через могилы к краю кладбища, чтобы напрямую выскочить к
"восьмерке" - общежитию номер восемь университета, где на пятом этаже жили
"психи" (студенты и студентки психфака). Однако на самом краю Смоленки они
наткнулись на огромный котлован, которого еще совсем недавно не было. Из дна
котлована торчали вверх прутья толстой арматуры, словно колья в "волчьей
яме".
- Ни хрена себе, - сказал Сергей и вдруг неожиданно для Олега прыгнул
через яму. Прыжок был неудачным: его толчковая нога поскользнулась в грязи,
и Сергей, потеряв равновесие, приземлился на самый край котлована. Отчаянно
взмахивая руками, Сергей падал спиной на арматуру, но Олег молча бросился
вперед и толкнул Сергея в спину, отшвырнув его от края, а сам упал грудью на
край ямы и начал сползать вниз. Сергей развернулся и схватил Олега за руку.
Сопя и матерясь, они возились в грязи на краю котлована, пока наконец Сергей
не вытащил Олега наверх.
- Да... Сходили на "блядки", - сказал Сергей, осматривая вывалянные в
грязи костюмы. - Дома скандал будет. - Они сели прямо на землю и закурили.
- Знаешь, Серега, - сказал Олег, держа сигарету в подрагивающих пальцах,
- я ухожу с факультета...
ЧАСТЬ I
СЛЕДОВАТЕЛЬ
...Челищев мучительно выплывал из сна. Со временем он научился
чувствовать приближение опасности или беды. Эти ощущения, как правило,
приходили к нему ночью, и, проснувшись, он, словно зверь, чующий
надвигающийся лесной пожар, становился напряженным и нервным. Иногда
предчувствия не сбывались, но Сергей знал, что беда была где-то рядом,
просто по капризу судьбы она прошла стороной, выбрав себе другую жертву.
- Ты что, Челищев?! - над Сергеем склонилось женское лицо. Челищев
несколько секунд смотрел, не узнавая, а потом облегченно вздохнул. Лицо
принадлежало секретарше прокурора города Юлечке Ворониной. Голые ноги, грудь
и все остальное - тоже.
"Ой, мама, - подумал Челищев, закрывая глаза, - вот это я выдал!"
Минувшим вечером в прокуратуре состоялся небольшой сабантуйчик по поводу
присвоения Сергею очередного специального звания. Пили прямо в маленьком
кабинете Челищева, пили много и тяжело, как это принято у "следаков". В
какой-то момент появилась Воронина в короткой юбке. Сергей старался не
смотреть на Юлины коленки, потому что в прокуратуре поговаривали, что, кроме
обязанностей секретарши, Юля выполняет при прокуроре города Прохоренко еще
кое-какие обязанности - но уже не в служебное время...
Но коленки у нее были очень уж круглые, к тому же Воронина умудрялась
вертеться в тесном кабинетике так, что постоянно задевала Сергея то грудью,
то бедром, то еще чем-то, и в конце концов довела Челищева до такого
состояния, что еще немного - и он поволок бы ее трахать в темный угол
какого-нибудь коридора...
Финал "банкета" Сергей помнил смутно, видимо, выпитая водка вызвала у
него какой-то провал в памяти. Очнулся он уже в такси, на заднем сиденье,
где настойчиво шарил рукой у Юли под юбкой, а она, делая вид, что ничего не
происходит, прерывающимся голосом объясняла дорогу невозмутимому пожилому
"мастеру"...
Сергей и сам не очень понимал, что с ним происходило, наверное, виной
всему было четырехмесячное воздержание - итог мучительного развода с
Натальей, после которого на женщиной вообще смотреть не мог, потому что
сразу же начинал вспоминать скандалы, слезы, суд...
И вот - прорвало! Он начал расстегивать юбку на Ворониной еще в лифте и
практически раздел ее у двери квартиры, которую она лихорадочно пыталась
открыть, постанывая и выгибаясь всем телом...
Ввалившись в квартиру, они даже не успели включить свет. Сергей овладел
Ворониной прямо в коридоре, как-то по звериному рыча, чего он раньше,
кстати, никогда за собой не замечал.
- Ой, миленький, Сережа, что же ты делаешь со мной, - стонала Юля, гладя
его по спине...
Потом она убежала в душ, а Челищев принялся осматриваться в квартире.
Интересно, как это могла молодая девчонка получить такую приличную хату?
Ответ на этот вопрос пришел сам собой, когда Сергей обнаружил на письменном
столе дорогой серебряный портсигар с выгравированной надписью: "Прокурору
Ленинграда Николаю Степановичу Прохоренко в день пятидесятилетия от коллег с
любовью и уважением". Челищев хмыкнул и положил портсигар на место, вытянув
из него сигарету. В груди у него возник легкий холодок, но тут Юля,
приоткрыв дверь ванной, крикнула:
- Сережа, иди сюда, помоги мне...
Челищев, стягивая с себя китель, направился в ванную, напевая песню из
"Неуловимых мстителей":
"Вы нам только шепните, мы на помощь придем..."
Потом было шампанское и краткий практический обзор "Камасутры", который
Воронина мастерски устроила для Челищева. Впрочем, Сергей не был уверен, что
Юля даже слышала о "Камасутре", но возможное отсутствие теоретической
подготовки никак не сказывалось на Юлиной практике...
А потом они уснули, и сон, сначала легкий и приятный, вдруг превратился в
полузабытый кошмар котлована с прутьями арматуры, готовыми пробить спину...
- Ты что, Челищев?! - повторила Воронина, с испугом глядя на Сергея. - Ты
так жутко стонал. Приснилось что-то? Иди ко мне, я тебя пожалею, успокою...
Сергей не противился Юлиным рукам, но вчерашнего возбуждения уже не было,
и вскоре они задремали, обнявшись. Сергей хотел, засыпая, сказать Ворониной
что-то нежное, но язык не повернулся, потому что именно в этот момент
вспомнился вдруг серебряный портсигар с выгравированной надписью...
Телефонный звонок отшвырнул их друг от друга, как нашкодивших школьников.
Юля торопливо перелезла через Сергея и побежала к вишневого цвета кнопочному
аппарату в прихожей (Челищев мог поклясться, что такие аппараты в магазинах
города никогда не продавались. По крайней мере - в обычных магазинах) .
- Да, слушаю... Да, я... А сколько времени?.. Полдесятого?! - доносился
из прихожей громкий Юлин голос. - У меня будильник остановился, наверное,
батарейки сели... А я откуда знаю, где он?! Не знаю, Ярослав Сергеевич, ваши
намеки как-то не доходят... Он подвез меня на такси и уехал... Шеф требует?!
Срочно?! Но где же я его?.. - на другом конце, видимо, повесили трубку. Юля
растерянно выглянула из прихожей:
- Ничего от дорогих коллег не скроешь. Тебя ищут, Сережа. Шеф вызывает,
срочно. Я сказала, что ты меня только на такси подвез. Это Никодимов звонил.
Она виновато взглянула на Сергея и зачем-то пояснила:
- Первый зам Прохоренко.
- Я знаю, чей Никодимов зам, - буркнул Сергей, путаясь в брюках. -
Настучали уже...
Ярослав Сергеевич Никодимов, первый заместитель прокуратуры города, был
большим борцом за нравственность и дисциплину сотрудников. С этой целью он
еще в застойные годы создал в прокуратуре целую сеть информаторов о
настроениях в умах и поступках и ломал карьеры провинившихся спокойно и
методично. Правда, в последнее время, когда из прокуратуры люди стали бежать
на "частные хлеба", Никодимов несколько поутих, потому что некомплект
сотрудников и так уже превысил все допустимые нормы. Однако Ярослав
Сергеевич убежденно полагал, что все еще "устаканится" и вернется на "круги
своя", потому что без прокуратуры не обойдутся "ни красные, ни белые, ни
зеленые, ни полосатые". А потому Никодимов собирал "компру" на подчиненных
впрок, до поры до времени. Впрочем, поговаривали, что "компру" он собирал не
только на подчиненных.
- Ты-то как? - стоя в дверях, Челищев обернулся к Юле, но она махнула
рукой - мол, как-нибудь. Сергей застучал каблуками вниз по лестнице.
- Кобель! - полузло, полунежно выдохнула Воронина, закрывая дверь
квартиры и приваливаясь к ней спиной. Потом она прошла в комнату и достала
из шкафа маленький портрет Прохоренко в парадной прокурорской форме. Выйдя
на кухню, она взяла тряпку и, смачно плюнув Прохоренко в рожу, стала
тщательно протирать стекло.
В прокуратуре Челищев первым делом заглянул в себе в кабинет - он сиял
чистотой, если слово "сиял" вообще можно было применить к маленькой каморке
типа поставленного на боковую грань школьного пенала, незначительно
увеличенного в размерах.
- Молодец, баба Дуся, . - пробормотал Сергей.
Баба Дуся была старенькой уборщицей и работала в прокуратуре с
незапамятных времен. Про нее ходили странные легенды, что когда-то она была
вовсе не уборщицей, а занимала совсем другую клетку в шахматном раскладе
этого угрюмого учреждения. Баба Дуся много чего знала, но делилась своими
знаниями крайне редко, под настроение, которое у нее обычно было угрюмым. Но
иногда, выпив рюмку со "следаками", она вдруг рассказывала кое-что из давно
забытых времен, причем речь ее вдруг делалась грамотной и ироничной. У нее
были на этаже свои любимцы, у которых она убирала тщательно и до начала
рабочего дня. К тем же, кого баба Дуся не жаловала, она имела привычку
вваливаться с ведром и тряпкой прямо во время допроса, сбивая всю
выстроенную нелюбимым следователем психологическую атмосферу "раскалывания"
допрашиваемого. К Сергею, впрочем, она всегда относилась с теплой суровостью
старой одинокой женщины, и еще ни разу Сергей не находил в своем кабинете по
утрам следов вечерних пьянок, которые в последнее время случались все чаще.
- Молодец, баба Дуся, - повторил про себя Челищев, выплюнул комок мятной
жвачки в мусорную корзину и, пригладив волосы, направился к прокурору.
Николая Степановича Прохоренко в прокуратуре не любили и за глаза
называли обидной кличкой Козявочник. Кличка эта очень не соответствовала
лощеной фигуре прокурора, а возникла с легкой руки все той же бабы Дуси,
которая однажды раскрыла Челищеву и его приятелю Андрею Румянцеву,
пригласивших ее на рюмочку, страшную прокурорскую тайну. Оказывается, сидя в
одиночестве в своем прокурорском кабинете, Николай Степанович имел привычку
ковыряться в носу, а потом вытирал козявки, добытые из носа, о нижнюю
поверхность своего рабочего стола. "У него там скоро сталактиты настоящие
нарастут", - угрюмо рассказывала баба Дуся Челищеву и Румянцеву, которые
хохотали так самозабвенно, что даже не обратили внимания на тот любопытный и
странный факт, что уборщица баба Дуся, оказывается, знает слово
"сталактиты"...
Прохоренко не любили скорее всего потому, что был он не "свой", а
присланный в Петербург из Воронежа - очевидно, "на усиление". Естественно,
затормозившаяся цепная реакция карьерного продвижения не оставила
равнодушными многих сотрудников.
Впрочем, с замами Прохоренко нашел общий язык как-то очень быстро и сидел
в своем кресле прочно, обстоятельно и, судя по всему, собирался просидеть
еще долго. Сергею казалось, что лично его Прохоренко недолюбливает, но это
было не более чем ощущение на энергетическом уровне, потому что никаких
конкретных проявлений предвзятости прокурора не было.
Более того, год назад Николай Степанович снял без скандалов и
объяснительных два мокрых глухаря, которые безнадежными булыжниками висели у
Челищева на шее.
Однако сегодня рассчитывать на приятный разговор с Прохоренко явно не
приходилось. Ну в самом деле, какой начальник погладит по голове за то, что
после устроенной на рабочем месте пьянки подчиненный еще и трахнул его
секретаршу? Идя по коридору, Сергей улыбнулся, вспомнив, как один его
знакомый журналист рассказывал, что однажды переспал с секретаршей главного
редактора крупнейшей городской газеты, и главный, вызвав его на "ковер",
долго драл за разные мелкие и крупные провинности, а в конце разговора
повернулся к журналисту спиной и, глядя в окно на Фонтанку, угрюмо буркнул
самое важное: "Да, вот еще... Вику не трогай. Это - святое..."
Все еще со следами улыбки на губах Челищев пересек пустовавшую приемную,
хранившую легкий аромат Юлиных духов, и, одернув несколько раз китель,
глубоко вдохнув и выдохнув, постучал в обитую коричневой кожей дверь.
- Разрешите?.. - Сергей полузашел в кабинет, вопросительно глядя на
Прохоренко.
- Да, Сергей Александрович, заходите, - Прохоренко неторопливо вышел
из-за стола и пошел навстречу Сергею, протягивая руку для пожатия.
"Ни хрена себе! - подумал Сергей, ошеломленно пожимая пухлую, но сильную
ладонь прокурора с какой-то полустертой татуировкой на запястье. - Ишь ты!
По имени да по отчеству, Сергей, мол, Александрович! Еще и ручку
пожаловали... Не иначе, сейчас какое-нибудь говно вывалит".
- Садитесь, Сергей Александрович, - Прохоренко показал рукой на стулья,
стоящие вокруг, стола для рабочих совещаний. Сергей сел и молча уставился на
прокурора.
- У меня к вам, Сергей Александрович, неприятный разговор, - сказал
Прохоренко, расхаживая по кабинету.
Сергей слабо пошевелился на стуле, но прокурор жестом руки остановил его
движение.
- Это касается ваших родителей. Ваш отец Александр Владимирович Челищев
был директором деревообрабатывающего комбината?
- Да, - у Сергея почему-то пересохло в горле, и он с усилием сглотнул. -
Почему - был? Он и есть... Я, правда, вижусь с родителями не очень часто...
Прохоренко остановился у своего стола и взял с него бумажку. Посмотрев на
Сергея как-то странно, он сказал:
- Вот, по утренней сводке... Мужайтесь, Сергей Александрович. Сегодня в
8.15 ваши родители были обнаружены в собственной квартире с признаками
насильственной смерти... Предположительно - разбой...
Голос прокурора доносился до Сергея через звон, который шел в голову от
бешеных ударов сердца.
- И... маму? - Челищева трясло на стуле.
Прохоренко опустил глаза и начал складывать бумагу, тщательно разглаживая
сгибы.
- Держитесь, Сергей Александрович... Сегодня среда. Полагаю, три дня
отпуска вам просто необходимы... Мы, конечно, окажем всю возможную помощь...
Сейчас поезжайте домой... В смысле - к родителям, - прокурор запнулся, как
будто сказал какую-то неловкость. - Адрес, я полагаю, вы помните... Вторая
Советская... - Прохоренко не договорил, помолчал и добавил:
- Внизу можете взять мою машину, скажите Николаю, что я разрешил... Да
он, в общем-то, в курсе. Поезжайте, заодно сразу с опознанием поможете... Ну
и похищенное установить... В общем, что мне вас учить... Там сейчас
Свиридова работает с бригадой... Езжайте. И держитесь! А мы - все, что
сможем...
Челищев молча вышел из кабинета, выдавив из себя что-то вроде странно
прозвучавшего в этот момент "спасибо".
После ухода Челищева Прохоренко, вздохнув, открыл сейф, достал оттуда
бутылку армянского коньяка фирменного ереванского зеленоватого стекла и наго
лил в рюмку, извлеченную из сейфовых же недр. Медленно выпив, он выдохнул
сквозь зубы, помассировал рукой виски и убрал бутылку с рюмкой обратно в
сейф.
Затем Николай Степанович уселся за свой стол и, засунув мизинец левой
руки в правую ноздрю, глубокомысленно уставился в лежавшие перед ним
бумаги...
Дорогу до дома Челищев помнил смутно.
Николай, водитель Прохоренко, Что-то ему говорил, Сергей кивал,
беспрестанно затягиваясь сигаретой...
У подъезда стояли служебные машины, а обычно сидевших на лавочке старушек
не было.
Сергей поднялся по знакомой с детства лестнице, и на последнем пролете у
него вдруг закололо сердце. У дверей квартиры его родителей, квартиры,
которую он всего несколько лет назад перестал считать своим домом, стоял
постовой, шагнувший Челищеву навстречу. Сергей машинально сунул ему
служебное удостоверение и вошел...
В каждой квартире есть свой особенный запах, который не меняется годами.
Этот запах иногда остается единственным сохранившимся напоминанием детства,
и каждый раз, приходя к родителям, Челищев с наслаждением вдыхал его,
уплывая на мгновение в прошлое...
Но сегодня его встретили чужие запахи, и именно в этот момент Сергей до
конца осознал, что ничего уже не поправишь и не вернешь... В прихожей пахло
свежей кровью, какими-то лекарствами и специфическим запахом казармы,
который распространялся, судя по всему, от шаставшего по квартире немолодого
старшего лейтенанта милиции. Он, похоже, был участковым. Старший лейтенант
непрерывно вертел головой, цокал языком и, вздыхая, приговаривал:
- Вот люди живут, а... Вообще народу в квартире было полно. Что-то писала
на журнальном столике дежурный следователь, с которой Челищев был смутно
знаком, деловито работал кисточкой замухрышистого вида эксперт-криминалист,
у которого на лице было явственно написано неудовольствие от затянувшегося
дежурства, бестолково бродил по квартире фотограф...
В квартире действительно было на что посмотреть. Мебель ручной работы из
карельской березы, картины, хрустальные люстры, моющиеся обои, тяжелые
красные с золотом шторы... Квартира всегда была маминым "заповедником". Она
буквально вылизывала ее до нежилой музейной чистоты. И сейчас отдельные
сохранившиеся оазисы этой чистоты дико и страшно контрастировали с пятнами
подсыхающей крови на стенах и полу в прихожей, на смятом постельном белье в
спальне...
Работавшая в квартире бригада выбрала себе в качестве пепельницы большую
глубокую тарелку из старого кухонного сервиза, сохранившегося только
наполовину. Когда-то именно в эту тарелку мать наливала Сергею суп, а сейчас
в ней валялись смятые разномастные окурки, которые полностью заглушили
витавший когда-то в квартире легкий аромат дорогого трубочного голландского
табака...
В принципе, нельзя было сказать, что дежурная бригада вела себя как-то
особенно нагло, по-хамски., Люди вели себя обычно, и Сергей много раз вел
себя точно так же в других квартирах, осматривая место происшествия. В этом,
наверное, и было дело: для работавшей бригады квартира была местом
происшествия, а для Сергея - местом беды. И нельзя было винить ребят за то,
что они отгораживаются, закрываются от чужого горя - если каждый раз пускать
его в душу, можно очень быстро сойти с ума... Все это Челищев понимал
рассудком, но все равно чувствовал раздражение и злость на чужих людей,
равнодушно фиксировавших следы оборванных жизней...
"Это же мои папа и мама, как вы можете так казенно..." - хотелось
закричать, завыть Челищеву. Но он молчал.
Участковый, разглядывая корешки старинных книг, в очередной раз вздохнул:
- Живут же люди...
Вышедший из кухни хорошо знакомый Челищеву Гоша Субботин, старший опер
"убойного отдела" главка, неприязненно посмотрел на старшего лейтенанта и
резко сказал:
- Уже не живут. Хватит тебе охать... Ты соседей опросил?
- Нет еще, я вот только что...
- Ну вот и иди опрашивай, а то охаешь тут. Иди, работай!
Участковый с явной неохотой вышел, продолжая крутить головой и вздыхать
до самой двери.
Субботин подошел к Челищеву, застывшему у серванта, и положил руку ему на
плечо.
- Здорово, Серега... Держись. Я все понимаю, тут ничем не утешишь.
Терпи...
Сергей потянул его за рукав в свою комнату. В ней мало что изменилось,
все вещи были на своих местах...
Челищев достал из потайного бара бутылку водки, фужеры и банку "фанты".
Сев на кровать, налил себе почти до краев, выпил как воду и запил глотком
"фанты".
- Будешь? - Челищев качнул бутылку в направлении Гоши.
Тот неопределенно пожал плечами - мол, я на службе, но... Челищев налил
ему столько же, сколько себе. Субботин выпил водку тяжело, видно, с утра она
не шла...
- Как все случилось?
Субботин жадно глотал "фанту" и в перерывах между глотками начал
рассказывать:
- Видимо, позвонили в дверь... Убитый... Ну, отец твой, пошел
открывать... Он, похоже, брился, щека одна в мыле осталась. Ну, его первого,
похоже, ножом, снизу.
- А... маму?
- В спальне... Горло сзади перерезали... Субботин вздохнул и добавил:
- Хорошо, что ты их уже не застал, минут за десять до тебя в морг увезли.
Незачем на родителей в таком виде смотреть.
Челищев молчал, проклиная водку, которая только жгла желудок и никак не
могла разжать сдавивших сердце тисков...
- Серега, - сказал Субботин, вставая, - я все понимаю... Но ты соберись,
походи по квартире, посмотри, что пропало... Мы бы сразу в ориентировку
включили. Ну, ты сам знаешь-понимаешь. Давай, Серега... - И Субботин вышел
из комнаты, деликатно прикрыв дверь... Сергей тупо смотрел перед собой, пока
взгляд его не сфокусировался на цветной фотографии в рамке, висевшей на
стене напротив дивана.
На фотографии были запечатлены - он, Олег Званцев и Катя Шмелева,
Катенька... Она стояла в центре, а Сергей и Олег по бокам - она обнимала их
за плечи, а ребята придерживали ее за талию. И все трое были в
стройотрядовских куртках, с довольными, смеющимися лицами. Эту фотографию
сделал Александр Владимирович Челищев десять лет назад, когда их стройотряд
"Фемида" вернулся в Ленинград из-под Выборга, где они строили какой-то
комбинат...
Они втроем тогда завалились к Сергею домой, и Марина Ильинична, Сережина
мама, устроила им торжественную встречу - как героям трудового фронта...
Десять лет назад... Челищеву казалось, что это было только вчера...
С Олегом они знали друг друга всю жизнь - с первого класса. И дома их
стояли рядом, и Сергей даже зимой бегал к Олежке в гости, не надевая пальто,
за что его всегда ругала мать. У Сергея они собирались очень редко, потому
что на ребятишек давили чистота и порядок квартиры Челищевых.
В ней было страшно играть, потому что можно было что-то разбить,
испачкать или просто сдвинуть с места, а за это Марина Ильинична обязательно
отругала бы Сергея. А то и отец мог под настроение подключиться и шлепнуть
отпрыска тяжелой, грубой ладонью. Александр Владимирович был тогда
начальником цеха деревообрабатывающего комбината и любил приговаривать: "Мы,
пролетарии, народ грубый, без нежностев" и всегда при этом иронично
улыбался, потому что на самом деле рабочих он не любил, хоть и легко ладил с
ними. А потому собирались они всегда у Олежки, в его трехкомнатной квартире,
где он жил вдвоем с бабушкой. Когда-то в этой же квартире жили и родители
Олега, но они погибли в геологической экспедиции на Енисее, когда Олегу было
три года, и он почти их не помнил. Отец Олега был геофизиком, и они нашли
тогда на Енисее что-то очень важное для страны, потому что посмертно отца
Олега наградили орденом Ленина, а мать - орденом Трудового Красного Знамени,
и ордена эти Олежка часто доставал из старого письменного стола, они с
Сергеем подолгу их рассматривали и даже осторожно примеряли...
В квартире у Олега всегда был уютный, беспорядок, а его бабушка Серафима
Ивановна никогда не ругала ребят за то, что они слишком громко кричали или
прыгали со шкафа на диван, играя в индейцев... А еще Серафима Ивановна умела
жарить чудесную картошку, которую мальчишки называли "жареная на водичке",
потому что на сковородке всегда оставалось много растопившегося сала...
Сергей и Олег совсем не походили друг на друга характерами и часто
ссорились, правда, всегда мирились. Рекорд продолжительности их размолвки
был в шестом классе, когда они, разругавшись из-за кинофильма "Зорро", не
разговаривали целую четверть. Результатом этой размолвки стало то, что они
начали заниматься разными видами спорта - Сергей тогда попал в ДЮСШ в секцию
дзюдо, а Олег почему-то выбрал волейбол. И как потом ни манил один другого
перейти к себе, ни Олег, ни Сергей не решились оставить свои маленькие
сборные. Видеться они после уроков, естественно, могли теперь реже, потому
что тренировки отнимали много времени, но, как ни странно, дружить стали
крепче... А Катя Шмелева появилась в их жизни только в девятом классе. Ее
родители развелись и разменяли квартиру, вот так и оказалась Катерина в их
районе...
Она была необычной девчонкой - во-первых, потому, что была красивая. А
может быть, даже и не красивая, а такая, ну... Ну, для которой хотелось все
делать и перед которой очень хотелось выглядеть клево. Так, чтобы она
одобрила. И чтобы улыбнулась. Она занималась хореографией и танцевала в
ансамбле "Юный ленинградец". Плюс ко всему она была совсем не дура, и над ее
шуточками, бывало, хохотал весь класс... Она была такой девчонкой, к которой
страшно было подойти - страшно не из-за нее, а из-за того, что самому
дураком выглядеть в ее глазах не хотелось...
А сблизилась окончательно их троица в десятом классе, когда Сергей и Олег
страшно отлупили двух пэтэушников, приставших однажды вечером к Катерине,
когда она возвращалась домой...
И Катя стала для ребят другом. Да, именно другом, ничего сексуального. По
крайней мере, так уверяли тогда друг друга Олег и Сергей. Она была
одновременно для них "прекрасной дамой" и "своим парнем", и им было хорошо
вместе, и они чувствовали себя сильными...
А когда пришла пора думать о дальнейшей учебе, Сергей уговорил всю
компанию идти на юридический факультет, о котором давно мечтал...
Расставаться троице не хотелось, а Олегу и Кате было по большому счету все
равно, куда поступать, потому что хотелось стать всеми сразу одновременно -
и артистами, и сыщиками, и космонавтами, кстати, тоже...
Поступили они все довольно легко, потому что Сергей и Олег, ставшие уже к
тому времени кандидатами в мастера спорта, шли по так называемому
"спорт-набору", а у Катиной мамы, вроде, был какой-то друг - большая шишка в
КГБ...
В общем, они поступили. И первый год все было почти так же, как в школе.
Изменения в их отношениях начались после первого стройотряда, на втором
курсе. У ребят появился первый сексуальный опыт, который они приобрели у
более старших девиц с филологического факультета, который однозначно
считался общеуниверситетским "блядюшником". Соответственно, другими глазами
они стали смотреть и на Катерину. И друг на друга, потому что стали видеть
друг в друге соперников. А Катя вроде бы стала как-то стесняться Олега и
Сергея, начала капризничать и раздражаться и как-то странно шутить, говоря
что-то вроде:
"Хороши дружки-приятели, всех ухажеров у бедной девушки пораспугали, а
сами как собаки на сене". Казалось, она чего-то ждет от них, или от одного
из них, но Олег и Сергей только костенели и мрачнели в ее присутствии, да и
без нее тоже что-то перестали клеиться у них разговоры... И видеться они
стали после лекций совсем редко, бросая друг другу с искусственными
улыбками: "Пока... Я на тренировку..." - "А я - в музей"... "А у меня в
библиотеке дела есть".
Но что-то зрело, и взрыв был неизбежен. Так и случилось. После того как
они благополучно сдали последний экзамен за второй курс, Катя неожиданно
объявила Олегу и Сергею, что выходит замуж. Да за кого! За генерального
директора одного из самых крупных питерских заводов, за члена горкома
партии, за сорокадвухлетнего старика (ведь сорок два - это старость для
девятнадцатилетних мальчишек...)!
Катерина вываливала им эти подробности торопливо и с какой-то
агрессивностью, когда они сидели на своем любимом месте, в сквере у
Университетской набережной. Ребята молчали. Самым печальным в этой новости
было то, что Катин муж должен был "уходить" в Москву - на повышение в
министерство. Уезжала с ним и Катя, переводясь на юрфак МГУ...
- На свадьбу-то хоть пригласишь? - с какой-то брезгливой улыбкой спросил
ее Олег.
- Да, мы бы молодого "зацепили", - поддержал его Сергей. Вроде и ничего
особо обидного не сказали, а тоном, выражением лиц словно по щекам Катю
отхлестали. Она, естественно, разревелась и, обозвав друзей сопляками,
убежала... И словно тепло душевное с собой унесла. Пусто стало ребятам и
плохо. Они пошли пить водку на Смоленское кладбище, и Сергей там чуть не
свалился в котлован на прутья арматуры...
А осенью Олег ушел с факультета, как его Сергей ни отговаривал. На все
уговоры Олег отвечал: "Не хочу. И не могу. Мне развеяться надо". Он,
естественно, попал в армию, потому что сам пошел в военкомат...
После "учебки" Олег вместе со своим ДШБ (десантно-штурмовой батальон)
попал в Афганистан. Письма Сергей получал редко, как, впрочем, и Серафима
Ивановна, ставшая к этому времени совсем старенькой...
А в начале четвертого курса получила Серафима Ивановна "похоронку" на
Олега, где помимо прочего, казенного, сообщалось, что "прах Званцева Олега
Андреевича был предан земле на месте гибели в окрестностях города
Джелалабада Демократической Республики Афганистан..."
Серафима Ивановна совсем сдала после этого известия.
Сергей заходил к ней несколько раз, но потом она, плача, попросила его не
делать этого, не ходить, потому что, глядя на Сергея, вспоминала Серафима
Ивановна Олега...
Как-то через год, уже после ее смерти, увидел Сергей, проходя мимо, свет
в квартире Званцевых, прибежал домой, стал звонить по телефону, но, слушая
длинные гудки в трубке, так и не дождался ответа...
...Сергей очнулся от воспоминаний, словно вынырнул из глубины темного
озера. У него начала болеть голова, а сжатые кулаки подрагивали и стали
влажными. Это давала о себе знать вегетососудистая дистония, неприятная
спутница почти каждого "завязавшего" спортсмена...
Челищев вышел из своей комнаты и стал бродить по квартире, натыкаясь на
членов бригады, сочувственно смотревших на него, как на тяжело заболевшего
человека, помочь которому они не факт, что смогут...
Создавалось впечатление, что из квартиры ничего не пропало. Единственная
вещь, которую Сергей не смог найти, - это двухкассетный "Филипс-турбо".
Магнитофон обычно стоял на тумбочке у телевизора, и Александр Владимирович
любил включать его по утрам - чтобы, как он говорил, поднять тонус перед
работой... Может быть, "Филипс" сломался, и Челищев-старший просто отнес его
в мастерскую? Но в ящике письменного стола отца, где хранились инструкции,
схемы и технические описания всей аппаратуры, которая была в квартире,
Сергей нашел техпаспорт магнитофона, стало быть, в ремонт его никто не
сдавал. Челищев отдал паспорт Гоше Субботину. Тот кивнул, начал что-то
записывать и механически спросил:
- Особые приметы у магнитофона были?
Сергей подумал и, пожав плечами, ответил:
- Корпус темно-красный, и внутри аккумуляторы всегда были, чтобы можно
было в машину брать, за город... А так - обычный магнитофон...
Гоша кивнул и пошел к телефону.
Челищев продолжал осматривать квартиру, пытаясь отключиться от того, что
это - его дом.
В прихожей внимание Сергея привлек охотничий карабин, гордость
Челищева-старшего. Хоть и полагалось хранить такое оружие в специальном
металлическом ящике, Александр Владимирович предпочитал вешать карабин на
стену за кожаный ремень на два специальных крючка, которые он самолично
посадил на дюбеля в стену прихожей. Сейчас карабин висел только на одном
крюке, а второй был вырван из стенки и валялся на полу вместе с крошками
цементной пыли.
Челищев позвал Субботина и кивнул головой на карабин.
- Обижаешь, старик, - невесело усмехнулся Гоша. - Уже отфиксировали.
Похоже, отец твой пытался до него добраться, но не успел... У него вообще
враги были? Угрозы какие-нибудь?..
Сергей неуверенно покачал головой.
- Да нет, какие там особые враги... Заклятых, я думаю, не было... Ну а
то, что ссорился с кем-то, - наверняка бывало, он человек резкий,
вспыльчивый. Был...
Сергей замолчал, чувствуя, как опять сжимает сердце и перебивает дыхание:
"Господи, больно-то как... Папа, папочка, мама..."
Челищев достал сигарету и сел на диван в гостиной, стряхивая пепел в
общую тарелку-пепельницу. Последние годы отношения между Челищевыми были
довольно напряженными, они чаще ругались, чем говорили нормально, и сейчас
Сергея жгла мысль, что помириться теперь уже не удастся никогда... А причины
для ссор в семье Челищевых находились легко: политика, бизнес, телепередачи
- все могло стать сначала предметом спора, а потом поводом для скандала...
Ну а когда Сергей решил разводиться с Натальей - начался вообще кошмар.
Челищевы-старшие любили Наталью, и по характеру она была ближе к ним, чем
Сергей. Она всегда соглашалась с ними, была такая хозяйственная и домовитая
и легко позволяла Марине Ильиничне помыкать собой... Она была удобная,
хорошая сноха, "не хуже, чем у людей", и родители никак не могли взять в
толк серьезность аргументов Сергея, что он просто не любит Наталью, что ему
с ней скучно и что поэтому он не видит смысла жить дальше вместе. Марина
Ильинична, выслушивая все это, плакала, смотрела испуганно мокрыми от слез
глазами на Сергея и причитала: "Как ты можешь так, ты ведь наш сын!", а
Александр Владимирович начинал читать занудную лекцию на тему: "Семья - это
святое", которую неизменно заканчивал обличениями Сергея в разврате и
цинизме... После этих скандалов Сергей обычно уходил и напивался до блевоты
с приятелями, святотатственно благодаря Бога за то, что не дал им с Натальей
детей. Челищев понимал, что нельзя за такое благодарить Спасителя, но иметь
ребенка от нелюбимой женщины - это представлялось ему просто кошмаром...
После развода с Натальей отпала необходимость снимать отдельную квартиру.
Но окончательно вернуться к родителям Сергей так и не смог. Скитаясь по
квартирам приятелей и любовниц, он ночевал дома дай Бог одну неделю из
четырех...
Докуривая сигарету на диване в гостиной, Сергей вдруг вспомнил месячной
давности разговор, начавшийся с возмущений отца работой милиции и вообще
всех правоохранительных органов... Возмущение это было вызвано тем, что к
Александру Владимировичу на работу пожаловали какие-то бандиты и пытались
говорить с ним - с генеральным директором! - о ходе приватизации
комбината... "Совсем обнаглели, шпана стриженая, прямо ко мне в кабинет
вваливаются, пытаются со мной, с академиком, какие-то "вопросы решать",
понимаешь!"
С точки зрения Челищева, академиком Александр Владимирович был, мягко
говоря, сомнительным. Нет, он на самом деле был действительным членом
Петербургской инженерной академии, но ее члены избирались по какому-то
странному номенклатурному признаку, причем наличие ученых степеней было
всего лишь желательным, но не обязательным условием. В этой академии
числилось чуть ли не все руководство мэрии и разные другие большие городские
начальники. Сергей неоднократно подсмеивался над этой академией, называл ее
масонской ложей, чем вызывал жуткую обиду и отца и, конечно, матери... Но в
тот раз Сергей не стал подначивать родителя относительно его ученых
степеней, а живо заинтересовался визитом бандитов к Александру
Владимировичу. Однако на его расспросы и предложения "разобраться" отец
среагировал довольно странно: "Ты в себе "разберись" сначала, о семье
подумай, а о нас - не надо, мы сами как-нибудь разберемся, без сопливых...
Подумай лучше о том, что ты мать в могилу вгоняешь своими выходками...", - и
пошел очередной семейный скандальчик, закончившийся, как обычно, хлопанием
дверей и тяжелой пьянкой в мастерской у Игоря - скульптора, Сережиного
одногодка, с которым он познакомился семь лет назад, на пятом курсе
юрфака...
Вспомнив тот разговор про бандитов и приватизацию, Челищев сбивчиво
пересказал его Субботину, который выслушал его внимательно, но вяло:
- Да, это, конечно, интересно... Хотя сейчас чуть ли не на всех
директоров бандиты "наезжают", но за этим, как правило, ничего не стоит -
"на хапок" рассчитывают, вдруг кто-то испугается и согласится... Но
проверить, конечно, не мешало бы. Ты позвони в ОРБ (Оперативно-розыскное
бюро - подразделение, занимавшееся борьбой с организованной преступностью.
Позднее переименовано в РУОП - Региональное управление по борьбе с
организованной преступностью). У тебя же там наверняка есть кто-нибудь.
Может, у них что-нибудь да где-нибудь "подсветилось", ..
В ОРБ у Сергея действительно были свои неплохие контакты, но звонить туда
и начинать что-то выяснять сейчас просто не было сил... Нужно было
обзванивать родственников, заниматься похоронами и поминками...
Следующие пять дней Челищев помнил смутно, потому что все время пил и
почти ничего не ел. Водка не давала привычного забытья и опьянения, она лишь
на короткое время разжимала тиски в груди и затормаживала движения... Все
"организационные моменты" взял на себя муж маминой сестры - дядя Слава,
работавший сварщиком на Кировском заводе. Родственников вообще было много,
но Сергей знал их не очень хорошо, потому что семья Челищевых по непонятным
Сергею причинам предпочитала жить замкнуто, не идя на сближение с родными...
Может быть, причина крылась в том, что Челищевы "поднялись" выше всех, и
родственники автоматически перешли в разряд "бедных"...
На кладбище, где уже несколько лет кряду, как знал Челищев, "мест не
было", народу пришло много. Было много венков и еще больше - желающих их
возложить. Были люди из мэрии, с комбината, даже из Москвы кое-кто приехал,
из министерства... Челищев механически пожимал руки, слушал стандартные
фразы соболезнования и еле сдерживался, чтобы не завыть в голос или не
начать на глазах у всех глотать из горла джин "Бифитер", плоская бутылка
которого лежала у него во внутреннем кармане пиджака. На Сергее был черный
костюм, который когда-то был сшит для свадьбы с Натальей... Костюм жал, и
Челищев чувствовал, что задыхается в нем...
Была на похоронах и Наталья, и Челищеву в какой-то момент вдруг
захотелось броситься к ней, прижаться и заплакать, потому что представилась
она ему единственной ниточкой, связывающей его с дорогими ему покойниками...
Но Сергей пересилил себя, инстинктивно понимая, что делать этого нельзя, что
горе когда-нибудь стихнет, а вот родными они с Натальей вряд ли станут... И
Наталья, видимо, почувствовала, как сначала качнулся к ней Сергей, а потом
оттолкнул ее глазами, потому что, бросив горсть земли в могилу, быстро ушла
и на поминки не осталась...
Долго говорили речи, перечисляли заслуги, ораторы требовали найти и
наказать преступников и выражали уверенность в том, что это обязательно так
и будет... И все это снимала на видеокамеру приехавшая на похороны бригада
из информационной телепрограммы "Факт", к которой Сергей вдруг ощутил
неожиданную симпатию и сочувствие, потому что, кроме могильщиков, это были
единственные люди, которые занимались здесь делом, а не отбывали положенное
неприятное мероприятие...
Когда разошлись с поминок гости и родственники, Сергей, взяв оставшуюся
водку, пошел к Игорю в мастерскую и там напился, видимо, до чертиков, потому
что вместо Игоря начал вдруг видеть Олега и разговаривать с ним, а одна из
гипсовых скульптур у Игоря в мастерской превратилась в Катю и стала куда-то
Челищева звать, а он испугался этого и начал страшно кричать...
Очнулся Сергей, когда приехала вызванная Игорем врачиха-"похметолог" - из
кооператива, останавливающего запои и снимающего последствия алкогольной
интоксикации. Врачиха гладила Сергея по голове, переспрашивала что-то
говорившего Игоря, вкатила Челищеву три укола и поставила капельницу в вену
на руке... И тогда тиски в груди вдруг разжались, Сергей облегченно заплакал
без слез и без всхлипов и провалился в спасительный глубокий черный сон...
Он спал почти двадцать часов, а когда проснулся, Игорь напоил его чаем,
заставил съесть какие-то таблетки и предупредил, что водку пить Челищеву
сейчас никак нельзя - после этих таблеток можно просто сдохнуть, а этой
подлости Игорь Сергею никогда не простит...
Но Сергей уже "отошел", мысль о спиртном вызывала у него рвотные позывы и
больше ничего, поэтому он только слабо улыбнулся Игорю и успокаивающе
покивал головой.
А потом они пошли домой к Челищеву прибираться после поминок, а заодно
обсудили проект надгробия, за которое Сергей уговорил Игоря взяться.
Уходя, Игорь внимательно посмотрел на Челищева и сказал:
- Очень тебя прошу, найди выход...
- Что-что? - не понял Сергей.
Игорь помялся и докончил:
- У тебя очень мощная энергия сидит внутри, Серега. Я же скульптор, я это
чувствую. Она тебя прямо распирает всего, это на лице хорошо отражается,
такие лица всегда лепить хочется. Если эта энергия направлена наружу
куда-то, то человек такой может горы свернуть. Если она, как у тебя, внутри
бьется, то может человека разрушить, сжечь... Тебе надо найти ей выход,
дверь открыть... Только главное - найти верную дверь...
После того как Игорь ушел, Челищев долго сидел на кухне и курил, а потом
взглянул в висевшее у мойки зеркало и чуть не вскрикнул; показалось, что
смотрит на него из зеркала молодой Александр Владимирович, и точно так же
падала ему на глаза рано поседевшая челка.
На седьмой день Челищеву, механически подбивавшему свою "бухгалтерию" в
прокуратуре, позвонил Гоша Субботин и деловито сообщил:
- Серега, сегодня взяли одного парня с вашим "Филипсом". Давай, двигай в
Смольнинское, его в тамошнем ИВС <ИВС - изолятор временного содержания>
маринуют.
Сергей вскочил, сгреб все бумаги в сейф и, напяливая на ходу куртку,
ткнулся в двери начальника отдела. Дверь была заперта, чему Челищев
совершенно не удивился. Быстро прикинув в уме возможные варианты, он рванул
в приемную Прохоренко. Болтавшая с кем-то по телефону Воронина моментально
скруглила разговор, положила трубку и молча уставилась на Сергея испуганными
глазами трепетной лани... После ухода Челищева из ее квартиры в день, когда
погибли его родители, между ним и Юлей не было произнесено ни слова.
Челищеву не давала покоя мысль, что он трахался с этой роскошной телкой как
раз тогда, когда убийца входил в его дом... Если бы он тогда поехал домой,
если бы! Но, как говорил Андрей Румянцев, приятель и коллега Челищева:
"Если б у бабки были хрен да борода, то был бы уже дедка..." Нет, Челищев
был далек от того, чтобы в чем-то обвинить Юлю, считая ее в определенном
смысле человеком Божьим, в смысле - убогим и безответным, но разговаривать с
ней и видеть ее ему было неприятно.
- Отцы в "бункере"? - сухо спросил Воронину Челищев, и она молча закивала
в ответ, продолжая испуганно таращиться на него.
- Понятно, очередное рабочее совещание, ни сна ни отдыха,
постоянно-непрерывно, углублять, расширять, мы все на страже... Вылезать
будут, скажи моему, что я в Смольнинское поехал, объяснительную брать.
- Какую объяснительную? - пролепетала Юля.
- Просто объяснительную, он переспрашивать тебя не будет, - убежденно
кинул через плечо, уже выходя из приемной, Сергей...
...Субботин ждал его у Смольнинского РУВД, нагло рассматривая проходящих
мимо девушек. То, что он еще ни одну не остановил и не начал "клеить",
свидетельствовало о его недолгом ожидании. Гоша, по его собственному
выражению, был "похотлив, как карась", о чем всегда честно предупреждал свою
очередную пассию, наивно думающую, что это такие "шутки ментовские".
Разочарование всегда было горьким, Гоша говорил о себе чистую правду, а
шутки у него были в основном "черные", непонятные гражданским лицам, не
имеющим каждый день малоприятных дел с покойниками различной категории
свежести...
- Ну, что? - не здороваясь, спросил Субботина Сергей.
Гоша, сморщившись, закурил и, похмыкивая, начал рассказывать...
- Пока все не очень понятно... Доблестный патруль ГАИ задержал сегодня
утром в автомобиле ВАЗ-21083 цвета "мокрый асфальт" некоего гражданина
Касатонова Михаила Ивановича, семидесятого года рождения, из Саранска. У
гражданина Касатонова в машине была какая-то блядь и ваш магнитофон. Про
магнитофон потом уже выяснили, а сначала - такое горе! - было выявлено
полное отсутствие у Михаила Ивановича документов на машину и водительских
прав и такое же полное, но присутствие вторичных признаков алкогольного
опьянения, именуемых в просторечье похмельем... Откупиться гражданин
Касатонов не мог, видимо, потому что всех денег при нем было - на пачку
дешевых сигарет, вот его и начали обоснованно задерживать... Ну и потом уже
красный магнитофон на заднем сиденье увидели (сержантик в наряде, видно,
молодой попался, бдительный...). Ну и все. Как ни странно, Михаил Иванович
был благополучно доставлен в камеру, где и сидит, по всей вероятности,
сейчас...
- Машина в угоне?
Субботин пожал плечами:
- Самое смешное, что нет. На пенсионере каком-то висит, его сейчас
отрабатывают.
- А что Касатонов говорит?
- Да ничего не говорит, потому что его, похоже, никто ни о чем еще
серьезно не спрашивал... Как его в "аквариум" определили, зам по розыску
сразу мне и отзвонил, весь такой напуганный, мол, нам вашего не надо, мы,
мол, задержали - посадили, а работайте уже сами, мы люди крестьянские, могем
что-то не так сделать, по слабоумию своему и бестолковости.
Сергей понимающе кивнул головой. Год назад все питерские опера хохотали
над одним ухарем из Смольнинского розыска, "расколовшим" под тихую ночную
грусть задержанного подозрительного гражданина без документов, позже
оказавшегося профессором биологии, но очень похожего по приметам на
убийцу-маньяка. Профессор, по счастью, оказался своим парнем, ему оплатили
из "оперативных" вставление пластмассового зуба взамен неожиданно выпавшего
ночью в Смольнинском РУВД, и дела он возбуждать не стал, но скандал все
равно был большой. Говорят, в Смольнинское нагрянул сам Иваньшин, начальник
питерского УУР, и орал на весь личный состав матерно, рекомендуя "сыщикам
херовым" не заниматься херней, раз уж все равно головы нет, а руки из жопы
растут. С тех пор, надо и не надо, Смольнинский розыск по любым мелочам
названивал в главк. "Это ненадолго, - смеялись в ГУВД. - До прямого устного
указания продолжать заниматься херней и не мешать всем остальным работать".
- Ну что, Серега, пошли знакомиться с гражданином Касатоновым.
Гоша затоптал окурок, и они с Челищевым вошли в унылое помещение дежурной
части...
Касатонова уже два часа "разминал" смольнинский опер Валера Чернов.
Основной целью "разминок" было вымотать допрашиваемого, утомить его
повторяющимися малозначительными вопросами типа: "Где родился, с кем живешь,
с кем дружишь?" Когда Челищев и Субботин вошли в маленький кабинетик,
заполненный сизыми клубами сигаретного дыма, выражения лиц у Чернова и
Касатонова были похожи - своей легкой одурелостью и усталостью друг от
друга.
Гражданин Касатонов оказался типичным раскаченным до предела
представителем "нового поколения", со всеми положенными атрибутами быка
низшего бандитского звена; стрижка под американского сержанта, тайваньского
пошива "Пума", самопальная кожаная куртка...
Челищеву сразу не понравилось проступающее сквозь похмельно-допросную
усталость выражение детской безмятежности на лице Касатонова - не характерна
была такая безмятежность для задержанного милицией субъекта, на котором,
предположительно, двойная мокруха висит.
Чернов, предложив Субботину стул за свободным столом, а Челищеву -
напротив "быка", сказал, обращаясь к Гоше:
- Выясняется, что приятель в школе учился плохо. Врать и то не умеет,
память слабая, чем на неделе занимался - вспомнить не может. Или не хочется
вспоминать, а? - повернулся к Касатонову опер. Касатонов нервно зевнул и
ответил без выражения:
- Я уже сказал, в натуре... На дискотеке в "Пулковской" гулял.
Юморной парень, - снова повернулся к Субботину Чернов. - Сейчас я тоже
всех развеселю, когда скажу, что в "Пулковской" уже десять дней никаких
дискотек нет - мы проверяли, у них там профилактический ремонт какой-то...
Субботин подхватил эстафетную палочку и с ходу включился:
- А мы любим веселых людей, - и без паузы спросил:
- Тачка чья?
Касатонов встрепенулся и степенно ответил:
- Моя "банка", отвечаю... Субботин с нажимом в голосе задал новый вопрос:
- Где документы на машину, а?
- У телки дома в сумке забыл...
- Адрес телки? - почти без вопросительной интонации бросил Чернов.
- Адрес... Не знаю. Не запомнил... Что я, все помнить должен?! - с
усиливающимся раздражением в голосе ответил "бык". Ему теперь приходилось
вертеть головой от Субботина к Чернову, от Чернова к Челищеву - этот
"пинг-понг" заметно выводил его из себя.
- Магнитофон чей? - бесцветным голосом спросил Сергей.
- Мой, отвечаю. Из Саранска привез месяц назад...
В "карусели" наступила пауза, все задвигали стульями, закурили. Субботин,
вроде как утративший интерес к "быку", спросил Чернова:
- Следачке звонил? Чернов кивнул:
- 122-я согласована, ажур! Гоша затянулся сигаретой, встал и, вроде как
прощаясь, ласково сказал Касатонову:
- Отдыхай пока, парень. Шутишь плохо, не смешно совсем. Вещь, - Субботин
кивнул на магнитофон, - с двойного убийства, расстрельная статья, кстати.
Ладно, пошли, Сергей Саныч, утро вечера мудренее.
Касатонов заерзал на стуле и с испугом и удивлением заговорил торопливо
вслед уходящим Субботину и Челищеву:
- Вы че, я, бля, в натуре на дискотеке гулял, не убивал никого, какие
убийства?..
Чернов ловко пристегнул наручником Касатонова к батарее и выскочил вслед
за гостями в коридор.
Субботин, морщась от рези в глазах, спросил:
- Машины-то хозяина установили?
- Установили, - кивнул Чернов. - Даже побеседовали с ним. Старик этот,
дядя Гриша - полный мудак и маразматик, хотя и ветеран. Он уже столько
доверенностей на эту тачку понавыписывал, что и не помнит, кому их давал.
"Меня просили, я и давал, а к нотариусу они меня сами привозили..." - и
большего от него добиться трудно. Твердит, как попугай, что претензий ни к
кому не имеет...
- Понятно, - многозначительно протянул Гоша, думая о чем-то своем. - Так
завтра следачка во сколько будет?
К десяти, - Чернов зачем-то посмотрел на часы.
- Ну, вот и мы к тому времени завалимся. Юморист несообразительнее
станет, подергается, прогреется... И расколется как сука, никуда не
денется... "Развалим" мы Михаил Ивановича до самой жопы, у меня предчувствие
такое есть...
Субботин довольно подмигнул Челищеву, который задумчиво покивал головой в
ответ. Гошино удовлетворение Сергею не передалось. Не верилось ему, что
Касатонов, этот "бройлерный кабан", имел какое-то отношение к убийству его
родителей. Уж больно спокойно он держался на допросе. Но тогда зачем он явно
врет про магнитофон?
"Ничего, ночь "попарится" Михаил Иванович, поумнеет, а утром мы все
спокойно выясним", - успокоил себя мысленно Сергей. Он и представить себе не
мог, что никакого покоя завтрашний день не принесет, и вместо ответов на
старые вопросы он получит новые...
Те, кому довелось провести хотя бы одну ночь в ИВС Смольнинского РУВД,
могут засвидетельствовать, что заведение это сильно отличается от санатория.
Причем в худшую сторону. Удобств минимум, атмосфера вонючая, потому что от
"постояльцев" редко пахнет французским парфюмом...
Из помещения дежурной части доносились какие-то голоса, смех и монотонное
бормотание переносного телевизора, который работал в дежурке, несмотря на
все запреты и инструкции. Миша Касатонов, в недавнем прошлом спортсмен,
подающий надежды, а ныне - обычный рядовой бандит, никак не мог уснуть,
ворочаясь на жестких нарах. Мишу терзали два извечных русских вопроса: "Кто
виноват?" и "Что делать?" Мише было страшно и муторно, и, он, как
заведенный, шептал в темноту: "Во бляди, в блудняк втравили", - и скрипел
зубами от тоски, потому как понимал, что в блудняк себя втравил он сам...
Прошлым вечером на хату, где, кроме Касатонова, ночевали еще три быка,
ввалился совершенно пьяный Костя-Молоток с какой-то малолеткой. Молоток был
бандитом постарше и всякий раз не забывал это подчеркнуть перед салагами
типа Касатонова, недавно пришедшими в организацию, у которых еще не было ни
заслуг, ни денег, ни даже закрепившейся клички... Молоток вроде как бы
"курировал" молодых рекрутов, хотя воспитателем он был плохим и, говоря
молодым быкам о строжайшей дисциплине и полном запрете пьянства в
организации, сам неоднократно нажирался как скот в съемной хате молодых, за
что неоднократно вздувался своими начальниками.
В этот вечер Костя был вовсе не в себе, и Касатонову показалось, что он
не только пьян, но и ширнутый. И девка - совсем молоденькая - была такая же
"двинутая". Косте было вовсе невесело, его лихорадило, он быстро начал
что-то говорить про злую судьбу, запричитал, затем позвал Мишиного соседа по
комнате и предложил "расписать" малолетку на двоих. Малолетка не
сопротивлялась и, похоже, не очень понимала, где она и что с ней делают...
Касатонов помялся перед приоткрытой дверью в комнату, где вовсю уже шло
"порево". Мише нужно было передать Молотку, что его уже который день искал
Винт - бригадир и самый большой начальник в организации, кого знал
Касатонов, но, похоже, Костя, все равно бы ничего сейчас не воспринял. А
потому Касатонов на кухне позвонил по оставленному Винтом телефону и вытащил
из Костиной куртки, валявшейся на полу в прихожей, ключи от "восьмерки",
которая хоть и считалась общей, но на самом деле была практически постоянно
узурпировна Молотком. Мише очень давно хотелось оторваться на "восьмерке" с
Веркой, недавней подружкой, работавшей в "подотчетном" ночном ларьке...
Прихватив оставленный Молотком в свой прошлый визит (такой же пьяный и
истеричный, как и нынешний) красный двухкассетный "Филипс", Миша задержался
у двери в комнату, где малолетка громко стонала от удовольствия, получаемого
одновременно спереди и сзади.
- Костя, я, это, машину возьму ненадолго... Моя очередь вроде, да и вам
без нее сейчас кайфово, - негромко, скорее для самого себя, чем для
братанов, проговорил Касатонов. Посчитав доносящиеся из комнаты стоны и
урчание, перемежающиеся матом, сигналами согласия, Касатонов тихонько
прикрыл за собой дверь и застучал кроссовками вниз по лестнице...
Вспоминая все это на жестких нарах ИВС, Касатонов скрипел зубами от
тоски.
Потом он вспомнил, как Винт рассказал, что братву в беде, и особенно в
тюрьме, не бросают, и стал рисовать в уме разные приятные картинки
"от-мазки", побега и прочей романтической ерунды. С этими картинками в
голове Миша и задремал. И не слышал, как в ИВС ввели нового "постояльца",
который после того, как за ним закрылась дверь, помедлил немного, привыкая к
темноте, а потом направился прямо к Мишкиным нарам. Новенький был мужик лет
тридцати - худощавый, с плавными движениями и хищными тенями на рубленом
лице.
- Эй, подъем! - негромко сказал худощавый, тряся Касатонова за плечо.
- А... что? А? - Миша никак не мог оторваться от сна и испуганно
таращился на незнакомца. - Чево?
- Слушай сюда! Ты - Касатонов Михаил Иванович?
- Да, а че?
- Ты наследил, парень! Напачкал! Убрать за собой надо. Подтереть. Без
дергатни, спокойно! Винта знаешь? Сделаешь как надо - вытащим...
- Чево-чево сделаешь? - все еще не понимал Касатонов, но в голосе его уже
слышалась безнадежная тоска. - Я же не делал ничего!
- А кто ключи от "восьмерки" взял? Сами в руку прыгнули? Слышь, Винт
сказал - взять на себя... Вытащим потом, баксами получишь. Девочкам целочки
ломать будешь...
- Это же не я, это Костя...
- Костя твой - баран, уже рыбок кормит, - зло оборвал худощавый. - Ты
слушай, что делать надо, да запоминай крепче! Второй раз за ради такого
красавца никому сто двадцать вторую цеплять на себя неохота! Слушай сюда...
И худощавый начал шептать что-то в самое ухо Касатонова, которому
казалось, что он просто видит какой-то кошмарный сон и нужно лишь чуть-чуть
напрячься, чтобы не проснуться...
Но худощавый все шептал и шептал Мише в ухо, сидевшему молча, хоть и
хотелось ему кричать в голос.
- А если не получится? - спросил Касатонов, заранее зная ответ.
- А не получится - ответишь! Так что лучше - чтобы получилось, корешок...
Для тебя лучше...
На следующий день Валера Чернов принял "покаянку" у Касатонова. Миша
"раскололся" с раннего утра, и ликующий Валера только успевал записывать:
"Я, Касатонов Михаил Иванович, добровольно сообщаю органам милиции
следующее, о чем прошу учесть при назначении мне наказания: ... августа 1992
года я решил совершить квартирную кражу по адресу..., так как мне было
известно от знакомого по имени Исмаил, что в квартире много антикварных
изделий. Когда я путем подбора ключей открыл дверь квартиры и вошел в нее,
на меня неожиданно кинулся хозяин. Обороняясь, я три раза ударил его ножом,
который у меня был с собой, в область туловища. Удары я наносил сверху вниз.
Как убивал хозяйку - помню плохо, потому что очень испугался. Убегая,
схватил магнитофон "Филипс", потому что в тот момент не имел средств к
существованию. Магнитофон я хотел продать. Орудие преступления (нож) в тот
же день я выкинул в Неву... Могу показать, как все происходило,
непосредственно на месте преступления..."
Челищев узнал обо всем этом от Субботина, который позвонил ему с утра в
прокуратуру. Гоша, похоже, считал, что все закончилось, и несколько удивился
ноткам недоверия в голосе Сергея. Челищев предложил Гоше съездить вдвоем в
Смольнинское и еще раз "покрутить" Касатонова, на что Субботин, хмыкнув,
ответил: "Старик, так уже все, в принципе, ясно... Завтра уличная <Уличная -
следственный эксперимент (жарг.)>, нюансы сами доработаете... А у нас сейчас
запарка небольшая, похоже, "серия" пошла... Ты извини, я, если, конечно,
очень надо, подъеду, но..."
В общем, ни Челищев, ни Субботин Касатонова перед следственным
экспериментом увидеть не смогли... Сергея дернул к себе начальник отдела и
долго и нудно выяснял причины задержки дел об убийстве сторожа фирмы
"Криста", и Сергей так же долго и нудно что-то врал, потому что, по правде
говоря, причина задержки была только одна - Сергею заниматься этим делом
было просто некогда, да и неохота.
Перед концом рабочего дня Челищев заскочил к Марии Сергеевне Плоткиной,
предпенсионного возраста следачке, получившей в производство дело об
убийстве Челищевых. Сергей оставил ей комплект ключей от квартиры, сказав,
что тоже постарается успеть к началу "уличной".
- Не возражаете, Мария Сергеевна?
- Ну что вы, Сереженька, конечно... Я все понимаю. - Плоткина всегда "все
понимала" и редко возражала кому бы то ни было. Мыслями она давно была на
пенсии и досиживала в прокуратуре последние месяцы,
Говорили, что когда-то Мария Сергеевна была хорошим профессионалом, но
это было давно. Сейчас главной страстью Плоткиной стало вязание спицами по
образцам из журнала "Бурда-моден". Это знали все в прокуратуре, но закрывали
на это глаза. Все понимали - возраст. Сергей тоже все понимал. Не понимал он
только одного - почему дело об убийстве его родителей "расписали" Марии
Сергеевне, которая последние три года получала только самые простые, или,
как говорил Андрюха Румянцев, адаптированные дела.
К началу "уличной" Челищев, конечно, опоздал. В прокуратуре ему пришлось
срочно писать какие-то справки, неведомо зачем потребовавшиеся шефу "прямо
сейчас, Сергей Саныч, не откладывая..."
У подъезда Челищевых сиротливо стояли замызганный "жигуленок" и такой же
замызганный "воронок". Две старушки с собачками, оживленно обсуждавшие
новость - "убивца Челищевых привезли, рожа-то - злодейская", - тактично
замолчали, увидев Сергея. На лестничной площадке второго этажа скучал
прыщавый милиционер, одетый по моде участковых в коротковатые форменные
брюки не доходившие до верхнего края растоптанных ботинок...
Еще двое красавцев, которые, судя по всему, должны были перекрывать
площадку четвертого этажа, курили на третьем - напротив двери Челищевых.
Одного из них Сергей узнал - в день убийства он ходил по квартире и
приговаривал: "Живут же люди..."
В квартире снова было полно народу. Мария Сергеевна с неизменно добрым
лицом что-то писала. Сияющий как медный таз, гордый собой Валера Чернов
что-то говорил двум несчастного вида понятым, постоянно приговаривая "под
Жеглова": "Значится, так!"
Седовласый специалист-криминалист в потертой кожаной куртке что-то
проверял в видеокамере...
Миша Касатонов был пристегнут за руку к худенькому сержанту в огромной
фуражке. Миша был очень бледен и постоянно слизывал пот с верхней губы.
- Касатонов, покажите еще раз, как вы наносили удары, - ласковым голосом
сказала Плоткина, кивнув Сергею. - Коля, зайди, пожалуйста.
Участковый Коля с готовностью стал изображать Челищева-старшего.
Наверное, он в этот момент думал, что в нем погиб великий артист. А может,
думал, что еще не погиб.
- Я испугался, - заговорил Касатонов, - хотел бежать, но мужик схватил
меня за горло, и я, обороняясь...
Сергея затрясло, и он сел на диван, доставая сигарету.
- Володя, снимай! - ласково повернулась Плоткина к криминалисту.
- Покажите, как вы наносили удары.
- Ну, вот так, примерно, - Касатонов махнул правой рукой, прикованной к
левой руке сержанта, и замер. Вдвоем они стали напоминать известную
скульптуру Мухиной "Рабочий и колхозница".
- Сверху вниз ? - уточнила Плоткина.
- Да, - трясущимися губами прошептал Касатонов. - Показать трудно - рука
закована...
- Момент, - метнулся к Касатонову с сержантиком Чернов. - Я мигом, Мария
Сергеевна...
Суетливыми движениями Валера отстегнул Касатонова от сержанта.
- Так как вы били?
- Вот так... - Касатонов махнул рукой сверху вниз, в грудь важного
участкового Коли.
Все движения Касатонова были какими-то замедленными, казалось, он о
чем-то лихорадочно думал, и Сергей вдруг забеспокоился.
- Покажите еще раз, как? - не отрывая глаз от бумаг, переспросила
Плот-кина.
- Вот так!
Участковый Коля, казалось, просто сломался от страшного удара ребром
ладони в горло. Чернов, получив "вертушку" в голову, падал с не успевшей
сойти с лица улыбкой. Криминалист Володя непонятно каким образом отлетел в
дальний угол комнаты вместе с видеокамерой, а у ног Касатонова, держась за
живот, скулил сержантик, на голове которого каким-то чудом продолжала
держаться фуражка. Плоткина подняла от бумаг непонимающие глаза.
- Ты че, блядь, де... - Второй участковый, решивший заглянуть в квартиру
на шум, не договорил, вышвырнутый ударом входной двери на лестничную
площадку.
- Не стрелять! - истошно заорал Челищев, проскакивая мимо понятых,
превратившихся в экспонаты музея восковых фигур, и перепрыгивая через
блюющего на пол сержантика...
Касатонов сначала рванулся было вниз, но на площадке второго этажа
щелкнул затвором бледный от решимости милиционер. Тогда Касатонов ринулся
наверх:
"Чердаком уйду!" Он поступал, не думая. Повинуясь приказам могучего
инстинкта самосохранения, он бросился наверх, к люку на крышу.
- Не стрелять! - орал Челищев, выскакивая на лестницу.
- Стой, сука! - захрипел участковый, лежавший на лестничной площадке,
пытаясь достать пистолет из-под плаща.
Челищев, задыхаясь, бежал за Касатоновым, который уже перелезал через
решетку, отделяющую последнюю площадку от остальной лестницы. Люк на крышу
был открыт.
- Стой!
- Отсосите, пидоры! - визгливо выдохнул Касатонов.
Тут снизу гулко ударили два выстрела.
Миша замер на решетке, будто задумавшись о чем-то, а потом разжал пальцы
и упал в пролет...
Челищев помчался вниз, мимо открывающихся дверей, в которых белели
испуганные лица соседей.
Касатонов был еще жив, и ему было очень больно. Он дергался и всхлипывал,
лежа на спине, и стонал тоненьким мальчишеским голосом:
- Мама, ой, больно как, мамочка!..
- Сейчас, Миша, сейчас, - бормотал Челищев, опускаясь на пол рядом с
Касатоновым и подхватывая его голову рукой. - Сейчас доктор приедет, ты что
же это натворил...
- Не прие... - Миша забился, застонал на руках Челищева и угасающим
голосом прошептал, отчаянно тараща мутнеющие глаза:
- Я не... не убивал... я даже не... Потом Миша дернулся и затих, а
Челищев все сидел и придерживал его за голову, пока сверху не приковылял
Валера Чернов с пистолетом в руке:
- Сергей Саныч?! А?! Как же это? Но - он сам... Мы все по инструкции...
А?!
Челищев медленно встал с пола и посмотрел на кровь Касатонова на своих
руках. Потом глянул на растерянное лицо Чернова и коротко, презрительно
бросил:
- Тебе, Валера, не в ментовке работать, тебе коров пасти надо!
Второй час Сергей пытался сосредоточиться на формуле обвинения по делу
сторожа фирмы "Криста", злодейски убитого приятелями-собутыльниками во время
ночного дежурства. Несмотря на то, что в деле со сторожем-алкоголиком все
было предельно ясно, Челищев с трудом печатал каждую строчку по пять минут.
Мыслями он постоянно возвращался к погибшему Касатонову и его последней
фразе: "Я не убивал". К тому же Миша показывал, что бил ножом сверху, а
Субботин, видевший трупы, сказал, что отца ударили ножом снизу... Что-то не
складывалось во всей этой истории, и это "что-то" не давало Сергею покоя.
Оставив в машинке лист с недопечатанным обвинением, Сергей толкнулся в
дверь шефа. Дверь была заперта. Челищев прошел в приемную прокурора и хмуро
спросил Воронину:
- В бункере?
- Да, - Юля полупривстала со стула навстречу Челищеву. - Совещание.
- Мой выйдет, скажи, что я к судмед-эксперту поехал...
Поехал Челищев, как обычно, "одиннадцатым" маршрутом - то есть
общественным транспортом и пешком.
К экспертам ездить Сергей не любил, потому что запахи в этом заведении
были не для слабонервных... В канцелярии Челищев взял материалы по своему
сторожу и толкнулся в кабинетик Антоши Худово, судмедэксперта, который
проводил вскрытие трупов Челищевых. Антоша был на очередном вскрытии, и в
кабинетике сидели только две молоденькие лаборантки, аппетитно уплетавшие
бутерброды с вареной колбасой.
Ждать Антошу с ними Челищев не захотел и вышел в коридор. Пока он был в
кабинете, в коридор успели внести носилки с очередным трупом, прикрытым
простыней.
Сергей задумчиво уставился на носилки.
- Хороша красотка? - пьяненький санитар, хохотнув, отдернул простынь.
Девушка, лежавшая на носилках, и впрямь, видно, была при жизни красива.
Краски лица еще не успели потускнеть. У левого соска чернело небольшое
пулевое отверстие...
- С "черными" трахалась девочка, - икнув, прокомментировал санитар, - ну
и попала под разборку. А хороша...
И санитар чмокнул губами,
Челищев подавил желание выругаться и отошел к окну, доставая сигарету.
Что толку срывать раздражение на санитаре? Они - люди убогие, работающие не
за страх, а за спирт...
- Давно ждешь?
Сергея хлопнул по плечу Антоша Худово. Худово был всего несколькими
годами старше Челищева, но выглядел глубоким стариком. Каждодневные
неумеренные дозы спирта делали свое дело. Но алкоголиком Худово себя не
считал, заявляя, что "алкоголики - это когда деградация личности. А я еще
вполне функционирую".
- Антоша, - сказал Сергей, - я насчет заключения по моим...
- Да, да... - горестно кивнул Худово. - В принципе готово, но я еще не
отпечатал, у нас тут - сам видишь, каждый день "клиенты" новые... Как будто
живыми в очередях не настоялись.
- Мне не нужно отпечатанное, мне только узнать, как наносились удары.
Просто для себя.
- Ну, это пожалуйста. Пошли ко мне. "Мерзавчика" примешь?
- Да нет, спасибо. И без того хреново.
- Ну, как знаешь, как знаешь... - Антоша распахнул дверь в свой кабинет и
распорядился:
- Ларисочка, дозу!
Ларисочка, лаборантка с глазами сумасшедшей кошки, через которую, как
говорили, прошел весь "убойный цех", заколыхала грудью, рискуя порвать
халатик, и налила Худово рюмку спирта. Ларисочка все делала, колыхая грудью,
и надо отметить, колыхать было чем...
Худово деловито "принял" и стал разгребать бумаги на своем столе,
мурлыкая себе под нос: "Сейчас, сейчас мы их отыщем, сейчас, сейчас мы их
найдем..."
- А... На, вот они... Ну, так что тебя интересует?
- По отцу...
Сергей запнулся и поправился:
- По мужскому трупу... Куда были удары и как наносились?
Худово снова замурлыкал, читая свои каракули: "Удары, удары, удары..."
- А, вот: два проникающих ранения - одно в область живота, другое -
смертельное, в левую сторону груди, а наносились они снизу вверх!
- Антоша, ты ничего не путаешь? Не наоборот?
Худово оскорбление хрюкнул и дрыгнул мизинчиком в сторону рюмки.
Последний жест предназначался Ларисочке, которая с готовностью налила
"мерзавчика".
Худово возмущенно выпил спирт и зажевал колбасой.
- Ты меня просто обижаешь, старик... Не ожидал. На, если хочешь, прочитай
сам!
Антоша протянул Челищеву листки со своими каракулями.
- Да нет, это лишнее, - ответил Челищев, вставав с табуретки. - Ладно,
без обид. Поехал я.
- А может, "мерзавчик"? - легко простил Сергея Худово.
- Да, Сереженька, посиди с нами, - наваливаясь на плечо Челищева,
проговорила Ларисочка. - Что ты сегодня такой злюка?
- В другой раз. Непременно. Пока. Челищев осторожно усадил Ларисочку. на
стул (чтобы за пазухой у нее не расплескалось) и ушел из кабинетика...
После разговора с Худово Сергей больше не сомневался в том, что покойный
Миша Касатонов почти никакого отношения к убийству Челищевых не имел.
Почти - потому что Миша был каким-то образом связан с теми, кто уговорил
его взять вину на себя. А вот эти "кто-то" должны были знать, кто убивал и
почему. Касатонов не мог оговорить себя просто так, ему могли передать
приказ только те, кого он знал и боялся...
Кто они? Сергей закрыл глаза и попробовал представить себе этих людей, но
подсознание рисовало только какие-то жуткие темные силуэты... Челищев
вздохнул и снял телефонную трубку.
- Степа, привет, это Сергей Челищев... Да, спасибо... Давненько мы с
тобой книжки не смотрели... Давай сегодня в 18.00, на обычном месте... Лады!
Сергей звонил Степе Маркову, оперу из ОРБ. Марков учился на юрфаке двумя
курсами позже Челищева. Нельзя сказать, чтобы они были большими приятелями,
но знали друг друга хорошо. Они поддерживали взаимовыгодный контакт, изредка
обмениваясь информацией. Пару раз Челищев кое-что подсказал Маркову. Один
раз это "кое-что" спасло Степу от неприятности. Они встречались обычно у
Финляндского вокзала, на книжных развалах. В принципе, особой необходимости
в такой конспирации не было, но руководство каждого правоохранительного
органа не особенно приветствует тесные внеслужебные контакты с людьми из
другого ведомства. В каждой избушке есть не только свои погремушки, но и
свои маленькие и большие тайны, которые вовсе ни к чему выносить из этих
самых избушек. Поэтому Челищев и Марков встречались на книжных развалах как
шпионы и постоянно шутили по этому поводу, понимая, что в каждой шутке -
только доля шутки...
- Степа, мне нужно полностью прокинуть одного покойника. Убиенный был
бандитом, из молодых. Как раз по вашему ведомству, - говорил Челищев
Маркову, - разглядывавшему томик Чейза. - Мне нужно знать, из какой он
группировки, кто там над ним стоял, ну и все такое прочее - как можно
подробнее...
Марков оторвался от Чейза и посмотрел на Челищева.
- А покойничек питерский был?
- В том-то и дело, что нет... Из приехавших за счастьем. Притом недавно
приехавших.
Степан скривил нос и с сомнением покачал головой.
- Да, я понимаю, что вы не волшебники... Но вдруг? Это мне лично надо.
Очень! Марков вздохнул и прищурился:
- Разве что только для тебя!.. Попробую что-нибудь!
- Лады! Заметано! Заранее благодарю. Только пробуй, если можно,
побыстрее... Я боюсь, и так времени слишком много потеряно...
Прошло еще несколько дней, и однажды после обеда к Сергею в кабинет
заглянула баба Дуся, которая стрельнула у Челищева сигаретку и, затянувшись
дымом, сказала:
- Машка-то Плоткина - дело в архив отписывает...
- Какое дело? - не сразу понял Сергей.
Баба Дуся вздохнула, покачала головой и ушла.
Сергей, конечно, уже понял, что в архив списывают дело об убийстве
Челищевых - как раскрытое. Убийца - Касатонов - был пойман, вину признал и
погиб во время попытки к бегству. А расхождения в его показаниях с данными
экспертизы? Кто с этим будет возиться, кто обратит на это внимание?
Понимая все это, Челищев все-таки пошел к Плоткиной.
Мария Сергеевна что-то писала и радостно, по-доброму заулыбалась Сергею.
- Заходите, Сереженька, садитесь...
Садиться Челищев не стал. С иронией посмотрев на Плоткину, он зло
спросил:
- В архив, значит? - и кивнул на нетолстую папку.
- А что? Дело раскрытое, ясное... Есть, конечно, кое-какие огрехи, но -
где их нет?
- Угу... Раскрытое, значит... А можно мне дело полистать немного?! -
протянул было руку к папке Сергей, но Плоткина накрыла ее своей рукой.
- Сергей Александрович, я понимаю, погибли близкие вам люди... Когда
могла, я шла вам навстречу... Ничего хорошего из этого, как видно, не
вышло... Я позволила вам быть на эксперименте - а ведь это после вашего
прихода Касатонов вдруг решился на побег...
- Что?! - оторопел Челищев. А Плоткина вдруг посмотрела на него холодно,
без всякой пенсионной доброты в глазах:
- Вам что-то не нравится, Сергей Александрович?
Сергей постоял немного, дергая щекой, и кивнул:
- Да, Мария Сергеевна. Мне все не нравится!
И шарахнул дверью кабинета Плоткиной.
Вызов к Прохоренко не заставил себя долго ждать. К Челищеву прибежала
взволнованная Воронина и, испуганно тараща круглые глаза, пролепетала:
- Сережа, тебя к шефу... - Юля понизила голос и добавила:
- Злой, как черт! Ты что, натворил что-нибудь?
Сергей смял окурок в пепельнице и буркнул:
- Нет, только собираюсь натворить... Сейчас буду.
Николай Степанович разгуливал по своему кабинету со скоростью, явно
превышающей скорость его обычно плавной степенной походки. Руки Челищеву на
этот раз он не подал и сесть не предложил.
Челищев молчал, предпочитая, чтобы разговор начал Прохоренко. "Ишь ты,
какие мы сердитые-то... Ну давай, Козявочник, начинай меня прорабатывать. С
чего начнешь? Не иначе как со сторожа-упокойничка..." - усмехнулся про себя
Сергей.
- Сергей Александрович! - словно угадав его мысли, развернулся к Челищеву
Прохоренко. - Что у вас со сторожем "Кристы"? Почему затягиваете? Вам по
срокам уже давно пора на 201-ю выходить, но вы, видимо, заняты более важными
делами, и на вашу непосредственную работу времени не остается... Мне
непонятно, почему вы занимаетесь личными вопросами в ущерб служебным?!
Челищев, подавляя поднимающееся раздражение, ответил;
- Я не личными делами занимаюсь...
Но Прохоренко, поднимая тон, перебил его:
- Вы не в частной лавочке работаете, Челищев! Если вам частным сыском
заниматься хочется - - пожалуйста, никто не держит! Лицензию получайте - и
вперед! Но и тогда вам никто не даст права оскорблять наших заслуженных
работников. Мария Сергеевна не заслужила хамства от вас, который вдвое
младше нее по возрасту! Да она в прокуратуре работала, когда вас еще на
свете не было! Плоткина душой за дело болеет, и мы никому не позволим так с
ней обращаться!
- "Так" - это как? - спросил Челищев, но Прохоренко продолжал свою
гневную речь, не обратив на реплику Сергея никакого внимания.
- Впрочем, вы не только с нашими сотрудниками конфликтуете, но и
оскорбляете представителей других ведомств, поднадзорных нам, что вдвойне
безнравственно.
- Кого это я оскорбляю?
- Чернов, которого вы незаслуженно облили грязью, прилюдно причем, с
отличием закончил школу милиции, этот офицер на хорошем счету, и вам никто
не...
Кровь бросилась в голову Сергею, когда он вспомнил жалкое лицо Чернова,
ковылявшего с пистолетом к остывающему телу Касатонова... Уже не очень
отдавая себе отчет в последствиях, Челищев хрипло спросил, как выплюнул:
- Что с делом Челищевых делать будете? В архив прятать?!
Николай Степанович словно поперхнулся, побагровел и рявкнул:
- Вы забываетесь, Челищев! Сергей сдавленным голосом, чтобы не заорать от
ненависти и злобы, прохрипел-прокаркал:
- Это вы, похоже, давно забыли, где работаете и для чего... ,
Прохоренко был уже не багрового, а какого-то нехорошего синеватого
цвета:.
- Ах ты... щенок! Не хочешь работать - никто не держит... Клади
удостоверение на стол - и куда угодно!
Челищев внезапно успокоился и с интересом посмотрел на Прохоренко:
- А что это вы так занервничали, Николай Степанович? На "ты" перешли...
Это у вас в Воронеже так принято?!
- Вон!!! - заорал Прохоренко и, тыча пальцем в стол, задыхаясь,
прохрипел:
- Удостоверение...
Челищев молча достал удостоверение, раскрыл его и, завернув "блинчиком",
швырнул на прокурорский стол. Потом развернулся и, уже стоя к Прохоренко
спиной, услышал:
- Готовь дела к сдаче!
Совершенно спокойно Челищев вернулся к столу Николая Степановича, достал
ключи от сейфа и аккуратно, не звякая, положил их на полированную
поверхность.
Неслышно ступая по ковровой дорожке, Челищев дошел до двери, открыл ее,
не взглянув на прокурора, аккуратно, без стука прикрыл и, не глядя на Юлю в
приемной, с ужасом смотревшую на него, пошел к себе в кабинет...
Увольнение много времени не заняло. За те несколько дней, пока Челищев
сдавал дела, подписывал "бегунок" и расписывался в бухгалтерии, вокруг него
образовался вакуум, как будто он заболел проказой. Как назло, не было даже
Андрея Румянцева, уехавшего в Генеральную прокуратуру "пропихивать" дело о
коррупции в мэрии. Звенящая пустота поселилась у Сергея в душе. Он ни о чем
не жалел, но ему было, конечно, плохо, муторно.
Собрав вещи, он сидел в своем кабинете, прощаясь с ним, понимая, что
уходит навсегда.
- Здравствуй, Сережа, - в кабинет вошла баба Дуся. - Собрался?
- Заходи, баб Дусь, - обрадовался Челищев. - Посошок со мной примешь?
- Наливай, с хорошим человеком грех не выпить...
Челищев налил по полстакана из начатой бутылки "Распутина".
Выпили молча, не чокаясь, как на поминках. Сергей сразу же разлил по
стаканам остатки водки.
- Переживаешь? - спросила баба Дуся.
- Да как тебе сказать... - поднял глаза Челищев и осекся.
Морщины у бабы Дуси разгладились, нелепый голубой платочек упал на плечи,
обнажив густые седые волосы... На стуле сидела не уборщица, а
интеллигентная, мудрая женщина со скорбными, умными глазами.
- Не переживай, Сергей Александрович... Уходишь, и правильно делаешь...
Еще бы немного здесь поработал, и перемололи бы тебя, как меня в свое
время...
Баба Дуся выпила водку легко и красиво и четкими, уверенными движениями
взяла сигарету...
- Я ведь не всю жизнь была "бабой Дусей" - уборщицей-алкоголичкой...
Карьера у меня была совсем другая... "Важняком" закончила... "Важняка" за
дело банды Толстопятова получила, в Ростове тогда сводная бригада
работала... Красивое раскрытие было, Сереженька.
Челищев что-то смутно стал припоминать, удивленно глядя на сидевшую перед
ним незнакомую женщину.
- А сломали меня уже потом, на "луковом деле"... Про него ты, конечно,
слышал... Много народу через него прошло, много навсегда успокоилось...
Братья Седюки завязаны там тоже были, но ушли, не успели мы...
Про "луковое дело" Челищев слышал. Следаки постарше, подвыпив, иногда
рассказывали какие-то невероятные истории, что в начале 80-х ковырнула
питерская прокуратура по-настоящему "торговую мафию"... Тогда был большой
дефицит лука, а по всем отчетам прошли сведения, что урожай лука пропал. На
самом деле он был собран, но несколько эшелонов с луком исчезло. А потом
партии репчатого лука стали вдруг появляться на рынках... Дело тогда замяли,
потому что ниточки шли уже к очень крутым и серьезным людям.
- Не знаю, чего мне тогда не хватало. Умная ведь была уже, битая и
стреляная. Меня сначала к ордену представили, когда дело еще только
начиналось... Мне бы понять намек, да, видно, гордыня обуяла... Потом -
автокатастрофа, какой-то пьяный водитель грузовика буквально растоптал нашу
дежурную "Волгу"... Водителя того потом нашли повесившимся... Пока в
больнице лежала - два раза "случайно" капельница' у меня обрывалась,
выкарабкалась чудом... Муж ушел... Потом - мне уже выписываться - сын, Алеша
мой, в колхозе утонул... На картошке они были студентами. Он на курс старше
тебя учился...
Пораженный Челищев вспомнил эту историю, они только поступили, и весь
юрфак гудел про эту смерть, и вспомнил он даже фотографию в траурной рамке с
объявлением о дне похорон - она висела на доске расписаний.
- Из прокуратуры я, конечно, ушла... Помыкалась немного юрисконсультом
"Ленвторсырья", дошла до ручки - Галка-помойка меня на работу устраивала!
Потом - пенсия... Дома сидеть не смогла, устроилась сюда вот уборщицей...
Меня тут многие помнят, только вид делают, что не узнают. Да мне и не надо.
Мне вообще уже мало что нужно в жизни...
Сергей смотрел на бабу Дусю и не мог поверить в то, что у старенькой
уборщицы, оказывается, была такая страшная судьба.
- Так что беги отсюда, Сереженька, пока тебя не пережевали и не
выплюнули. А ведь начали уже...
Водка, огромное нервное напряжение последних дней и страшноватый рассказ
бабы Дуси сломали ледяную корку внутри. Взяв старую женщину за руку, он
неожиданно для себя самого затрясся в рыданиях, выплескивая в теплую сильную
ладонь свою боль, обиду, отчаяние и злость...
- Ничего, ничего, Сергей Саныч, - говорила баба Дуся, гладя его по
волосам. - Все будет хорошо. Ты парень сильный и до конца еще нашей системой
не изломанный... Оправишься, отойдешь... С горячки только глупостей не
натвори... Один ты ничего не сможешь. Думай и не забывай оглядываться,
считай на ход вперед.
- Я считаю, - как обиженный ребенок буркнул в ладонь бабы Дуси Челищев,
но та не дала ему поднять голову, продолжая гладить его по волосам.
- Ничего ты пока не считаешь... Считал бы, не стал бы Юльку Воронину
трахать, шлюху валютную... - Челищев дернулся, но сильная рука не дала его
голове подняться. - Молчи и слушай, сынок... Прохоренко Юльку никому просто
так не отдаст, а сама она слишком крепко у него на "кукане" сидит, чтобы
самодеятельность себе позволить... Ты не знаешь, из какого дерьма он ее
вытащил... Вытащил - но в любой момент обратно толкнуть может. Они с
Никодимовым ее только под самых нужных людей подкладывали, под таких
милицейских начальников, по сравнению с которыми ты просто мальчик... Видно,
и от тебя что-то срочно потребовалось... Или могло потребоваться... Считай,
что родители твои своей смертью тебя из-под чего-то вывели, карты им
смешали... Ты лежи, лежи, глаза закрой, расслабься, со мной можно, с другими
нельзя... Куда уходишь-то?
- В адвокатуру ткнусь, - сквозь навалившуюся с непонятной силой дрему
пробормотал Челищев.
- В адвокатуру, значит, - доносился до него уплывающий голос бабы Дуси. -
Не сдался, значит, с другого конца зайти хочешь... Тебя с твоей репутацией в
адвокатуру-то могут и не взять.
- Возьмут! - прошептал Челищев, засыпая.
- Может, и возьмут, - согласилась баба Дуся, рассеянно продолжая гладить
Сергея по голове, - а не возьмут сразу, может, и я чем-нибудь тебе помогу.
Передо мной в областной у кое-кого должки остались... Может, и пришла пора
их отдавать...
Этого Челищев уже не слышал. Он уснул, и ему приснилась дорога в степи,
уходящая за горизонт... Жарко, пить хочется Сергею, знает он, что за его
спиной дом стоит, можно оглянуться, зайти в хату, воды попить, лечь
отдохнуть, но словно голос какой-то в уши шепчет: "Не оглядывайся, не
оборачивайся". Послушался Сергей голоса, пошел по дороге, не оборачиваясь,
далеко ушел, потом на холм поднялся, где как раз дорога поворачивала, глянул
назад, где дом стоял, откуда он на дорогу ступил, - а нет там дома, пепелище
черное, тени какие-то серые движутся словно за Сергеем в погоню кинуться
хотят, Крикнул Челищев, побежал, но споткнулся и упал, с холма вниз
покатился...
Челищев со стоном поднялся с пола. Во сне он упал со стула, сидя на
котором уснул. Сколько он проспал? Челищев глянул на часы и удивился -
всего-то полчаса, а выспался так, будто ночь целую без задних ног дрых. Вот
только в горле у Сергея было суховато после водки, но голова была на
удивление ясной. Его взгляд упал на полную бутылку минеральной воды,
стоявшей на какой-то записке.
Челищев сковырнул пробку о край стола и жадно глотал минералку, пока не
выпил всю бутылку. Потом Сергей закурил и взял записку со стола. На клочке
бумаги были написаны семь цифр и слово: "Позвони".
- Молодец, баба Дуся, спасибо. Позвоню обязательно, - пробормотал
Челищев, пряча записку в карман. Потом он погасил в пепельнице сигарету,
поднял сумку, огляделся в последний раз и, тряхнув волосами, вышел из
кабинета...
Сергей думал, что покидает прокуратуру навсегда...
ЧАСТЬ II
АДВОКАТ
Удостоверение адвоката Челищев получил довольно быстро. Шеф областной
коллегии адвокатов Семен Борисович Ланкин, конечно, не был сильно обрадован
визитом Сергея и просьбой взять его на работу.
- Не знаю, что и сказать вам, Сергей Александрович... - Ланкин растерянно
бродил по кабинету, потирая холеные ладошки. - Согласитесь, с вашей
репутацией - в адвокаты... Просто не знаю...
Репутация у Челищева в адвокатских кругах была действительно аховая.
Адвокатов он не любил, не "договаривался" и вообще вел себя так, что быстро
заработал себе не характерную для работников прокуратуры кличку "мент". Был
бы на месте Ланкина другой человек - Челищев, возможно, просто не стал бы
тратить время на бессмысленное обивание порогов. Но за Семеном Борисовичем
был должок. Лет пять назад, когда Ланкин еще не возглавлял адвокатуру,
Челищев на подсадке (Подсадка - ситуация, когда из-за недостатка помещений в
одной комнате оказываются несколько адвокатов со своими подследственными) в
"Крестах" во время одного допроса стал случайным свидетелем того, как Ланкин
передал ширево своему клиенту. Клиента потом ошмонали контролеры, и Ланкину
было бы очень плохо, если бы Челищев дал на него показания. Сергей этого
делать не стал, пожалев смертельно перепуганного респектабельного адвоката.
Ланкин, правда, тогда вроде как "отдарился", прислав без письма Челищеву
огромную бутылку дорогущего коньяка "Армения", который Сергеем был
немедленно выпит с большим энтузиазмом в компании с Андреем Румянцевым.
Однако Сергей справедливо полагал, что коньяк и возможный срок - вещи
малосопоставимые, хотя бы по временному фактору воздействия на человеческий
организм.
И вот теперь Семен Борисович, ломая ручки, метался по кабинету, пытаясь
разрешить чудовищную дилемму: взять "мента" в свой корпоративный и закрытый
от случайных людей "междусобойчик" или расписаться в том, что он, Семен
Борисович Ланкин, неблагодарная, не помнящая добра свинья.
- Просто не знаю, как вы сможете... э-э... влиться в коллектив... Вы
меня, надеюсь, понимаете... Согласитесь, ваши э-э... совсем недавние взгляды
и даже некоторые... э-э... поступки носили характер... э-э... юридического
экстремизма... Вы меня понимаете?
Челищев все прекрасно понимал. Месяца три назад некий коллега Семена
Борисовича настолько достал Сергея своей неугомонной активностью по
выискиванию малейших нарушений формальностей в деле и опротестовыванием
буквально каждого шага следствия, что Челищев однажды не выдержал и без
свидетелей послал адвоката на три русские буквы, назвав еще при этом
защитника "пидором"...
- К тому же я не уверен, что у нас для вас найдутся... э-э... клиенты,
достойные вашей... э-э... бесспорно высокой юридической квалификации... Вы
же не захотите браться за такие дела, как, например, кража колес из
"Запорожца"...
- Захочу, - перебил Панкина Сергей. - Отчего же... Я как раз считаю, что
начинать всегда нужно с малого... Опыта набраться, поучиться... Да, кстати,
Семен Борисович, меня просила с оказией передать вам привет Евдокия
Андреевна Кузнецова...
Ланкин дернулся и побледнел так, как будто вместо Сергея увидел перед
собой вырвавшегося из ада вурдалака.
- Она... жива?!
- Да, вполне. - Сергей вежливо улыбнулся, а потом буквально повторил
фразу, которую заставила его выучить наизусть баба Дуся:
- Она часто вас вспоминает и бережно хранит ваши письма, которые ей очень
дороги...
Ланкин рухнул в кресло и долго молчал, с ужасом глядя на Сергея. Потом он
несколько раз судорожно вздохнул и наконец сказал:
- Спасибо... Я очень хорошо помню Евдокию Андреевну... Поклон ей от
меня... А что касается вас - ну что же, давайте попробуем... Я думаю, что
смогу убедить коллег... В конце концов, времена меняются, и мы меняемся
вместе с ними...
Вот так Сергей стал адвокатом, осуществив тем самым заветную мечту своей
мамы. К сожалению, возрадоваться Марина Ильинична могла теперь разве что на
небесах, в существование которых Сергей не очень верил...
Отношения с новыми коллегами у Челищева, конечно, не сложились. Он был
для них чужаком, ментом, с непонятной целью влезшим в их вотчину, на их
территорию. Да Сергей и сам не стремился завязывать дружеские отношения с
коллегами. Ему нужны были серьезные клиенты, завоевав доверие которых
Челищев надеялся продвинуться к разгадке страшной смерти своих родителей.
Но проработав в адвокатуре пару месяцев, Сергей понял, что его
первоначальный план был по меньшей мере наивен. Никто не подпускал его к
клиентам из числа серьезных городских "мафиози", имевших своих постоянных,
проверенных адвокатов. На Челищева в адвокатуре сваливали всевозможное
мелкоуголовное дерьмо, которое занимало уйму времени, не давая взамен ни
морального, ни материального удовлетворения. За два месяца Челищев не
продвинулся в своем частном расследовании ни на сантиметр. А тут еще и Степу
Маркова откомандировали в Москву на учебу.
Вечерами Сергей иногда встречался с Андрюхой Румянцевым, который
рассказывал ему последние прокуратурские новости. Но встречи эти становились
все реже, потому что общих тем у недавних коллег и соратников было все
меньше и меньше. К тому же Сергей быстро понял что Андрей, не говоря об этом
открыто был вовсе не в восторге от поддержания отношений с тем, кто в
прокуратуре предан анафеме.
Оставаясь ночью один в пустой квартире, Сергей мучился от бессонницы,
смоля в темноте сигарету за сигаретой, с трудом подавляя настойчивое желание
выпить...
Так продолжалось до середины ноября, и Челищев все чаще задавал себе
вопрос: "Зачем?" Вопрос был глобальным и жутковатым: зачем он ушел из
прокуратуры, зачем пришел в адвокатуру и вообще зачем все это продолжать?..
Однажды во второй половине дня, мучая себя бесконечными "зачем", Челищев
поплелся в "Кресты" на встречу с очередным клиентом - придурком-слесарем,
который на общей пьянке трахнул жену приятеля, а когда та, увидев
очухавшегося от портвейна мужа, заорала: "Насилуют!", неожиданно проломил
рогатому дружку голову бутылкой, Предыдущий разговор со слесарем чуть не
свел Челищева с ума, потому что "насильник" мыслил с трудом, постоянно
хватал Сергея за рукав и возмущенно повторял:
- - Не, а че они, как эти?..
С тоской ожидая клиента, Челищев медленно прогуливаются взад-вперед по
допросному коридору "Крестов". Из третьей по правой стене комнаты для
допросов тетка-контролер вывела здоровенного парня в длинной кожаной куртке.
Его чуть ссутуленная спина и коротко стриженный затылок вдруг что-то
напомнили Сергею, заставив его сделать шаг вперед. Все еще не узнавая
конвоируемого, Челищев тем не менее почувствовал, как сердце лихорадочно
заколотилось о ребра, выплеснув в кровь огромное количество адреналина.
Ладони у Сергея стали влажными, и в этот момент стриженый оглянулся... Когда
их глаза встретились, Челищеву показалось, что сердце у него остановилось,
потому что на него смотрел своими зеленоватыми глазами Олег Званцев...
Казалось, все замерло в тюрьме, как в заколдованном царстве, время
остановилось, а Сергей и Олег все смотрели не отрываясь друг на друга.
Некрасивая контролерша подтолкнула Олега в спину, открыла стакан (Стакан -
камера) и лязгнула замком. Время, остановившееся мгновение назад, вдруг
понеслось с чудовищной быстротой, обгоняя обрывки мыслей, метавшихся в мозгу
Челищева.
"Не может быть... Афган... Он погиб там восемь лет назад... Но это точно
он... Олежка... И он меня тоже узнал... Афган... Не может быть... Почему он
в тюрьме?"
Контролерша отошла к дежурке, и Сергей, пытаясь не ускорять шаг, подошел
к "стакану", в котором, скорчившись, сидел стриженый... Челищев заглянул в
окошечко и снова встретился глазами с Олегом... Да, это был он,
изменившийся, с огрубевшими чертами лица и похолодевшими глазами, но он,
Олежка Званцев, лучший друг, которого Челищев потерял восемь лет назад,
оплакал и которого он до сих пор иногда видел во снах, потому что второго
такого друга Сергей так и не встретил.
- Здорово, Серега! - голос Олега доносился из стакана глухо, словно из
могилы, как подумалось Челищеву, которому казалось, что он снова видит
какой-то странный сон.
- Олежка... Ты жив?! - прошептал Челищев пересохшими губами. Званцев
скорее прочитал вопрос по губам, чем услышал, и угрюмо хмыкнул:
- Живой, как видишь!
Олег поморщился, словно от сдерживаемой боли, и на мгновение прикрыл
глаза...
...Возможно, если бы тогда, осенью 1984 года в Баграме, младший сержант
345-го полка ВДВ Званцев не пошел на боевые вместе со своей ротой глубинной
разведки - все бы в его жизни сложилось иначе... А, может быть, и нет, да и
что толку гадать: "Что было бы, если бы я не..." Званцеву до дембеля
оставался месяц, и, в принципе, он мог бы отказаться от боевых, никто бы его
не осудил, дембеля имели свои негласные преимущества, признаваемые почти
безоговорочно всеми в "сороковой" - и солдатами, и офицерами...
(Сороковая - 40-я армия, она же - "ограниченный контингент советских
Вооруженных сил в Афганистане")
Но отказаться от крайних (в Афгане избегали прилагательного "последних")
боевых было все-таки негоже... К тому же Гриша Ураков, также готовившийся к
дембелю москвич, корешок Званцева, привел самый труднооспоримый довод:
- Слышь, бача, пока до Асадабада дойдем, бакшиш подсобираем, дуканы
потрясем... Чтоб не пустыми уходить в Союз... Слышь, Адвокат?
(Бача - парень (на языке дари).
Адвокатом Званцева прозвали за его два курса юрфака. Олег сначала
заводился на эту кличку, а потом привык, потому что клички были почти у
всех, и "Адвокат" была еще не самая плохая...
Полтора года в Афганистане сильно изменили Олега. Кровь, жестокость,
гипертрофированная грубость человеческих отношений на войне и чудовищная
бессмысленность происходящего не сломали Званцева, но словно заморозили его
изнутри.
Романтика "интернационализма" вылетела из головы в первый же месяц, после
первого же сопровождения колонны по Салангу. Дальше все пошло еще быстрее:
альтернатива была проста - либо принять жестокие и страшные законы войны,
либо свихнуться или погибнуть. Слабонервные и добренькие гибли первыми.
Званцев хотел вернуться.
Первый "дух", которого Олег замочил лично, словно отрезал Званцева от
тех, кто остался в Союзе. То есть Олег, конечно, вспоминал и Сергея, и Катю,
но они стремительно отдалялись от него. Катя вообще была неизвестно где,
известно только, что устроилась она сытно со своим мужиком. Сергей... Через
три месяца в Афгане Челищев казался Званцеву наивным ребенком, как и тот
Олежка Званцев, который учился миллион лет назад на юрфаке.
Олег писал в Союз редко, потому что письма все равно слишком часто не
доходили - либо из-за цензуры, либо просто из-за раздолбайства почты. Уйдя в
армию из-за презрительно брошенного Катериной слова "сопляки", Олег считал,
что стал в Афгане мужиком. Среди своих братков он был в уважухе. Стараясь не
вспоминать о Кате, он все равно постоянно думал о ней, и мысли эти теперь
были грубыми, животными. Олег скрипел зубами по ночам, думая о том, каким
дураком он был тогда в Союзе. Права была Катька, сопляками они были с
Серегой. Надо было хватать Катерину и держать крепко, а не ахи-охи
разводить... А может быть, она ждала того, что ее схватит не он, а Серега?
"Ничего, вернемся - разберемся", - как молитву, каждую ночь шептал
Званцев, засыпая...
До Асадабада Званцев не дошел. На переходе от Баграма к Кабулу Олег
почувствовал себя плохо. Он крепился, надеялся, что все пройдет. На
полдороге до Джелалабада БМП Званцева, ушедший чуть в сторону от основной
трассы в боевое охранение, подорвался на противотанковой мине. Серьезно
никто не пострадал, Олега скинуло с брони и, видимо, слегка контузило...
Контузия была совсем легкая, и все бы обошлось, если бы желтуха уже не
схватила его...
Они еще не дошли до Джелалабада, когда Званцев почувствовал, что ему
просто кранты...
Взводный угрюмо выслушал Олега, выматерился и без особой надежды в голосе
спросил:
- А курить можешь?
- Нет... Тошнит все время... Херово...
- А моча как?
Олег без слов махнул рукой.
- Понятно... И повезло же тебе... Ладно, давай к ротному, бери
направление...
В джелалабадском медсанбате Званцева не приняли, потому что мест там не
было совсем. Медсанбат был забит ранеными, которые лежали просто под
открытым небом. Из Кабула ждали две "вертушки", которые должны были забрать
партию тяжелых в кабульский госпиталь.
К этой партии причислили и Олега, который держался уже просто из
последних сил, балансируя на грани забытья...
Под вечер пришли "вертушки". Не глуша двигателей, выскочившие экипажи
стали матюками подгонять погрузку.
Младший сержант Званцев был вписан в посадочный лист второго борта и
ждал, пока загрузят тяжелых, борясь с подступающей дурнотой.
Из первой "вертушки" выскочил летчик, что-то заорал санитарам, потом
подскочил к Званцеву и рявкнул;
- Что стоишь, кенар?! Помоги носилки закинуть!
Олег, шатаясь, помог санитарам впихнуть носилки с изуродованным
человеческим телом в чрево "вертушки" и хотел вернуться к своему борту.
- Куда? - заорал летчик. - Живо влезай, бача!
- Да я, вроде, на тот записан... - слабо пытался возразить Званцев.
- Да какая разница! В Кабул? В госпиталь? Ну и влезай живо, там потом
разберемся!..
Олег нырнул в вертолет и взлета уже не помнил, потеряв сознание... Через
минуту взлетела и вторая машина, взяв курс на Кабул.
Вылетевшая из зеленки, сплошняком окружавшей Джелалабад, очередь из ДШК
прошила второй вертолет, который закружился в воздухе и почти отвесно упал
среди садов, мгновенно вспыхнув. От экипажа и пассажиров не осталось почти
ничего. Утром следующего дня по посадочному листу второй "вертушки" сведения
о погибших пошли в их части. Перед боевыми писаря во всех штабах торопились,
делали все быстро, ожидая наплыва работы после операции, поэтому похоронка
на младшего сержанта Званцева пришла в Ленинград почти мгновенно. Ничего
этого Олег не знал, мечась в бреду на койке кабульского госпиталя. Он
провалялся в госпитале чуть больше четырех недель, постепенно выныривая к
жизни. Званцев ослаб и высох, и только взгляд у него набрал еще большую
силу, оказывая на людей почти гипнотическое воздействие. Олег мог бы
задержаться в госпитале и дольше, за него держала "мазу" медсестра,
любовница главного хирурга, которой Званцев непонятным образом сильно
приглянулся и которая так от Олега ничего и не добилась. Но Званцев спешил в
Союз.
До Баграма Олег добрался попутками, торопясь навстречу своему дембелю.
Новости в родном полку были малоутешительными: на боевых под Асадабадом рота
Званцева понесла большие потери убитыми и ранеными. Взводный, увидев Олега,
покачал головой и перекрестился.
- Ни хрена себе, ты даешь, бача... На тебя в Союз похоронка пошла... В
твоей же "вертушке" все погибли..
- Я в первую сел, случайно получилось.
- Ну-ну, - старлей покачал головой. - Давай, Адвокат, двигай к ротному...
Выяснения обстоятельств "гибели" и "воскрешения" младшего сержанта
Званцев заняли несколько дней. Стискивая зубы, три вечера подряд Олег
отвечал на повторяющиеся выматывающие вопросы особиста, подозревавшего
Званцева неизвестно в чем.
А еще через день получил младший сержант Званцев письмо из Ленинграда от
Серафимы Ивановны, своей бабушки.
"Внучек мой дорогой, Олеженька! Как ты там, мальчик мой родной,
ненаглядный? Как ты себя чувствуешь, что с тобой? Две недели назад принесли
мне из военкомата письмо, где пишут, что ты погиб, но я в это не верю,
потому что сердце мне говорит, что ты живой, просто что-то с тобой
случилось. Олеженька ненаглядный мой, я ни минуточки не верю, что тебя
больше нет, потому что Бог не мог допустить этого, ты ведь всегда был таким
хорошим мальчиком, и Он не мог позволить такое, и меня Ему наказывать тоже
так страшно не за что, я уж думала, что все свои грехи искупила, когда Он
забрал у меня Андрюшу и Лену, твоих родителей, хотя и не было у меня таких
грехов...
Заходил ко мне несколько раз Сереженька Челищев, он очень переживает, и,
наверное, он твой очень хороший друг, а я всегда его считала хорошим
мальчиком и очень любила, но я попросила его не приходить ко мне больше, не
бередить сердце мне, потому что он утешает меня за то, что тебя убили, а я в
это не верю, но ему про это не говорю, чтобы он не подумал, что я выжила из
ума... Про Катеньку Шмелеву я ничего не знаю и очень расстраиваюсь, что ты
никак не можешь выкинуть ее из головы. Олеженька, родной мой мальчик, я тебя
очень жду и пишу тебе, потому что думаю, что письмо мое прочитает Бог, и Он
поможет тебе выйти из беды, в которую ты попал. Вот только сил у меня
остается все меньше, и каждую ночь я вижу во сне Андрюшу и Леночку, твоих
папу и маму. Они такие молодые и красивые, и Андрюша очень похож на тебя.
Они зовут меня к себе, и каждую ночь я подхожу к ним все ближе, а тебя рядом
с ними нет, поэтому я и не верю, что ты погиб.
Внучек мой единственный, прости меня, если я тебя не дождусь и уйду к
Андрюше и Леночке. Но даже если так случится, пусть с тобой останется моя
любовь, золотой мой внучек, и мое благословение. Обнимаю тебя крепко и
целую, где бы ты ни был, деточка моя ненаглядная.
Твоя бабушка".
Олег читал письмо у столовой, лицо у него было каменное, и только руки
тряслись все сильней и сильней. Подошедший взводный положил руку Званцеву на
плечо и присел рядом. Вот тут Олега вдруг прорвало, и он заплакал,
уткнувшись старлею в пропыленное плечо. Слезы, прорвавшиеся сквозь ледяную
кору, сковавшую душу Званцева в Афганистане, вдруг вернули ему что-то из
ушедшего навсегда прошлого.
Взводный обнял Олега и дрогнувшим голосом сказал:
- Ну ты что, Адвокат?! Давай, не психуй!. Молодые могут увидеть! Слышь,
бача, все путем, все ништяк... Для тебя война кончилась. Приедешь домой,
обнимешь свою бабушку...
Званцев вытер глаза и достал пачку "Примы". Закурил, сплюнул крошки
табака и сказал глухо:
- Не обниму уже... Умерла она... Дней пять назад.
Взводный глянул на Олега без удивления. В Афгане часто люди могли вдруг
почувствовать смерть - и свою, и чужую, потому что война - пограничная зона
между страной живых и страной мертвых.
Они молча покурили, а потом взводный сказал:
- Документы твои на дембель уже готовы. Получай с утра в штабе и давай в
Кабул, у мотострелков колонна пойдет... Письма не забудь собрать... Будь,
браток...
Взводный встал, вынул из кармана десятку и сунул ее Званцеву в нагрудный
карман гимнастерки.
- На дорогу, пригодится...
Братва по-быстрому собрала Олегу шмоток и "пайсы" на дорогу, потому что
его собственный дембельский набор поделили между собой дембеля из призыва
Олега, ушедшие в Кабул за неделю до его возвращения. Подарили Званцеву
джинсовую рубашку, джинсы, кроссовки и "дипломат" за пятьдесят пять чеков,
купленные в "чипке" (Чипок - солдатский магазин). На этот "дипломат"
прилепили неизвестно где взятую круглую наклейку со шпилем Адмиралтейства,
увидев которую, Олег снова чуть не прослезился, потому что, вспоминая
Ленинград, он представлял себе именно Адмиралтейство, золоченый шпиль,
видимый через весь Невский с площади Восстания...
Наклейка эта принесла Олегу большую удачу, став волшебным
ковром-самолетом, перенесшим Званцева в Россию с нереальной быстротой: когда
он уже летел на Ил-76 из Кабула до ташкентского военного аэродрома Тузель,
вышедший в салон из кабины штурман, глянув на "дипломат" Олега, спросил его:
- Ты что, браток, питерский? Олег кивнул.
- Земляк, значит... А где живешь в Ленинграде?
- На Второй Советской.
- А я с Охты, Шоссе Революции, знаешь?
Они поговорили еще минут пять, и штурман ушел. После посадки в Тузеле
штурман подскочил на бетонке к Званцеву и схватил его за рукав.
- Земляк, через три часа борт на Кубинку пойдет, там тоже один питерский,
я тебя туда устроить могу. Через день домой доберешься... А в Ташкенте
неизвестно сколько просидеть можешь, спекулянты все билеты поскупали...
Вот так и оказался уволенный в запас младший сержант Олег Званцев в
начале ноября 1984 года в Москве.
Билетов на Ленинградском вокзале, конечно, не было, а о том, чтобы купить
их у спекулянтов, не могло быть и речи - денег у Олега было просто курам на
смех... Оставался один только выход - попытаться договориться с проводниками
перед отходом поезда. Времени до вечера было еще полно, и Званцев отправился
гулять по Москве. Большой город ошеломил его после двухлетнего перерыва, и
даже привыкший к многодневным переходам под палящим солнцем Олег быстро
почувствовал усталость. И голод. Очень хотелось есть. Оглядывая с головы до
ног встречных девушек (задерживаясь, естественно, на ножках), Олег
неторопливо шел по улице Горького, ища какой-нибудь лоток с пирожками.
Московские женщины, уже надевшие осенние сапоги на высоких каблуках очень
возбуждали. У ресторана "Арагви" продавали заветные пирожки.
Толстая баба-лоточница в белом фартуке поверх ватника весело крикнула
Олегу:
- Давай покупай, солдатик, - дам тебе самых горяченьких и свеженьких!
Олег с голодухи взял сразу семь пирожков и уже запихнул первый почти
целиком в рот, когда услышал вдруг за спиной удивительно знакомый женский
голос:
- Простите, вас не Олегом зовут? Олег повернулся и чуть не выронил
пирожки из рук. Перед ним стояла Катя.
Она изменилась. Последний раз Олег ее видел обычной студенткой - очень
красивой, да, но, что называется, "своей девчонкой". Сейчас перед Олегом
стояла красивая молодая женщина, богато одетая, уверенная в себе. Эту
внутреннюю уверенность не могло разрушить даже появившееся в ее глазах
смятение от неожиданной встречи.
- Олег?.. Ты... что здесь делаешь?
Званцев с трудом сглотнул застрявший комом в горле пирожок и перевел
дыхание.
- Да вот, пирожки ем... Он со смешной трогательной растерянностью развел
руками - словно маленький ребенок, пойманный матерью при попытке проникнуть
в буфет за конфетами
- Пирожки?! - У Катерины вдруг затряслись губы, как будто она собиралась
заплакать, но вместо рыданий у нее вырвался сначала один смешок, потом
другой, а потом она стала просто покатываться от смеха.
Олег сначала смотрел на Катю угрюмо, но потом в лице его что-то дрогнуло,
он неуверенно хохотнул, словно каркнул, пожал плечами, будто удивляясь
самому себе, - и начал хохотать громче и громче. Смех его, похожий сначала
на скрежет давно не смазываемого и не заводимого проржавевшего механизма,
постепенно становился звонким и молодым.
Вот так они стояли и хохотали, и смотрели друг на друга, и не могли
оторвать взглядов. Прохожие с удивлением оглядывали эту странную хохочущую
пару: шикарная женщина в таком дорогом "прикиде", что не часто можно увидеть
на улице, пусть это и улица Горького в Москве, и загорелый не по сезону
солдат в выгоревшем голубом берете и зеленом бушлате - форме непонятного
покроя.
Постепенно успокаиваясь, Катя взяла Олега за руку и, задыхаясь, спросила:
- Чтo это за форма на тебе? Откуда ты?
Олег пожал плечами и хмыкнул:
- Откуда?.. Из-за речки...
- Из-за какой речки? - не поняла Катя.
- Из Афгана...
- Ты... Ты был в Афганистане?! Олег кивнул, не зная, куда деть пирожки,
которые он, пока хохотал, стиснул так, что из некоторых выдавился фарш.
- Та-ак! А ну-ка, пойдем со мной! - не терпящим возражения голосом
скомандовала Катерина и направилась ко входу в "Арагви".
Олег пытался слабо отказаться:
- Да меня же не пустят, в форме я...
Но Катерина только усмехнулась в ответ, решительно постучала в дверь,
что-то шепнула недовольному швейцару на ухо и, взяв Олега за руку, повлекла
его в глубь ресторана.
Они просидели за столом не один час, расспрашивая друг друга и не успевая
отвечать.
Олег почти не пил, потому что после желтухи врачи ему строго запретили
это делать, однако и полбокала шампанского хватило, чтобы у него зашумело в
голове.
- Все, никуда я тебя сегодня не отпущу, - сказала Катерина, вставая из-за
стола. - Вадим в отъезде, будет только через три дня, поедем ко мне, мы еще
даже не поговорили...
Пока ехали в такси, Званцев думал, что у него остановится сердце. Катя
щебетала о чем-то, но он ее не слышал, пытаясь сдержать нарастающее
возбуждение.
Катерина между тем ни о чем "таком" вовсе не думала. По крайней мере
впрямую. Может быть, подсознательно что-то где-то и "замыкало", но... Какие
только фокусы не выкидывает наше подсознание... Когда Олег вышел из душа,
закутанный в полотенце, на Кате был яркий шелковый халат с драконами. Она
накрывала стол. Обернувшись к Олегу, заметила татуировку на предплечье и с
любопытством дотронулась до нее пальцами.
- Что это? Этого раньше не... Договорить она уже не смогла. Олег, закрыв
ей рот губами, с чудовищной силой, так, что хрустнули косточки, прижал
Катерину к себе. Она замычала, забилась, пытаясь упереться руками Олегу в
грудь, но он не обращал на ее сопротивление никакого внимания, гладя под
халатом своей грубой ладонью ее постепенно твердевшие соски...
Когда он оторвался наконец от ее губ, она уже задыхалась, и е„ вскрик:
"Олежка, ты что, не надо!" - получился слабым и неубедительным.
Званцев быстрым движением завернул подол халата, рванул тонкую ткань
трусиков и развернул Катерину к себе спиной, одновременно чуть наклоняя ее
вперед, Она и охнуть не успела, когда он уже вошел в нее, вернее, ахнула она
как раз после этого, а потом начала постанывать, обмякнув на левой руке
Олега, которой он придерживал ее за грудь...
Олег кончил через мгновение после нее, кончил прямо внутрь, и Катерина
возмущенно простонала:
- Ты что же делаешь... Мне же... а-а... нельзя сегодня-а-а... Ой,
мамочка-а-а!
И она вдруг содрогнулась в еще одном оргазме и, противореча своему
словесному упреку, схватила Олега руками за бедра, втискивая его в глубь
себя...
Позже оба с трудом могли вспомнить, что происходило во время нахлынувшего
на них безумия: Катерина плачет, упрекает Званцева, а он, утешая ее,
невнятно бормочет, и вот уже неожиданно, с провалом соединительного звена в
цепи событий, Катя глубоко берет в рот его плоть и снова стонет, но уже от
удовольствия, потом рыдания сотрясают Олега, он говорит про погибших друзей,
про смерть страх и ненависть, иссушившие его душу на которую сейчас ее слезы
падали спасительным дождем, а Катя его утешает целует и снова рыдает у него
на груди...
И оба молчат о Сергее, хоть и хочется им друг друга спросить: "А что с
Челищевым?" Но оба молчат...
А потом безумие яви перешло в спокойствие сна... Утром Катя тихонечко
встала с кровати и пошла на кухню готовить завтрак. Шепотом она ругала себя
последними словами. Катерина не могла понять того, что с ней происходило -
тело сладко ныло, а на душе было муторно. Жалость к Олегу перемешивалась с
чувством вины.
В кухню вошел заспанный и умиротворенный Олег, стал говорить какую-то
ерунду про возвращение в Петербург вместе.
Катя словно обдала его ушатом ледяной воды:
- А может быть, ты - в Москву? Вадим мог бы помочь тебе устроиться на
неплохую должность, если ты не собираешься продолжать учиться. Можешь быстро
поправить свои дела. Я слышала, что им в министерстве как раз нужен хороший,
проверенный водитель.
Олег непонимающе мотнул головой и хрипло спросил:
- Какой водитель? Кто такой Вадим? Катерина, не отвечая, закурила длинную
"More". Затянувшись и выпустив облачко дыма, сощурилась и спокойно
объяснила:
- Олежка, Вадим - это мой муж. Мы, похоже, немного забыли о нем. А он
есть и будет. То, что было, - это просто накатило на меня. Забудь!
Сказала, словно отрубила. Долго сидели молча - Катя с длинной изогнутой
"More" в отставленной руке, Олег с мятой "Примой". Гася окурок о край
раковины, Званцев зло усмехнулся:
- Накатило, значит... Есть и будет... Из жалости, значит, на бедность
подкинуть изволили... И даже в холуи взять готовы?!
Резко вскочив, так, что упала изящная табуретка, Олег рванулся в комнату,
схватил в охапку свою форму. Катя подалась было за ним, но потом бессильно
опустилась на табуретку и спрятала лицо в ладонях. Оделся Званцев мгновенно.
Проходя мимо кухни, Олег задержался, хотел поймать Катин взгляд, чтобы
бросить ей в лицо что-нибудь презрительное, грязно-жесткое, но в
сгорбившейся за кухонным столом фигуре было столько отчаяния и боли, что
Олег, открыв было рот, осекся. Он никогда не любил бить лежачих. Постояв
немного молча, Званцев негромко сказал:
- Ладно, Катюха... Как устроюсь - позвоню, номер я списал. На меня зла не
держи, может, я действительно не так что понял... Лихом не поминай! В общем,
пока... - Тяжело оторвавшись от дверного косяка, Званцев подобрал свой
вещмешок и дешевенький "дипломат" и медленно, словно к ногам его были
прикованы гири, побрел прочь. Закрывая тяжелую входную дверь, Олег услышал,
как на кухне зарыдала Катя. Он помедлил еще немного, словно колебался, не
вернуться ли... Но потом тряхнул головой и захлопнул дверь. Он не знал, что
в следующий раз увидит Катю лишь через четыре года.
До Ленинграда Званцев добрался дневным поездом, уболтав проводника
пустого на две трети сидячего вагона. В Питере уже был глубокий вечер.
Постояв немного на площади Восстания, посмотрев через Невский на
подсвеченный шпиль Адмиралтейства, Олег закурил и пешком пошел на Вторую
Советскую. Он шел тяжелыми шагами и не торопился, потому что думал, что дома
его никто не ждет. Олег ошибался. Подходя к дому, он увидел свет в окнах
своей квартиры. Лоб Олега покрылся холодной испариной, он рванулся вперед и,
грохоча сапогами, мгновенно взлетел вверх по лестнице. Руки у него тряслись,
пока он доставал ключи. Пытаясь найти привычную замочную скважину, Олег
вдруг замер. Что-то было не так. Дверь была новая, с дорогой обивкой и
незнакомыми замками. Рукавом бушлата Званцев вытер пот со лба. Несколько раз
глубоко вздохнув и выдохнув, Олег нажал на кнопку звонка. Звонок тоже был
новым, вместо старого, знакомого с детства дребезжания он услышал какие-то
соловьиные трели.
Дверь долго не открывалась, но вот, наконец, послышалось шарканье
шлепанцев в прихожей, и незнакомый недовольный голос спросил через дверь:
- Кто там еще?
Олег смутился, потерялся и неожиданно даже как-то робко и неуверенно
сказал:
- К Званцевым...
Дверь приоткрылась через цепочку. В образовавшуюся щель Олег увидел
лысоватого пузатого дядю-хомячка с бульдожьими брылями щек и аккуратным
наливным животиком, выпиравшим из спортивного костюма "Сборная СССР".
Окинув Званцева презрительно-недовольным взглядом, пузан буркнул:
- Они тут не живут больше... Старуха померла недели три назад, я даже
деньги на похороны давал, договаривался, чтобы в крематорий ее без очереди
устроить... А сын ее еще раньше в Афганистане погиб...
Сказав, толстяк счел проблему исчерпанной и хотел было закрыть дверь, но
сапог Олега не дал ему это сделать:
- Стой!.. Не сын, а внук, внук, понимаешь?! Это я, живой, понимаешь, не
погиб я!..
Отшатнувшись было в испуге, человек-бульдог, убедившись в том, что
цепочка надежно закреплена, вновь приблизился к щели:
- Иди отсюда, солдат! Иди по-хорошему... Званцевы все умерли! И документы
есть! А если тебе переночевать негде, приехал, понимаешь, к сослуживцу - это
еще не причина в дверь ломиться... Утром иди в паспортный стол и разбирайся
там, если интересно. А здесь не бузи! А то милицию вызову! Давай, давай,
солдат, иди отсюда! У меня семья спит...
Воспользовавшись оторопью Олега, бульдог-хомяк выпихнул его сапог наружу
и захлопнул дверь, Званцев какое-то время оцепенело смотрел на черную кожу
обивки и слушал щелканье многочисленных замков. Потом он беспомощно покрутил
головой, потоптался на лестничной площадке и, присев на ступеньки, спрятал
лицо в ладони. Раскачиваясь, он тихонечко жалобно заскулил, словно маленький
щенок, проглотивший живую осу, ужалившую его...
Раздавленный и сгорбленный, Званцев вышел из подъезда и закурил. Надо
было как-то устраиваться на ночлег. Порывшись в карманах, он нашел "двушку"
и направился к стоявшей недалеко от подъезда телефонной будке. Не хотел он
вот так сразу звонить Сергею. По разным причинам - и из-за Афгана, и из-за
того, что случилось в Москве между ним и Катей... Но выхода не было.
Телефон, как ни странно, работал. Хрипло сглотнув монетку, он соединил Олега
с квартирой Челищевых. Трубку взяла Марина Ильинична:
- Алло?
- Здравствуйте. Сергея можно?..
- Сережи нет дома, он будет позже. Перезвоните минут через сорок, я
думаю, он будет. - Мама Сергея, похоже, не узнала Олега по голосу и
равнодушно повесила трубку.
Олег пошел к дому напротив. Недалеко от подъезда Сергея в кустах стояла
их секретная лавочка. На ней и расположился Званцев, решивший дождаться
Сергея на улице. На небе вызвездило, холодный ветер выл в подворотнях и
скрежетал в мерзлых обледеневших кустах.
Из подворотни вывалилась компания подвыпивших парней и девчонок. Все
хохотали, что-то кричали и передавали друг другу бутылки с портвейном. Не
доходя немного до кустов, укрывавших скамейку, компания остановилась и
решила спеть хором:
Мы в такие шагали дали,
Что не очень-то и дойдешь,
Мы годами в засаде ждали,
Невзирая на снег и дождь.
Мы в воде ледяной не плачем
И в огне почти не горим,
Мы - охотники за удачей,
Птицей цвета ультрамарин.
Званцев, скорчившийся от холода на скамеечке, узнал в пьяноватой компании
своих однокурсников - Сергея, Андрея Румянцева, Наташу Найчук и еще человек
пять девушек и парней.
...Оглянешься, она обманет,
Вот уже навсегда ушла,
И только небо тебя поманит
Синим взмахом ее крыла!
Последнюю строчку компания выкрикивала с рычанием "под Высоцкого" раз
пять.
Потом кто-то крикнул "ура!", и все стали обниматься и целоваться.
- Стоп, стоп, стоп! - Олег узнал голос Челищева. - Что мы, как
неприкаянные, толчемся посреди двора... Тут у меня секретная лавочка есть,
сядем сейчас, попьем, попоем...
Компания стала обходить кусты. Сергей, обнимая Наташу за талию, шел
впереди. Качавшийся невдалеке фонарь тусклым светом освещал всю компанию.
Увидев, что на лавочке кто-то сидит, компания остановилась, не дойдя до
нее нескольких шагов.
- Ну во-от! - насмешливо протянул кто-то. - Куда ты денешься от
защитников Отечества...
- Слышь, командир! - Челищев пьяно улыбнулся. - У нас тут праздник, мою
помолвку обмываем... "Идем, идем - тут ты сидишь"... (Сергей спародировал
Высоцкого, и девчонки хихикнули). Ты бы нашел себе другую лавочку, а,
командир?!
Густая черная тень лежала на лице молча вставшего солдата. Взяв в руки
"дипломат" и вещмешок, Олег отвернулся и пошел прочь вдоль дома. Сзади
кто-то затянул нарочито плаксиво:
- "Я ухожу, - сказал парнишка ей сквозь грусть..."
Званцев дернулся, словно натолкнулся на что-то, и, ускорив шаги, скрылся
в темноте проходного двора...
Что-то знакомое померещилось Челищеву в походке уходившего солдата. И он
ударил ладонью по руке гитариста.
- Прекрати!
Андрей Румянцев, а играл на гитаре именно он, недоуменно пожал плечами:
- Не хочете! Как хочете!
Он грянул "От зари до зари", немедленно подхваченную всей компанией.
Сергей обернулся еще раз, но солдата во дворе уже не было, и через
мгновение Челищев забыл о нем.
Олег шел куда глаза глядят. Постепенно спина его выпрямлялась, а лицо
твердело. Шаги стали уверенными и быстрыми, Званцев торопился к метро, чтобы
успеть к последней электричке, идущей с Витебского вокзала. Он ехал к
сослуживцу, сержанту Григорию Быкову, заслужившему. своей невероятной
холодной жестокостью в Афгане кличку Басмач. Басмач демобилизовался на
полгода раньше Званцева. Перед отъездом он оставил адрес Олегу, сказав:
"Чую, встретимся, бача, и не только чтобы хань сделать..." Званцев кивнул,
чтобы не обидеть, но в душе был уверен, что никакого желания встречаться с
Быковым в Союзе у него не возникнет... Вышло иначе.
Быков-Басмач встретил его как положено - обнял, не спрашивая, почему
Званцев не дома - в первый-то вечер, повел сразу умыться и есть. Потом,
после ужина, когда сели пыхнуть плана, в избытке оказавшегося у Быкова, Олег
сам ему все рассказал. Почти все. Не рассказал ничего только о Москве и о
Кате...
Докурив косяк, Басмач хлопнул Олега по плечу:
- Не горюй, Адвокат... Прорвемся. У всех так или почти так, как у тебя.
Мы тут на хуй никому не нужны, мы платили интернациональные долги Союза, а
нам тут никто оказался не должен. Нам долги платить не хотят... Но когда
долги не платят - их получают. Есть нормальные люди. Я тебя с ними сведу. Но
это потом. А сейчас - отдыхай, бача... Путь у тебя был дальний.
Званцев так и остался жить у Быкова. Через неделю хождений по кабинетам
военкомата и паспортного стола Олег получил гражданские документы. По поводу
квартиры ему объяснили, что переиграть уже ничего нельзя, но комнату в
общежитии он может получить - после устройства на работу...
С работой помог все тот же Басмач. Через десять дней после возвращения
Олега Быков пригласил его познакомиться с одним "хорошим человеком". Хорошим
человеком оказался некто Виктор Палыч, которого за глаза называли странной
кличкой Антибиотик. Виктор Палыч устроил Званцева числиться грузчиком в
мебельном магазине. Настоящая работа заключалась в другом - быть рядом,
"если что" ..
Через два года, когда вовсю уже гулял по России карнавал перестройки,
вокруг Басмача и Олега, который имя свое слышал гораздо реже клички Адвокат,
сложился костяк будущей организации - семь человек, прошедших в разное время
Афганистан, умных и жестоких. Эти семеро, правда, уже не имели прямого
доступа к Антибиотику, который парил где-то в недостижимой высоте, становясь
круче и богаче с каждым месяцем.
В начале 1987 года Басмач вдруг куда-то исчез. Виктор Палыч сказал Олегу,
что он уехал в срочную поездку за рубеж, естественно, секретную. Олег не
удивился этому известию. Он вообще в последнее время разучился радоваться
чему-то или удивляться. Он снова "замерз", и взгляд его зеленых глаз,
казалось, излучал на того, на кого он смотрел, лишь страшный неземной холод.
Группа афганцев росла, они занимались в основном рэкетом кооператоров
("барыг и воров, жравших в три горла и воровавших, пока мы воевали"). В
питерском криминальном мире постепенно зажигалась новая звезда - звезда
умного, холодного и жестокого лидера - Адвоката.
...Олег тряхнул головой и поморщился, словно от головной боли. Сергею
хотелось пинать и колотить в дверь "стакана".
- Почему?! Почему ты не появился?! Он кричал шепотом, оглядываясь на
дежурку, а Званцев читал слова по губам, отвечая в полный голос.
- Я появился... Мы с тобой однажды виделись... Только ты меня не узнал.
Челищев замотал головой, ничего не понимая, и вдруг замер, пораженный.
- Виделись? О чем ты?.. Ноябрьский солдат?! Тогда, в восемьдесят
четвертом во дворе?! Это был ты?!
Олег оборвал его нетерпеливым жестом:
- Подожди, Сережа, сейчас не до этого. Нам... Мне нужна помощь... Запомни
номер телефона... Позвони сегодня, там все объяснят... Только обязательно
позвони. Серый... А теперь уходи!
Вышедшая из дежурки контролерша подозрительно зыркнула на Челищева и
что-то недовольно забурчала. Сергей состроил "морду ящиком" и привалился
лбом к холодному металлу двери "стакана".
- Со вчерашнего, что ли, маешься? - интонация контролерши
трансформировалась в сочувственную.
- Угу. В полное говно нажрались, - больным голосом ответил Сергей.
- А что делать, жизнь такая сраная, - охотно поддержала тему контролерша.
Похоже, она сама недавно только "подлечилась" после вчерашнего и
сочувствовала Челищеву, как коллеге.
Сергей промаялся целый вечер, бродя вокруг телефона и не решаясь набрать
названный Олегом номер. Челищев вспоминал детство, первые два курса юрфака.
Конечно, вспоминал он и Катерину. Что с ней стало, где она сейчас? Челищев
не видел ее больше десяти лет.
Но что же случилось с Олегом? Челищев все-таки был профессиональным
следователем, и внешний вид его воскресшего друга не мог не вызвать у Сергея
вопросов. Одет Олег был достаточно дорого, плюс стрижка, плюс какая-то
непередаваемая манера держаться, ходить... Все это очень напоминало
современных бандитов, которых Сергей перевидал достаточно.
Что же случилось? Выяснить это было можно, только позвонив по названному
Олегом номеру телефона. Но Сергей инстинктивно чувствовал какую-то тревогу,
опасность, связанную с неизбежным звонком. Неизбежным. Все-таки неизбежным!
Перед тем, как набрать номер, Челищев позвонил одному своему знакомому оперу
в Василеостровском РУВД и попросил пробить' адрес по номеру телефона.
Телефон, оказалось, установлен на квартире некоей Алевтины Николаевны
Ереминой, восьмидесятилетней пенсионерки.
Наконец Сергей набрал сказанные Олегом цифры. После трех гудков на другом
конце провода сработал автоответчик. Бесцветный голос механически произнес:
- Здравствуйте, пожалуйста, назовите себя и свой номер телефона, чтобы
вам можно было перезвонить.
Чуть помедлив после короткого сигнала, Челищев назвал свое имя и фамилию
и продиктовал номер телефона...
Ему перезвонили минут через двадцать, когда Сергей докуривал третью
сигарету. Звонивший не представился, но, судя по манере говорить, он не
принадлежал к категории рафинированных интеллигентов.
- Алло, ты Челищев? Сквер за Инженерным замком знаешь? Где памятник
стоит? Будь там завтра к двум часам...
Прежде чем Сергей успел сказать хоть слово, в трубке раздались гудки
отбоя.
Ночь измучила Челищева кошмарами сна и неуходящим предчувствием опасности
наяву. Ему снова снился котлован, снилась Катя, солдат с черной тенью на
лице, сидевший на лавке у его подъезда в день помолвки с Натальей, снилась и
Наталья. Плача, она собирала в чемодан его вещи, как будто Челищев уезжал в
какую-то дальнюю командировку. Тени прошлого окружали Сергея...
К Инженерному замку он пришел за час до назначенного времени и тщательно
изучил все подходы к месту стрелки. Выбрано оно было грамотно - все подходы
просматривались, незаметно появиться с любой стороны было практически
невозможно. Сергей подумал, что это место было бы почти идеальным для
встречи с агентами. Для тех, кому положено их иметь, конечно.
В 14.05 мимо скамеечки, на которой сидел Сергей, прошла старушка. Словно
забыв что-то, она вдруг вернулась и, осмотрев Челищева, сказала:
- Ты, стало быть, Сережа? Иди на Фонтанку, к городскому суду. Там твои
друзья сидят в голубой "четверке". Иди, сынок, они сюда подъехать не
могут...
Матерясь в душе на всю эту конспирацию, Челищев пошел к Летнему саду,
чтобы по мостику через Фонтанку выскочить на другую сторону реки. Он не
"проверялся", поэтому не видел, как за его передвижениями наблюдали два
угрюмых парня в неприметной одежде, находившиеся метpax в двадцати пяти друг
от друга. Тот, который выглядел чуть старше, глянул на второго,
вопросительно вскинув подбородок. Младший медленно покачал головой старший
кивнул удовлетворенно, и они разошлись в разные стороны. Напротив входа в
здание городского суда действительно стояла голубая "четверка" с заведенным
двигателем, почти неслышно работавшим на холостом ходу. Сергей открыл правую
переднюю дверь и заглянул в машину.
В ней сидели два быка. Пожалуй, говоря о них. другого слова не подобрать.
Кожаные куртки распирались накачанным мясом, стриженые затылки заставляли
вспоминать поговорку: "Сила есть, ума не надо".
- Меня зовут Сергей, - сказал Челищев, обращаясь к тому, кто сидел за
рулем. Детина заворочался и открыл левую заднюю дверь.
- Садись, поехали...
Ни тебе "здравствуйте", ни вообще какого бы то ни было выраженного
интереса. Тот, что сидел рядом с водителем, деловито жрал мороженое -
сахарную трубочку, откусывая от нее огромные куски. Еще две сахарные
трубочки были зажаты у него в левой руке. Устраиваясь на заднем сиденье,
Сергей спросил любителя мороженого:
- Горло не заболит?
Тот на мгновение оторвался от своего занятия и повернулся к Челищеву,
недоуменно приподняв плечи:
- Это же протеин!.. "Четверка" рванула с места. Они кружили по центру
Петербурга, и минут через двадцать Челищев понял, что "быки" проверяют, нет
ли за "четверкой" хвоста.
- В шпионов играть не надоело еще?! - раздраженно бросил Сергей. Вопрос
повис в деланно равнодушном молчании, прерываемом лишь методичным чавканьем
пожирателя мороженого. Когда он засунул в пасть остатки последней трубочки,
машина, словно повинуясь непроизнесенному приказу, взяла курс на
Петроградскую сторону. На середине Кировского проспекта "четверка"
притормозила и, мягко свернув, ушла под арку дома в проходной двор. Началась
карусель по дворам, сменявших друг друга, словно в калейдоскопе.
Наконец у какого-то подъезда сидевший за рулем мордоворот резко нажал на
тормоза, так что Челищева резко бросило на спинку переднего сиденья.
- Третий этаж, квартира пятнадцать, - равнодушно сказал кому-то любитель
мороженого. Челищев с трудом догадался, что информация предназначена ему.
Сказав вместо "до свидания" короткое слово "блядь", Сергей вылез из
автомобиля, от души шваркнув дверью на прощание. "Быки" от удара дверцы
дернулись, но выдержку и внешнюю невозмутимость сохранили. Когда Сергей
поднялся на площадку между вторым и третьим этажами и выглянул из
лестничного окна во двор, машина все еще стояла у подъезда и, похоже, никуда
уезжать не собиралась.
Сергей присел на подоконник и закурил. Что-то держало его, не давало
легко проскочить на третий этаж. Странное что-то творилось в душе Сергея.
Это не было страхом в прямом смысле этого слова. Скорее, Челищеву казалось,
что он стоит на пороге чего-то важного, чего-то, что может перевернуть всю
его жизнь. Он не колебался, подниматься ему наверх или развернуться и пойти
вниз, - просто Сергей "собирался" перед броском. От докуренной почти до
самого фильтра сигареты Челищев прикурил новую, когда на площадке третьего
этажа вдруг лязгнул дверной замок. Сергей вздрогнул.
Ближайшая к нему справа дверь медленно открылась, и в лестничном
полумраке появилась стройная женская фигура, цокнув по каменному полу
высокими каблуками.
- Ну, и долго ты там курить собираешься?
Сигарета выпала из руки Челищева, а сам он кулем свалился с подоконника,
скинутый с него бешеными ударами сердца. "Да что же это творится-то,
Господи!" - едва не заорал вслух Сергей, потому что на него сверху вниз
смотрела Катя Шмелева, та самая, которую он больше десяти лет напрасно
пытался вычеркнуть из своей памяти; та самая, из-за которой, в конечном
итоге, не заладилась у Челищева жизнь с Натальей, потому что он сравнивал их
мысленно все время; та самая, увидеть которую он уже не рассчитывал
никогда...
- Катя...
Он не помнил, как оказался в квартире, как Катерина закрывала дверь.
Вновь адекватно воспринимать действительность Челищев начал, сидя рядом с
Катериной на диване в огромной комнате с высоким потолком. Он держал ее за
руку и, как заведенный, повторял, сглатывая комок в горле:
- Катя...
Тряхнув головой, Сергей попытался сконцентрироваться и задал естественный
вопрос:
- Почему ты здесь?
Катя встала и отошла к серванту. Челищев узнал ее по голосу сразу, но
внешне она очень изменилась. Симпатичная девчонка стала очень красивой,
стильной, уверенной женщиной, внутренняя сила которой ощущалась почти
физически.
- Чай, кофе? - С прошлых лет у нее осталась манера, задавая вопрос, чуть
склонять голову к правому плечу. - Может быть, с коньяком?
- Можно и с коньяком. - Челищев окончательно пришел в себя и, доставая
пачку "Родопи", сказал с нажимом:
- Меня сюда прислал Олег...
Катя кивнула, достала из бара две пачки сигарет: "More" и "Кэмел".
"Кэмел" она деликатно, словно невзначай, положила на стол перед Сергеем, а
себе достала длинную коричневую "More".
Выдохнув первое облачко дыма и прислонившись бедром к серванту, она
негромко сказала:
- Олег мой муж.
Три негромко произнесенных слова стали очередным нокдауном для Сергея.
Впрочем, он понемногу начинал привыкать держать удары новостей.
- Муж, значит... И давно вы?..
- Четыре года...
Катерина смотрела на Челищева как-то странно, казалось, еще вот чуть-чуть
- и она заплачет... Или засмеется... Терялся Сергей под ее взглядом, словно
завороженный, с трудом собирал предложения из осколков мыслей, которые с
сумасшедшей скоростью налетали одна на другую.
- Четыре года?! Здесь?! А что же мне-то даже не сказали ничего... Четыре
года-Друзья называется...
И так это обиженно, по-детски вырвалось у Челищева, что Катерина резко
отвернулась, не давая ему увидеть свои влажно заблестевшие глаза, и ушла на
кухню делать кофе... Сергей посидел немного, тупо глядя в стенку, потом,
игнорируя лежавший на столе "Кэмел", достал свою "родопину", прикурил и
пошел за Катей на кухню.
- Может быть, ты мне все-таки хоть что-нибудь расскажешь и объяснишь? -
спросил Челищев с нарастающим, нет, не раздражением, скорее, с нажимом.
Катерина обернулась к нему, сморщилась от запаха дыма его сигареты,
помахала рукой и в обычной своей манере ответила вопросом на вопрос:
- А почему ты не стал курить "Кэмел" ?
- К хорошему привыкать не хочу, - нетерпеливо ответил Сергей. Катя
молчала.
- Катя, я жду... Расскажи, что случилось... С Олегом, с тобой... Я тебя
больше десяти лет не видел, ничего о тебе не знал. Как ты вышла замуж - так
и все... Олег из-за тебя с факультета ушел... Где вы встретились? Что вы
оба, в конце концов, строите из себя неизвестно что, тайны тут какие-то
разводите!..
Катерина прижалась к раковине и словно съежилась под напором тяжелых слов
Сергея. Глубоко затянувшись сигаретой, она тихо заговорила:
- Дело не в тайнах... Хотя и в них тоже... Просто прошло столько лет,
столько всего случилось... А у нас так мало времени, и я не знаю, как тебе
все рассказать... Столько всего было - вспоминать боюсь, все равно
вспоминаю, а потом хожу сама не своя...
Катина сигарета догорела до фильтра, и она, глядя на носки своих туфель,
надолго замолчала...
Крутые перемены в жизни Кати Шмелевой, студентки второго курса
юридического факультета Ленинградского университета, начались весной 1982
года. Она предчувствовала наступление этих перемен, ждала их и боялась. Катя
томилась. Ее начинало тяготить затянувшееся, как ей казалось, девичество, и
она злилась на Олега и Сергея, которые, отпугнув от нее всех ухажеров, сами
не предпринимали никаких решительных шагов. Сама она не могла до конца
разобраться в своих чувствах, ей нравились по-своему оба парня, но она не
могла даже подумать о том, чтобы первой оказать кому-то из них особые знаки
внимания. К Олегу ее больше влекло чисто физически, он, пожалуй, чаще
выступал героем ее ночных фантазий. Ее отношение к Челищеву было более
сложным, непонятным ей самой. Катя чувствовала к Сергею какую-то пугающую ее
нежность, чуть ли не материнскую гордость за его ум, способности и не
раскрывшийся еще внутренний потенциал. С Олегом ей было проще, потому что
свою власть над ним она чувствовала абсолютно, с Сергеем было сложнее, он
плохо прогнозировался и мог как-то выскользать из поля ее внимания.
Дошедшая уже чуть ли не до настоящего отчаяния от своих сомнений и
безынициативности друзей, Катерина подсознательно желала хоть какого-нибудь,
но разрешения создавшейся "патовой" ситуации.
Однажды она возвращалась домой из библиотеки, где почти до самого
закрытия честно конспектировала из разных источников материал для своей
курсовой. Была середина апреля, и вечера перестали быть темными и страшными.
На Невском Катя вышла из троллейбуса и решила прогуляться до дома пешком. На
углу Невского и Восстания к ней прицепились два молодых азербайджанца,
Катерина сначала не обратила на них особого внимания, подумав, что они сами
отстанут, но азербайджанцы не отставали, и когда Катя отошла от Невского на
три квартала, они вдруг стали хватать ее за руки, щупать грудь через тонкое
пальто. Катерина пыталась закричать, позвать на помощь, но прохожих было
мало, а те, что были, отворачивались и делали вид, что их не касается
скандал, разыгравшийся, скорее всего, между девицей легкого поведения и ее
южными дружками.
- Так, стоп! Что за дела? Девушка, вам помочь?
Непонятно откуда вдруг появился высокий мужчина в черном кожаном пальто.
Лет сорока на вид.
- Да, да! - рванулась было к нему Катя но азербайджанец, что был повыше,
ухватив ее ладонью за лицо, оттолкнул назад и оскалился на незнакомца:
- Тэбэ что надо, а? Иди, наши дэла, да?..
Договорить ему помешал страшный удар ногой в живот, от которого
долговязый согнулся пополам и, постояв немного в таком положении, упал лицом
в асфальт.
- Вай, би-и-лять! - взвизгнул тот, что был поменьше ростом и потолще, и
сунул руку в карман куртки. Достать оттуда маленький ничего не успел, потому
что Катин защитник, странно вывернув руку, коротко ткнул его сомкнутыми
пальцами в основание носа, а потом, крутанув кисть и сложив пальцы в кулак,
продолжил движение предплечья в заросший сизой щетиной и заплывший
желтоватым жирком кадык... Все произошло так быстро, что Катя даже не успела
испугаться. Да и вообще она не была пугливой девушкой и драку видела не в
первый раз - Олег с Сергеем не раз и не два демонстрировали ей свои
характеры...
- Спасибо, - торопливо сказала она незнакомцу. - Пойдемте скорее, пока
милиция не приехала.
- А чего нам, собственно, милиции бояться? - удивился незнакомец. - Наше
дело правое...
Он спокойно стоял рядом с двумя лежавшими телами и улыбался, глядя на
Катерину. Та, смутившись и покраснев под его взглядом, отвела глаза и
сбивчиво стала объяснять, что торопится домой...
- Ну, в таком случае вы позволите мне проводить вас ? А то к вам не дай
Бог опять хулиганы пристанут - при вашей внешности это неудивительно...
Катя, окончательно смутившись, наотрез отказалась, сказав, что уже почти
дошла до своего дома.
- Ну, тогда хотя бы телефон свой дайте. Я позвоню, узнаю, все ли у вас в
порядке. А то - не засну, волноваться буду... Неужели вы хотите наградить
меня бессонницей?
"Не дам!" - твердо решила про себя Катя и после недолгой паузы
продиктовала свой телефон незнакомцу. Это была типичная женская
последовательность...
Спаситель записал семь цифр в изящную записную книжку явно заграничного
происхождения и поднял глаза:
- А спрашивать кого?
- Катю...
Она уже повернулась было и хотела уйти, но незнакомец успел сунуть ей в
карман глянцевый прямоугольник плотной бумаги. Прочитала визитную карточку
Катя уже дома, сидя на кухне и поглядывая на телефон. На визитке строгим
черным шрифтом было напечатано: "Гончаров Вадим Петрович, Генеральный
директор завода торгового оборудования, член бюро Ленинградского горкома
КПСС".
"А вдруг не позвонит, - думала Катерина, глядя на телефон. - Вдруг он
обиделся на то, что я вела себя как последняя дура, как школьница..."
Но Вадим Петрович, конечно, позвонил.
Их роман развивался стремительно и красиво. Вадим пригласил Катерину на
выставку Ильи Глазунова, на которую было невозможно попасть, а потом
познакомил с самим художником. На следующем свидании Вадим предложил Кате
персонально для нее устроить экскурсию в золотые кладовые Эрмитажа. Кате
казалось, что она видит какой-то сон. Возможности Вадима казались ей
сказочно безграничными. Вместе с тем он был галантен, сдержан и не переходил
границ приличия, хотя Катя уже подсознательно хотела этого. Их первый
поцелуй случился через две недели знакомства, и было непонятно, кто первый
вдруг потянулся к желанным губам. А еще через несколько дней Катя впервые
побывала в квартире Гончарова и стала женщиной. Она плохо помнила, как все
произошло, слишком волновалась и быстро убежала домой, полночи плакала, а
наутро проснулась совершенно счастливой и будто освободившейся от чего-то
давившего на нее.
На той же неделе Вадим сделал ей предложение. Он говорил ей то, что она
хотела слышать, и Катя сказала ему: "Да!" Той ночью она первый раз не пришла
ночевать домой, позвонив маме и сказав ей, что выходит замуж... Ночью, обняв
Вадима и уже засыпая, Катя вдруг заметила, что в его глазах, обычно сухих и
чуть насмешливых, блестят слезы.
- Ты что, Вадик? - с нее мигом слетел весь сон. - Тебе плохо со мной? Ты
жалеешь?..
- Нет, нет... - Гончаров провел рукой по глазам. - Нет... Просто, когда
три года назад погибли моя жена и сын, я считал, что никогда уже не смогу
почувствовать себя счастливым. А смог. Из-за тебя, моя девочка...
Он обнял ее, а Катя догадалась спрятать голову у него на груди, чтобы он
не заметил в ее глазах холодную ярость ревности... Это чувство удивило и
слегка напутало ее, но инстинктивно Катя догадалась, вернее, смутно ощутила,
что Вадим разбудил в ее душе какие-то новые силы.
Она сдала летнюю сессию и объявила Сергею с Олегом, что выходит замуж.
Ребята вели себя безобразно, просто как обиженные дети, и Катерина была
рада, что их прощальный разговор не затянулся. Рада сквозь слезы,
естественно. Конечно, она чувствовала себя виноватой перед ними. Хотя в чем,
собственно? В том, что обогнала их в процессе взросления?
Свадьбу сыграли скромную - и не потому, что не было средств. Просто
никого из родственников Вадима уже не было в живых, а из близких друзей
пришли человек пять. Со стороны Катерины была, конечно, ее мама, Ольга
Михайловна, со своим кагэбэшником, пара подружек да бабушка - мать отца. Она
специально приехала на свадьбу из При-морско-Ахтарска. Отец Кати давно
разошелся с Ольгой Михаиловной и практически связей со старой семьей не
поддерживал...
В свадебное путешествие Вадим повез Катю в Сочи. Они поселились в
гостинице "Жемчужина", и Катя с наслаждением валялась каждый день на
"валютном" пляже. Время от времени к ним подходили какие-то жуткие типы с
бандитскими физиономиями и, улыбаясь, преподносили огромные корзины с
фруктами и вином, Катя пыталась расспрашивать Вадима, что это за люди, но
Гончаров лишь усмехался и говорил коротко:
- Это друзья. Или, скорее, друзья друзей... Не обращай на них внимания...
Но Катины наблюдательность и чутье, чрезвычайно обострившиеся в последнее
время, подсказывали ей, что Вадим не вполне искренен. Какие же это друзья, .
если Вадим с ними совсем не разговаривает, а после их ухода подолгу смотрит
на море, и глаза у него становятся совсем чужими? Однако фрукты и вина были
просто отменны, и Катерина гнала прочь чувство тревоги, говоря себе: "Да
мало ли что у мужика на душе... Он старше меня на столько! Столько успел
всего..." Так что, в общем и целом, их свадебное путешествие было просто
чудесным. Каждый день был праздником, прелюдией к ночи, когда Вадим открывал
для нее все новые и новые страницы великой книги любви.
Месяц пролетел незаметно, и они, счастливые, похудевшие от солнца и
секса, вернулись в Ленинград, где Вадим узнал о том, что его уже. ждут на
новой должности в Москве, в министерстве. Все формальности, связанные с
переводом Катерины на юрфак Московского университета, решились со все той же
сказочной простотой. Кате было жаль расставаться с Ленинградом, но известно,
что при расставании уезжающий забирает с собой лишь треть горечи, две трети
делят между собой остающиеся... Катя приближалась к двери в новую жизнь, и
ей не терпелось поскорее открыть ее.
В Москве Вадиму, конечно, выделили квартиру, но пока в ней шел ремонт,
закупалась и перевозилась из Ленинграда обстановка, молодожены поселились в
люксе гостиницы "Россия". Катя, никогда раньше не бывавшая в Москве, целыми
днями пропадала по магазинам, приобретая для нового дома кучу всяких нужных
мелочей, тех, что приносят в жилище уют и неоспоримо свидетельствуют о
присутствии хозяйки. В холостяцких квартирах таких мелочей не увидишь.
Обычно ее сопровождал в таких походах шофер положенной Вадиму по должности
черной "Волги". Но однажды "Волга" что-то забарахлила, и Катя была вынуждена
вернуться в гостиницу раньше обычного. Вадима еще не было. Катя быстро
набрала номер его секретарши, которая сообщила ей, что Вадим Петрович уже
выехал домой. Настроение у Катерины было с самого утра чудесным, ей хотелось
озорничать и проказничать. Она решила устроить Вадиму маленький сюрприз -
спрятаться в стенном шкафу, как будто она еще и не приходила, а потом
неожиданно выскочить оттуда и наброситься на мужа. В шкафу было темно и
душно, но Катя упрямо терпела неудобства и, привалившись к боковой стенке и
вытянув ноги, не заметила, как задремала. Она проснулась от резкого голоса
Вадима:
- Катя?!
Ее сразу насторожила непривычная жесткость в его голосе. Обычно Вадим
произносил ее имя нежно, с чуть заметным возбуждающим придыханием.
Прислушавшись, Катя поняла, что Вадим пришел в номер не один. Она тихо
поднялась на ноги и сквозь щелочку в дверце увидела здоровенного кавказца с
недельной щетиной на лице, привалившегося к стене напротив шкафа. Кавказец
чуть заметно раскачивался взад-вперед и смотрел куда-то в одну точку
остановившимся стеклянным взглядом. Видимо, были и еще какие-то люди, но их
Катя видеть не могла. Разговаривали тихо двое - Вадим и кто-то из пришедших.
В разговоре последнего явственно слышались южные интонации. Постепенно
тональность разговора повышалась, и Катя стала различать целые фразы:
- Ты сладка кушать хочешь, а? Сматри - замэним!
Смысл этой фразы сразу не дошел до Катиного сознания, но инстинктивно она
сжалась и замерла. С удивлением она услышала бормотание Вадима, в его обычно
сильную, уверенную манеру говорить вплелись нотки растерянности и чуть ли не
заискивания... Гончаров торопливо говорил что-то про какого-то Лысого, по
чьей вине двадцать четыре миллиона застряли во Владивостоке,
- Дарагой, прашу, нэ нада пра Лысава, а? Пра пакойников плоха нэ гаварят,
да... Грэх! В Ленкорани наши друзья савсем нэ понимают - как так плоха
работать можно, а? Если чэрэз нэдэлю нэ будит дэнэг - паедишь к Лысому, сам
спросишь у нэво, что да как, а мы тыбе в этом паможим...
Кате почудилось, что акцент у говорившего какой-то странный, плавающий,
казалось, что при желании он может говорить по-русски вовсе без акцента.
- Гурген! - попытался сказать что-то Вадим, но не видимый Кате собеседник
резко бросил какую-то фразу на незнакомом языке. Верзила, подпиравший
стенку, качнулся вперед, послышался глухой хлопок и звон разбитого стекла...
Затем наступила долгая пауза, во время которой Катя боялась дышать.
- Харашо, дарагой, - снова послышался голос Гургена. - Нэ будим
кипятиться. Убери волын. Мы все на нэрвах, дело-то общее. Я тэбя как брата
прашу - реши эти праблемы побыстрее, да?
Интонации пошли на убыль, а потом послышался хруст стекла под подошвами и
щелканье замка входной двери. Мимо щелки в шкафу мелькнул Вадим, он был без
пиджака, узел галстука был ослаблен. Левым рукавом Вадим вытер пот со лба, а
в правой руке... Кате показалось, что в правой руке у него был небольшой
черный пистолет, но видела она это всего лишь мельком, долю мгновения. Вадим
походил немного взад и вперед, а потом вышел из номера. Выждав несколько
миhvt Катя выбралась из шкафа. Кинескоп цветного телевизора, стоявшего в
углу, был разбит, и осколки разлетелись по ковру. Катя метнулась обратно к
шкафу, достала оттуда свою сумочку, осторожно выглянула в коридор и,
убедившись, что там никого нет, быстро пошла к черному ходу. Она не
понимала, что произошло, но инстинктивно чувствовала - Вадим не должен
знать, что она была свидетелем странного разговора в номере. По крайней
мере, пока...
До вечера она бродила по московским улицам, пытаясь разобраться в
обуревавших ее чувствах. Странно, но сцена, случайной свидетельницей которой
она стала, не вызвала у нее страха. Катерину душила злость на то, что у
Вадима, оказывается, есть какая-то скрытая жизнь, в которую он не хочет ее
пускать. Катя была рассержена, а еще больше заинтригована. Ей хотелось
заставить Вадима впустить ее в наглухо закрытую пока дверь, за которой
наверняка были интереснейшие тайны. Вместе с тем Катерина понимала, что
прямыми вопросами она пока вряд ли чего-нибудь сможет добиться.
Вернувшись вечером в гостиницу, она застала Вадима сидящим в кресле и как
ни в чем не бывало смотрящим программу "Время". Телевизор был точной копией
разбитого. От осколков не осталось и следа.
- Ну, наконец-то, мать, - весело сказал Вадим, вставая из кресла и
надевая пиджак. - Все-то ты в трудах и в заботах, наверное, все московские
магазины уже перетряхнула, как свой карман. Нет? Ну, пошли ужинать. Я
голодный, как Серый Волк из той самой детской сказки. Еще немного - ты бы
рискнула стать Красной Шапочкой. Точнее, ее бабушкой. Я бы тебя съел...
Вадим балагурил так весело и беспечно, что на мгновение подслушанная и
подсмотренная сцена показалась Катерине привидевшимся сном, фантазией, но
случайно переведя взгляд вниз, она увидела на ковре крохотный, видимо, в
спешке не замеченный осколок стекла.
Дни летели с головокружительной быстротой, и внешне все было как и
раньше, но теперь Катерина внимательно приглядывалась ко всем новым знакомым
и сослуживцам Вадима, прислушивалась к его вроде бы ничего не значащим
телефонным разговорам, и в ней крепла уверенность - Вадим что-то скрывает от
нее. Что-то очень важное, постоянно занимающее его мысли и чувства.
В конце сентября чету Гончаровых пригласили на неофициальный коктейль на
даче какого-то крупного чина из МИДа. Это был первый выход Катерины в
московский свет, и она, конечно, тщательно к нему готовилась. Вадим, увидев
Катерину в вечернем платье, только присвистнул:
- Да, родная, тебя, пожалуй, прятать надо! А то украдут еще... - и
грустно улыбнулся.
На коктейле Кате было очень интересно. Она с восторгом узнавала артистов,
журналистов и политиков, которых до этого видела только по телевизору.
Вместе с тем, она держала себя уверенно и раскованно, с некоторыми
познакомилась и разговаривала на равных. Пожалуй, она была самой молодой и
красивой женщиной на коктейле и использовала этот козырь со скромным,
истинно петербургским достоинством. И откуда что берется в девятнадцать-то
лет!
...Внезапно словно ледяная игла тревога вошла ей в грудь, перебив
дыхание. Где-то совсем рядом с собой она услышала знакомый голос с акцентом:
- Нэт, дарагой, нам это нэ интерэс-но, да...
Медленно обернувшись. Катя увидела У фуршетного столика двоих - хозяина
дачи и невысокого толстого человека с двойным подбородком, черными вьющимися
волосами вокруг лысины и вислым "бананистым" носом. Вместо галстука под
рубашкой у толстяка был повязан хитрым узлом шелковый платок. А невдалеке от
них подпирал стену здоровенный кавказец, которого Катя сумела разглядеть во
время памятной сцены в номере "России". Только на этот раз этот
гориллоподобный великан был до синевы побрит, но точно так же, как и в
"России", чуть заметно покачивался взад-вперед и смотрел остановившимися
глазами в одну точку.
Вежливо отшутившись на замысловатый и длинный комплимент, который говорил
ей популярный ведущий "Международной панорамы". Катя подошла к Вадиму,
чокавшемуся с каким-то сухопарым стариком в тройке, и взяла его за локоть.
Улыбнувшись старику глазами, она потянулась к самому уху Вадима Петровича:
- Вадик, кто это? - и чуть заметно кивнула в сторону хозяина дачи и его
собеседника. Вадим вздрогнул, и янтарное вино из его бокала чуть не
выплеснулось наружу.
- Это... Это один товарищ... из Генштаба... А почему ты, собственно...
- Из Генштаба, значит? Ты уверен, дорогой?
Катерина открыто усмехнулась прямо Вадиму в лицо и, мило улыбнувшись
сухопарому в тройке, отошла от них...
Гончаровы возвращались с коктейля молча. В служебной "Волге" было тепло и
уютно, Катя рассматривала мелькающий за окном в свете фар полыхающий
осенними разноцветными пожарами лес и чуть заметно улыбалась с видом некоего
тайного превосходства. Вадим Петрович, предчувствуя какой-то важный
разговор, нервничал и искоса посматривал на Катерину.
Разговор она начала сама - дома, уже в постели, утомив предварительно
Вадима своими ласками. Умело выбрав момент его расслабленности и
умиротворенности, Катерина шепнула Вадиму, что догадывается о том, что он не
все ей говорит, что у него есть какая-то вторая жизнь и странные тайные
дела.
- Вадим, родной мой, ты пойми, я тебя ни в чем не упрекну, я твоя жена, я
просто твоя, вся, но и ты мой... Но не весь. А я так не могу. Я не дура, я
люблю тебя, но, согласись, - я тоньше тебя и лучше чувствую тебя, чем ты
меня. У нас все замечательно, но если ты будешь скрывать от меня что-то - а
это что-то очень существенное, как я догадываюсь, - у нас все может пойти
наперекосяк... Тем более, если ты будешь врать мне, как сегодня, - про
Гургена.
Услышав это имя, Вадим Петрович закрыл Катерине рот ладонью. Потом он
встал, надел махровый халат, включил магнитофон с кассетой Высоцкого,
добавил звук и закурил сигарету. Если не считать подсмотренной сцены в
гостинице, Катя впервые видела мужа таким растерянным и напряженным. Он
несколько раз взглянул на нее и покачал головой. Катя молча ждала. Вадим
вышел в гостиную, достал из бара бутылку "Наполеона", хрустальный бокал и
плеснул себе щедрую порцию.
Вернувшись в спальню, он присел на край кровати, сделал глубокий глоток и
чуть слышно сказал, словно простонал:
- Проклятая страна!.. Проклятая... И снова замолчал надолго, разглядывая
грани бокала.
- Ты права, девочка... Я действительно рассказывал тебе не все, но...
Поверь, Катюшка, мне просто хотелось уберечь тебя от всей этой грязи и
мерзости...
Катерина села в постели, подтянув колени к подбородку. Она словно забыла
о своей наготе.
- Вадим, я, конечно, тронута твоей заботой... А тебе не приходило в
голову, что однажды я могу попасть в такую ситуацию, когда мне все-таки
придется столкнуться со всем тем, от чего ты меня хотел уберечь... И я
просто не буду готова, и удар будет страшнее...
Вадим Петрович с удивлением смотрел на Катю, словно видел ее в первый
раз. Да и она сама удивлялась себе, своим словам, связанным в четко
оформленные мысли совершенно взрослой и какой-то неженской логикой. Словно
не Катя говорила все это Вадиму, а какая-то другая, незнакомая ей самой
женщина.
- Знаешь, когда я была маленькой, отец заставил меня заниматься
хореографией. А я ненавидела танцы, очень уставала и злилась на отца,
однажды даже сказала ему, что он меня не любит. А отец улыбнулся и ответил
мне так, что я запомнила на всю жизнь. Он сказал: "Запомни, девочка,
настоящая любовь - это не тогда, когда сюсюкают и жалеют, а когда находят в
душе силы, чтобы сделав тому, кого любишь, больно - этим сделать его более
сильным и защищенным. Сейчас ты не понимаешь, почему я мучаю тебя этими
танцами. Вот когда вырастешь большая и красивая, когда на твои ноги будут
мужики оборачиваться - может тогда поймешь..." Много лет спустя я вспомнила
эти слова и поняла...
Катерина посмотрела на Вадима и тем же тоном сказала:
- Не пей один, Вадим... Налей уж и мне - за компанию. Муж и жена - одна
сатана. Ты меня слышишь, Вадик?!
Вадим Петрович встрепенулся, словно вышел из оцепенения, в которое его
погрузили слова и глаза Кати. Он сходил за еще одним фужером, налил в него
коньяку и протянул жене. Катя коротко чокнулась с мужем и резко выпила до
дна, а потом, чуть поморщившись, передернула плечами и вновь ожидающе
посмотрела на Вадима.
- Понимаешь, Катюша... Оттого кошмара, который вокруг творится, можно,
нет, даже не сгореть... Истлеть... Но этот мир придумал не я, и правила в
нем тоже устанавливали совсем другие люди...
- Кто же? - спросила Катерина, чувствуя, как коньяк истомно катится по
всем жилкам тела.
- Кто? Те, кто насилуют эту страну вместе с ее народом с семнадцатого
года, насилуют бесстыдно и грязно...
Катя смотрела на Вадима Петровича широко распахнутыми глазами.
Гончаров отхлебнул из своего бокала, закурил новую сигарету и усмехнулся:
- Тебе, наверное, страшно слышать такие слова от номенклатурного
работника... Но дело в том, что я никогда не питал особых иллюзий
относительно системы... Я ведь рассказывал тебе, что вырос в детдоме. Так
вот еще с тех времен, с детства, я помню правило номер один - нужно успеть
добежать до стола и схватить свою ложку. Кто не успевает - остается
голодным, а голодным быть не хотелось, хотелось вырасти большим и сильным,
чтобы однажды взять и поменять в этой жизни правила игры на более добрые и
справедливые. Для этого нужно было, как мне казалось когда-то, расти и
расти, потому что чем выше ты стоишь, тем больше у тебя возможностей сделать
что-то для тех, кто внизу...
Гончаров снова замолчал, глубоко затянувшись сигаретой. Ее огонек
разгорался в полумраке комнаты, словно недобрый глаз неведомого зверя.
- Но система перехитрила - она оказалась слишком хорошо защищена. На
каждом уровне - свои неписанные правила, и ты никогда не сможешь перейти на
более высокий уровень, пока на тебе не испытают все правила более низкого. А
на новом уровне - новые правила, и ты начинаешь все сначала...
А для того - чтобы двигаться с уровня на уровень, нужно быть полезным,
лучше даже - необходимым. Необходимым для того, чтобы помогать системе
делать дела. То есть деньги. Обороты, которые официально нигде не учтены, но
которые контролируются гораздо лучше официальных... Я говорю "система",
потому что все люди, которых я знаю, оставляют себе от этих оборотов крохи,
а остальное уходит куда-то еще. Но на эти крохи можно жить, причем
сравнительно неплохо, с некоторым комфортом...
Вадим замолчал, переждал, пока голос Высоцкого не выплеснет в тишину
комнаты надрыв и боль "Охоты на волков".
- Да, все мы волки, бежим по офлажкованным дорожкам...
Катя обняла его за плечи, прижалась голой грудью к спине.
- Вадик, а тебе не страшно? Вадим Петрович хмыкнул и, не оборачиваясь,
начал гладить Катины руки.
- С некоторых пор я лично боюсь только простуды... Теперь вот, правда,
стал бояться за тебя... Потому что ты - дополнительный крючок, на котором
меня можно держать, чтобы не рыпался и не слишком увлекался собственной
игрой... Пока моя маленькая личная игра не начнет мешать большой игре
системы - можно спать спокойно. Ты даже не представляешь, с каким
остервенением разные начальники, истребляющие родимые пятна капитализма,
толкаются локтями у этой кормушки... И чем выше начальник, тем больше у него
аппетит... А что касается МВД и КГБ - конечно, в этих структурах знают
многое. Но десятки или даже тысячи чистых романтиков внизу, на земле,
натыкаются лишь на осколки мозаики, поэтому не могут увидеть всю картину в
целом, а следовательно, и сделать глобально ничего не могут! А если и
пытаются, то ломают себе шеи! Те же в этих органах, кто способны видеть хотя
бы фрагменты мозаики, - сами в игре... и вынуждены подчиняться ее
правилам... Стухло все, Катюша... Рыба с головы гниет...
Катя обняла его еще крепче и прошептала в самое ухо:
- Тогда зачем же ты во всем этом... Зачем это тебе?
Он повернулся к ней, обнял ее, начал гладить ее грудь, живот и бедра.
- Родная моя, я бегу перед паровозом в длинном тоннеле - бегу из
последних сил, потому что по бокам, стены - никуда мне с рельсов не
соскочить. А надеюсь я только на то, что тоннель закончится раньше, чем мои
силы, и я смогу отпрыгнуть в сторону...
- Иди ко мне, - простонала Катя, извиваясь под руками Вадима. - Иди ко
мне, мой хороший, я хочу быть с тобой я хочу дать тебе новые силы... Я хочу,
хочу... а-а-а!..
Он вошел в нее настолько плавно и бережно, что и сам не понял точно,
когда это произошло. Вадиму казалось, что он полностью погружается в
Катерину, растворяется в ней, растворяется настолько, что начинает
рассыпаться его сущность. Ощущение это было настолько глубоким и острым, что
вызывало даже легкий неосознанный страх. Он не хотел признаваться себе, что
с этой женщиной, которой не исполнилось еще и двадцати, он, Гончаров -
битый, матерый мужик, - вдруг начал понемногу терять контроль над собой, над
своей волей.
Потом они, мокрые от любовного пота, лежали на скомканных простынях.
Катерина сбегала на кухню за холодным клюквенным морсом и попыталась было
продолжить свои расспросы, но Вадим приложил палец к ее губам.
- Не торопись, родная... Я все тебе расскажу, но сразу, за один раз - это
невозможно. Ни одна голова - даже такая светлая, как у тебя, - этого не
выдержит. Информацией можно отравиться так же, как и едой - после долгого
голода. "Любовь к жизни" Лондона читала? Помнишь, там этого бедолагу кормили
понемногу... Не торопись, Катюша...
И Вадим сдержал свое слово. День за днем он постепенно вводил Катерину в
жутковатый, но очень интересный для нее мир советского Зазеркалья. Катя
узнала, что тот самый Гурген, которого она видела сначала в номере "России",
а потом на коктейле у мидовца, - большой человек, вор в законе Гиви
Чвирхадзе. Она узнала, что в разных городах Союза действуют целые подпольные
заводы, которых нет ни в каких официальных документах, но продукцию которых
ждут в разных уголках планеты. Вадим рассказывал ей, каковы цены на
назначения на различные должности; как любые колебания в экономике сразу же
проявляются в политике; какие жестокие игры происходят в верхах. Он знакомил
ее с большими людьми, а потом, дома, рассказывал об этих людях то, что знал
сам, и Катя начинала смотреть на них другими глазами. Она помогала Вадиму и
постоянно была с ним рядом, но по молчаливому уговору Катя всегда на людях
играла роль этакой наивной хохотушки-жены, не догадывающейся, чем занимается
ее супруг. Вадим, опасаясь за Катерину, настоял на этом, а она не стала с
ним спорить, повинуясь тихому внутреннему голосу, говорившему ей: "Рано.
Пока рано".
Она с наслаждением погружалась в мир новых возможностей. Научилась ездить
на автомобиле и гоняла по Москве без прав - и по мелким поручениям Вадима, и
просто так. Она успевала на все светские вечеринки, выставки и премьеры.
Когда Вадим бывал занят, она приезжала одна и везде быстро становилась
своей. За ней пробовали волочиться чиновники и артисты, политики и генералы,
но Катя умудрялась отваживать кавалеров, не задевая их мужского самолюбия,
превращать их ухаживания в игру, в шутку, демонстрируя верность Вадиму и
свою любовь к нему. А Вадим прислушивался к ее советам все больше и больше,
и многие из его деловых партнеров были бы удивлены, если не сказать -
шокированы, узнав о том, что идеи некоторых прибыльных и крайне сложных
операций, предлагаемых Гончаровым, были подсказаны ему его красивой
смешливой супругой. А Катерина входила во вкус влияния из-за кулис на этот
бесконечный спектакль... Ее учеба на юрфаке МГУ шла хорошо, но с новыми
однокурсниками она так и не сблизилась. В Ленинград она звонила редко, даже
реже, чем бабушке в Приморско-Ахтарск. Ленинград, Сергей и Олег остались в
прошлой жизни, и Катя запрещала себе думать о них.
Так все и шло до ноября 1984 года, когда на улице Горького Катя случайно
встретила вернувшегося из Афганистана Олега Званцева. Вот тогда затихшее до
поры прошлое жестоко отомстило ей, обрушившись на Катерину нестерпимой
волной ностальгии. Как специально, Вадим был в командировке - он уехал в
составе официальной делегации в ФРГ и должен был пробыть там около недели.
Катя и сама не могла понять, как она оказалась в постели с Олегом. Наверное,
сказались одновременно и острая, почти материнская жалость к Званцеву,
выглядевшему так, словно он вернулся с того света, и ее тоска по простому и
чистому ее прошлому, и что-то еще, непонятное ей самой. Они были вместе с
Олегом всего одну ночь, он стал вторым мужчиной в ее жизни, и самое
удивительное - ей было в постели с ним так же хорошо, как и с Вадимом. А
может быть, даже лучше; потому что приправа к сексу была из очень острых
чувств - вины, тоски, жалости, боли и еще чего-то. Катя тогда по-настоящему
испугалась, потому что в голове ее впервые мелькнула мысль о том, что, может
быть, те чувства, которые она испытывала к Вадиму, были вовсе не любовью.
Или не совсем любовью? Ведь если любишь кого-то, разве может быть настолько
хорошо с кем-то еще?
Ей хватило сил наутро обидеть Олега и практически вынудить его уйти. Он,
наверное, даже не понял, чего ей это стоило. А может быть, и понял. Он
вернулся из Афганистана совсем не таким, каким помнила его Катерина. В его
глазах застыла пугающая мудрость человека, заглянувшего за границу жизни, за
пределы добра и зла. А может быть, ей только показалось? И еще ее удивило,
что чувство глубокой вины она испытала после ночи с Олегом не только перед
Вадимом, но и перед Сергеем Челищевым, с которым она даже и не целовалась ни
разу. Катерине казалось, что она сходит с ума.
С возвращением Вадима из командировки кошмар не кончился. Вадим Петрович
не узнавал свою жену. Обычно веселая и жизнерадостная, Катерина стала
мрачной и нервной.
- Катенька, родная, ты не заболела? - спрашивал он ее дрожащим голосом, а
Катерина отвечала ему, что она просто устала, переутомилась. Очень скоро
Катя поняла, что беременна, и с ужасом ждала развязки. Но Вадим не
догадывался о причинах ее состояния, винил во всем себя и был еще более
ласковым и нежным.
Ее спасло то, что Вадима решили послать в длительную командировку в
Швейцарию - он должен был там в течение восьми месяцев помогать
развертыванию сети советского торгового представительства. От этой новости
ожила и Катерина, воспрянул духом и Вадим Петрович.
- Вот он, свет в конце тоннеля, - говорил Гончаров Кате. - Если все
получится так как надо, если все сложится, - мы с тобой, Катенька, сумеем
соскочить с рельсов в сторону...
Они договорились, что Вадим поедет в Швейцарию один, а Катерина отдохнет
тем временем, съездит к бабушке в Приморско-Ахтарск. Вадим уехал в конце
января 1985 года, когда Катерине было уже почти невозможно скрывать перед
ним свою беременность. Об аборте она и не думала, знала, что слишком велик
риск того, что больше у нее может не быть детей. Она досрочно сдала сессию и
договорилась о переносе защиты диплома на август. В деканате ей, конечно,
охотно пошли навстречу.
В Приморско-Ахтарске Катерина все рассказала бабушке, которая слишком
любила свою внучку, чтобы не помочь ей. Пенсионерка-врач Елизавета Петровна
смогла устроить Катю в родильный дом, обойдя некоторые формальности. Катя
родила сына и назвала его Андреем, в честь когда-то погибшего на Енисее отца
Олега Званцева.
Катя оставила Елизавете Петровне правнука и достаточно большую сумму
денег, которой должно было хватить на первое! время. В Москве и в Ленинграде
о том, что она стала матерью, не знала ни одна живая душа.
Катерина успешно закончила учебу в университете и легко получила красный
диплом. Вернувшемуся в сентябре из Швейцарии Вадиму Петровичу она с
гордостью показала красные "корочки", но на его горячие поздравления
ответила трезво и с легкой иронией:
- Вадик, с тем же жаром ты можешь поздравить и самого себя. Без тебя, без
твоего имени я вряд ли бы его получила, даже если бы зубрила в два раза
больше. Так что - это наша общая заслуга, дорогой...
Вадим приехал из Швейцарии в состоянии радостного возбуждения, казалось,
он даже помолодел на несколько лет. Ночью он рассказал жене на ухо, что
сумел открыть в Цюрихе банковский номерной счет, пока не очень большой, но -
начало положено, а остальное - дело наживное. У Вадима появилась возможность
периодически вылетать в Швейцарию, и каждую поездку он использовал для того,
чтобы прихватить с собой часть капиталов, скопленных в Союзе.
- Немного осталось, родная, - говорил он Катерине. - Совсем немного еще
здесь покрутимся и рванем отсюда навсегда... И там уже сможем зажить как
люди, детей родим, будем жить для себя и для них. И время как раз удачное,
перестройка эта на нас работает - замутилось все, перепуталось, вот мы в
этой мути и уйдем незаметно...
Катерина кивала и улыбалась, сдерживая боль, потому что, как только
начинал Вадим говорить о предполагаемом отъезде, она видела маленькое
сморщенное личико своего сына.
Но "немного", о котором говорил Вадим, затягивалось. Все шло не так
гладко, как ожидалось в начале перестройки. Поднятая Горбачевым муть
работала одновременно и на "систему", и против нее. С одной стороны,
начавшееся кооперативное движение позволило легализовать многие операции
"системы", с другой - появилось много новых людей, с жадностью бросившихся к
кормушке, а как известно, там, где слишком тесно становится от лихих людей,
всегда возрастает риск.
За два последующих года Гончаров сильно изменился. Деньги, проходящие
через него мощным мутным потоком, словно унесли с собой куда-то его
сущность, его "я". Он даже внешне изменился - высох, резко поседел, а его
глаза, когда-то тепло-карие, с затаенной доброй смешинкой, теперь почти
постоянно горели нехорошей алчной чернотой. Катя видела и чувствовала все,
что происходило с мужем, пыталась даже говорить с ним, плакала - но он не
понимал, чего она от него хочет, и только раздражался.
- Для кого я это все делаю, для чего сердце рву, себя не жалею? Это же
для тебя все! А ты меня же за это и... Ну да, я меньше стал внимания тебе
уделять, но ведь мы уже на финише... Сейчас все силы надо в последний рывок
вложить... Немножко ведь осталось... Совсем чуть-чуть...
Он как в воду глядел. Ему действительно оставалось совсем чуть-чуть до
финиша...
Раскрутившееся с невиданным размахом в начале 1988 года "Елисеевское
дело" затягивало в свою воронку все новых и новых свидетелей и обвиняемых.
Словно мор пошел по деловой Москве, каждую неделю Вадим рассказывал Катерине
о новых арестах, странных "самоубийствах" и нелепых "несчастных случаях",
уводивших из жизни серьезных людей, многие из которых были Кате хорошо
знакомы. К ней пришло стойкое предчувствие беды, оно накрыло Катерину
плотным черным крылом невидимого огромного ворона. И если раньше она
старалась не слишком поддерживать разговоры о предстоящем отъезде на Запад,
которые начинал Вадим, то теперь сама стала торопить мужа, а Вадим Петрович
словно ничего не понимал и не чувствовал. Он лихорадочно "докручивал" одни
операции и тут же начинал новые, как заведенный, повторяя жене:
- Хорошо, хорошо... Скоро, совсем скоро поедем... Немного осталось. Еще
чуть-чуть!
Катя заставила его очнуться только в начале сентября 1988 года, после
того как стало известно об аресте того самого работника МИДа, на даче
которого она впервые увидела Гургена.
Катя впервые в жизни закатила Вадиму настоящую истерику. Она рыдала,
ломала руки, дрожала, словно в лихорадке, и повторяла, выкрикивала в лицо
мужу, что ей уже ничего не надо, что ей страшно, и если она сойдет с ума от
страха или что-нибудь с собой сделает, то уже никакие деньги ничего не
исправят.
Ее слезы и отчаяние пробили невидимую кору, закрывавшую от нее Вадима
Петровича последние два года. Он словно очнулся от морока, от колдовского
наваждения и стал прежним. Гончаров стал спешно готовить документы к
отъезду, успел даже сделать Кате синий служебный паспорт. Это было
последнее, что он успел сделать. 14 сентября на Кутузовском проспекте
неведомо откуда взявшийся грузовик превратил в кашу служебную "Волгу", в
которой ехал Гончаров. Водитель грузовика с места происшествия сбежал, но
через несколько часов его труп был идентифицирован милицией на одной из
станций метро - свидетели показали, что он сам бросился под поезд.
Хоронили Вадима Петровича Гончарова на Ваганьковском кладбище в закрытом
гробу. Отупевшая от горя и транквилизаторов Катерина воспринимала
происходящее через какую-то дымку. Она не плакала, ее словно выморозило всю
изнутри. Очнулась она только тогда, когда очередную речь над гробом,
заваленным цветами, стал говорить Гурген, державшийся на похоронах как
распорядитель на очередном коктейле. Катя подняла на него глаза, и так силен
был заряд неприязни в ее взгляде, что Гурген запнулся, закашлялся и скомкал
конец своей фальшивой скорбной речи. Все остальное время, пока шла
гражданская панихида, пока опускали в могилу гроб и забрасывали его землей,
Катя затылком чувствовала на себе недобро-удивленный, тяжелый взгляд
Гургена.
Он позвонил Катерине через несколько дней после похорон. Гурген не
представился, но она сразу узнала его странный плавающий акцент. Сказав
несколько пустых слов соболезнования, Гурген перешел к сути:
- Вадим ушел, не успев додэлать все свои дэла на этой земле... Но долги
нада платить, эта запавидь порядошных лудей, да...
- Какие долги, кому? - растерялась Катя.
- Мыне... - и Гурген назвал сумму, от которой Кате стало холодно.
- Но у меня нет таких денег, и я про долг Вадима ничего не знаю...
Гурген помолчал, тяжело дыша в трубку, а потом коротко закончил разговор,
словно дверь захлопнул:
- Паищи, да... Очень тыбя прашу... Пикающая трубка затряслась в Катиной
руке, и она впервые после смерти Вадима смогла заплакать. Катерина не знала,
что делать. Ей было страшно, она осталась одна в огромной Москве, знакомые
словно отстранились от нее, и телефон, когда-то не умолкавший вечерами в их
квартире, мертво молчал. Катя пыталась дозвониться до генерала милиции, с
которым ее однажды познакомил Вадим, но его секретарша, узнав, кто звонит,
после небольшой паузы сообщила ей, что генерал в командировке. Катерина
начала метаться по Москве, пытаясь найти тех, кого Вадим считал друзьями, но
все словно в норы попрятались - либо не открывали двери, либо их жены, не
приглашая Катю войти, сообщали ей о командировках, отъездах или болезнях
мужей.
Она вернулась в квартиру поздним вечером, зажгла свет в гостиной и
вскрикнула от страха - на диване и в двух креслах вокруг журнального столика
сидели три незнакомых ей человека. Впрочем, нет, одного она помнила - тот
самый огромный кавказец, тень Гургена... Он как обычно молчал, чуть
раскачиваясь и глядя в стенку. Двое других были русскими, похожими друг на
друга своими мутными глазами и сально слипшимися волосами. Они быстро
подскочили к замершей Катерине. Один зажал ей рот шершавой ладонью, потянув
одной рукой голову за волосы назад, а другой стал задирать ей юбку до талии,
шаря суетливыми пальцами у нее между ног... Кате было так страшно и
противно, что она стояла как ватная, даже не пытаясь сопротивляться.
- Ух ты, соска какая сытная, а? Буфера-то какие наела! - заржал тот, кто
задирал на Кате юбку, и вдруг, истерично похохатывая, то ли запел, то ли
зашипел:
- "Фаланем девчонку на дурное дело - ах, какие ножки, ах, какое тело!.."
Кавказец медленно, словно неохотно перевел на него свой стеклянный
взгляд, и певец резко оборвал куплет:
- Ты че, шкура, не поняла? Деньги где, соска дешевая? Счетчик тикает,
слышишь? Секель порву!
Катя промычала что-то нечленораздельное сквозь ладонь, зажимавшую ее рот.
Кавказец встал с дивана. Казалось, его совсем не интересует то, что делали с
Катей двое мутноглазых.
- Отдай ее нам, Резо! - крикнул тот, что держал Катерину сзади. Резо
неторопливо подошел к ним и сделал жест рукой. Катю отпустили. Резо взялся
рукой за ворот Катиной блузки и резко рванул вниз. Итальянский хлопок
треснул и разорвался, на пол посыпались пуговицы. Равнодушными глазами
кавказец осмотрел Катины груди и негромко сказал:
- Мы придем завтра. Если не будет денег - порвем тебя. Отдашь - не
тронем. Обещаю. Захочешь убежать - вернем, за домом посмотрят. Обмануть нас
захочешь - будем тебе очень больно делать.
Так же медленно, словно окончательно утратив интерес к Кате, Резо
двинулся к входной двери. Тот, который напевал песенку, сплюнул на пол и
пакостно хохотнул Кате в лицо.
- Сечешь, шкурка?! Готовь лохматый сейфик под кипятильничек! Подмыться не
забудь.
Хлопнула входная дверь. Катя села на диван, даже не поправив задранную
юбку. Ей казалось, что еще немного - и она сойдет с ума. Быстро подбежав к
бару, она достала бутылку коньяка и бокал. Катины руки так тряслись, что
коньяк не попадал в бокал, выплескиваясь на пол. Бросив фужер на ковер. Катя
крепко обхватила бутылку двумя руками и сделала три неумелых глотка из
горлышка. Коньяк тек у нее по подбородку, попадал на порванную белую блузку.
Постепенно алкоголь стал действовать, и Катерина смогла очнуться от шока.
Сняв с себя разодранную одежду, она побежала в душ и лихорадочно стала
тереть тело мочалкой, словно пытаясь смыть прикосновение грязных рук.
Переодевшись, она сделала еще глоток коньяку и закурила, пытаясь успокоиться
и сосредоточиться. Первой мыслью было собраться и бежать... Но куда? А если
за домом действительно наблюдают? Тогда она точно попадет в руки этого
страшного Резо и его мутноглазых. Волны паники захлестывали Катин разум,
мешали думать. "В милицию обращаться нельзя. Слишком много придется
рассказывать и объяснять... А может быть, Вадим на самом деле был должен
Гургену? Может быть, рассказать этим нелюдям про счет в Цюрихе, дать им код?
Вадим как знал - заставил выучить код наизусть..." Но интуитивно Катерина
чувствовала - нельзя рассказывать Резо про счет в Швейцарии. После того как
она это сделает, жизнь ее не будет стоить и фантика. Да и не мог Вадим
Петрович ничего задолжать Гургену. Катя бы об этом знала... Но что делать,
что делать?
Неожиданно для себя самой Катерина вдруг грохнулась на колени,
перекрестилась и подняла глаза вверх:
- Господи, вразуми! - лихорадочно шептала она, но вразумление не
наступало. Катя заплакала и отхлебнула еще коньяку.
Внезапно она почувствовала, как страшная усталость наваливается на нее,
буквально выключая сознание. Из последних сил она добрела до спальни и упала
ничком, не раздеваясь, на кровать.
Она проснулась словно от толчка, зная, что нужно делать. В коротком сне
она увидела лицо человека, который может ее спасти. Олег Званцев. После той
памятной ночи он всегда присылал ей поздравительные открытки на Новый год,
на Восьмое марта и на день рождения. В предпоследней открытке Олег написал
номер телефона, по которому его всегда можно найти - в любое время, как он
написал... Где же эта открытка, неужели она ее выбросила? Катя судорожно
рылась в своем письменном столе, выворачивая содержимое ящиков прямо на
пол... Вот она!
Дважды Катя не могла правильно набрать номер телефона - слишком тряслись
пальцы. Когда на другом конце провода она услышала незнакомый мужской голос,
у нее упало сердце.
- Алло?
- Позовите, пожалуйста, Олега Андреевича Званцева.
- Кого?
- Званцева. Званцева Олега!!!
- А кто его спрашивает?
- Это из Москвы... Катя... Екатерина Гончарова... Нет, Шмелева... Он
поймет... Это очень, очень срочно...
Голос в Ленинграде немного отдалился от трубки, но Катя, напрягшись,
сумела расслышать: "Адвоката спрашивают... Из Москвы... Шмелева какая-то...
Через час?.."
- Алло, девушка, он отъехал, будет только через час примерно. Он ваш
телефон знает?
- Знает! Но вы все равно запишите пожалуйста, это очень, очень срочно. И
важно! Для него...
Следующие полтора часа Катя переходила от надежды к отчаянию, не сводя
глаз с молчавшего телефона.
Когда она уже протянула руку к трубке, чтобы попытаться вновь пробиться в
Ленинград, телефон резко зазвонил.
- Да?! - в этом коротком выкрике была вся ее боль и надежда.
- Катя! Катюша, что случилось?! Услышав голос Олега, Катерина залилась
слезами от облегчения и ничего не могла сказать.
- Катя, что случилось, почему ты плачешь, что с тобой!? - надрывался в
Ленинграде Олег.
Еле справившись с рыданиями. Катя закричала в трубку:
- Олеженька, родной, спаси меня!.. Вадима убили... Приезжай срочно,
умоляю, если ты меня не вытащишь отсюда, меня завтра убьют и... И я не знаю,
что еще со мной сделают... Они от меня деньги требуют, а я не знаю, откуда
их взять. Сегодня приходили трое - сказали, завтра снова придут... Помоги,
Олеженька!..
Олег пытался что-то расспросить, но Катерина только рыдала и умоляла
спасти ее. Поняв, что в Москве действительно происходит что-то странное,
Званцев решил не терять времени на бесполезные расспросы. В конце концов,
Катерина звала его на помощь, и это было главным. Она звала его, а он
столько лет этого ждал...
Ночной гонки из Ленинграда в Москву Катя, конечно, не видела. А
посмотреть было на что. Взяв с собой трех самых преданных и надежных своих
людей, Олег сумел выехать уже через полчаса после звонка Катерины.
"Мерседес" и BMW, казалось, не ехали по шоссе - они просто летели. Ну как
обойтись русскому без быстрой езды, а особенно если он спешит на помощь
любимой женщине! Ах, какая это была гонка...
В половине девятого утра Олег уже звонил в ту самую дверь, которую закрыл
за собой с горечью почти четыре года назад. Нажав на звонок, Олег тут же
отстучал в дверь морзянкой "семерку" - их старый, еще школьный условный
сигнал. Не спавшая всю ночь Катерина сразу же открыла дверь и без слов
буквально упала Олегу на руки. Двое спутников Олега, Ветряк и Доктор,
смущенно затолкались в прихожей (третьего, Танцора, они оставили смотреть за
машинами и обстановкой во дворе). У Кати не было сил на слезы, ее просто
трясло, а Олег обнимал ее, прижимал к своей груди и шептал успокаивающе:
- Катенька моя, все будет хорошо, все будет хорошо...
Наконец Катерина взяла себя в руки, повела гостей на кухню и предложила
им кофе. Олег пить кофе в кухне отказался, взял свою кружку и повел Катю в
гостиную, чуть смущенно улыбнувшись "браткам", которые с деликатной
невозмутимостью разглядывали кухонный интерьер. В гостиной Званцев сел на
диван, шумно отхлебнул из кружки, которую держал двумя руками, и
приготовился слушать Катерину. А она стала рассказывать ему все с самого
начала - сбивчиво, путано, но Олег понял главное. Не рассказала Катя ему
только о двух вещах - о том, что она родила сына, и о том счете в Швейцарии,
о котором теперь знала только она... Катя была уже достаточно умудрена
житейским опытом, чтобы не припрятать на всякий случай пару козырей в
рукаве. Да и не знала она, как Олег воспринял бы известие о сыне, особенно в
такой вот обстановке... Да и счет этот... Успеется, решила про себя
Катерина. Она практически полностью пришла в себя, словно впитав силу и
уверенность, которые буквально источал Званцев. Катя все время держала Олега
за руку, как будто боялась, что он может куда-то испариться. Ну а Олег,
ясное дело, руку свою у нее не отбирал... Пока не услышал имя Гургена. На
этом месте Катиного рассказа он вдруг стал очень серьезным, и с него слетел
весь романтический хмель ночной гонки и утренней встречи. Олег закурил (Катя
отметила про себя, что курил он уже не "Приму", как в прошлую их встречу, а
"Кэмел") и прошелся по комнате.
- Так, Катюша, все будет хорошо, ничего не бойся! Мы все уладим. Но в
Москве тебе оставаться нельзя. Быстро вещи собирай, поедешь с нами в Питер.
- А... А как же квартира? - испуганно спросила Катерина.
- Какая, к черту, квартира, ты что?! - взорвался было Олег, но тут же
осекся и продолжил ласково и на тон ниже:
- Собирайся быстрее, Катенька, нельзя ни минуты терять, бери только самое
необходимое...
Катерина завороженно кивнула и побежала в спальню, Олег зашел в кухню и
кивнул плотному блондину:
- Доктор, сходи смени Танцора. И внимательнее за подъездом смотри: если
что - сразу по рации мне... Валить нам отсюда надо по-быстрому, пока в
блудняк' не влетели... А ты, Ветряк, пошуруй в холодильнике, насобирай нам
чего-нибудь на дорогу, а то опять весь день не жрамши ехать будем...
Как всякая нормальная женщина, Катя собирала "самое необходимое" долго, и
Олег стал нервничать. Он хотел уже поторопить ее, когда запищал "воки-токи"
в кармане его куртки.
- Адвокат, похоже, к вам гости! Трое.
- Понял, встретим! - И Олег отключил рацию. Его движения стали быстрыми и
бесшумными. Званцев кивнул Танцору и Ветряку на дверь, и они заняли свои
позиции в прихожей. Шепнув Кате, что все будет хорошо, Олег закрыл дверь в
спальню, а сам замер у двери в гостиную.
Звонок грянул в абсолютной тишине. Олег сделал Ветряку знак рукой, и тот
открыл дверь. В квартиру вошли трое. Шедший впереди кавказец встретился
глазами со Званцевым, но даже не успел удивиться. Танцор швырнул его
навстречу Олегу, который отключил кавказца ударом вывернутой ступни в горло.
Тот молча упал навзничь. Двое других гостей уже лежали лицами в пол,
придерживаемые Ветряком и Танцором. Олег распорядился, чтобы всех трех
затащили в гостиную, и позвал Катерину.
- Эти приходили? - он кивнул на лежащие на полу фигуры. Двух мутноглазых
Катя узнала сразу, а кавказца она видела впервые.
- Вчера другой приходил, они его звали Резо...
- Ясно! Давай, Катюша, допаковывайся быстрее, мы сейчас с гостями
поговорим о своем, детском...
Но Катерина как приросла к полу, глядя на зашевелившегося на полу
кавказца. Олегу пришлось рявкнуть на нее, чтобы она ушла в спальню.
Олег сел в кресло и подождал, пока кавказец встанет.
- Ты, что ли, разборки тут ведешь? Ты кто?
Один из мутноглазых вдруг заверещал:
- Гиви, скажи этим фраерам... - но не успел договорить, потому что Ветряк
сильно ударил его лицом об пол.
- Тише ты, соседей разбудишь! сердито сказал Олег и, улыбнувшись,
продолжил:
- Стало быть - Гиви! Как в песне: "Гиви, Гиви любит женщин, пьет коньяк и
ест сациви..."
Гиви потер рукой горло и прохрипел, раскачиваясь:
- Ты, фраер, за это ответишь... Потом смеяться будешь, когда шкурка твоя
при тебе как пылесос работать начнет... Перед тем, как тебя запарафинят...
Ты на кого руку поднял?
Гиви вдруг резко развернулся, полоснул Танцора неведомо откуда
появившейся финкой по руке и бросился было к двери, но замер, пробитый
ножом, который метнул ему в спину Олег. Гиви медленно опустился на пол и
начал сучить ногами. Олег подошел к нему и сел на корточки.
- Кто тебя послал? По каким проблемам? Душу-то облегчи перед смертью, не
быкуй...
Гиви сплюнул кровавую пену и, повернув лицо к Олегу, захрипел:
- Добивай, сука! Но мы тебя найдем, с живого шкуру снимать будем...
Олег выдернул у него из спины нож и ударил им Гиви под сердце. Тот
дернулся и затих.
- Извини, генацвале, - сказал Званцев, вытирая лезвие об одежду убитого.
- Ты все свои шкуры уже отсдирал.
Олег прошел на кухню и зажег газ. Из спальни, где сидела Катя, не
доносилось ни звука.
- Давай сюда второго красавца, - крикнул Олег Танцору. У того, которого
Танцор втащил в кухню, на правом веке было выколото слово "раб", а на левом
- "КПСС". Когда он закрывал оба глаза, можно было прочитать "раб КПСС".
- Что вы от девочки хотели, кто вас сюда послал?! - голос Званцева был
страшен, но "раб КПСС" только ухмыльнулся. Тогда Олег быстро запихал ему в
рот кухонное полотенце, заломил руку за спину и ткнул лицом в синее пламя
горелки. Мутноглазвй "раб" дико замычал сквозь кляп. В квартире сразу
запахло горелым мясом и палеными волосами. Олег поднял лицо "раба КПСС" из
огня и вынул изо рта у него кляп:
- Как свинью зажарю... Кто тебя послал сюда?!
"Раб" забился в руках у Танцора и провыл:
- Ничего, сучий фраер, скоро сам шашлыком станешь, когда Гурген в твою
жопу шампур засовывать начнет... Сука-а-а!!! - И он завыл на одной ноте,
дико и страшно.
- Танцор, заткни его! - крикнул Олег, и через секунду душа "раба КПСС"
навсегда покинула землю, на которой он столько лет грешил. Такой удар ребром
ладони мог перебить стальной прут, не то что шею.
- Зря ты так, - поморщился Званцев. - Можно было еще поговорить...
Танцор пожал плечами - мол, не понял, босс.
Званцев, морщась от вони, пошел к третьему гостю, которого держал Ветряк.
- Значит, все-таки Гурген вас послал? - невесело спросил Званцев, подойдя
вплотную к третьему. Тот отшатнулся от лица Олега, но Ветряк ткнул его в
затылок.
- Я не знаю ничего, клянусь! Я Гургена вообще, в натуре, один раз за
жизнь видел, бля буду! А про соску... Ну, про телку эту, Резо сказал, что
она деньгами насосана, а за ней должок... Я все расскажу, я помогать буду...
- Ты как откликаешься?
- Грека...
- Скажите-ка мне, любезный Грека... - начал было Олег, но в кармане его
куртки запищал "воки-токи". Званцев достал рацию и нажал кнопку, впустив
квартиру искаженный эфиром голос
Доктора:
- Адвокат, давайте быстрее, здесь карусель какая-то начинается!..
- Понял, уходим! - Олег сунул рацию обратно в карман и развел руками:
- Извини, Грека, спешим мы! И кивнул Ветряку, который тычком ладони вбил
Греке носовые хрящи в мозг. Званцев заскочил к Катерине в спальню.
- Нужны большие чемоданы или сумки. Есть у тебя?
Белая как мел, Катя кивнула и показала рукой на стенной шкаф. Там после
переезда в Москву Вадим зачем-то хранил три огромных чемодана, которые,
смеясь, называл "мечтой оккупанта". Олег выволок их в гостиную и начал с
Ветряком укладывать в них трупы. Катя вынесла в прихожую две сумки со своими
пожитками. Остолбеневшая, она остановилась, глядя на Танцора, который
совершал в кухне какие-то странные движения над телом "раба КПСС".
- Олежа, что он делает?.. Мне страшно...
Олег вытащил в прихожую два тяжелых чемодана, мельком глянул на кухню.
- Не обращай внимания... Он Хаву Нагилу танцует. За это и погоняло свое
получил, в Афгане еще... Как замочит кого-нибудь, обязательно должен Хаву
Нагилу станцевать, танец такой еврейский... Пока не станцует - ничего не
соображает, а потом - нормальным пацаном снова становится... Контуженный
он... как и все мы... - Олег опустил глаза и пошел в кухню помогать Ветряку
укладывать третий труп. А Танцор, не глядя на них, танцевал... Катю
затошнило было от ужаса и неприятного запаха, витавшего в квартире, но она
справилась с собой.
"Ничего! - шептала она себе. - Ничего... Я выдержу. Я сильная".
Номенклатурный дом еще спал, когда Катя, Олег и Танцор с Ветряком
спустились в лифте на первый этаж. Была суббота, и ответственные работники
отдыхали. Две свои сумки Катерина тащила сама, потому что руки мужчин были
заняты более тяжелой поклажей. Швейцара дяди Гриши на месте, по счастью, не
было, вместо него на стуле у двери подъезда лежала фуражка. Дядя Гриша,
видимо, ушел попить чайку. Все это Катерина подмечала чисто машинально.
Во дворе к ним бросились двое каких-то незнакомцев, вылезших из белой
"Волги". Но Званцев с криком: "Держи!" - бросил чемодан под ноги одному,
Ветряк таким же образом повалил второго, а Танцор швырнул свой чемодан
сверху на этих двух упавших. Подхватив у Кати ее сумки, мужчины бросились к
"мерседесу". Ветряк выключил дистанционную сигнализацию и сразу прыгнул за
руль. Танцор сел с ним рядом, Катя и Олег забрались на заднее сиденье, и
машина резко взяла с места...
Доктор, сидевший за рулем стоявшего поодаль BMW, спокойно наблюдал, как
двое сбитых с ног поднялись, отряхнулись, открыли чемоданы, помолчали,
разглядывая содержимое, а потом защелкнули замки. После короткого совещания
они подтащили чемоданы к белой "Волге" и втиснули два в багажник, а третий
затолкали на заднее сиденье.
Потом один сел за руль, а второй побежал к телефону-автомату.
Доктор понял, что эти двое были не ментами - иначе они не стали бы
запихивать трупы в машину. Доктор также Догадался, что немедленной погони
эти двое - кто бы они ни были - организовать не в состоянии. Поэтому он
спокойно запустил мотор и поехал нагонять "мерседес" Адвоката. Стрелку они
забили заранее - в самом начале Ленинградского шоссе...
Катя плохо помнила дорогу в Ленинград. В "мерседесе" она выпила, обняла
Олега и задремала... Впрочем, это, наверное, была не дрема, а скорее
какой-то транс, потому что видения сна у нее мешались с явью: то она
просыпалась, курила и разговаривала с Олегом, то вдруг вместо Олега возникал
перед ней Челищев с какой-то странной улыбкой на губах. То ей что-то говорил
Вадим - но что именно, она не могла расслышать... Как ни странно, Кате не
было страшно. Все ее страхи остались в Москве, в прежней жизни. А сейчас она
ехала в Ленинград, чтобы начать новую жизнь. Или вернуться к старой? У нее
не было сил, чтобы спокойно проанализировать все произошедшее и спланировать
будущее. Будь что будет, - решила она. А Олег, будто услышав ее мысли, обнял
ее, прикоснулся к ее глазам губами, покачал немного, как ребенка, и
прошептал:
- Все будет хорошо! Вот увидишь - все самое страшное уже позади. Все
будет теперь очень хорошо, Катюшка...
На самом деле Олег вовсе не был стопроцентно уверен в том, что все будет
именно хорошо, а не как-то иначе. Имя Гургена было ему знакомо, он знал, что
этот человек в Москве - величина ничуть не меньшего калибра, чем Антибиотик
в Ленинграде. Поэтому Званцев понимал, что если бы они хотя бы немного
задержались в златоглавой, шансов на выживание у них не было бы совсем. Олег
торопился поскорее увидеться с Виктором Палычем и успеть рассказать ему обо
всех московских событиях. Тогда появился бы шанс, что Антибиотик не отдаст
его с Катей Гургену. В основном Олег делал ставку на то, что Антибиотик с
Гургеном недолюбливали друг друга, но эмоции эмоциями, а существуют еще и
"понятия"... А по понятиям, Званцев без спроса вписался абсолютно не в свою
тему, в чужую разборку... Единственное, на что оставалось нажимать, - это на
то, что Катерина была "не при делах", а люди Гургена устроили совершенный
"беспредел" и "западло", "нацепив" внаглую чужие проблемы на человека
"левого"...
Это могло сработать при условии, что все московские события не станут
достоянием широких кругов братвы. Потому что в узком кругу такие люди, как
Гурген, Антибиотик или, скажем, Сильвер из Свердловска чихать хотели на
понятия, которые они трактовали всегда так, как удобно было им самим...
Поэтому по приезде в Ленинград Олег отпустил Доктора, Танцора и Ветряка,
щедро выдав им "проездные", "командировочные", "премиальные", и посоветовал
представиться братве в кабачине, но не рассказывать, зачем в Москву ездили.
Трое боевиков сразу задачу уяснили - не велит Адвокат браткам
рассказывать! Нет проблем! Нам сказали, мы сделали, а голова путь болит у
того, кто умный и книжки читает.
Вдвоем с Катериной Олег поехал к Антибиотику на Васильевский остров.
Виктор Палыч жил в роскошной стометровой квартире, бывшей коммуналке,
которую никогда и ни за что не узнали бы те шестнадцать горемык, которые
ютились здесь раньше. Квартира Антибиотика была уголком Запада в Советской
России. Говорят, кто-то из заезжих воров в законе попытался как-то
предъявить эту вызывающую роскошь Антибиотику, потому что не по воровским
понятиям было жить в богатстве. Виктор Палыч якобы в ответ только
презрительно скривил губу и ответил: "Это, любезный, вы у себя на воровских
толковищах предъявы друг дружке делайте! А я не вор, я коммерсант и
предприниматель, человек тихий, комфорт и покой любящий. И очень сердящийся
на тех, кто на эту мою усладу стариковскую свое хайло разевает... Хайло-то
ведь и зашить можно, чтобы не вякало..." И до вора дошло, потому что слушок
про Антибиотика шел авторитетный, говорили, что людей он "перекусывает", как
чашку чая выпивает. Кстати говоря, хоть и любил Виктор Палыч покряхтеть,
поюродствовать, называя себя стариком, - был он вовсе не стар еще. Крепким
он был мужичком лет за пятьдесят на вид. Впрочем, за те четыре года, что
Олег Званцев знал Антибиотика, он ничуть не постарел и не изменился, так что
черт его знает, сколько уже лет топтал Виктор Палыч нашу скорбную землю
своими грешными ногами. А грешен был Антибиотик, нарушал, и неоднократно,
все заповеди Христовы. И часто блудо-действом грешил, с возрастом стал
предпочитать либо приличных интеллигентных замужних дам, которых совращал
деньгами долго и с умелостью, а потом, забавляясь, втаптывал в грязь; либо
малолеточек совсем, да причем по паре сразу... Похотлив был Виктор Палыч,
правду, видать, говорят, седина в голову - бес в ребро!
"Как бы Антибиотик на Катю глаз свой не положил", - обеспокоенно подумал
Званцев, подъезжая к серому дому на 13-й линии. Но, оглядев Катерину,
успокоился. Она была явно не в лучшей форме - заревана, глаза красные,
опухшие, Да все равно красива, конечно...
Катя внимательно оглядела невысокого лысоватого человека с пронзительными
серыми глазами, которого Олег почтительно назвал Виктором Палычем. Встречала
Катя в своей жизни людей с такими глазами и умела интуитивно вести себя так,
чтобы нравиться им, не нарушая дистанции. Вот и сейчас, поняв, что от этого
лысоватого очень многое зависит, включила Катерина на полную мощность
маг-нетизим своего обаяния.
Олег с Виктором Палычем ушли в кабинет, оставив Катю в гостиной. Она
присела на шикарнейший диван и стала прислушиваться к глухим голосам,
доносившимся из кабинета.
А там шел интересный разговор. Сначала говорил Олег, а Антибиотик слушал
его с совершенно непроницаемым лицом. Когда Званцев наконец замолчал, Виктор
Палыч налил себе коньячку (Олегу не предложил) и задумчиво протянул:
- М-да... Веселенькие истории ты на ночь рассказываешь... Совсем не
жалеешь старика...
Антибиотик вдруг хищно прищурился и дернул губой над клыком:
- Что же... Гончарова я помню. Способный был делец. Когда-то... - и,
помолчав, спросил:
- А. скажи-ка мне, Адвокат, по совести - зачем тебе-то нужна эта баба?
Олег внутренне весь напрягся и тяжело катнул желваки под небритыми
щеками:
- Это не баба. Это... Я за нее пол-Москвы вырежу!
- М-да? - Было видно, что Антибиотик что-то очень быстро просчитывает в
уме, взвешивая плюсы и минусы различных вариантов своего решения. Наконец он
ласково улыбнулся Олегу:
- Ну-ну, не кипятись! Пол-Москвы, говоришь? Пол-Москвы не надо, лишнее
это, но кое-кто в златоглавой действительно зарвался. Ну да об этом после. А
сейчас...
Званцев вздрогнул от резкого телефонного звонка и сам про себя удивился
предельной натянутости своих нервов. Звонок был междугородным, и инстинкт
выжившего фронтовика подсказал Олегу, что звонит Гурген. Званцев хотел было
встать и выйти из кабинета, но Антибиотик жестом остановил его и переключил
телефонный аппарат на громкую "беструбочную" связь.
В кабинете раздался чуть искаженный расстоянием и помехами уверенный
голос с плавающим грузинским акцентом:
- Приветствую тебя, дарагой! Как дыла, как здоровье?
- О! С Божьей помощью, - бодро ответил Виктор Палыч. - День добрый, а как
твои дела? Как столица?
- Шумыт сталица, да...
- А как здоровье?
- Тваими малытвами, дарагой. Все слава Богу, да вот малчики твои мыня
агарчили. Приехали в чужой город, нанимаешь, на двух машинах, напачкали и
соскочили, не прибрав, не рассчитавшись.
Антибиотик скосил глаз на Олега, который стиснул зубы так крепко, что их
аж заломило.
- Так молодые, озоруют, резвятся, что им...
- Не правильное озорство, - голос в Москве чуть загустел и приподнялся в
тоне. - Ответить придется, да...
Ласковые тона в голосе Антибиотика тут же пошли на снижение:
- Зачем так сразу? Ребятки правильно поступили, от хулиганов девушку
спасли.
- Э-э... Ты меня нэ понимаешь, дарагой. Хорошие луди были, да... Братва
волнуется, недовольные есть, успокоить надо...
- Что ж... У нас пацаны серьезные, и тоже очень недовольны московским
гостеприимством... А Катерина Дмитриевна с нами работает, обижать нельзя...
Олег снова вздрогнул. Он был готов поклясться, что не называл Антибиотику
Катиного отчества.
В Москве возникла недолгая пауза.
- Пачиму мы раньше не знали, а? Антибиотик горестно вздохнул в трубку,
подмигнув Олегу:
- Все мы, к сожалению, узнаем все не сразу, а постепенно. А может, к
счастью это. Я вот тоже не сразу узнал, что твои в Твери с чухонцев
получают...
Видимо, для Гургена это было большим сюрпризом, потому что он замолчал. И
только после длительной паузы сказал:
- Э-э... Мы поняли друг друга, дарагой. Прыятно пабиседовать с умным
чэ-ловеком, да... Будишь в Москве - для хорошего человека всегда настоящая
"Хванчкара" найдется... Будь здоров, дарагой...
"Хванчкара", кстати говоря, была любимым вином Антибиотика.
- О! Ну после такого обещания - буду непременно. Как-нибудь. Только вот с
делами разберусь... Удачи тебе, дорогой...
И связь прервалась. Званцев почувствовал, как под свитером его рубашка
прилипла к телу. Виктор Палыч еле заметно усмехнулся:
- Ну, Адвокат, пойдем к твоей избраннице, а то она поди заждалась, тем
более с дороги вы...
Когда мужчины вышли из кабинета, Катя резко вскочила с дивана навстречу.
"Ну что вы, Катенька, сидите", - запротивился было Антибиотик, но Катерина
увидела, что ему было приятно. Виктор Палыч ласково глядел на Олега и Катю:
ни дать ни взять - посаженый отец на свадьбе, а по совместительству -
опекун-затейник.
- Ну что, молодые люди, живите в радости. Отдохните чуток - и за работу.
Работать надо, а не воевать! Любовь, она ведь приходит и уходит, а кушать
хочется всегда. А сейчас самое время дела делать...
У Кати комок подступил к горлу, потому что именно эту фразу точно с такой
же интонацией любил последний год повторять Вадим Петрович Гончаров.
Вот так Катерина вернулась в Ленинград. Жить она стала у Олега - сначала
Кате было слишком страшно ехать к матери, ну а потом... В первые дни после
бегства из Москвы Олег возился с ней, как с заболевшим ребенком: никуда не
отходил, кормил чуть ли не с ложечки, приволок в дом кучу разного фирменного
шмотья, большая часть которого Катерине, естественно, не подошла - либо по
размеру, либо по стилю. Жил Званцев теперь на Петроградской стороне в
большой, но абсолютно неухоженной квартире. Поначалу, конечно, ни о каком
сексе между ними не могло быть и речи - слишком силен был шок, пережитый
Катей. Но мало-помалу природа начинала брать свое - им ведь было-то всего
ничего, по двадцать пять лет. Однажды с утра Олег, одуревший от
изнурительных ночных эротическим видений, зашел в ванную (зашел в чем спал,
а спать он еще в армии привык абсолютно голым), а там Катерина в таком же
наряде - душ принимать собралась стояла, вся выгнувшись, как кошка, и
хлопала глазами... Короче, душ они уже потом приняли вместе и совершенно не
торопились выбираться из ванной, игнорируя надрывавшийся в прихожей телефон.
В реальный мир, правда, вернуться все-таки пришлось, когда кто-то
забарабанил по входной двери с явным намерением ее в конце концов высадить.
Олег чертыхнулся, оторвался от мокрой стонущей Катерины и, намотав полотенце
вокруг бедер, побежал открывать дверь, прихватив по привычке с тумбочки в
прихожей свой ТТ.
На лестничной площадке стояли встревоженные Танцор с Доктором.
Подозрительно оглядев Олега (а видок у него был, прямо скажем, странноватый
- голый, мокрый, с абсолютно глупой и счастливой улыбкой и с пистолетом в
руке), Доктор спросил:
- Адвокат, ты в порядке? У нас же стрелка сегодня с Ваней Витебским. Мы
тебе звоним, стучим... Стряслось что?
Олег вытер рукой лоб и, не приглашая Танцора с Доктором в квартиру,
ответил:
- Я это... приболел малость. Смотайтесь сами, поговорите... Ты же в курсе
проблемы? А мне отлежаться надо.
И он захлопнул дверь перед обалдевшими братками, которые только покрутили
головами, постояли в недоумении и потопали вниз по лестнице под
аккомпанемент страстных стонов, слышных даже через двери...
Так они и зажили. На этот раз у Катерины не было никаких иллюзий
относительно "работы" Олега. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что он
был бандитом или, как тогда говорили, рэкетиром. Впрочем, говорили об этом
тогда, в 1988 году, еще мало...
О Сергее они условились не вспоминать. Они знали, что Челищев работает в
прокуратуре, и не хотели ломать ему жизнь своим появлением из прошлого.
Антибиотик постоянно искал новые контакты в правоохранительных органах,
спрашивал Званцеве и Катерину об их бывших однокурсниках, но они
отговаривались тем, что связи все утратили - слишком давно, мол, все это
было. Виктор Палыч намекал, что для пользы дела связи-то можно было бы и
возобновить, особенно если кто-то уже вырос, но сильно на Олега с Катей до
поры не давил, так - посмеивался... А они твердо решили про Сергея не
рассказывать.
- Пусть лучше Серега считает, что я погиб, а ты в Москве, - сказал как-то
ночью в постели Олег жене на ухо. Катерина ничего не ответила, только с
внезапной неприязнью оттолкнула руку Олега.
Они оформили брак лишь осенью 1991 года, когда Олег буквально припер
Катерину к стенке, надоедая ей своими требованиями "оформить отношения, как
у людей". Катя стала настоящим наркотиком для Званцева, он страшно ревновал
ее и баловал, а она... Она вертела им, как хотела, и он, похоже, почти не
догадывался об этом. Катерина стала его настоящим ангелом-хранителем. Она
гораздо лучше его разбиралась в интригах теневого мира и была полностью в
курсе всех дел команды Адвоката. В свое время Вадим научил ее играть по
правилам "команды мастеров", а уровень Званцева на момент Катиного
возвращения в Петербург еле-еле дотягивал до "первой лиги". Катя давала
советы Олегу осторожно, так, чтобы не насторожить Антибиотика, который, как
быстро поняла Катерина, любил управлять людьми "втемную" и не терпел рядом с
собой игроков одного с собой класса, Катя старалась повысить и уровень общей
культуры Званцева, буквально заставила его читать книги, таскала по
выставкам и театрам. Братва посмеивалась над переменами в образе жизни
Адвоката, но лишь за его спиной, потому что заводился Олег моментально,
особенно если улавливал хоть малейший намек на насмешку над Катериной. А
заводки Адвоката могли кончиться для шутников очень печально, и все это
хорошо знали, благо пара прецедентов, как говорится, имели место быть...
Катя, впрочем, быстро сама "вошла в авторитет", потому что не раз и не два
уберегла Званцева и его братков от реальной опасности там, где ее даже не
видели... Братва привыкла называть Катю Катериной Дмитриевной, хотя многие
из боевиков Адвоката были старше его самого и его красавицы жены.
Привык Званцев слушаться Катю, и все у него шло хорошо, богател он,
"поднимались" и его люди, но... В начале 1992 года Антибиотик "подвинул
тему", связанную с загадочным препаратом, который назывался
альфа-фетапротеином. Был якобы этот препарат каким-то чудодейственным
лекарством от рака или необходимым элементом для этого. На Западе синтез
альфа-фетапротеина был затруднен тем обстоятельством, что для его
производства требовалась кровь эмбриональных младенцев (то есть, грубо
говоря, выкидышей или абортных эмбрионов). Законодательства большинства
западных стран запрещали использовать массу даже мертвых эмбрионов для
легального синтеза лекарств. Ну а в России такого добра было навалом,
особенно в первые голодные и трудные девяностые годы. Нашелся и
химик-самоучка, который открыл какой-то совершенно уникальный метод синтеза.
"Протеиновая лихорадка" захлестнула Ленинград. За препаратом и
ученым-химиком гонялись чуть ли не все городские группировки, большие люди
из милиции и УМБР, серьезные дяди из мэрии. Слишком высока была цена. Речь
шла о миллионах долларов. Вписался в эту гонку и Антибиотик, пристегнув к
ней Олега. Как могла, Катерина отговаривала его от участия в этой странной
истории. Чувствовалось, что слишком много игроков бежит за мячом. Да, видно,
надежда на близкие легкие миллионы затмила Званцеву глаза. Через два дня
после удачных, как посчитал Олег, переговоров с химиком Адвоката и почти
всех его ближайших братков задержало ОРБ, обвинив в вымогательстве.
Петербургская прокуратура избрала для Званцева и его коллег меру пресечения
- содержание под стражей.
Катя осталась одна. Нет, конечно, всю группировку ОРБ не смогло взять, а
уж тем более не смогли они добраться до Антибиотика. ОРБ срубило верхушку,
на свободе остались одни быки да чудом избежавшие ареста Доктор с Танцором.
Все дела упали на Катины плечи. Антибиотик при встречах, конечно, предлагал
помощь, но Катя отказывалась, говорила, что справится, а Виктор Палыч
поглядывал на нее хитро и посмеивался. Изучал ее Антибиотик, тестировал,
реакцию снимал, и неприятно было Кате ощущать это изучение.
Связь с сидящим в "Крестах" Олегом была постоянной и устойчивой, но все
равно находящийся в камере Адвокат был совсем не то, что Адвокат на свободе:
Катерина чувствовала уже направленные на "объекты" группировки Олега волчьи
взгляды конкурентов. Да и глаза Антибиотика стали ей нравиться все меньше и
меньше. Кате срочно нужна была умная поддержка, а не просто тупая
преданность "братков". И в этот момент Олег передал из "Крестов", что
встретил там Челищева.
...Пауза явно затягивалась. Катя стояла неподвижно, но Сергей каким-то
внутренним зрением видел, как корчится от отчаяния и боли ее душа.
- Слишком много мне нужно тебе рассказать, Сережа, чтобы объяснить все,
что с нами случилось за эти годы. А тайны... Да, они есть, и не только у
меня и Олега. Есть еще и чужие тайны доверившихся нам живых и мертвых уже
людей. И чтобы рассказать их тебе - просто доверия мало, потому что секреты
бывают опасны для того, кто их узнает. И я не знаю, готов ли ты к таким
рассказам.
Сергей хмыкнул и расправил плечи. Вид растерянной, слабой, испуганной
Катерины придал ему уверенности в себе и ощущение собственной значимости.
Интересно, сколько миллиардов мужиков, начиная с Адама, попадались на такие
вот женские штучки? Вечная, как жизнь, история.
- Я адвокат, Катюша... А стало быть, имею некий опыт хранения чужих тайн.
Сергею показалось, что Катя вздрогнула, когда он назвал себя адвокатом.
- А что касается доверия... После того, как убили моих родителей, со мной
остались только вы двое - Олег и ты... В памяти моей... Я вас так часто
вспоминал. А тут выясняется, что вы оба живы и все время рядом были.
"Да что же она все время вздрагивает?" - удивился про себя Сергей и
автоматически, по въевшейся в кровь следственной манере сменил тональность
разговора, чтобы разрядить психологически накалившуюся атмосферу.
- По каким делам Олег в "Кресты" залетел? - довольно сухо поинтересовался
Челищев.
- Его подставили... Ты же его знаешь - он в каждой бочке затычка. А после
Афгана совсем стал... - Катерина махнула рукой.
- Катюша, в "Крестах" просто так не сидят... - опять же по-следовательски
начал было Сергей, но, встретившись глазами с Катей, осекся. - Ладно, под
что его подставили?
- Под 148-ю.
- Понятно... Нормальная бандитская статья, - хмыкнул Челищев и испытующе
глянул на Катерину. Она закурила сигарету и посмотрела Сергею в глаза
холодно и властно.
- Сережа, я не на допросе у тебя. Не надо. Ты не хуже меня знаешь, что
сейчас без помощи бандитов никакой бизнес невозможен. И ты достаточно умен,
чтобы понять, кто смоделировал, кто создал такую ситуацию. Когда явление
становится таким массовым - это уже не просто закономерность, это уже
объективная необходимость...
- Ну и кто же это все смоделировал? - Сергей несколько растерялся от
Катиного напора.
- Те, у кого власть.
- Демократы, что ли? Жиды с масонами?
- Сережа! Не надо ерничать. Какие демократы, где ты их видел? Неужели ты
всерьез думаешь, что эти клоуны в телевизоре что-то решают? Реальная власть
была и остается совсем в других руках. Да ладно, об этом можно бесконечно
говорить. Ты спрашивал, почему мы с Олегом не нашли тебя раньше? Наверное,
ты сам догадываешься, почему. Мы не хотели лезть в твою жизнь, потому что
контакты с нами могли реально помешать твоей карьере. Да, если говорить
прямо, не все то, через что пришлось пройти нам с Олегом, укладывается в
рамки закона. Но ведь этот закон сам ни в какие рамки не укладывается и ни в
какие ворота не лезет, а те, кто должны его блюсти и охранять, сами же
вынуждены нарушать его же чуть ли не чаще всех остальных - и именно чтобы
охранять закон... Ты же сам все это знаешь! Что, не так, скажешь?!
Сергей молча опустил взгляд. Катерина словно читала давно мучившие его
мысли.
- Катя, не надо меня за советскую власть агитировать. Для меня всегда
было важнее не формальное соблюдение Закона, а злодей человек или нет,
- Мы с Олегом не злодеи. Челищев усмехнулся и покрутил головой.
- Ладно. Давай не будем размазывать кашу по чистой скатерти, -
процитировал он любимые с детства "Одесские рассказы" Бабеля. - Что нужно от
меня?
Катя моментально вспыхнула, и Сергей сразу же поправился:
- Ну, я не так выразился, не цепляйся к словам... Что я могу сделать?
Катерина подошла к Челищеву совсем близко и заглянула в глаза.
- Нам нужна помощь. Точнее, мне нужна помощь. Олег в тюрьме, и там все
делается, чтобы вытащить его поскорее... Но я осталась здесь одна. А надо
делать много разных дел, которые мне просто не сделать самой, я же женщина
все-таки... - Ее голос дрогнул, и Челищев инстинктивно полуобнял ее. - Мне
просто нужен рядом человек, которому бы я доверяла, которому доверял бы
Олег, человек умный и смелый.
- Так что делать-то нужно?!
- А как я могу тебе сказать, если не знаю, согласишься ты или нет?!
- Слушай, Катя, это бред какой-то. На что соглашаться-то мне? На сделай
то, не знаю что?
Катерина надулась.
- На то, чтобы помочь друзьям, если ты нас таковыми еще считаешь... Не
обижайся, Сережа. Но решение - с нами ты или нет - тебе действительно
придется принимать немного... вслепую. Я уже говорила, что речь идет не
только о моих личных женских тайнах.
Сергей чуть отстранился от Катерины и достал сигарету. Разглядывая
поднимавшийся к потолку дымок, он попытался сконцентрироваться и просчитать
ситуацию.
"Итак, что мы имеем, когда жарим гуся? Мы имеем бывшего следака Челищева,
который стал паршивым адвокатом. Который в полном говне. И мы имеем его
друзей, вокруг которых даже ежу заметен некий густой бандитский душок. С
другой стороны, бывший следак Челищев, помнится, сам лез в адвокаты, чтобы,
так сказать, войти в соответствующую среду. Потому что в том, кто убил
моих... В общем, нового-то нет ничего... И шансов нет никаких. Кроме
этого..." - Такие примерно мысли вертелись в голове Сергея, но полностью
сконцентрироваться он так и не смог, мешало ему что-то, может быть,
пристальный взгляд Катерины. На самом деле, размышляя, он обманывал сам
себя. В душе он уже практически все решил, когда увидел в "Крестах" Олега.
Ну а когда встретил Катерину, все стало однозначным. Поэтому колебания и
размышления Челищева были не более чем... соблюдением приличий, что ли...
Скрываемые от самого себя попытки сохранить лицо.
- Ладно, была не была! Надеюсь, речь не пойдет о похищениях христианских
младенцев для отправления соответствующих обрядов в промышленных масштабах?
- Шуткой Сергей попытался сгладить остроту момента, но Катя опять как-то
странно на него посмотрела, явно не оценив юмор.
- Слушай, Катюха, ты какая-то вся дерганая стала, прямо ужас! Шуток
совсем не понимаешь... Согласен я. Мне надо что-нибудь подписать кровью?
Катя вздохнула и обессиленно привалилась к стене.
- Знаешь, Сереженька, когда такие нервы - шутки действительно плохо
доходят. Я очень рада, Сереженька. Я, правда, очень рада.
Сергей снова покрутил головой.
- Ну а когда же мне начнут поверять жуткие тайны?
- Ты зря смеешься... Жути-то действительно хватает... И... Я буду тебе
все постепенно рассказывать и объяснять, но ты только не торопи меня...
Информацией можно отравиться, как едой, если долго голодал. Надо по
чуть-чуть, понемногу... Помнишь "Любовь к жизни" Джека Лондона? - Катя
усмехнулась с непонятной Челищеву горечью, потому что вспомнила, как десять
лет назад она услышала эти слова от Вадима.
ЧАСТЬ III
БАНДИТ
На следующий день после разговора с Катей Челищев отправился в областную
коллегию адвокатов решать вопрос об отпуске по семейным обстоятельствам.
Ланкин встретил Сергея радушно и даже предложил угоститься долькой
разрезанного на шесть частей огромного яблока, лежавшего на аккуратной
салфеточке на рабочем столе Семена Борисовича.
- Угощайтесь, коллега, - повел рукой Ланкин, - в яблоках масса витаминов.
С минуту они жевали яблочные дольки, внимательно глядя друг другу в
глаза. Обрамленные золотой оправой очков глаза Ланкина выражали многовековую
скорбь Древнего народа. "Известный русский адвокат родился в бедной
еврейской семье", - вспомнил старую шутку Челищев, едва сдержав улыбку.
Семен Борисович, дожевывая, взглянул на свой скромный "Ролекс" и сказал:
- Ну-с, коллега, я в курсе ваших проблем, и мы, конечно, пойдем вам
навстречу. Случай неординарный, мне сообщили... Все необходимые бумаги мы
подготовим... Я надеюсь... - Ланкин многозначительно умолк, а Сергей тут же
кивнул:
- Конечно, конечно, Семен Борисович!
Хотя, по большому счету, Челищев не слишком понял, на что надеется Ланкин
и что он сам имел в виду под "конечно",
Впрочем, размышлять об этом у Сергея не было ни времени, ни особого
желания. Он торопился на встречу с Катериной.
Катя ждала его на Кировском проспекте, сидя в "мерседесе" напротив входа
в оздоровительный центр. Челищев слышал об этом шикарном заведении, где за
всю его месячную следовательскую зарплату можно было один раз позаниматься
на фирменных тренажерах, помлеть в руках симпатичных массажисток, попариться
в сауне и позагорать в солярии в любое время года. Нет, пожалуй, на все эти
услуги сразу зарплаты бы не хватило.
Катя выпорхнула из "мерседеса", подхватила Сергея под руку и повела его в
мир зеркал, чистоты и здоровья.
Два амбала в вестибюле резко вскочили с диванчика и по-военному преданно
вылупили глаза на Катерину. Она, не глядя на них и не останавливаясь,
бросила:
- Передайте Карине, что мы ждем ее в баре!
Стойка бара и два белых пластмассовых столика располагались перед круглой
чашей бассейна, наполненного голубовато-синей водой. Или это плитка в
бассейне была голубой и так подсвечивала воду? Сергей раньше в таких местах
не бывал и поэтому слегка растерялся. Катерина же, напротив, чувствовала
себя свободно и уверенно, как в своем доме.
- Мне смородиновый чай без сахара и... Сережа, ты что будешь?
- Кофе. Большую чашку. С сахаром...
- Слышал? - спросила Катя у аккуратного маленького барменчика, суетливо
выбежавшего из-за стойки. - Поторопись, дружок, у нас еще дел много.
- Ся-се-ся, - пролепетал барменчик и исчез. Его реплика, судя по всему,
должна была расшифровываться то ли как "сейчас", то ли как "сей момент"...
Пока Сергей, улыбаясь, размышлял об этом, дымящиеся чашки уже возникли на
столе, опередив на полсекунды появление сахарницы, вазочки с печеньем,
пепельницы и большого стакана с холодной прозрачной водой. Сергей
подозрительно оглянулся, но никого, кроме маленького барменчика, не увидел.
Катя засмеялась, довольная произведенным эффектом:
- Жорик у нас мастер, мог бы эквилибристом в цирке работать.
Жорик скромно потупился, растворился в воздухе и вновь материализовался
за стойкой бара.
- Здравствуйте, Катерина Дмитриевна!
Сергей оглянулся. К ним стремительной походкой гимнастки шла высокая
брюнетка, чью "обалденную", как сказал себе Сергей, фигуру плотно облегали
"найковские" короткие штанишки и тончайшая белая майка. Катя, ревниво
перехватив взгляд Сергея, тут же откликнулась:
- Привет; Кариночка, замечательно выглядишь! Как твое колено поживает?
- Спасибо, Катерина Дмитриевна, Дюссельдорф просто чудо, и врачи -
настоящие волшебники...
Карина стояла перед ними, сцепив пальцы рук за спиной. Сесть ей Катя
предложить как бы забыла.
- - Ну, рассказывай про свои проблемы.
Карина еле заметно повела бровью в сторону Сергея. Катя сделала
нетерпеливый жест рукой:
- Это Сергей Александрович, наш старый проверенный друг. Давай, я
слушаю...
Брюнетка приятно улыбнулась Сергею ц защебетала:
- Опять Рамазан беспредельничает, Роксану обидел, про какие-то проценты
говорить стал...
- Ну, про Роксану-то я знаю, слышала. Сама виновата. Сначала ноги
нараспашку, а потом слезки лить!
- Но Рамазан здесь не прав... И его намеки на проценты...
- Ладно, милая, - перебила ее Катя, - мы эту проблему решим. Вот как раз
Сергей Александрович этим займется. А сейчас не время и не место... У тебя
все?
Сергей с удивлением смотрел на Катерину. Такой - деловой, жесткой, что
называется, "конкретной" - он ее видел впервые.
Катерина поднялась, кивнула Карине и сказала Сергею:
- Пойдем? В машине договорим, у меня сегодня день - просто сумасшедший...
За рулем "мерседеса" сидел тот самый тип, который отвозил Челищева к
Кате.
Всем своим видом он показывал, что ничто в этой жизни его удивить уже не
может. Катерина с Сергеем расположились на заднем сиденье. Катя закурила и
стала негромко рассказывать,
- Рамазан этот когда-то совсем заморышем был, на ржавой "копейке" ездил.
Мы ему помогли, а он обнаглел, от рук отбиваться стал, а когда Олег сел -
совсем забыковал... Отморозков каких-то собрал вокруг себя, считает, что сам
теперь вопросы решать может. А Роксану эту, дурочку, он на телевидении
подобрал, на конкурсе красоты. Любовь с первого взгляда, цветы,
шампанское... А потом в Швецию отвез и там пустил ее по рукам своих
"бычков". В итоге девка в тамошних массажных кабинетах горбатится по двести
крон за сеанс. Праздник кончился, дворники снимают флаги. И все бы ничего,
но папа у нее - шишка в мэрии, стал на милицию давить... Ну, как эти
работают - ты знаешь. Им до Швеции не дотянуться, так они на Карину наезжать
стали, чушь какую-то мелют про сводничество, про притоны - короче, нервы
мотают и деньги вымогают... Нам скандалы ни к чему. Нужно уладить все как-то
по-тихому и заодно Рамазана этого на место поставить. Выручишь, Сережа?
Сергей недоуменно пожал плечами:
- Так я-то что могу сделать, если милиция? В Швецию ехать? Так у меня
даже загранпаспорта нет...
- Загранпаспорт - это не проблема, кстати, - Катерина вытащила из сумочки
ежедневник в обложке из бордовой кожи и что-то там пометила, - ив Швецию
ехать не надо. Пока. А что касается милиции и ее желания восстановить
справедливость - понимаешь, Сереженька, мы живем в стране, где не закон
определяет справедливость, а зеленый цвет доллара. Вот ты умница и
законник...
Челищев, раздраженный какими-то снисходительными нотками в голосе
Катерины (да еще в присутствии амбала за рулем), резко перебил ее:
- Я не женщина, чтобы комплименты слушать...
Но Катя, не теряя темпа и инициативы, в свою очередь перебила его:
- А я не шоколадку хочу тебе в рот положить, а прошу помощи, как у
человека, который способен принимать самостоятельные решения. Если Рамазану
позволить обижать тех людей, которые нам верят, то завтра он будет ставить
на колени Олега, а послезавтра полезет в постель ко мне, и если...
Сергей достал сигарету и махнул рукой:
- Что я должен делать? Катя одной рукой взяла его за руку, а другой
поднесла к его сигарете огонек зажигалки.
- Нужно встретиться с Рамазаном и поговорить. Жестко поговорить, место
ему показать! У нас есть люди, которые могут сломать ему хребет, но это
лишнее. Пусть он сначала девочку вернет. Сергей затянулся и хмыкнул:
- Поговорить - это можно. Только я тоже нервный, хамов не люблю.
Катя улыбнулась и чуть заметно прижалась к руке Челищева. - Я помню...
(Это было осенью 1981 года, в самом начале их второго курса, Сергей был
тогда в отличной форме; в своей весовой категории - до 78 килограммов - он
стал чемпионом университета по дзюдо. Однажды к Катерине прицепились
какие-то мрачные типы, вполне взрослые уже дяди. Сначала Сергей,
заступившись за Катю, стал драться один против четверых, а потом подоспел
Олег, и все закончилось очень быстро - Челищев швырял дяденек, как кукол, на
асфальт, а Олег добивал их страшными ударами рук сверху вниз. Сцена была
настолько красивая, что, когда все кончилось, несколько случайных прохожих
даже зааплодировали.)
"Мерседес" остановился на Невском. Катя поцеловала Сергея в щеку и
погладила по руке.
- Сереженька, тут до твоего дома недалеко. До вечера. В восемь я тебя
жду.
- Подожди, я даже адреса твоего не записал.
- Ничего, - Катерина кивнула на затылок водителя. - Танцор будет ждать у
твоего подъезда в половине восьмого.
Несколько часов пролетели незаметно. Сергей курил сигарету за сигаретой и
плавал в табачном дыму и в своих воспоминаниях. Катя, увиденная им сегодня,
не походила на ту нежную девушку, которую он знал десять лет назад. Челищева
смутила ее резкость, неженская жесткость, холодность. Сергей посмотрел на
старую фотографию, висевшую на стеке - Олег, Катя и он сам, все в
стройотрядовских куртках. Что же с тобой стало, Катюша? Вглядываясь в
изображение молодой Кати, Челищев понял, что его намного сильнее тянет к
Кате сегодняшней.
Вечером Танцор действительно ждал у дома Сергея, но на этот раз он сидел
за рулем BMW цвета морской волны.
- Ого! - сказал Челищев, усаживаясь с ним рядом. - Я смотрю, ты машины
меняешь, как перчатки. И все - по возрастающей. Завтра, поди, на вертолете
прилетишь?
Сергей пытался шуткой установить контакт, сломать лед отчуждения, но
Танцор не торопился признавать Челищева. Он с уверенной небрежностью вел
машину, выстукивая пальцами на руле какой-то сложный ритм.
- А за что тебя Танцором прозвали? Танцевать, наверное, любишь?
Танцор коротко глянул на Сергея, и его от этого взгляда словно ледяной
волной окатило. Страшные у Танцора были глаза, остановившиеся, будто
неживые...
- Да так... Братва прозвала... У Челищева пропало желание продолжать
разговор. К тому же они уже ехали по Петроградской стороне.
Катерина приготовила Сергею сюрприз. В гостиной на диване были разложены
черные слаксы из плотной хлопковой ткани, пестрая шелковая рубашка,
темно-синий пиджак свободного покроя, мягкие кожаные туфли и длинная черная
куртка из прекрасно выделанной кожи.
- Примерь, Сереженька, - улыбнулась явно довольная собой Катерина. Однако
улыбка ее быстро погасла, натолкнувшись на сердитый взгляд Челищева.,
- Я тебе что - клоун, чтобы маскарады всякие устраивать? Катерина
вспыхнула.
- Да с тобой, Сережа, видно, как с маленьким возиться нужно, все
объяснять и разжевывать! Встречают, как ты знаешь, по одежке и только
провожают по уму... Тех, кто до проводов доживает... Ты когда в прокуратуре
служил, мундир носил - ничего, не надорвался? Хотя он тебе, наверное, не
казался верхом модельерного искусства? Так и это, - Катерина кивнула на
диван. - Спецодежда, если угодно. Можешь в свободное время ходить в чем
хочешь, хоть в ватнике! А на работе - будь любезен, соответствуй!
Катерина возмущенно передернула плечами и отвернулась. Сергей неловко
переступал с ноги на ногу, с неудовольствием понимая правоту ее слов.
- Ну ладно, Катюха, не заводись... Ну, не подумал я. Да и денег у меня
нет, чтобы за все это барахло рассчитаться...
Катя подошла к Челищеву, посмотрела на него жалостливо, как на
тяжелобольного, и сказала спокойно:
- Знаешь, по-моему, сегодня не твой день. Ты что ни скажешь - хоть стой,
хоть падай... Расслабься, Сережа! Мы же свои, не чужие... Ну что ты колючки
все время выставляешь, словно еж какой-то?
Катерина подошла совсем близко и положила Сергею руки на плечи. Нет, не
то чтобы обняла - а так, положила. У Челищева от близости ее губ и груди
стало перехватывать дыхание. И глаза. Не глаза, а какие-то зеленые
водовороты, Сергей глянул в них - и словно за барьер какой-то попал, сам не
заметил, как тонуть начал. Из оцепенения его вывел голос Кати:
- А за одежду - платит фирма. За спецодежду! - Она засмеялась, довольная
результатом короткого соревнования в гляделки.
- Через полчаса ко мне придет мой мастер. Тебе нужно сделать нормальную
стрижку, а то ты весь, как папуас прямо. И усы тебе ни к чему, они тебя
старят! Давай, пока его нет - по чашечке кофе, а потом - будем из тебя
нового человека делать!
Сергей, махнув на все рукой, пошел за хохочущей Катериной на кухню.
Пожилой парикмахер-армянин долго колдовал над волосами Челищева в огромной
ванной комнате с черным кафелем и зеркалами. У Кати в этой комнате стояло
настоящее косметическое кресло с фенами и какой-то еще электроникой, которую
Сергей видел впервые.
Закончив, парикмахер аккуратно стряхнул остриженные волосы Сергея на пол
и сказал:
- Теперь я рекомендую - в душ. Все волосы все равно не вытряхнешь.
Сергей пожал плечами и обреченно кивнул. Пока он плескался под меняющей
направление и мощность стру„й, ему показалось, что кто-то зашел в ванную,
покрутился в ней и вышел, но из-за плотной занавески Сергей не смог увидеть,
кто это был. Когда он, вытершись, вылез из ванной, то обнаружил, что старая
его одежда, включая белье и носки, куда-то пропала, а вместо нее на
косметическом кресле лежат обновки.
Сергей причесал влажные остатки волос и начал неторопливо одеваться.
Закончив, он подошел к огромному, в полстены, зеркалу и чуть не отшатнулся.
На него смотрел огромный (видимо, зеркало чуть увеличивало) незнакомый
парень, чья одежда, прическа и глаза оставляли очень мало места для фантазий
по поводу его рода занятий.
- Вот это да-а! - прошептал Челищев, глядя на свое отражение, и
недоверчиво провел пальцем по верхней губе, которую еще полчаса назад
украшали усы. Двойник повторил его движение, и только тогда Сергей
окончательно уверился, что видит в зеркале себя.
Катерина, увидев преобразившегося Сергея, чуть не упала.
- Ну, знаешь! - с каким-то испугом сказала она Челищеву. - Ну-у!.. А еще
говорят, что не одежда красит человека... Подожди, я сейчас! - И Катя
убежала в спальню. Через пару минут она вынесла оттуда массивную золотую
цепь с крестом, украшенным рубинами.
- Надень-ка... Это Олега... Он против не будет... А тебе надо - для
завершения образа по системе Станиславского.
У Сергея шевельнулось какое-то воспоминание о плохой примете - что, мол,
нельзя чужой крест примерять... Но в этот момент Катя потянулась застегивать
цепь у него на шее, коснулась его своей грудью, и неприятный осадок
рассеялся.
Катя и Сергей подошли, держась за руки, к старинному зеркалу и оттуда
долго и с удивлением рассматривали друг друга. До чего же красивая в том
зеркале стояла пара!
Утром следующего дня Сергей поехал на "стрелку" с Рамазаном. За рулем
сидел Толя-Доктор, на заднем сиденье расположились Саша-Танцор и некто Гусь,
долговязый парень с нервным лицом, бросавший на Челищева время от времени
неприязненно-недоверчивые взгляды. Узнав, что местом встречи выбрано
кафе-мороженое на улице Марата, Сергей хмыкнул, вспомнив о неравнодушном
отношении Доктора к мороженому. Похоже, о месте стрелки договаривался именно
он, решив совместить приятное с полезным. В машине стояла напряженная
тишина, несколько разбавленная мягким шуршанием шин по асфальту. Ухабы и
рытвины почти не чувствовались.
- Да, хорошая машинка BMW, - глубокомысленно заметил Челищев, пытаясь
завязать разговор.
Толик-Доктор важно кивнул и "расшифровал" эту аббревиатуру, правда, по
первым двум буквам: ""Боевая машина братвы". Классная тачка".
Народа в кафе было немного. Сергей сел за столик у окна, Танцор с
Доктором взгромоздились на высокие табуреты у стойки (Доктор сразу заказал
себе двойную порцию мороженого с тертым шоколадом и орехами), а Гусь подошел
к каким-то девчонкам у самого входа. Сторонний наблюдатель вряд ли сразу бы
определил, что все четверо - одна, так сказать, компания. Минут через пять у
дверей кафе завизжали тормоза. В зал уверенно-неспешной походкой вошел
брюнет лет тридцати с чуть раскосыми глазами. Двое его спутников остались у
входа неумело изображать нетерпеливых влюбленных, поглядывающих на часы.
Краем глаза Челищев заметил волчью усмешку Танцора, который, казалось,
увлеченно изучал витрину бара. Брюнет огляделся и пошел к столику Челищева.
Шаги его были уверенными, но Сергей сразу отметил наметившуюся рыхлость его
фигуры и некоторую нервозность или, скорее, недостаточную плавность
движений. "А ты, батенька, похоже, наркуша", - подумал Сергей, и в этот
момент брюнет плюхнулся без приглашения за стол.
- Я Рамазан. Ты что хочешь? Сергей с любопытством глянул в желтоватые
глаза Рамазана. Зрачки у него, как и ожидал Челищев, были расширенными.
Челищев усмехнулся и сказал:
- Когда к людям за стол садишься, разрешения нужно спрашивать.
Рамазан дернулся и наклонился вперед:
- Ты че мне уши полощешь, фраер?! Сергей приятно улыбнулся и негромко
сказал:
- Тормози. Ты зачем сегодня пришел, помнишь?
Рамазан откинулся назад и прищурился:
- Ты че, от Адвоката, что ли? Рамазан был плохим психологом. Иначе он
заметил бы, как в самой глубине глаз Челищева начали разгораться холодные
черные огоньки.
- Страви пар, говорю! С тобой люди говорят.
Рамазан снова качнулся вперед:
- Слышь, ты, у нас с Адвокатом все перетерто. Какие еще проблемы? А
Роксану мы берем себе, Адвокат мне должен.
Сергей тоже наклонился вперед.
- Проблема в том, что я тоже адвокат. И мне ты совсем не нравишься. И
будешь нравиться еще меньше, если не оставишь в покое Карину. Она с нами
работает, поэтому ее ущерб - он наш. Ей к завтрашнему двадцать тонн баксов
отдашь и Роксану вернешь - послезавтра крайний срок. А если вздумаешь...
Договорить Сергей не успел. Рамазан, слушавший его сначала с удивлением,
вдруг зашипел. В уголке его перекошенного рта появилась слюна. Боковым
зрением Челищев заметил, как ринулись в кафе "влюбленные", как, пригнувшись,
встал со своего стула Гусь и как подобрались, словно псы перед прыжком,
Танцор с Доктором. Рамазан выбросил вперед правую руку с неведомо откуда
взявшимся длинным узким ножом, но Сергей автоматически сблокировал его
движение кистью левой руки, сделал ею легкое движение, заворачивая руку
Рамазану, и ударил ребром ладони своей правой по пальцам, обхватившим
рукоятку ножа. Нож еще не успел упасть на пол, когда Сергей, продолжив
движение правой руки, ударил локтем Рамазана сначала в ухо, а потом - сверху
вниз по затылку. Лицо Рамазана расплющилось о полированную поверхность
стола, а сам он начал медленно сползать на пол. Как в замедленной съемке,
Челищев увидел рвущихся к нему "влюбленных" и приготовился встретить их.
Однако один из этих "быков" вдруг резко выгнулся от удара, который нанес ему
Гусь ногой сзади, и начал падать вперед, а второй наткнулся лицом на початую
бутылку шампанского, которую Танцор схватил со стойки бара за горлышко и с
разворота выбросил по большой дуге в сторону "влюбленного". Бутылка
разбилась, остатки шампанского смешались с кровью, и второй "бык" упал
навзничь на пол почти одновременно с первым. Пару секунд в кафе было очень
тихо, а потом пронзительно заверещала барменша.
Толя-Доктор медленно поднял голову и взглянул ей в глаза. Барменша,
сильно накрашенная женщина лет тридцати пяти с гаком, сразу же замолчала,
как будто кто-то щелкнул выключателем звука. Доктор неторопливо достал
купюру из кармана и положил ее на стойку бара:
- За беспокойство. В ментовку не звони, сожжем. - И, утратив интерес к
мелко закивавшей женщине, он повернулся к залу. В кафе было очень тихо.
Посетители сидели неподвижно, словно манекены. Челищев наклонился к
скорчившемуся на полу Рамазану и, сам удивляясь своей холодности и ясности
рассудка, тихо сказал:
- Завтра рассчитаешься с Кариной, послезавтра Роксана должна быть дома.
Иначе тебе будет совсем плохо. Слышишь, мразь?!
Сергей шевельнул носком ботинка голову глухо застонавшего Рамазана,
выпрямился и спокойно вышел из кафе.
Когда садились в машину, Сергей отметил потеплевшие глаза Танцора и
Доктора. Доктор даже улыбнулся ему:
- А ты в порядке, Адвокат! И, увидев невысказанный вопрос во взгляде
Танцора, пожал плечами:
- А че? Он - тоже Адвокат.
И только Гусь смотрел в спину Челищеву такими же холодными глазами, как
на отморозков Рамазана...
Через два дня улыбающаяся Катерина сообщила Сергею, что Роксана уже дома
у родителей, Карина получила компенсацию, а по всему Питеру только и говорят
про разборку на Марата. Сергей в ответ смущенно отвел взгляд. Но Катя
смотрела на него такими сияющими глазами, что он не выдержал и улыбнулся.
Улыбка, правда, получилась чуть горькой.
А Рамазан исчез. Его больше не видели ни в Москве, ни в Питере. Знающие
люди на вопрос, куда он делся, усмехались и отвечали коротко: "В Анголу
уехал..."
Незаметно пролетела неделя. Сергей уже привык с утра ездить вместе с
Доктором и Танцором к Катерине на Петроградскую и мотаться с ней по городу
целый день. График у Кати и впрямь был очень плотный. Она ездила по каким-то
банкам, фирмам, заезжала на склады и товарные станции. Самое удивительное
было в том, что, проводя фактически целые дни рядом, они не имели времени
поговорить не о делах. А вечерами Катя Сергея к - себе не приглашала,
казалось, что она как-то побаивается, смущается оставаться с ним наедине,
опасается каких-то вопросов и разговоров с глазу на глаз. Сам же Челищев
тоже не набивался в гости, потому что чувствовал, что тянет его к Катерине
все больше и больше, а она была женой его Друга, который к тому же сидел в
тюрьме.
Вечерами Челищев вновь и вновь ломал голову над загадкой странной гибели
своих родителей, несколько раз порывался рассказать все Катерине, но каждый
раз передумывал, видя, что у нее от своих проблем голова пухнет. Как-то раз
Сергей предложил свои услуги, чтобы разобраться с делом Званцева, но Катя
покачала головой:
- Нет, Сережа, сейчас это тебе не надо делать. Мы пытаемся решить вопрос
по-другому, надежнее. И адвокатов там хватает, пусть работают, дармоеды. Ты
мне больше всего помогаешь сейчас тем, что рядом. Ты не представляешь,
насколько мне с тобой стало спокойнее. Осматривайся пока, входи в тему, не
торопись Сереженька.
Пару раз Катя передавала Сергею короткие приветы от Олега, мол, спасибо
брат, что поддерживаешь в трудную минуту, скоро увидимся. И все. Катя,
конечно, рассказала Сергею историю гибели и воскрешения Званцева, и Сергей в
тот вечер сильно напился. Он злился на Олега за то, что тот не повторил
своей попытки поговорить с ним тогда, в ноябре 84-го, и казнил себя, не
узнавшего восемь лет назад друга в угрюмом солдате, молча сидевшем на их
потайной лавочке. Всю ночь Челищева мучили кошмары, в которых прошлое
смешивалось с настоящим, и утром Сергей проснулся совершенно измученный.
Приехавший утром Доктор не дождался Сергея в машине и, в конце концов,
поднялся к двери в квартиру. Увидев покрасневшие глаза Челищева и его
помятое лицо, Толик ничего не сказал, только покрутил головой. Сказала все
Катя - чуть позже.
Сев в "мерседес", она сначала принюхалась, а потом отослала Доктора за
каким-то пустяком в магазин. Едва Толик захлопнул за собой дверцу, Катерина
резко обернулась к Челищеву:
- По какому поводу праздники?!
Сергей, морщась от головной боли, раздраженно ответил:
- Ты мне что, еще нотации читать будешь? Мы не в школе...
Катя чуть не взорвалась от ярости:
- Нотации?! Спасибо, Сережа! Спасибо тебе за твою надежную спину! Мне
рядом нужен человек с трезвой головой и хорошей реакцией, а не трясущаяся
хронь! Ты посмотри на себя! С таким лицом на улицу выходить стыдно, а не то
что с серьезными людьми разговаривать! Про запах я уж не говорю...
Сергей, которого после кошмарной ночи бросало то в пот, то в дрожь, тоже
повысил голос:
- У тебя рядом хватает разных... с реакцией получше, чем у меня! А ты
таскаешь меня за собой, как пуделя, неизвестно зачем! Все время говоришь,
что это такая удача, мол, что мы встретились... А на самом деле - я у тебя
вместо мебели...
Катя вдруг совершенно успокоилась и даже заулыбалась:
- Нет, ты как маленький... Ну, мне же нужно, чтобы ты немного
адаптировался, чтобы люди к тебе привыкли, чтобы ты примелькался, что ли.
Чтобы не делал дикие глаза при важных разговорах и чтобы сам правильно
говорить научился... Я же объясняла уже, Сереженька, ну что за нетерпение!
И Катерина, сменив окончательно гнев на ласку, вдруг придвинулась к
Челищеву очень близко и взъерошила ему волосы. Сергей замер. Его всегда
удивляло, как странно действует на него похмелье. Вроде и тошнит, и голова
кружится, и дрожь пробирает, а при этом при всем - совершенно чудовищное
сексуальное возбуждение. Андрюха Румянцев когда-то высказался по этому
поводу так: "В часы похмелья организм близок к смерти и потому торопится
реализовать инстинкт продолжения рода..."
А тут еще на общепохмельное возбуждение наложилось то, что рядом с
Челищевым была Катерина, волновавшая своим телом, запахом нежных духов,
своей притягательностью... Она, словно специально поддразнивая Сергея,
начала нашептывать ему в самое ухо, чуть ли не касаясь его языком:
- Я, Сереженька, как раз сегодня хотела сказать тебе, что у нас ужин. С
одним человеком, от которого очень многое зависит. И после разговора с ним
для тебя как раз могут начаться конкретные дела... Поэтому надо быть в
форме. У нас вообще пьянствовать не принято, понимаешь?.. Пьют те, кому
терять уже нечего и работать не хочется, но ты же не хочешь быть таким,
правда?..
Сергей с ужасом подумал, не вникая в смысл нашептываемых Катериной слов,
что если она еще немного так пошепчет, то он просто кончит прямо в штаны и
все... От конфуза его спасло возвращение Доктора, который удивленно осмотрел
примолкших и раскрасневшихся Катю и Сергея и деловито спросил:
- Куда едем, Катерина Дмитриевна? Катя секунду помедлила с ответом, а
потом решительно сказала:
- На Кировский, к Карине! У нас сегодня день здоровья будет. Отвезешь
нас, а я тебе напишу, к кому заехать и что. передать надо, извинишься,
скажешь, небольшие форсмажорчики возникли...
В оздоровительном центре Карины Челищева и вовсе разморило. Катя
распорядилась, чтобы Сергею сделали часовой массаж, и упорхнула в женскую
раздевалку, бросив на ходу: "Встретимся в сауне, Сереженька". Сереженька тем
временем с отчаянием в душе размышлял о том, что близости Кати в сауне (а
там, как подсказывала Челищеву смекалка опытного следователя, люди не в
тулупах сидят) он может и не выдержать. Но он не выдержал гораздо раньше, в
массажном кабинете. Делать ему массаж явилась лично Карина, и это было уже
слишком для здорового мужика. Минут пять Сергей терпел нежные прикосновения
ее пальцев к своей спине, а потом крыша у него съехала напрочь, он зарычал,
отшвырнул полотенце и повалил Карину прямо на пол... Справедливости ради
надо отметить, что она поначалу даже немного посопротивлялась, чем завела
Сергея еще больше... Да и себя саму, похоже, тоже... Карина зажимала себе
рот полотенцем, видимо, боялась, что ее крики и стоны могут услышать. Она
кончила несколькими секундами раньше Сергея. Потом они долго лежали молча. К
Челищеву постепенно возвращалась способность соображать, и он виновато
посмотрел на Карину,
- Слушай, ты это... Не сердись... Я... Сам не знаю как вышло, прямо
накатило, и все...
Карина улыбнулась с каким-то непонятным Сергею торжеством, приложила
палец к его губам и шепотом ответила:
- Да чего уж там, Сергей Саныч, не кокетничайте! Вы мне еще тогда, в
первый раз приглянулись... Я, конечно, такого не ожидала, но ничего -
молодость вспомнила... - И она тихонько засмеялась. - Только, ради Бога, не
подставляйте бедную девушку, а то если Катерина Дмитриевна узнает - она меня
со света сживет...
- Тебя-то за что? - не понял Сергей, но Карина ничего объяснять ему не
стала, только усмехнулась и покачала головой. Ну что толку объяснять мужику,
что женщинам порой достаточно одного взгляда, чтобы угадать друг в друге
соперниц, даже если одна - служанка, а другая - госпожа.
В сауну Сергей зашел уже более уверенными шагами, чем в массажный
кабинет. Но глянув на Катерину, томно раскинувшуюся на средней полке в
открытом красно-синем купальнике, почувствовал. как уверенность в
собственной силе воли резко улетучивается. Торопливо отведя взгляд от ее
ног, Челищев потуже запахнул полотенце на бедрах и полез на верхний полок.
- Ну, как массаж? - промурлыкала Катя, не открывая глаз.
- Отлично, - деревянным голосом ответил Сергей, глядя в потолок. - Просто
новым человеком себя чувствую...
Некоторое время они лежали молча, а потом Сергей спросил:
- Слушай, Катюха, а что за ужин-то у нас сегодня? С каким мафиози меня
знакомить будешь?
Он попытался вложить в вопрос игривую шутливость, но получилось это
откровенно фальшиво, натянуто как-то, напряженно. Катя слегка нахмурилась:
- Сережка, ну где ты набрался этой детективной терминологии? Мафиози все
в Италии, они там в мафии работают. А у нас мафии вообще нет. Эти сказки в
милиции придумывают, чтобы собственную значимость поднять! Мол, во мы какие,
с мафией воюем! На самом деле все проще. Хотя, может быть, и сложнее. Без
поддержки нужных контор и нужных людей бизнес сейчас не сделаешь. Таковы
реалии, как любил Горбачев говорить. И все нормальные люди это понимают, а
Виктор Палыч, с которым я тебя сегодня познакомлю, понимает больше, чем кто
бы то ни было. У него была сложная жизнь, но он остался человеком. Если
хочешь - в чем-то выдающимся. И прозвище свое - Антибиотик - он заслужил за
то, что сам в грязи и отраве не потонул, не сгинул, да еще и других
вытаскивал...
- Антибиотик?! - Сергей приподнялся на локте и удивленно посмотрел на
Катю:
- Я слышал о нем... Только немного другое... Вор в законе...
С Кати разом слетела вся томность, и она резко перебила Челищева:
- Говорят про всех много чего разного... Про тебя вот... Знаешь, что
говорят? Что из прокуратуры тебя выгнали за пьянство, халатность и
разгильдяйство...
Сергей резко спрыгнул на пол и схватил Катерину за руку.
- Кто говорит? Кто?!
Катя уже и сама поняла, что сболтнула лишнее. Глаза Челищева, почерневшие
от бешенства, заставили ее инстинктивно отшатнуться.
- Да я не помню уже... Кто-то полузнакомый на какой-то презентации
ляпнул... Ну это же сплетни, так всегда бывает... Сережа, руку пусти,
больно!
Сергей шумно выдохнул, отпустил Катерину и, выйдя из сауны, скинул
полотенце с бедер и нырнул в бассейн. Катя смотрела на него из небольшого
окошечка в сауне. Но Сергей ее видеть не мог, потому что со стороны бассейна
стекло. окошечка было зеркальным. А лицо Катерины исказилось то ли от боли,
то ли от сладкой истомы, и она медленно провела язычком по тому месту на
своем запястье, которое несколько мгновений назад сжимали железные пальцы
Челищева.
(Однажды, когда она еще училась в школе, на дискотеке Сергей вдруг
подхватил Катю обеими руками за бока и поднял ее, не худенькую в общем-то
девочку, над собой. Кате показалось, что у нее треснули ребра и остановилось
дыхание... Как она тогда раскричалась на Сергея! "Не смей меня больше
хватать своими ручищами! У тебя пальцы - железные, ты им меры не знаешь!"
Позже, много лет спустя, ей почему-то раз за разом вспоминалась эта сцена, и
она снова чувствовала пальцы Сергея на своих боках.)
Когда Катерина вышла из сауны к бассейну, Сергей уже успокоился - -
прохладная вода благотворно действует на нервную систему. Катя прыгнула к
нему в бассейн, они начали брызгаться, играть в догонялки. Оба словно
ненадолго вернулись в детство.
Перед последним заходом в сауну Сергей ворчливо (но уже достаточно
добродушно) спросил:
- А где и во сколько мы встречаемся с твоим Антибиотиком?
Катерина улыбнулась и ответила:
- Время еще есть. Мы с ним ужинаем в кабачке "У Степаныча" в семь вечера.
Еще успеем приготовиться... Только Антибиотик не мой. Он... Он ничей. Сам по
себе. Но ты сам все увидишь...
Катя с Сергеем покинули оздоровительный центр только в середине дня. На
выходе Катерина вдруг, словно вспомнив что-то, сказала Сергею:
- Я совсем забыла, мне надо Кариночке кое-что сказать, я быстро...
Она улыбнулась Сергею и легкими шагами направилась к кабинету Карины.
Зайдя туда, Катерина молча посмотрела в испуганные глаза Карины и внезапно
наотмашь ударила ее по лицу. Потом Катя такими же легкими шагами вернулась к
Сергею.
- Пойдем, надо успеть переодеться, Виктор Палыч не любит, когда
опаздывают...
Между тем тот, о ком они говорили, тоже готовился к встрече.
Виктор Палыч сидел у себя в кабинете в роскошном шлафроке и задумчиво
глядел на лежавшую перед ним папку. Наконец он вздохнул и открыл ее. К
первому листу досье была приклеена семилетней давности фотография Сергея
Челищева. Антибиотик внимательно рассмотрел фотографию и снова глубоко
задумался. Как мчится время. Он невольно мысленно окунулся в собственное
прошлое. Свой первый срок Антибиотик получил в середине 50-х за карманную
кражу. Ремеслу этому его обучал известнейший в Ленинграде в ту пору
авторитет Яша-Золотой.
Он взял себе в подручные Витька за его малый рост и удивительно невинную
внешность, чудом сохранившуюся к тринадцати годам несмотря на то, что в
девять лет Витек ушел из дома от матери-алкоголички. Отец Витька сгинул без
вести на войне, так и не узнав, кто родился у него - сын или дочь.
Собственно, Витек ушел из дома не окончательно, время от времени он
навещал мать и ее очередных собутыльников, но - долго выдержать в маленькой
загаженной комнате в коммуналке на 13-й линии Васильевского острова не мог и
снова и снова уходил на чердаки и в подвалы Васильевского острова и
Петроградской стороны. Там, среди своих сверстников, Витек быстро завоевал
авторитет парня смышленого, жестокого и, несмотря на малый рост, драк не
боящегося. Во время одной из таких стычек со сверстниками его и заприметил
Яша-Золотой.
Золотой внимательно наблюдал всю драку, а после раздавшейся трели
милицейского свистка, неспешно выбросив руку, поймал убегающего Витька за
шиворот. Витек ощерился, как маленький звереныш, но Яша совершенно покорил
его тем, что как взрослому, протянул ему руку и представился;
- Яша!
Золотой отвел Витька сначала в парикмахерскую, потом в баню, а потом
приодел пацаненка. Через несколько часов Витька было уже не узнать - исчез
хулиган из подворотни 13-й линии, а вместо него появился пай-мальчик с
плаката...
Яша обучал парня премудростям воровского дела постепенно и тщательно.
"Практику" Витек проходил на пьяных работягах, толпящихся у пивного ларька
на 17-й линии напротив никогда не пустовавшей бани.
Через три месяца такой практики Золотой уже возил с собой в трамваях
вихрастого почтительного отличника в пионерском галстуке, а через шесть
месяцев начал брать Витька в Гостиный двор, где у Золотого было откуплено
место у Коли-Черного, "державшего" Невский проспект. Работали Витек с Яшей
на пару: Витек "щипал" карманы трудящихся, а Золотой прикрывал его на
случай, если терпила вдруг что-то заметит.
"Запалился" Витек неожиданно, запустив однажды руку в карман какому-то
придурочного вида "интеллигенту" в очках и шляпе. Он вдруг почувствовал, что
вытащить обратно ее не может. В ладони и запястье впилось что-то острое, как
оказалось позже - рыболовные крючки, пришитые к внутренности кармана.
- Попалась рыбка, - без всякого злорадства, а скорее даже с какой-то
грустью сказал "интеллигент", снимая очки. Этот "интеллигент" был хитрым и
ушлым опером, ведущим отлов карманников в Гостином дворе.
Витек беспомощно оглянулся, но искать Яшу и надеяться на его помощь было
нечего - в тот день Витек решил поработать один, посчитав, что запросто
может обойтись без Золотого, который всегда забирал у него девяносто
процентов добычи в общак - для пенсии, как он говорил. На самом деле Яша
складывал денежки в какие-то одному ему известные тайники.
Золотой узнал о провале Витька только через пару дней. "Жадность фраера
сгубила", - так откомментировал Яша посадку Витька. И ошибся. Первая ходка
не сгубила и не сломала паренька, а стала лишь начальной ступенькой в его
стремительной воровской карьере. Лагерную жизнь Витек переносил стойко.
Быстро усвоив три заповеди - "не верь", "не жалуйся" и "не проси", он сдал
экзамен на выживаемость тем, что однажды втихую придушил полотенцем спящего
кумовского. Администрация доказать ничего не смогла, однако сделала все,
чтобы Витек хлебал лагерную баланду как можно дольше. Позже, уже после
перевода во "взрослый" лагерь, Витька приблизил к себе известный вор Дядя
Вася, который и окрестил паренька "Антибиотиком".
Второй срок Антибиотик начал мотать в самом начале шестидесятых, глупо
сгорев на квартирной краже. Вернувшийся неожиданно в свою квартиру
двухметровый амбал-хозяин долго бил щуплого жулика, а потом надел ему мешок
на голову и отнес воришку в милицию.
На втором сроке Антибиотик на всю жизнь усвоил еще одну премудрость.
"Работать нужно в коллективе, - учил его вор из Казани Рашпиль. - Хочешь
работать один - иди за станок, станешь воровать - работай с людьми".
Вернувшись в Ленинград в 1967, Антибиотик сошелся с Сашей-Бешеным, грозой
Петроградской стороны. Бешеный уже сам на дело не ходил, имел большие деньги
от своих ребят за "пивников" - обложенных оброком торговок и торговцев
пивом. Они предпочитали не портить отношения с Бешеным, потому что
непонятливые как-то очень уж быстро гремели в ОБХСС. За Сашиной спиной
поговаривали, что он имеет своих ментов в доле, хоть это и противоречило
воровским понятиям. Впрочем, в те лихие времена менты так жали воров, что
устроить Бешеному правилку на законном сходняке было просто некому.
Антибиотик быстро понял, что ему в одной берлоге с Сашей будет тесновато, и
начал постепенно окружать себя молодыми людьми спортивного склада и с малыми
мозгами. Эти спортсмены неплохо работали на братву, но абсолютно ничего не
понимали в тонких кружевах интриг "воровской масти". Этого от них и не
требовалось, вполне достаточно было тупой преданности и исполнительности.
После того как Бешеный трагически погиб в автомобильной катастрофе,
Антибиотик возглавил их общее дело, уже не деля власть ни с кем. Вскоре он,
однако, столкнулся с теми же проблемами, что, видимо, и Бешеный в свое
время. Без прикрытия ментов дела делались плохо. Поэтому Виктор Палыч, как
стали его к тому времени называть, был вынужден отчислять около сорока
процентов доходов ментам. Бизнес у него, кстати говоря, был уже совсем
немалым, потому что кроме "пивников" Антибиотику постепенно начали платить
проститутки, валютчики и организаторы подпольных цехов по пошиву "фирменной"
одежды.
Среди оставшихся питерских воров трепыхнулся нехороший слушок, что-де
ссучился Антибиотик, с мусорами трется, но самые говорливые быстро легли под
асфальт реконструируемой дороги Ленинград-Выборг, и слушок этот умер сам
собой... Постоянные "вложения" в правоохранительную систему давали свои
результаты - не всегда, но часто обвинения, предъявленные людям Антибиотика,
отлетали от них, как масло от тефлонового покрытия. Виктор Палыч "рос",
постепенно "росли" и его друзья в милицейской форме. Самого Виктора Палыча
все чаще можно было встретить в компании артистов, художников, эстрадных
знаменитостей и крупных хозяйственных и торговых работников.
Все чуть не рухнуло в начале восьмидесятых, когда Виктор Палыч вошел в
долю на крупное дело с поставками репчатого лука на черный рынок. А ведь не
хотел он в это дело влезать, сердце беду чуяло, слишком много было посвящено
в суть аферы партийно-торговых фраеров, вот где-то и "протекло"... Аресты в
Ленинграде пошли один за другим, Виктор Палыч метался по городу, как
загнанный зверь, понимая неизбежность "вышки" в случае провала. Спасли его
как раз те самые отчисляемые ментам сорок процентов. Но спасение обошлось
дорого. Антибиотику пришлось пожертвовать почти всей своей пристяжью (из его
ближайшего окружения до суда не дожил никто: одни были убиты при задержании,
другие "кончали с собой", третьи умирали от инфарктов или астмы...) и
большей частью накопленных сбережений. Кроме того, Виктор Палыч был вынужден
законсервировать всю свою агентуру, прекратить активную деятельность и лечь
на дно.
Виктор Палыч женился, взял фамилию жены и переехал в Пушкин, тихий
пригород Ленинграда. Жена его была директором мебельного магазина. В этот
магазин, кстати, приезжали за мебелью люди из разных городов. Почему-то
здесь дефицитные гарнитуры появлялись намного чаще, чем во многих магазинах
Ленинграда. Супруга Виктора Палыча прожила после свадьбы недолго, однажды ее
нашли в собственном кабинете с остановившимся сердцем. На похоронах Виктор
Палыч безутешно рыдал и клялся продолжить дело супруги. Он и в самом деле
вскоре перешел работать в мебельный магазин, где за полтора года прошел путь
от продавца до заместителя директора. Жил Виктор Палыч скромно и тихо и лишь
в начале 1984 года почувствовал, что пришло время выходить из подполья.
...Виктор Палыч вынырнул из своих воспоминаний и сосредоточился на
изучении личного дела Челищева. Перелистывая спрессованную казенным языком в
сухую справку жизнь Сергея, Виктор Павлович пытался услышать много раз
выручавший его голос интуиции... и не слышал ничего. Это и тревожило его, и
разжигало любопытство. Антибиотик устало откинулся в кресле и в который раз
начал анализировать складывающуюся ситуацию. Так он долго сидел совершенно
неподвижно, и лишь подрагивающие веки свидетельствовали о том, что он не
спит. Наконец он открыл глаза, потянулся и негромко пробормотал:
- Случайности... Совпадения... В ментовке бы в такое не поверили... И Бог
с ними, с убогими.
С этими словами Антибиотик, вероятно, приняв окончательное решение, начал
неторопливо переодеваться к ужину.
...Званый ужин прошел как нельзя лучше. В маленьком уютном ресторанчике
на Охте Виктор Палыч, Сергей и Катя заняли отдельный кабинет, обстановка
которого навевала ностальгические мысли о дореволюционном величии России.
Кабачок назывался "У Степаныча", и прислуживал за ужином лично хозяин,
давший заведению для названия свое отчество. Вернее, он не прислуживал, а
курировал прислуживание, подгоняя двух вышколенных бесцветных официантов.
Сергей вдруг вспомнил где-то читанное:
"Высший класс официанта заключается в том, чтобы его не было заметно".
Официанты этому требованию соответствовали вполне а вот Степаныч суетился,
демонстрировал показное рвение, шустрил, пока Антибиотик, поморщившись, не
сделал знак рукой. После этого и Степаныч, и официанты словно под землю
провалились.
Как ни странно, оказалось, что скованнее всех за столом чувствовала себя
Катерина. Она напряженно молчала, ела мало и быстро переводила взгляд с
одного мужчины на другого, словно наблюдала за партией в пинг-понг.
Антибиотик же с Сергеем, наоборот, казались полностью расслабленными.
После того как Катерина представила их друг другу и был поднят первый бокал
за знакомство (пили обожаемую Виктором Палычем "Хванчкару"), у мужчин
завязался оживленный разговор о винах и виноделии. Антибиотик оказался
настоящим знатоком и ценителем, он говорил о винах взахлеб, знал лично
многих знаменитых виноделов. Виктор Палыч ругал Горбачева и его
антиалкогольную кампанию, приведшую, как сказал Виктор Палыч, к ужасным,
необратимым последствиям...
- Вы, Сергей Александрович, не поверите, какой удар по национальному
достоянию России был нанесен тогда! Виноградники элитные вырубали напрочь,
да еще химикатами почву обрабатывали. Я знал одного замечательного винодела
из Крыма, профессора Ковригу. Какой это был человек! В дело свое влюбленный,
поэт виноделов, международный авторитет... Его опытную лабораторию закрыли,
экспериментальные лозы повырубали. Он не выдержал и застрелился... И я не
успел ничего сделать, казню себя за это до сих пор...
Антибиотик задумчиво вертел в руке хрустальный бокал, любуясь игрой света
в красном вине. На его пальцах Сергей подметил шрамы, судя по всему - от
сведенных татуировок-перстней. Челищев кивнул и поддержал тему:
- Дурость российская неистребима...
- О!.. - Виктор Палыч грустно улыбнулся. - И вы туда же... Ах, Сергей
Александрович, если бы вы знали, как часто у нас за дурость выдается
холодный расчет... Ну, не будем о грустном в такой замечательный вечер...
Вино должно веселить, а не навевать печали. Я, кстати, собираю веселые
истории о вине и виноделии, и у меня довольно большая коллекция... Может, и
вы мне что-нибудь в копилочку подбросите?
- С удовольствием, - рассмеялся Сергей. - Вы слышали, как археологи,
раскапывая древнее царство Урарту, винный погреб обнаружили? А там амфоры с
тысячелетним вином... Долго решали, пробовать или нет, потом решились
все-таки... И чуть ли не вся экспедиция впала в какой-то полунаркотический
транс, потому что там уже и не вино было и не коньяк, а какое-то странное
желе...
- Не может быть! - искренне удивился Антибиотик.
Сергей развел руками:
- За что купил, за то и продаю... Мне эту историю заместитель
руководителя той экспедиции рассказывал, профессор Петров. Он, кстати, до
сих пор преподает на восточном факультете в университете...
Виктор Палыч пришел в восторг от рассказанной Сергеем байки и даже
записал в свою книжечку координаты профессора, которые по памяти продиктовал
ему Челищев.
- Обязательно ему позвоню, поподробнее про всю эту историю
порасспра-шиваю... Такие рассказы собирать надо, они людям радость несут.
За горячим разговор пошел о живописи, и Сергей поразился, как свободно
Антибиотик с Катериной говорили о выставках и художниках, как жарко они
заспорили о Малевиче, про которого Челищев вообще услышал впервые... Сергей
чуть было не закомплексовал. Он вдруг почувствовал себя маленьким человеком,
случайно попавшим на ужин к аристократам. "Ладно - Катерина, но откуда
Антибиотик-то все это знает?" - удивился про себя Челищев.
(Между тем удивительного в этом ничего не было. Многие старые воры очень
хорошо знали классическую литературу и биографии художников. Объяснялось это
очень просто - подбором книг в тюремных и лагерных библиотеках. От скуки
многие авторитетные воры перечитывали всю классику от корки до корки.)
Виктор Палыч, заметив настроение Сергея, тактично переменил тему. Между
тем подали десерт.
Антибиотик, потягивая кофе, добродушно улыбался.
- Завидую вам, молодым... Такое время интересное начинается - только
живи! Впрочем, у каждого времени свои недостатки. В моей молодости такого
беспредела, как сейчас, не было. Хотя и ставки были не так высоки... М-да...
Я рад, Сергей Александрович, что вы не забыли и не бросили своих друзей в
трудную минуту. Мне будет приятно попробовать поработать с вами вместе. Не
так часто приходится встречать людей, успешно сочетающих в себе умение
работать и головой и руками... Катерина Дмитриевна тут порассказала мне... -
Виктор Палыч рассмеялся, намекая на давнишнюю разборку с Рамазаном. - Есть у
нас одно небольшое дельце, которое Олег не успел до ума довести. Оно,
похоже, как раз по вашей части. Речь идет об одном молодом бизнесмене,
попавшем в крупные неприятности. Он разработал чрезвычайно перспективную
коммерческую комбинацию и как-то очень странно прогорел, попал в долги и на
крючок к "черным". Чечены его сильно обидели, а человек он Божий, таких
обижать-то грех. Олег было взялся, да... Вы бы встретились с этим
коммерсантом, расспросили у него, что и как... У него что-то в Польше
случилось, очень на подставу похоже... Катерина Дмитриевна вам все
координаты его даст. Согласны?
Сергей лишь молча кивнул.
- Вот и славно. Ну, спасибо вам, ребятки, что выбрали время со стариком
посидеть, помогли мне вечерок скоротать... Вам-то до этого еще далеко, до
тоскливых вечеров стариковских...
Поняв, что Виктор Палыч объявляет встречу законченной, Челищев и Катерина
поднялись.
Антибиотик проводил их до входной двери, помахал вслед рукой, а потом,
сняв улыбку с лица, вернулся в кабачок.
- Веди, - коротко сказал Виктор Палыч Степанычу. Степаныч проводил
Антибиотика в свой кабинет и усадил за стол, на котором стоял монитор.
- Давай, запускай!
Степаныч включил монитор, и Антибиотик начал просматривать запись их
ужина, снятую скрытым телеобъективом. Виктор Палыч вглядывался в лицо Сергея
и пытался понять его истинные мысли и чувства.
Катя с Сергеем возвращались с ужина в молчании. Лишь у самого своего дома
Катерина как-то робко, с непонятным Сергею волнением спросила:
- Ну как?
Сергей лишь пожал плечами в ответ, мол, рано пока что-то говорить. Катя
кивнула, помолчала немного и сказала:
- С бизнесменом, о котором Виктор Палыч говорил, надо встретиться, и как
можно скорее. У него, похоже, дела совсем плохи.
- А кто он такой? Катя улыбнулась:
- Михаил Соломонович Либман.
Сергей фыркнул:
- Это, конечно, многое объясняет! Ну да, ладно! Где я могу с ним
встретиться? Катя задумалась.
- Звонить домой ему не стоит... Давай я выясню этот вопрос, а Толик, -
Катерина кивнула на Доктора, невозмутимо сидевшего за рулем, - завтра с утра
тебе все передаст. Хорошо?
Сергей молча кивнул и отвернулся с непонятным ему самому раздражением. А
Катерина, не обращая внимания на его угрюмость, вдруг прижалась к Челищеву и
быстро, но нежно поцеловала его в ухо. Со стороны это выглядело как обычный
прощальный дружеский поцелуй. Однако у Сергея сложилось другое впечатление.
Он начал было разворачиваться к Кате, но она остановила его неуловимым
движением руки.
- Ну вот я и приехала. Счастливо, мальчики, до завтра! Толик, завтра
сначала ко мне, а потом - к Сергею. - Доктор молча кивнул и вышел из машины,
чтобы проводить Катерину до квартиры.
Утром следующего дня Доктор доставил Челищева в клинику нервных болезней
ВМА, где его должен был ждать Либман. Как объяснил Толик, у Либмана в этой
клинике лечилась жена.
В вестибюле клиники Сергей сразу заметил невысокого человека, нервно
расхаживающего взад-вперед. Человек не очень походил на бизнесмена, костюм
его был измят, ботинки - не чищены, рубашка явно не отличалась свежестью, а
галстук отсутствовал напрочь.
- Михаил Соломонович?
Либман дернулся, словно от тычка, и, втянув голову в плечи, обернулся к
Челищеву.
- Сергей Александрович?
Услышав характерное раскатисто-гортанное "р", Сергей вдруг вспомнил этого
человека.
- Мать честная... Эйнштейн? Либман, по-прежнему не узнавая Челищева, с
испугом вглядывался в его лицо.
- Восемьдесят третий год, Коми АССР, стройотряд "Вычегда", Корткерос?
Либман мелко закивал.
- У нас же стройотряды рядом стояли - помнишь? Наш "фемидой" назывался,
юрфак... А ты с экономического факультета, тебя все Эйнштейном звали за
умность... Вспомнил?
Видимо, Либман начал что-то вспоминать. Он быстро закивал, и испуг в его
глазах сменился навернувшимися слезами.
"Так, похоже, скоро не только его жена, но и сам он станет клиентом этого
заведения", - подумал Челищев, отводя Эйнштейна к журнальному столику, на
котором веером были разложены популярные медицинские брошюры.
Либман смотрел на Сергея с трагическим выражением на лице и, видимо, изо
всех сил пытался сдержать прорывающиеся слезы. Рассказ свой он смог начать
лишь после нескольких минут мучительных шмыганий носом. И был этот рассказ
совсем не веселым.
...Прозвище "Эйнштейн" Миша Либман получил еще в школе за умение
перемножать в уме шестизначные цифры. На экономическом факультете
университета он стал звездой с первого же курса, его курсовые работы
посылали на международные конкурсы, а к пятому курсу Миша уже стал за деньги
консультировать доморощенных бизнесменов, начавших выныривать на поверхность
с первых же дней перестройки. Консультации приносили ему совершенно
неслыханный для студента доход, приподнимая "Эйнштейна" и в собственных
глазах, и в глазах сокурсников, считавших, что если бы не национальность, то
"быть Мойше министром". Может быть, из-за этого и выскочила за Мишу первая
красавица их курса черноокая Марианна из Львова - выскочила, несмотря на
бешеное сопротивление ее родни, оголтелых "западенцев".
У молодых поначалу шло все хорошо. Марианна родила дочь, Миша окончил
аспирантуру и легко защитил кандидатскую диссертацию. Однако змей-искуситель
сбил его с дороги ученого-теоретика и заставил окунуться в мутные волны
отечественного бизнеса.
Кооператив Либмана к 1991 году стоял на ногах уверенно и крепко, Михаил
наслаждался жизнью и не верил, что с ним может случиться что-то плохое.
Из-за этой своей самоуверенности он легко пошел на совместную операцию с
некоей фирмой "Вайнах", которую учредили в Питере чеченцы из Грозного.
Одного из них, Руслана, Либман знал достаточно давно, он тоже учился на
экономическом, но его выгнали за постоянные прогулы с третьего курса. Руслан
предложил Либману просчитать и осуществить крупную операцию - поставку
большой партии алюминия в Польшу транзитом через Калининградскую область.
Операция сулила фантастические барыши. На ее разработку Миша потратил
полгода - находил посредников-приемщиков в Калининграде, польских партнеров,
утрясал бюрократические формальности с таможней. Операция была выстроена
красиво и почти законно, а по сравнению с потоком цветных металлов, который,
вообще никак не будучи оформленным, хлынул в Прибалтику, - расчеты Либмана
вообще казались образцом порядочности и радения за достояние страны... Боясь
доверить груз аллюминия кому-либо, Либман сам решил возглавить "экспедицию"
в Польшу.
Все рухнуло в один день. В Варшаве караван грузовиков неожиданно
задержала полиция, и Михаилу, несмотря на предъявленные документы, пришлось
провести полдня в участке. Выпустили его только под вечер, а задержавший его
польский офицер, некий пан Владыевский, настолько осознал свою не правоту,
что даже любезно предложил Либману проводить его караван до пункта приема
цветного металла той фирмы, с которой Либман оговорил поставку алюминия. Они
подъехали к воротам приемного пункта уже в темноте, ворота были закрыты, и
на них было приклеено какое-то объявление. Владыевский, мешая русские и
польские слова, объяснял Мише, что по техническим причинам приемный пункт
переехал в другoe место. Одуревший от голода и нервов, Либман был готов
ехать уже куда угодно - лишь бы поскорее освободиться от алюминия.
Разгрузку и оформление бумаг закончили поздно ночью, и растроганный
Михаил долго благодарил офицера польской полиции, без которого, как он
считал, он бы просто пропал в Варшаве. Оставалось только ждать, когда поляки
переведут деньги на счет кооператива Либмана. Между тем вышли все сроки, а
деньги не поступали. Либман начал бомбардировать факсами и письмами своих
польских партнеров и получил от них убийственный ответ - те, мол, никакого
алюминия не получали.
Все бумаги, полученные Либманом на приемном пункте, куда его любезно
проводил пан Владыевский, оказались фальшивкой...
С этого дня начался крах. Улыбчивые дотоле чеченцы вдруг резко посуровели
и включили счетчик. Михаил пытался взять кредиты и снова раскрутиться, но
внезапно бесследно пропал главбух его кооператива, после чего начались
бесконечные ревизии и проверки.
В один прекрасный день Руслан привез Либмана на какую-то грязную хату и
угрюмо сказал:
- Плохо работаешь. Нас разорил, друзей - разорил... Думай, что делать,
где деньги взять... А пока посидишь здесь...
Руслан уехал, а его земляки пристегнули Мишу наручниками к батарее и
долго били ногами. Его не отстегивали от батареи даже для того, чтобы
сходить в туалет, и в конце концов Михаил, трясясь от унижения, обмочился
прямо в штаны, за что чечены били его снова. На вторые сутки его заключения
гордые горцы привезли перепуганную Марианну. Либману до этого закле или рот,
а на голову надели чулок, через который он видел, как его жеку изнасиловали
сначала в рот, потом сзади, а потом кто как хотел - - по очереди и вместе...
Через несколько дней Михаил Либман подписал ряд документов, по которым и
его кооператив, и квартира, и вообще все, что у него было, перешло в
собственность фирмы "Вайнах"...
Жить Либман стал в той самой грязной хате без мебели, где его держали
пристегнутым к батарее... Марианна никого не узнавала, впала в детство,
таскала за собой повсюду какую-то куклу и разговаривала только с ней и
только по-украински...
Руслан предложил Мишь работу в "Вайнахе" - рассчитывать для них
сомнительные торговые операции - за еду и лечение Марианны, которую бывший
однокурсник "по доброте душевной" устроил в клинику ВМА. Михаилу разрешили
навещать ее раз в неделю. Единственное, что Миша смог вымолить у Руслана, -
это отправить дочку во Львов к бабушке с дедом. Руслан пошел на это потому,
что не хотел лишней обузы - с малышкой ведь надо было кому-то сидеть.
Фактически Либман превратился в раба Руслана и его земляков, хотя спустя
некоторое время его формально сделали генеральным директором фирмы "Вайнах".
Либман с тоской понял, что, видимо, в ближайшее время через "Вайнах" будут
провернуты какие-то откровенно криминальные операции, после чего все стрелки
сведут на него и, в конце концов, его ликвидируют. Пользуясь тем, что горцы
перестали контролировать каждый его шаг, считая, что он все равно никуда не
денется, пока у них под присмотром находится Марианна, Миша Либман стал
активно наводить справки о том, кто бы мог его защитить от чеченов. Знакомые
вывели "Эйнштейна" на Олега Званцева, про которого говорили, что он сильно
"черных" недолюбливает и может, в принципе, помочь. При встрече Либман,
захлебываясь словами, предложил несколько совершенно гениальных коммерческих
проектов, которые брался довести до ума, если Олег отобьет его у чеченов.
Через несколько дней Званцев ответил согласием, но сделать ничего не успел,
угодил в "Кресты" вместе со многими своими братками. Либман решил, что
судьба отвернулась от него, и перестал надеяться на чудо, окончательно
покорился своей участи. Звонок Катерины с предложением начать решать его
проблемы вновь подарил Мише сумасшедшую надежду...
К концу рассказа Либмана Челищев окончательно утратил свой несколько
ироничный настрой, с которым шел на встречу с коммерсантом.
Жутко стало Сергею. Некоторое время он сидел молча, а потом спросил:
- Документы - реквизиты, адреса польской стороны сохранились? Даты,
фамилии, цифры?
Либман затряс головой и, увидев, как досадливо сморщился Челищев,
торопливо сказал:
- Но я все помню, все абсолютно... У меня же феноменальная память...
осталась... - Последнюю фразу он прошептал сорвавшимся голосом и затрясся в
рыданиях.
Вечером за ужином в кафе Сергей рассказал Катерине о своей встрече с
Либманом. Она выслушала его, ни разу не перебив, и когда Челищев замолчал,
спросила:
- Ну, и какое твое мнение? Сергей пожал плечами:
- Сложно сказать... В принципе, дело тухлое... То, что там "кидалово"
было в Варшаве, ясно даже ежу. Типичная разводка. Если Миша не врет,
конечно. А он не врет, я в этом уверен... В милицию бесполезно обращаться,
следствие затянется на годы, до его конца Либман не доживет. Единственный
шанс - попробовать через поляков что-то прошустрить. Такая гора алюминия все
равно не могла бесследно исчезнуть...
Катерина достала сигарету и подождала, пока Челищев поднесет ей огонек
зажигалки.
- А как через поляков решать? Это же смертельный номер... Сергей
усмехнулся:
- Помнишь Марека Зелиньского? Катя сдвинула брови, припоминая:
- Марек-Солидарность? Учился с нами который? Чернявенький такой, да?
Ну-ну...
- Он, между прочим, сейчас в Варшавской прокуратуре работает... Мы с ним
пару раз. контачили, правда, тогда все было официально. Но, в принципе,
можно попробовать...
Катерина вскинула на Сергея глаза.
- Короче, тебе в Польшу ехать надо... Челищев пожал плечами - мол,
решать-то не мне, я, мол, свои выводы сказал, а дальше - сами думайте.
Катя вдруг резко вскочила и схватила висевшую на спинке стула свою
сумочку.
- Так, Сережа, я съезжу проконсультируюсь, а ты, как доужинаешь, иди к
себе, здесь недалеко... Я потом к тебе заеду. Пустишь?
У Челищева почему-то пересохло в горле. С усилием сглотнув, он ответил
вопросом на вопрос:
- А ты... адрес-то помнишь еще? Катя ответила Сергею долгим взглядом,
потом кивнула:
- Помню, Сереженька... Я все помню...
Со значением так сказала, резко повернулась и плавной походкой быстро
пошла к выходу, собирая по дороге однозначные взгляды мужской половины
посетителей.
Сергей после ее ухода ужин продолжать не мог, аппетит пропал напрочь.
Сломя голову он помчался домой, принялся прибираться, курил сигарету за
сигаретой, убеждал сам себя: "Ну что ты так распсиховался? Просто заедет на
минутку, деловые вопросы обсудить... Что между нами может быть? Она же
замужем... За Олегом, не за кем-то..." И все равно он совсем по-юношески
волновался. Катя приехала около полуночи. Осторожно войдя в прихожую, она
принялась оглядываться.
- Господи... Почти ничего и не изменилось. Все, как десять лет назад, -
прошептала она с грустной улыбкой.
Сергей качнул головой и полез за очередной сигаретой:
- Только папы с мамой больше нет... Голос его дрогнул, и Катя, поняв свою
оплошность, положила руку ему на плечо.
- Прости, Сережа... Я не то сказала... До сих пор поверить в это не
могу...
Она прошла до конца прихожей и замерла, вглядываясь в большое настенное
зеркало.
- Значит, прямо здесь все и произошло? Кошмар какой... Но ты мне говорил,
что убийцу поймали?
Сергей пожал плечами. Естественно, они с Катериной не в первый раз
касались в разговоре темы убийства его родителей. Каждый раз Сергей хотел
поделиться с ней всеми своими сомнениями и подозрениями, и каждый раз что-то
удерживало его от этого. Рассказы получались короткими, скомканными и
путаными, но Катерина практически никогда не переспрашивала его, понимая,
видимо, что лишние вопросы могут доставить Сергею лишнюю боль... Сам же
Сергей мысленно решил, что нужно дождаться выхода Олега из тюрьмы (тем более
что Катерина уверяла - ждать осталось недолго) и обсудить все с ним.
Инстинкт следователя подсказывал Челищеву, что активные "следственные
действия" стоит начинать лишь после того, как хоть немного освоишься в
незнакомой среде... Поэтому его ответ Катерине был смазанным, по сути
никаким:
- Поймали одного парня, который на себя все и взял... Говорил, что просто
"поставить" квартиру хотел, ну а уж потом, с перепугу... - Сергей махнул
рукой. - Его убили здесь же, в подъезде, он пытался бежать во время
"уличной".
Катя зябко передернула плечами:
- Ужас какой... Как ты не боишься здесь жить, после всего, что случилось?
Челищев грустно усмехнулся:
- Ну, во-первых, жить мне больше негде. А во-вторых, - чего бояться-то?
Дважды в одну воронку снаряд не попадает, а привидений я не боюсь... Те,
которые могут появиться в этом доме, мне зла не сделают... Да ты раздевайся,
проходи, кофейку попьем.
Сергей протянул руку к ее пальто, но Катя покачала головой:
- Нет, нет... Поздно уже... Чего на ночь душу травить... Я и так пару
минут здесь побыла - на меня столько всего нахлынуло... Я что заехала
сказать-то, Виктор Палыч твою поездку в Польшу одобряет и благословляет, он
вообще, похоже, очень заинтересован в тебе... Завтра нужно
сфотографироваться на загранпаспорт, через несколько дней сделаем документы
с визой - и полетишь...
- Полетишь? - переспросил Сергей и по-детски обиженно поджал губы. - А
разве мы не вместе полетим? Я думал - ты со мной...
Катя провела рукой по рукаву рубашки Сергея и, вздохнув, сказала:
- Я там лишней буду, ты и сам справишься... А здесь тоже кому-то работать
надо.
Голос ее постепенно становился глуше, рука соскользнула в горячую ладонь
Челищева, который вдруг прижал не то всхлипнувшую, не то простонавшую
Катерину к себе и, ощущая упругость ее груди, поцеловал в раскрывшиеся
навстречу губы. Катя сначала слабо пыталась упереться ему в грудь, но почти
сразу же обняла Сергея за шею. Их языки встретились, и Катерина глухо
застонала, а у Челищева от этого ее постанывания ослабли колени. Никогда
раньше простой поцелуй не доводил его до такого состояния, как сейчас.
Сергей почувствовал, что разум его начинает отключаться, и в этот момент
Катя, отчаянно вскрикнув, с непонятно откуда взявшейся кошачьей силой вдруг
вырвалась из рук Сергея. Тяжело дыша, она отскочила к входной двери и
выставила перед собой руку с подрагивающими пальцами;
- Нет, нет! Прошу тебя, Сережа! Нельзя...
Они молча смотрели друг на друга, постепенно успокаиваясь.
Катя, не поворачиваясь к Сергею спиной, стала на ощупь пытаться открыть
дверь. Когда ей это удалось, она облегченно и вместе с тем обреченно
вздохнула и, не глядя Челищеву в глаза, пробормотала:
- Спокойной ночи... Увидимся завтра... Сереженька...
И выскользнула из квартиры. Сергей не пытался ее задержать. После ухода
Катерины он рухнул на диван в гостиной, закурил и попытался разобраться в
бешеном водовороте своих чувств и мыслей: Катю он любит, да и, наверное,
всегда любил, это или более-менее понятно... Ее поведение проанализировать
сложнее. Сергей не мог понять, то ли у нее по отношению к нему тоже
прорываются какие-то чувства, то ли это просто тоска молодой женщины, у
которой давно не было мужчины... Что делать в сложившейся ситуации, было
совершенно непонятно.
Дело ведь не только в том, что Катя - жена Олега, лучшего друга Челищева.
Кстати, лучшего друга или бывшего лучшего друга? Кто сейчас Олег для Сергея?
Он сидит в тюрьме, а его жена целуется с его же лучшим другом... Помимо
всего прочего, Челищев достаточно ясно понимал, что Олег руководит
многочисленной бандитской группировкой, большая часть которой осталась на
свободе. Для этих братков Катя - жена их босса, и если между ней и Сергеем
завертятся какие-то "неслужебные" отношения, то к проблемам чисто морального
плана могут прибавиться и вопросы физического выживания, причем как для
Челищева, так и для Катерины... А уж для Сергея-то эти вопросы могут
однозначно стать в один момент необыкновенно актуальными, он же бывший
следак, значит, цветной, мусор... Голова у Челищева разрывалась от мыслей, и
вдруг все они мгновенно были погашены мощно накатившимся воспоминанием о
поцелуе с Катей...
Сергей промаялся полночи без сна, пока не выпил в конце концов полстакана
водки, проклиная себя в душе за безволие... Алкоголь снял нервное
напряжение, и Челищев провалился в сон. Под утро его разбудил голос матери:
- Сережа, вставай! Сергунюшка, пора...
Этими словами Марина Ильинична будила Сергея когда-то в школу, а потом в
университет и еще совсем недавно - в прокуратуру...
Дико закричав, Челищев соскочил с дивана. В темноте квартиры, казалось,
еще висело эхо от голоса матери. Ощущение это было настолько реальным, что
Сергей почувствовал, как от ужаса у него на лбу появилась холодная испарина,
а во рту, наоборот, пересохло. Еле ворочая языком, он вслух спросил, словно
каркнул:
- Кто здесь?!
Никто ему не ответил. Сергей одной рукой нащупал золотой нательный крест
Олега у себя на груди, а другой включил свет в комнате. Никого... Сергей
постепенно успокоился, но свет выключать не стал. Он вспомнил, как вечером
говорил Кате, что не боится привидений, и его затрясло,
- Господи, спаси и сохрани... - Сергей снова лег и, шепча трудно
вспоминаемые слова молитвы, задремал...
Утром вместо Доктора, к которому Сергей уже успел привыкнуть и с которым
они уже могли вполне добродушно болтать на общие темы, приехал угрюмый
Танцор, который отвез Челищева в фотомастерскую. На вопрос Сергея, где,
собственно, Катерина Дмитриевна, Танцор маловыразительно ответил, что она с
Толиком уехала на несколько дней куда-то в область по срочным делам.
"Ясно. Прятаться от меня решила". Челищев бесился и одновременно в
глубине души радовался, потому что если женщина начинает прятаться от
мужчины, то, скорее всего, он ей небезразличен...
Через два дня тот же Танцор привез Сергею паспорт с визой, билет на
вечерний рейс до Варшавы, пятитысячную пачку долларов и разрешение на вывоз
валюты. Сергей таких денег в руках сроду не держал и поэтому удивленно
спросил у Танцора:
- А это зачем?
Тот меланхолически пожал плечами:
- Сказали, на оперативные расходы...
- Кто сказал-то?
Но этот вопрос Танцор пропустил мимо ушей, буркнул, что заедет вечером,
чтобы отвезти Сергея в аэропорт, и ушел.
Челищев до этого ни разу за границей не был, и поэтому его охватило
понятное возбуждение. Он волновался, честно говоря. Сергей не верил
особенно, что его поездка в Польшу состоится, все случилось слишком быстро.
Давя в душе легкий испуг (а вдруг Марека нет в Варшаве?), он начал
дозваниваться Зелиньскому. Тот, к счастью, оказался на месте. Сергей
огорошил его новостью о своем прилете, Марек совершенно обалдел, но,
кажется, даже обрадовался.
- Ты по службе, коллега? - Марека было слышно так, как будто он сидел в
соседнем доме.
- Да нет, туристом, - замялся Сергей.
- Ладно, расскажешь, я тебя встречу, а то ты потеряешься...
По-русски Зелиньский говорил абсолютно правильно, но с неистребимым
польским акцентом.
Повесив трубку, Челищев облегченно вздохнул. В самом деле, вот был бы
номер, если бы Марека на месте не оказалось! Один, без полномочий и языка -
вот бы Сергей там нарасследовал бы... Их дефензива его на второй бы день за
шпиона приняла...
Сергей начал было собираться, размышляя, что, собственно, взять с собой,
но от этих мыслей его оторвал телефонный звонок.
- Сергей Саныч?
- Да...
- Виктор Палыч вас беспокоит. Как, собираетесь? - голос Антибиотика в
трубке был бархатист и по-отечески мягок.
- Да я, собственно... - начал было бормотать Сергей, но Антибиотик
перебил его, непринужденно перейдя на "ты":
- Собирайся спокойно, не волнуйся, все у тебя должно получиться. Ты
парень толковый, я это сразу понял... Удачи тебе... Сильно не надрывайся,
развейся заодно... Про паненок потом расскажешь... Если вдруг какие-то
проблемы возникнут - денег не хватит или еще что-то, - звони сразу, не
стесняйся. Запиши телефон - скажешь, для Виктора Палыча информация. Там
передадут. Ну, успехов...
Не дожидаясь ответа Челищева, Антибиотик повесил трубку. У Сергея вдруг
пропало все радостное возбуждение. Он долго сидел неподвижно с попискивающей
трубкой в руке... "Да, докатился ты, Сергей Саныч, .. Жулики тебя в
командировку за границу посылают и еще велят валюту не жалеть... Рассказал
бы кто такое еще год назад... Что же у нас в стране творится-то, Господи..."
До Варшавы Челищев добрался без приключений. Марек встретил его, как и
обещал, они крепко обнялись - не виделись-то целых семь лет. Зелиньский
погрузнел, волосы его поредели, и глаза его уже не были такими озорными, как
в студенческие годы.
Пока шли к серому "полонезу" Марека, он спросил, какими судьбами Сергей
очутился в Варшаве.
Сергей колебался недолго. В конце концов врать Зелиньскому, выдавая свой
интерес за официальный, было просто бессмысленно.
- Знаешь, Марек, я ведь в прокуратуре больше не работаю. Зарплата не та,
да и смысла в нашей работе все меньше остается. По крайней мере у нас, в
России...
Марек настороженно поднял глаза на Сергея:
- И где же, позвольте спросить, пан сейчас работает?
Челищев махнул рукой:
- Пан, Марек занимается частным сыском,
Зелиньский округлил глаза:
- О... Так и у вас разрешили? Сергей кивнул:
- Разрешили. У нас теперь все что хочешь разрешили... Так я, собственно,
по делу к тебе. Помощь твоя нужна. К нам один бизнесмен обратился...
И Сергей подробно пересказал Мареку историю Миши Либмана, опустив,
правда, некоторые несущественные для поляка подробности.
Когда Челищев закончил свой рассказ, они уже сидели в машине и ехали к
центру Варшавы. Зелиньский молчал.
- Вот такие пироги, Марек! У меня здесь, кроме как к тебе, обратиться не
к кому. Сможешь помочь - помоги... Если не в обиду - гонорар у меня с собой,
мне контора специально выделила.
- И сколько же, позвольте спросить, пану выделила его контора? - живо
поинтересовался Зелиньский.
- Пану выделили две тысячи долларов, - на всякий случай Челищев решил
оставить себе некий маневр для возможного торга.
Марек присвистнул,
- Богатая у тебя контора... - Сергей сделал вид, что не замечает иронию в
голосе Марека.
Зелиньский долго молчал, и лишь когда они остановились у гостиницы,
сказал:
- Ладно, давай попробуем помочь твоему бедному жиду...
Сергей обрадованно заулыбался и полез в карман за деньгами, но Марек
перехватил его руку:
- Подожди ты со своими деньгами. Сделаю что-то - другой разговор, а пока
мне деньги давать не за что.
- Но у тебя могут возникнуть служебные, так сказать, расходы...
- Возникнут - сразу же тебе скажу. А пока договоримся так - давай мне все
свои записи и отдыхай спокойно. Ешь, спи, гуляй, смотри телевизор... Как
только будут первые результаты - плохие или хорошие, - я сразу же с тобой
свяжусь. Добже?
- Добже, Марек, конечно, добже... Если бы ты отказался, я бы, наверное,
на следующий же день улетел...
Челищев с наслаждением окунулся в блаженное безделье. Он спал по
двенадцать часов в сутки, купался до одури в гостиничном бассейне, читал
прихваченный из России детектив, бродил по магазинам и кафе. Все свои
тревожные мысли Сергей постарался задвинуть в самый дальний уголок сознания,
решив воспользоваться подарком судьбы и отдохнуть. Кстати говоря,
преследовавшие его в Петербурге ночные кошмары куда-то исчезли, Сергей спал
глубоко и без сновидений.
Марек объявился лишь через пять дней, когда Челищев уже начал несколько
тяготиться ничего неделаньем. Дочитав детектив, Сергей валялся на кровати и
думал, как убить вечер, когда в дверь его номера властно забарабанили.
Грубый голос произнес какую-то фразу по-польски, из которой Сергей уловил
лишь одно:
- Полиция!
Чувствуя неприятную пустоту в животе, Челищев открыл дверь и увидел
улыбающуюся физиономию Зелиньского.
- Фу ты, Марек, я же так инфаркт могу получить!
- Пан так боится полиции? У пана проблемы с законом?
- Судя по твоему игривому настроению, у тебя хорошие новости.
Рассказывай, не томи!
Марек неторопливо уселся в кресло и с важной серьезностью стал
рассказывать:
- Ну, кое-что мы действительно выяснили. Первое - и то было самое трудное
- мы нашли второй приемный пункт, куда твоего Либмана привел Вла-дыевский. И
вот что оказалось: обе этих фирмы на самом деле - партнеры, проводящие
совместные торговые операции. Но еще больше интересно то, что у второй
фирмы, принявшей металл у Либмана, есть еще один партнер - совместное
российско-польское предприятие-поставщик. И как ты думаешь, кто является
учредителем этой фирмы с российской стороны? Правильно - замечательная
организация "Вайнах" из твоего родного Петербурга. Так вот, судя по датам,
привезенный Либманом алюминий был оформлен как поставка от этой самой
российско-польской фирмы, и все положенные пенензы были переведены на ее
счет в банке. Вот и все. Все довольны, всем хорошо! Плохо только твоему
еврею. Но он тоже - смешной такой, решил бизнес в Варшаве делать да еще не
совсем чистый... У нас тут жидов не очень любят, обмануть их - за грех не
считают... Ладно, вот тебе копии документов, - Зелиньский небрежно бросил
синюю пластиковую папку на колени Челищеву. - Здесь все, что смогли достать:
копии учредительных договоров, контрактов, квитанций о приемке груза и
документов об оплате. В принципе, с такой фактурой, если бы было заявление
твоего Либмана, можно было бы серьезно огорчить всю эту компанию... Ну и
Либмана, вероятно, тоже - алюминий-то сначала должен был в Калининграде
остаться... Но ты ведь сказал, что тебе все это нужно для неофициального
расследования?
Сергей лихорадочно листал копии документов и не мог поверить своим
глазам.
- Марек, как тебе это удалось? Это же... Это просто невозможно, тем более
за пять дней?!
Зелиньский потянулся в кресле, как довольный кот:
- Работаем... Наши маленькие оперативные секреты я открывать не буду -
они тебе просто ни к чему, но есть один большой секрет: у нас, у славян,
одна общая особенность - все нельзя, но, в принципе, все можно! Самое важное
- этот принцип знать!
Сергей засмеялся и бросился обнимать Марека... Вместо обещанных двух
тысяч долларов Сергей отдал Зелиньскому две с половиной.
- Это надбавка за быстроту и качество. И не возражай, ради Бога.
Марек крякнул, спорить не стал, но перед тем как убрать деньги в карман,
сказал:
- Многие считают, что поляки за деньги могут сделать что угодно. То не
всегда так. Я хочу, чтобы ты знал: все, что я для тебя сделал, я сделал бы и
без денег. Хотя и люблю их всей душой...
Растрогавшиеся приятели решили отпраздновать удачное завершение
командировки Челищева в ресторане, благо денег у Сергея оставалось еще более
чем достаточно. Они заказали билет в Петербург на следующий вечер, Сергей
позвонил по телефону, который оставил ему Антибиотик, и передал время своего
возвращения. А потом все понеслось по полной программе - ужин, тосты за
дружбу, за Польшу и Россию, пьяные рассказы друг другу о том, как все
прогнило... В общем, отрывались они именно так, как могут два битых
следователя, у которых неожиданно появились деньги. Под конец вечера за их
столиком появились какие-то девки, и, несмотря на то, что Марек уже не мог
переводить, все понимали друг друга прекрасно. Челищев пришел к выводу, что
польский язык очень простой и от русского отличается в основном количеством
шипящих звуков, и если их побольше вставлять в русские слова, то как раз и
получаются польские...
Потом вся компания переместилась в номер к Сергею и попыталась
совместными польско-русскими усилиями разломать широченную кровать. Веселое
свинство продолжалось почти до утра, но, к чести польских гостиниц, кровать
выдержала все испытания.
Утро, естественно, было тяжелым. Проявившиеся вечером лингвистические
способности Сергей утратил, и поэтому, когда девушки собрались уходить и та,
что ночью была все-таки больше с ним, чем с Мареком, что-то сказала
по-польски, он ничего не понял.
Зелиньский голосом умирающего перевел:
- Она говорит, что ты - первый русский, который у нее был. Учитывая
сложные отношения межу нашими народами, можешь считать это комплиментом.
- Все когда-нибудь бывает впервые, - философски ответил Сергей. - Она,
кстати, тоже - первая полька, с которой я это самое... Пусть считает это
ответным комплиментом.
Марек перевел, девицы расхохотались и упорхнули, послав приятелям
воздушные поцелуи, Зелиньский со стонами начал одеваться, чтобы бежать на
работу.
- Боже, если ты меня слышишь, укрой меня сегодня от глаз начальства! -
бормотал Марек, путаясь в брюках, а Сергей, услышав эту фразу, прикусил губу
и отвернулся. На него нахлынул приступ ностальгии, он вспомнил, как, бывало,
говорил про себя такие же слова, собираясь в прокуратуру...
Вечером в аэропорту, обняв Сергея на прощание, Зелиньский сказал ему:
- Мы оба взрослые люди, поэтому, я надеюсь, ты понимаешь, что не хотел бы
афишировать свою помощь тебе... И еще - я помогал тебе, а не твоей странной
конторе, о которой я тебя не спрашиваю... Но мне кажется почему-то, что эта
твоя контора занимается не только добрыми делами. Береги себя!
Сергей молча обнял Марека и пошел на регистрацию. В Пулково его встречала
Катерина с Доктором и Танцором. Пожав браткам руки и чмокнув Катерину в
щеку, Челищев ответил на их вопросительные взгляды веселой улыбкой.
- По-моему, полный ажур! Гораздо лучше, чем можно было надеяться.
Катя сразу же просветлела лицом, оживились и Танцор с Доктором.
- Слава Богу! Тогда сразу - едем к Степанычу, Виктор Палыч уже ждет,
заодно и поужинаем, ты же с дороги.
От этих слов Катерины Сергей почувствовал досаду. Получалось, что она
больше радовалась успеху поездки, чем просто его возвращению. Но по пути к
машине, воспользовавшись тем, что Танцор с Доктором ушли вперед. Катя слегка
погладила пальцами ладонь Сергея и прошептала:
- Я очень скучала...
Ну прямо как школьница, ни дать ни взять! Челищев неожиданно
расхохотался, но не весело, а с этакой злой иронией:
- Тебе не кажется, что ситуация начинает напоминать "Собаку на сене"?
Жаль, что нет возможности пообщаться с Лопе де Вега, я, наверное, мог бы
сообщить ему много интересных подробностей о внутреннем состоянии
Тео-доро...
Катерина надулась было, но атмосферу неожиданно разрядил Доктор. Плохо
расслышав обрывок последней фразы Сергея, он обернулся и с доброжелательным
простодушием сказал:
- Сергей Саныч, если нужно, мы его из-под земли достанем.
- Кого? - не понял Челищев.
- Ну, Лаподавилова этого...
Доктор не понял, почему его слова вызвали такой взрыв хохота у Кати с
Сергеем. Он растерянно переводил взгляд с одной на другого и под конец тоже
заулыбался. И только Танцор не присоединился к всеобщему веселью. Опершись
локтем на крышу "мерседеса", он угрюмо ждал, пока все угомонятся и сядут в
машину...
"У Степаныча" их уже ждали. Оставив Доктора с Танцором ужинать в общем
зале, Катя и Сергей прошли в уже знакомый кабинет. Из-за стола им навстречу
поднялся Антибиотик - словно соскучившийся по внукам дедушка...
Он внимательно, ни разу не перебив, выслушал рассказ Челищева, но когда
Сергей хотел ему передать папку с документами, остановил его движением руки:
- Ты, Сережа, оставь их пока у себя. Раз ты дело начал, тебе его и
доделывать.
Надо с чеченами стрелку забивать, вот там ты эти документики и
предъявишь... Ну, да мы это после ужина обсудить успеем, чтобы аппетит не
портить. Расскажи лучше, как там Польша, как прекрасные паненки?
Сергей смутился и, глянув искоса на Катю, невнятно промямлил:
- Да я, собственно, не особо там приглядывался...
Антибиотик перехватил его взгляд и усмехнулся. Катерина сидела словно
замороженная, опустив глаза в тарелку.
Челищев хотел вернуть оставшиеся у него доллары, но Виктор Палыч их не
принял, замахав с гипертрофированным а возмущением руками:
- И видеть их не хочу - это твои командировочные, твое дело, куда их
тратить... Ты на большую сумму наработал, но давай окончательный расчет
попозже сделаем.
Ужин закончился быстро, видимо, Антибиотик куда-то торопился. После
десерта Виктор Палыч поднялся и пригласил Сергея с собой в кабинет к
Степанычу. Катерину они оставили за столом.
Антибиотик по-хозяйски уселся за стол Степаныча и показал Челищеву на
стул рядом.
- Ну, давай, Сережа, обсудим, как ты со зверями разговаривать будешь, что
предъявишь, о чем промолчишь... Дело, не спорю, непростое, опасное... Но не
мне же, старику, на стрелки ездить, людей смешить...
И, наклонившись к Челищеву, Виктор Палыч начал негромким голосом подробно
инструктировать Сергея.
Из ресторана они уехали уже далеко за полночь. Всю дорогу до дома Катя
напряженно молчала, казалось, она о чем-то лихорадочно думает, что-то
просчитывает и не может просчитать.
Остановив "мерседес" у Катиного подъезда, Танцор начал было вылезать из
машины, чтобы проводить Катерину до дверей квартиры, но она остановила его:
- Спасибо, меня Сергей Саныч сегодня проводит.
Танцор равнодушно пожал плечами и откинулся в кресле радом с задремавшим
после сытного ужина Доктором.
В подъезде Катерина порывисто схватила Сергея за руку:
- Сережа, когда назначена стрелка с чеченами?!
Сергей ухмыльнулся и начал было отвечать с преувеличенной серьезностью. -
Это служебная информация, и я...
Катя резко перебила его:
- Не юродствуй! Ты, похоже, не понимаешь, насколько все серьезно и
опасно. Чечены - люди совершенно отмороженные, а предъява за Либмана, даже
со всеми твоими документами, - дело очень спорное, потому что по понятиям
Либ-ман - их коммерсант... Виктор Палыч не должен был тебе поручать эту
разборку, ты еще многого не умеешь и не знаешь... Его давно уже с разных
сторон подталкивают к войне с чеченами, а если с вами на стрелке что-нибудь
случится - повод будет железный, понимаешь? Господи, неужели тебя специально
подставляют?
Посерьезневший Челищев мягко приобнял Катерину за талию.
- Ехать-то все равно придется, Катюшка. Назад пути уже нет... Стрелку
предположительно на завтра назначать будут, но с чеченами еще никто не
связывался...
Катерина уткнулась лицом ему в грудь и еле слышно прошептала:
- Будь осторожнее, ради Бога и ради меня. Если с тобой что-нибудь
случится, я не прощу себе этого никогда, слышишь, никогда...
Сергей погладил ее по волосам, а потом повернул ее лицом к себе и стал
осторожно целовать ее полуприкрытые глаза и мягкие дурманящие губы...
Задохнувшись от долгого поцелуя, Сергей оторвался от Кати и полез рукой в
карман куртки.
- Это тебе. Символ Варшавы... Челищев протянул ей небольшую фигурку
сирены, выполненную в нефрите и серебре, которую он нашел в небольшом
магазинчике в центре Варшавы. Катя взяла подарок и снова спрятала лицо на
груди у Сергея, но когда он попытался найти ее рот своими губами, она резко
вырвалась и взбежала на несколько ступеней по лестнице:
- Нет, нет... Тебе пора, Сереженька... Ребята ждут в машине. Я... Ни пуха
тебе...
Катина рука поднялась было, словно для того, чтобы перекрестить Сергея,
но бессильно упала.
- К черту! - угрюмо ответил Челищев и вышел из подъезда.
Между тем у Антибиотика был свой резон поручить именно Челищеву разборку
с чеченами. В империи Виктора Палыча новость о том, что в группировке
Адвоката появился бывший следователь, распространилась довольно быстро и
особого энтузиазма ни у кого не вызвала. До Антибиотика дошла информация,
что больше всех возмущался некто Миша-Стреляный, базировавшийся в гостинице
"Прибалтийская". Команда Стреляного действовала полуавтономно, но авторитет
Антибиотика признавала. Виктору Палычу передали, что Стреляный хочет с ним
встретиться, и Антибиотик догадывался, о чем пойдет разговор. После отъезда
Катерины и Сергея Виктор Палыч сидел в кабинете Степаныча и лениво смотрел
телевизор, когда вошедший Гусь доложил, что подъехал Миша Стреляный и хочет
поговорить.
- Что ему надо? - брюзгливо бросил Антибиотик.
- Говорит, важное дело, но скажет только тебе... Пустить его или как? -
Гусь беспокойно переминался с ноги на ногу, постукивая кулаком правой руки о
ладонь левой.
- Ладно, пусти его.
Через минуту в кабинет ввалился Стреляный - здоровенный бугай лет
тридцати восьми в шикарном белом костюме, черной рубашке и белом галстуке.
От правого угла рта через всю щеку до мочки уха у него тянулся безобразный
шрам, давний след милицейской пули, за который и прозвали Мишу Стреляным.
Миша поздоровался и остался стоять, не получив приглашения присесть.
- Заходи, заходи, Мишенька, давненько не виделись, - притворно
по-стариковски засуетился Антибиотик. - Догадываюсь, с чем пришел. Говорят,
ты недоволен сильно, людей мутишь, пропаганды пущаешь...
Стреляный набычился и, не тратя времени на этикетные условности, брякнул:
- Я рупь за сто даю, что эта мразь - стукачок!
Виктор Палыч, кряхтя, заворочался в кресле.
- Надо полагать, ты о Сереже Челищеве говоришь? Ты не кипятись так...
Миша возмущенно повел плечами:
- Он же "цветной", он, пидор, людей допрашивал, я его...
- Остынь, говорю! - прикрикнул Антибиотик, и на его голос в кабинет
заглянул Гусь.
Махнув ему рукой - мол, все в порядке, Виктор Палыч продолжил уже более
спокойно:
- Сергей работает на нас, причем, надо сказать, неплохо. Пока, по крайней
мере. Кабы все так работали, не надо было бы пацанам лишний раз
подставляться.
Стреляный, не соглашаясь, покачал головой:
- Он крот мутный! Запалит всех! За ним сечь надо, чтобы не врубался!
Пусть он хоть по мурке базаром шпарит - мусорское ебло не спрячешь. Пацаны
волнуются, он, бля, фазана заряжает! Отдай его нам...
- Попридержи жало! - вновь повысил голос Антибиотик. - Ты бы лучше так с
меринами разбирался... Что, молчишь? А этот пацан лавэ делает. Ты, Миша,
последнее время только перед фраерами понты кидаешь, а у него в ма-халово
матка не опустилась. А братва... Братва разберется! Братва всегда уважает
тех, кто умеет зарабатывать и дает заработать другим. Так что херню больше
не лепи, у тебя других забот должно быть по горло! Два дня тебе, чтобы с
меринами разобраться! А нет - так в нашем коллективе для тебя ловли не
будет!
И Антибиотик отвернулся к телевизору, давая понять, что разговор окончен.
Стреляный скрипнул зубами, потоптался на месте и, опустив голову, вышел из
кабинета.
Больше всего Виктор Палыч не любил, когда на него давят, и в этих
ситуациях поступал часто даже наперекор очевидной, казалось бы, логике.
Конечно, он чувствовал определенную правоту в словах Стреляного и от этого
раздражался еще больше. В конце концов он утвердился в своем решении послать
на разборку с чеченами именно Сергея. Шансов на то, что разборка эта
закончится мирно, было немного. И тогда проблема решится сама собой - хорошо
в свое время сказал товарищ Сталин: "Нет человека - нет проблем!" И с
чеченцами появится хороший предлог разобраться по-серьезному, оборзели они
вконец на чужой земле. С другой стороны - если брошенный в воду щенок
выплывет, то тем самым он докажет свое право на жизнь. У таких выплывших
щенков может быть большое будущее... Главной страстью Антибиотика уже давно
были не деньги и не женщины. Его главной страстью была власть, которую
Виктор Палыч удовлетворял, играя людьми, как шахматными фигурками. Эта игра
была увлекательнее карт и рулетки и, конечно, намного более рисковой.
Известно ведь, что для настоящего игрока важен не только выигрыш, приз как
таковой, но и ощущение риска, края... Поэтому Антибиотик часто обострял
расклад там, где без этого, в принципе, можно было легко обойтись. С
Челищевым же был вообще особый случай...
Виктор Палыч откинулся в кресле, обхватив затылок сцепленными пальцами, и
пробормотал:
- Совпадения, совпадения... Посмотрим, что за кино получится...
Стрелка с чеченами состоялась вечером следующего дня на развилке дорог в
десяти минутах езды от совхоза с гордым названием "Бугры". Уже по
безлюдности выбранного для встречи места было ясно, что стрелка намечается
конфликтная, и обе стороны приедут на нее с оружием. Обычные, бесконфликтные
стрелки назначались в центре города, в людных местах, где особо автоматом не
помашешь. Впрочем, были укромные места и в городе - Доктор как-то рассказал
Сергею, что Олег, когда был еще на свободе, любил назначать встречи с
"непонятными" людьми близ ЦПКиО, у Средней Невки, в местечке, которое братва
не без юмора прозвала "кричи-не-кричи".
На стрелку ехали в неброских машинах. Доктор, Сергей, Танцор и Гусь
сидели в синей "семерке", а еще четверо бойцов следовали за ними в зеленой
"пятерке". Обе машины выглядели изрядно замызганными, однако по той
скорости, с которой оба "жигуленка" уходили на перекрестках, Сергей понял,
что двигатели на них установлены форсированные. Километрах в пяти от нужной
развилки машины остановились на обочине дороги, и Танцор, открыв багажник
"пятерки", приступил к раздаче оружия - в городе его раздавать было опасно,
мало ли какой сумасшедший гаишник остановит... Экипаж "семерки" получил по
"тэтэшке" с запасным магазином и по одной гранате Ф-1, бойцы из "пятерки",
возглавляемые неким Димой с добрым прозвищем Караул, взяли по короткому
автомату АКСУ и по паре гранат. Сергей, с опаской взяв гранату, спросил у
Танцора:
- Лимонки-то не "левые" - ?
- "Эфки" самое то, что надо - проверено! Ебошит так, что аж пиджак
заворачивается... Нам их один прапор поставляет - прямо со складов. Пьяный
всегда в полуговно, но точный, как штык! Берите, говорит, только у меня,
надежнее матроса не найдете, - Против обыкновения Танцор был словоохотлив и
весел, его глаза лихорадочно горели, а губы дергались в жутковатых ухмылках.
"Кровь, видать, чует", - с тоской подумал Челищев, пряча лимонку в карман
куртки. Все защелкали затворами, загоняя патроны в патронники. Сергей тоже
приготовил к бою свой ТТ и сунул его за ремень брюк - на левое бедро
рукояткой вперед. Через минуту тронулись.
Чечены уже были на месте, фары их "девятки" и старенького "вольво"
освещали развилку. Когда "семерка" с "пятеркой" остановились, из "вольво"
вылез невысокого роста крепыш в коричневой дубленке и пошел к центру
перекрестка.
Перед тем как Сергей вышел, к нему обернулся Танцор:
- Если поймешь, что вс„ - падай на землю! Это для нас сигнал будет.
- Грязно на дороге-то, - непонятно зачем буркнул Челищев, выходя. Бывает
так иногда - от нервов ляпают люди разные несуразности.
- Грязь не кровь, ее смыть можно, - сказал Танцор уже в спину Сергею.
Чечену, стоявшему на развилке, было около сорока, виски его серебрились
сединой, но в неторопливых движениях чувствовалась уверенная сила.
- Я Иса, - негромко сказал крепыш. - О чем говорить будем?
Сергей внутренне Сжался. "У Степаныча" Антибиотик говорил ему об Исе - он
был правой рукой Джохара, главы чеченского клана в Питере. Ходили слухи, что
Иса закончил когда-то какую-то крутую школу телохранителей и умеет стрелять
с обеих рук. С другой стороны, Иса мог принимать самостоятельные решения, в
отличие от Челищева, который был уполномочен лишь настаивать на том, что они
обговорили с Виктором Палычем.
- Меня зовут Сергей. Нужно выяснить вопрос по Либману и вашей фирме
"Вайнах".
- А что там выяснять? - удивился чечен. Ветер теребил полы его
расстегнутой дубленки, и он прижал их руками к бедрам.
Сергей молча протянул ему папку. Иса осторожно взял ее, следя за руками
Сергея. Челищев демонстративно сцепил пальцы перед собой. Иса начал
пролистывать документы в свете фар, время от времени искоса поглядывая на
Сергея. Долистав до конца, он захлопнул папку и переложил ее в левую руку.
- Ну и что? Ты что, хочешь нам "кидок" предъявить, я не понял? Сергей
качнул головой:
- Дело не в "кидке", а в беспределе. Тот, кто беспределом занимается,
мешает работать всем.
Иса нахмурился:
- Это наша проблема, мы и разберемся.
- Проблема общая, Либман защиты у нас попросил, он не под вами был, вы
его на долях разводили.
Иса еле заметно покачал головой и начал протягивать Сергею папку. По
тому, как он слегка напружинил ноги и пригнулся, Челищев понял, что, как
только он возьмет папку, Иса выстрелит, и тогда уже ничего будет не
остановить и не исправить. Он понял это каким-то звериным чутьем, и оно
подсказало Сергею единственно правильное решение: протягивая руку, чтобы
взять папку с документами, но еще не коснувшись ее, Челищев вдруг широко,
весело заулыбался и сказал:
- Один вопрос, Иса... Как ты думаешь, многие шакалы в городе обрадуются,
когда узнают, что мы тут друг друга перестреляли?
Иса на мгновение замер, но потом, увидев открытую улыбку Сергея, в
которой не было страха, вдруг сам расхохотался и опустил руку с папкой.
Отсмеявшись, они осторожно достали сигареты и закурили.
- Ладно, что ты предлагаешь? - спросил Иса.
- С алюминием - дело прошлое, забыли и проехали, - ответил Сергей. - Но
квартиру, машину и фирму Либману надо вернуть. А работать он будет с нами.
- Но мы тоже деньги тратим - бабу его сумасшедшую в клинику устроили, -
перебил Сергея чечен.
- Насчет бабы... Иса, ты же ведь не хуже меня знаешь, от чего она с ума
сошла.
Иса скрипнул зубами и выругался по-чеченски:
- С теми шакалами из презренного рода отдельный разговор будет. Считай,
что их уже нет в городе. Ладно, забирайте своего Либмана... Но по
справедливости наша доля с его фирмы пусть десять процентов будет.
Сергей улыбнулся, но покачал головой:
- Ему сейчас тяжело, пусть вам будет пять процентов, а раскрутится -
обсудим эту тему еще. (Челищев знал, что эти проценты - чистая формальность,
своего рода "сохранение лица". На самом деле Антибиотик говорил ему, что и
пятнадцать процентов отдать чеченам вполне допустимо. Важно было "забрать"
Либма на, а его фирма - в сущности, вопрос условный. Сегодня у человека одна
фирма, завтра - другая. Главное - с кем он работает.)
Иса эмоционально взмахнул рукой.
- Э-э, что мы, на базаре? Пусть будет пять!
Они пожали друг другу руки. Пожатие чечена было сухим и крепким.
- Завтра пусть наши бухгалтеры созвонятся и оформят бумаги. А для тебя
лично - вот как меня найти, - чечен гордо сунул Сергею черную визитку, на
которой золотом были напечатаны семь цифр радиотелефона и всего три буквы -
ИСА.
- Приятно было говорить с мужчиной! - Иса еще раз стиснул ладонь Челищева
и, резко повернувшись, зашагал к своим машинам. Только сев в "семерку",
Челищев почувствовал, что рубашка у него на спине абсолютно мокрая от пота.
Релаксация наступила не у него одного. Гусь матерился, как заведенный.
Доктор заливался смехом, делясь впечатлениями:
- Ну ты даешь, Адвокат, прямо как волшебник, ей-богу. Я, когда он папку
тебе назад пихать начал, подумал - все, жопа, сейчас мочилово начнется,
начал уже колечко у "эфки" тянуть, а тут вы ржать начали!
Общее возбуждение не коснулось только Танцора, он, казалось, наоборот,
был словно разочарован чем-то, смотрел в темноту на отъезжающие чеченские
машины и еле слышно мычал какой-то мотивчик...
Последовавшие за разборкой с чеченами две недели Сергей крутился
буквально как белка в колесе.
Антибиотик встретил его, словно космонавта, вернувшегося на Землю после
выполнения важного правительственного задания. Столько похвал в свой адрес
Челищев не слышал, наверное, за все годы работы в прокуратуре, и он смог в
полной мере оценить справедливость поговорки о том, что доброе слово и кошке
приятно... Всем участвовавшим в разборке браткам были выплачены изрядные
премии, что, естественно, подняло авторитет Челищева в их глазах (деньги-то
получать все любят, особенно когда они чистыми приходят, не через кровь).
Сергею же, кроме всего прочего, были торжественно вручены ключи от
новенького "вольво-940" и уже закатанный в пластик техпаспорт на его имя.
Челищев, никогда раньше не имевший своей машины (а тем более такой
шикарной), радовался, как ребенок, и, казалось, готов был даже спать в своей
"вольво". Тем более что спать ему хотелось постоянно: Виктор Палыч свалил на
Сергея чуть ли не все рабочие стрелки группировки Адвоката. Только теперь
Челищев начал осознавать истинные масштабы империи Антибиотика. Встречаясь в
день по семь-восемь раз с различными бизнесменами и бандитами из организации
Виктора Палыча и других сообществ, Челищев понимал, что Антибиотик
сознательно "светит" его, но, с другой стороны, он получал огромное
количество важнейшей информации - кто кого "держит", кто кому платит, кто с
кем на долях, а также - кто какое место занимает в сложной иерархии
бандитского Петербурга. Несмотря на то, что почти все стрелки были мирными,
они забирали массу нервной энергии, и Сергей приходил домой каждый день лишь
за полночь (после обязательного вечернего доклада Виктору Палычу), у него
хватало сил лишь на то, чтобы выкурить сигарету и упасть лицом в подушку,
иногда даже не раздеваясь. Катерину он почти не видел - начался декабрь, и,
как это всегда бывает под конец года, у нее накопилась масса финансовых
вопросов, требующих немедленного решения, к тому же она начала работать с
воспрянувшим к жизни Либманом, который буквально фонтанировал разными
проектами и идеями. Либман долго не мог поверить, что его рабство у чеченов
закончилось, он плакал, говорил Сергею и Кате, что он их должник на всю
жизнь, и не только он, но и дети его, а однажды сделал даже попытку
поцеловать Сергею руку. Сергей возмутился и руку свою у Миши отнял, но в
душе ему, конечно, была очень приятна благодарность "Эйнштейна", и он поймал
себя на мысли, что если бы Либман пришел со своими проблемами в прокуратуру,
то, скорее всего, они бы не только не были решены, но еще и усугублены. Эта
мысль грела, давала некое моральное оправдание резким переменам в жизни
Челищева, и все равно он время от времени чувствовал себя волком, несущимся
вместе с чужой стаей по офлажкованным дорожкам. Впрочем, размышлять об этом
серьезно времени не было совсем, поток событий, подхвативший Сергея,
становился все более стремительным.
Всерьез задуматься о том, кем он постепенно становится, Челищева
заставили два события, пришедшиеся на один день. Однажды он, Доктор,
Дима-Караул со своими ребятами и Гусь возвращались со стрелки с "пермскими",
где перетирался сложный вопрос относительно долей с одной известной меховой
фирмой. Развалившийся на заднем сиденье Гусь меланхолично смотрел в окно и
вдруг с криком:
"Стой!" - хлопнул по плечу сидевшего за рулем Доктора. Толик резко
затормозил, и Гусь выскочил из машины. Челищев недоуменно оглянулся и
увидел, как Гусь подскочил к какой-то молодой мамаше, прогуливавшейся с
коляской, и выдернул из коляски огромную красно-желтую погремушку. Женщина
замерла от ужаса, а довольный Гусь, потряхивая погремушкой и не обращая
внимания на надрывавшегося в коляске ребенка, направился обратно к машине.
Словно какая-то пружина выкинула Сергея на улицу.
- Клево, а? - Гусь не успел закончить фразу, потому что Челищев резко
вывернул ему кисть, выбил игрушку и отшвырнул его к "мерседесу".
- Ты че, крутой? - закричал Гусь, пригибаясь и наступая на Сергея. Глаза
Челищева закрыла розовая пелена ненависти, он начал пританцовывать на месте,
еле слышно шепча:
- Ну, давай, падла, давай!!!
Видимо, даже отмороженных мозгов Гуся хватило на то, чтобы понять, что с
Сергеем ему сейчас не справиться. А может быть, он шкурой почувствовал
чудовищную силу заряда ненависти, исходившей от Челищева... Как бы то ни
было, Гусь сплюнул, развернулся и, бормоча ругательства, пошел прочь.
Проходя мимо какой-то припаркованной "девятки". Гусь пнул ногой ее заднюю
дверь и, не обращая внимания на завывшую сигнализацию, стал ловить такси
посреди улицы.
Подобрав трясущимися руками погремушку, Сергей подошел к женщине с
ребенком и положил игрушку в коляску. Молодая мама глянула на него дикими
глазами и, не сказав ни слова, толкая коляску перед собой, бросилась бежать.
Доктор, на протяжении всей сцены не вылезавший из-за руля "мерседеса",
кашлянул, когда Челищев сел в машину:
- Зря ты так. Адвокат... Гусь пацан сложный, его заносит иногда... Ему на
боксе все мозги отбили, у него даже справка из "дурки" есть. Но он пацан
правильный, проверенный...
Сергей ничего не ответил Доктору и, когда тот довез его до популярного у
городской администрации и бандитов парикмахерского салона на Литейном, где
Челищев оставил свою машину перед стрелкой, сухо попрощался и вышел.
Доктор хмыкнул и, улыбнувшись Челищеву (мол, ничего, все перемелется),
уехал,
Сергей курил уже третью сигарету подряд, сидя в своем сверкающем
"вольво", когда заметил, как переходит Литейный знакомая фигура в джинсах и
потертой куртке бычьей кожи.
- Степа! - закричал Сергей, вылезая из машины, и бросился к Маркову. -
Здорово, Степа! За тобой и не угнаться... Ты куда пропал? Не звонишь...
- Здорово, Челищев, - Марков, казалось, совсем не обрадовался неожиданной
встрече. - Ты, говорят, крутым стал...
- Жизнь идет, Степа... А ты что, недавно вернулся? Я наводил справки,
тебя, по слухам, покидало по сводным бригадам - сначала Москва, потом
Ижевск... Хищения в особо крупных поднимали?
- Все-то ты знаешь, Челищев, - с раздражением ответил Марков, внимательно
разглядывая "прикид" Сергея и его машину.
- Слушай, Степа, - засуетился Сергей, - что мы с тобой тут, посередь
Литейного, как бедные родственники... Давай зайдем в кафешку, перекусим,
посидим, поговорим... Я так рад, что тебя встретил! Степа не разделил
энтузиазма Сергея и словно вылил на него ушат воды:
- Не получится у нас с тобою разговора, Челищев. Мы теперь по разные
стороны баррикад.
- Ты что, Степа?! Какие баррикады?! - Челищев ошеломленно помотал головой
и схватил Маркова за рукав куртки. Степан стряхнул руку Сергея и
отстранился.
- Всех ты продал, Челищев! И товарищей своих, и родителей, меня, себя -
всех... Давай, лижи дальше бандюгам штиблеты, служи исправно... А мои
телефоны забудь!
Марков брезгливо сморщился, развернулся и зашагал в сторону Большого
дома.
- Что ты несешь?! - заорал Сергей ему в спину. - Ты же ничего не знаешь!
Степа! Я же... Ты же... Степа!
Но Марков уходил, не оглядываясь и словно не слыша криков Челищева. На
Сергея начали оборачиваться люди. Он лихорадочными движениями достал
сигарету, прикурил, сделал пару затяжек и тут же смял сигарету в кулаке, не
чувствуя боли ожога. Трясясь от обиды, Сергей прыгнул в "вольво" и рванул с
места с чудовищной скоростью, не обращая внимания на шарахнувшиеся в разные
стороны машины...
Он весь день проездил бесцельно по городу, давя в груди тоску, обиду и
какую-то странную тупую боль, какую раньше никогда не чувствовал. Под вечер
Сергей поехал к Степанычу, твердо решив серьезно поговорить с Антибиотиком.
Правда, он сам толком не понимал, о чем хочет говорить, чувствовал только,
что что-то нужно менять, иначе он сорвется... Но Антибиотик опередил его и
на этот раз.
Когда Челищев появился в ресторане, там его уже ждали Катя и Виктор
Палыч. Антибиотик, не давая сказать Сергею и слова, заговорил сам:
- Заходи, заходи, садись... Наслышан уже, как вы с Гусем друг дружку чуть
не порвали... Можешь ничего не объяснять, я сам все прекрасно понимаю,
последние недели у тебя выдались тяжелые, нервные, но, самое главное, - не
бесполезные... Мы тут с Катериной Дмитриевной потолковали - надо тебе на
немного хотя бы профиль работы поменять, а то так и до нервного срыва
недалече... Тем более и объективная необходимость есть - надо Екатерине с
крестником твоим, Либманом, помочь. Ты же за него теперь отвечаешь.
Сергей опустился на стул, как сдувшийся шарик. Весь его пыл как-то угас,
Катерина с тревогой смотрела на него, успокаивающе улыбаясь...
- А какая помощь от меня нужна? - буркнул Челищев, наливая себе сока.
Антибиотик вскочил со стула и прошелся по кабинету.
- Какая помощь? Да вот тут ребята посчитали немного - очень интересный
проект получается по поставкам компьютеров через Прибалтику. И заказчики уже
есть, и поставщики, с деньгами вот только туговато - на первом этапе в этот
проект вкладывать много надо, зато получить можно в два, два с половиной, а
то и в три раза больше, чем вложишь...
- Ну а я-то тут чем могу помочь? - удивился Сергей.
- Сережа, - вступила в разговор Катя, - ты не знаешь такого Габриловича?
Бориса Марковича Габриловича?
- Бориса Марковича? Помню, конечно! А при чем здесь он?
Борис Маркович Габрилович работал когда-то вместе с Александром
Владимировичем, отцом Сергея. Собственно, Габрилович был долгое время
директором деревообрабатывающего комбината, а когда ушел в Москву на
повышение - в министерство лесной и деревообрабатывающей промышленности, -
именно с его легкой руки Челищев-старший занял директорское кресло.
Габрилович несколько раз бывал дома у Челищевых, и всякий раз принимали его,
как дорогого гостя.
- Видишь ли, Сережа, - немного помолчав, начала Катерина, - для того,
чтобы осуществить рассчитанную Либманом операцию, нужны действительно очень
большие деньги. Нужен почти миллион долларов!
- Сколько?! - поразился Челищев.
- Миллион. Долларов. Ты не ослышался. И достать такие деньги сейчас очень
тяжело. Все боятся вкладывать, боятся рисковать... А Габрилович недавно стал
банкиром, он один из хозяев "Лесобанка" в Москве. Банк этот совсем молодой,
но крепкий, с деньгами, с поддержкой. Словом, мы тут с Виктором Палычем
подумали, что, учитывая твое знакомство с Габриловичем, можно было бы
попросить у него кредит... Кредиты-то сейчас только знакомым и дают...
Сергей оторопело переводил взгляд с Катерины на Антибиотика и с
Антибиотика на Катерину.
- А откуда вы узнали, что я знаком с Габриловичем?
Виктор Палыч вздохнул и улыбнулся:
- 0-хо-хо, Сереженька... Были времена, я многих городских руководителей
знавал лично. Знал и Бориса Марковича, мы ведь с ним даже, так сказать, в
одной отрасли работали... Это еще до того было, как директором комбината
стал твой отец...
Сергей опустил голову.
- Последний раз я Габриловича видел на похоронах родителей... Но мы тогда
почти не говорили, я в таком состоянии был, что...
Виктор Палыч понимающе закивал:
- Да, да... Слышал я об этой трагедии, прости, что напомнить пришлось...
Убийцу-то, душегуба этого, вроде как поймали?..
Челищев поднял голову и словно натолкнулся на холодный испытующий взгляд
Антибиотика. Странное чувство тревоги и беспокойства овладело Сергеем, ему
вдруг показалось, что где-то внутри, в самом сердце, чей-то знакомый голос
еле слышно предупреждает его об опасности...
- Поймать-то поймали... Да не уберегли - погиб он, бежать пытался, -
медленно подбирая слова, стал отвечать Челищев. - Там несколько странностей
было, хотел я с этим парнем поговорить, но не успел - все ответы на мои
вопросы он с собой в могилу прихватил...
- А что за странности? - живо поинтересовался Антибиотик. Сергей пожал
плечами:
- Да не то чтобы даже странности. Путался парень немного в показаниях...
А уточнить я ничего не успел!
- Да, - вздохнул Антибиотик, - у мертвого, как известно, не спросишь...
Помолчали. Челищев закурил и вдруг с удивительной отчетливостью вспомнил
стекленеющие глаза Миши Касатонова и его угасающий шепот: "Я не... не
убивал, я даже не..." Сергей прикрыл глаза, словно опасаясь, что
воспоминания могут через них выплеснуться наружу.
- Ладно, - прервал молчание Виктор Палыч, - мертвым - дай Бог упокоение,
а живым о делах помнить надо... Ну что, Сережа, съездишь с ребятами в
Москву, поможешь кредит протолкнуть? Кстати, Борису Марковичу обо мне знать
вовсе не обязательно. Мы расстались с ним... э-э... сложно.
- Попробую, - кивнул Челищев. Его не покидало странное чувство, что
Антибиотик что-то знает о смерти его отца и матери, но не утраченный еще нюх
следователя подсказывал, что время прямых вопросов не наступило.
В Москву они поехали на следующий день - Катя, Сергей, Миша Либман и,
конечно, неизменный ангел-хранитель Катерины, Доктор. Ехать решили на
поезде, а не на машине, чтобы нормально выспаться и явиться к Габриловичу
свежими и энергичными. На четвертых они взяли три "эсвэшных" купе - по
одному для Катерины и Сергея и одно на двоих для Доктора и Михаила. Либман
совершенно преобразился с того раза, как Сергей увидел его в клинике ВМА: на
нем был дорогой, замечательно сидящий костюм, ослепительная рубашка и
шелковый галстук, дорогие итальянские туфли матово блестели, а длинный белый
плащ делал Либмана похожим не то на иностранца, не то на знаменитого
режиссера. Миша пополнел, на его щеках появился здоровый румянец, и он
постоянно отмачивал какие-то свои еврейские хохмочки, от которых Сергей
улыбался, Катерина хихикала, а Доктор гулко гоготал на весь вагон. И только
в самой глубине глаз Либмана остались страх и боль... Но они были почти
незаметны.
Когда все улеглись, Сергей, поворочавшись на своей полке без надежды
заснуть, встал, вышел в коридор и тихонько постучал в дверь Катиного купе.
Она еще не спала и отозвалась сразу:
- Кто там?
- Это я, - прошептал Сергей. - Открой на минуточку, мне надо тебе кое-что
сказать.
- Поздно уже, Сережа, давай завтра поговорим, - ответила Катерина, но
дверь все-таки открыла - по типичной женской логике. Сергей проскользнул к
ней в купе и сразу же, без слов, схватил Катерину и начал ее целовать. Она
глухо постанывала, отвечала ему на поцелуи, но когда рука Челищева
скользнула Кате под халат, она изо всех сил уперлась ему в грудь.
- Нет, нет, не сейчас!
- А когда? Когда? - Челищев продолжал прижимать ее к себе, не обращая
внимания на сопротивление.
- Подожди немного, ох... Сереженька, нет!
Катя говорила шепотом, но Сергею казалось, что она кричит.
- Сколько можно ждать, я люблю, люблю тебя, ты меня измучила.
- Нет, это ты меня измучил! В темноте купе было непонятно, - смеется
Катерина или плачет.
- Сережа, пусти, ты что, решил меня в поезде совратить?
- Я не могу больше, скажи - когда, только не мучай больше! Катерина шумно
дышала.
- Я не знаю, Сережа, мне сейчас вообще нельзя! - и вдруг выпалила:
- Через десять дней! Ой!
Сказала и сама испугалась.
Челищев выпустил ее из рук и, оглушаемый стуком сердца, машинально
переспросил:
- Через десять дней? За базар ответишь?
Катерина фыркнула:
- Да, уж правду говорят - с кем поведешься, от того и наберешься.
Помолчала и добавила:
- Отвечу, раз уж сказала! Выцыганил, горюшко ты мое... А сейчас иди
спать, не трави себя и меня... Иди спать, Сереженька...
Обалдевший от счастья "Сереженька" выскочил из Катиного купе и побежал в
тамбур курить. Он курил и пел, и был словно пьяный, хотя и не пил ни капли
спиртного. Жизнь была прекрасна. Мысли об Олеге, родителях, Маркове и прочих
грустных темах ушли, словно испугавшись силы его радости...
Утром на Ленинградском вокзале Катерина, немного поколебавшись,
предложила всем заехать в квартиру на Кутузовском - в ту самую, откуда
осенью 1988 года ее увез Олег. После бегства в Ленинград она ни разу здесь
не была, лишь передала запасные ключи соседям-пенсионерам, чтобы те за
небольшие деньги поддерживали чистоту и поливали цветы.
Квартира встретила их удивительной чистотой и свежестью. Видно было, что
пенсионеры тщательно отрабатывали Катины переводы. Катя осторожно обошла
квартиру - все в порядке, все на своих местах, словно и не было четырех с
лишним лет в Питере. Но темное пятно на паркете в гостиной, там, где Олег
убил предводителя мутноглазых, быстро вернуло Катерину к реальности.
Пока все по очереди принимали душ, Катя соорудила немудреный завтрак.
Потом мужчины надели свежие рубашки, Катя подкрасилась, и вся компания
двинулась в "Лесобанк".
Габрилович встретил Сергея радушно, долго ахал, тряс руку, приглашал всех
в кабинет (кроме Доктора, оставшегося в приемной), заказал у секретарши кофе
на четверых и попросил полчаса его не беспокоить.
- Ну, Сережа, какими судьбами в златоглавой? - спросил Габрилович, когда
все успели пригубить кофе.
- К вам за помощью, Борис Маркович, - ответил Сергей.
Габрилович вопросительно приподнял брови, а Челищев продолжал:
- Адвокатская практика кормит меня не так уж чтобы очень, ну и... В
общем, стал и я поглядывать в сторону бизнеса... А тут еще встретил, можно
сказать, однокурсника - прошу любить и жаловать, Миша Либман, ну и возникли
интересные идеи.
- О! - сказал Габрилович. - Так вы и есть Михаил Либман? Слышал, слышал о
ваших способностях, молодой человек! Только вот с год назад вы куда-то
пропали с финансового, так сказать, горизонта. Отъезжали, вероятно?
Михаил кашлянул и покраснел:
- В некотором роде... Пришлось, знаете ли, столкнуться с некоторыми
проблемами, вот как раз Сергей Александрович и помог их решить.
Габрилович понимающе кивнул и повернулся к Кате:
- А эта очаровательная девушка - очевидно, ваша, Сережа...
Борис Маркович не договорил, тактично давая Сергею закончить, Сергей
замялся, а вот Катя не растерялась, улыбнулась, кивнула и сказала:
- Жена. Екатерина Дмитриевна. У Сергея помутилось в глазах. Он еле
удержал на своем лице нормальное выражение. Больше всего ему в этот момент
захотелось, чтобы Габрилович крикнул:
"Горько!" Но Борис Маркович этого делать не стал.
- Ну, давайте посмотрим ваши бизнес-планы, молодые люди...
Либман протянул Габриловичу папку с документами, и они полностью
углубились в чисто профессиональный разговор. Сергей пытался было
прислушиваться, что-то понять, но потом убедился, что это бесполезно -
половину слов он вообще слышал первый раз. Не пытаясь больше прислушиваться
к живым переговорам Габриловича - Либмана, Сергей принялся делать Кате
страшные глаза, на что она отвечала ему такой улыбкой, что у Челищева возник
соблазн поинтересоваться у Бориса Марковича насчет отдельного кабинета.
- Ну, что же, молодые люди, - сказал Габрилович минут через двадцать. -
Все это весьма интересно. Весьма интересно! Я рад, что у нас такая
талантливая молодежь растет, так сказать, смена. Рад, право слово, просто
как-то биологически рад! Я думаю, мы сможем сотрудничать! С батюшкой вашим,
Сергей Александрович, у нас никогда проблем не возникало... Какой был
человек! Эх!..
Габрилович скорбно покачал головой, помолчал...
- Ладно, времени терять не будем! Михаил Соломонович, можете идти к
начальнику кредитного управления, надо составить все необходимые бумаги, я
ему сейчас позвоню... Э-э... Неформальные дополнения к договору
кредитования, полагаю, известны?
Либман и Катя с готовностью закивали. Сергей ничего не понял, но на
всякий случай тоже кивнул.
- Обычно - это процентов десять-пятнадцать... Но, учитывая, что мы тут
все свои - я думаю, остановимся на восьми... Ладушки ?
Катя с Либманом снова закивали.
- Ну и хорошо. Тянуть с этим не будем. Чем быстрее двигаются деньги, тем
быстрее они приносят доход...
Все встали, и тут Сергей, не удержавшись, спросил:
- Борис Маркович, как же вы все-таки решились - из министерства в
банкиры? Да в нашей-то стране, с нашими законами, которые меняются каждый
день?
Габрилович улыбнулся:
- Я вам одну умную вещь скажу, Сергей Александрович. Человек, который
столько лет танцевал на проволоке, пройдет легко по любому мостку, даже по
висячему!
И Борис Маркович снисходительно похлопал смутившегося Челищева по
плечу...
Оформление кредита заняло два дня, и Катя удивилась такой не
правдоподобной быстроте.
- Ну что вы, Катерина Дмитриевна, - просветил ее Либман. - Можно было еще
быстрее. Самое главное в кредите - это решение его дать. А в нашем случае, -
Михаил выразительно потер пальцем о палец, - решение было принято!
Катя была рада поскорее уехать из Москвы. Старая квартира навевала
страшные воспоминания.
Когда они вернулись в Петербург и должны были разъехаться по своим делам,
Сергей наклонился к уху Катерины и нежно сказал:
- Осталась неделя, ненаглядная ты моя...
Катя рассмеялась и, укоризненно посмотрев на Сергея, сказала:
- Ox и быстро же ты, Челищев, научился людей за языки прихватывать! Я
всегда поражалась твоим способностям схватывать все на лету. Не волнуйся,
Сереженька, я помню, сколько дней осталось...
Челищев снова стал ездить по стрелкам и разбирать проблемы "подшефных"
бизнесменов. Делал он это чисто механически - лица и события проносились
словно мимо него, почти не задевая. Антибиотик видел, что с Сергеем что-то
происходит, но ни о чем не спрашивал, улыбался только хитро да щурился. А
Челищев этого не замечал. Он считал дни.
Из состояния любовного ступора его вывел ночной звонок Габриловича.
Звонок этот раздался за три дня до наступления срока, продекларированного
Катей. Сергей уже спал, поэтому он не сразу понял, кто говорит и о чем. А
голос Бориса Марковича на другом конце провода просто срывался от бешенства:
- Вы мошенник, молодой человек, вы негодяй!!!
Челищев, узнав Габриловича, даже потряс головой, чтобы убедиться, что не
спит.
- Борис Маркович, о чем вы, что случилось?!
Габрилович, казалось, даже задохнулся от возмущения.
- Ax ты... щенок! Он еще спрашивает, о чем я?! Где доля?
- Какая доля? - не понял Сергей,
- Какая? Ах ты... Мошенник! По такой дорожке решил пойти? На смерти
родителей спекулируешь?! Смотри, не просчитайся, как папаша!
Сон мигом слетел с Челищева, он даже подскочил.
- Что?! Борис Маркович, подождите, что вы сказали о моем отце?! - Сергей
закричал так, что зазвенела хрустальная люстра на потолке, но в трубке уже
гудели сигналы отбоя...
Целый час Челищев напрасно пытался дозвониться до Габриловича, но дома у
него никто трубку не брал - либо был отключен телефон, либо Борис Маркович
звонил не из дома.
Сергей, пометавшись по квартире, решил позвонить Катерине. Она, видимо,
спала и сняла трубку лишь на одиннадцатом гудке:
- Слушаю...
- Катя, привет, это Сергей!
- О Господи, Сережа, ты знаешь, сколько времени? Ну что за нетерпение
такое, ты же взрослый мужик, - похоже, Катя решила, что Сергей решил
позвонить ей среди ночи, чтобы напомнить, сколько времени осталось до
назначенного ею дня.
- Да нет, Катюха, я не за этим... Слушай, сейчас был очень странный
звонок от Габриловича...
И Сергей подробно пересказал ей свой разговор с Борисом Марковичем. Катя,
не перебивая, выслушала его, сказала, что все поняла, что такие разговоры по
телефону лучше не вести, и предложила все обсудить вечером у Степаныча.
Сергей ничего возразить ей не смог, и Катерина повесила трубку.
Вечером следующего дня по дороге к Степанычу Челищев, сидя за рулем
"вольво", слушал "Маяк". В блоке новостей комментатор вдруг выдал
информацию, от которой Сергея чуть не вынесло на тротуар.
"...примерно в 17.15 в подъезде собственного дома был обнаружен мертвым
председатель правления "Лесобанка" Борис Габрилович. По поступившей в нашу
редакцию информации, причиной смерти стали два выстрела из пистолета ТТ в
спину и в затылок. Пистолет убийца бросил рядом с трупом, что позволяет
сделать вывод о высоком профессиональном уровне киллера... Партия
экономической свободы немедленно выступила с заявлением, текст которого
буквально несколько минут назад был передан в нашу редакцию..."
Оттолкнув стоявшего у дверей Гуся, Сергей буквально ворвался в кабинет
ресторана и с дикими глазами крикнул сидящим за столом Кате и Антибиотику:
- Габриловича убили! Сегодня в Москве застрелили... "Маяк" только что
передал!
Катерина ахнула и прижала руку ко рту. Виктор Палыч отреагировал более
спокойно. Он хмыкнул, откинулся в кресле и, покачав головой, протянул:
- Быстро, однако...
- Что значит "быстро"?! Виктор Палыч?! Что значит "быстро"?! Что вообще
происходит?
Антибиотик посмурнел лицом и предостерегающе поднял руку:
- Ты, Сережа, голос-то попридержи, я тебе не Гусь, чтоб на меня гавкать!
Челищев шумно выдохнул и, не снимая куртки, уселся за стол, всем своим
видом демонстрируя ожидание объяснений,
Виктор Палыч недовольно посопел, усмехнулся и начал говорить:
- Габрилович, царствие ему небесное, когда-то работал со мной. И
обижаться на меня ему не за что - все у нас было по-людски и по
справедливости... Только жадность человека границ не знает - перевели Бориса
Марковича в Москву, плюнул он на наши отношения и переключился на Гургена.
Слыхали про такого, молодежь?
Катя страшно побледнела, а Сергей неуверенно кивнул.
- Гурген... Это отдельная история, и вам тонкости наших отношений без
нужды, Человек он серьезный. Катерина Дмитриевна, если захочет, может это
тебе, Сережа, подтвердить... Без Гургена Габриловичу банка было бы не
видать, как своих ушей. М-да... Но за все, как известно, нужно платить... И
я полагаю, что Габрилович обязан был выдачу всех крупных кредитов
согласовывать - желающих-то много, и за большие кредиты часть денег наличкой
всегда кредиторам отдают... А в нашем случае Борис Маркович, судя по всему,
решил скрысятничать, понадеялся на быстрый возврат, на то, что никто ничего
не узнает... А такое не прощается...
Сергей поднял голову:
- Но Габрилович кричал на меня, обзывал мошенником и спрашивал, где
доля...
Антибиотик пожал плечами:
- Похоже, он откуда-то узнал, что ты работаешь со мной... И решил, что
наш кредит с самого начала планировался как "кидок". Вот нервы у него и
сдали...
Челищев в упор посмотрел на Антибиотика.
- А на самом деле... "кидок" предполагался или нет?
Виктор Палыч вздохнул и долго молчал. Потом покачал головой и, хмыкнув,
ответил:
- Странный ты парень, Сережа... Смотря что называть "кидком". Кредит был
оформлен официально - на бумагах с печатями, - все как положено... и никто
эти деньги красть, как ты понимаешь, не собирался... Но вот насчет его доли
в восемь процентов налом... Честно тебе отвечу: окончательного решения -
отдавать эти деньги или нет - у меня не было. Мне хотелось подождать,
посмотреть, как наш проект раскрутится, какую прибыль даст... Глядишь - и
повторили бы операцию, да и покрупнее...
Сергей перевел глаза на Катерину, она его взгляд не выдержала и
повернулась к Антибиотику, словно ища поддержки. Челищев помотал головой,
словно от боли, и снова уперся глазами в холодный взгляд Виктора Палыча.
- Но ведь он мне поверил... А я, получается, его под пули подвел...
Антибиотик вскинул руку, словно останавливая Сергея:
- Стоп-стоп-стоп! Под пули он себя подставил сам, через жадность свою и
через нежелание делиться... Сделал бы он все как положено, рассказал бы о
предложении кому надо - тебя бы как космонавта проверяли, вместе с Либманом
и Катей... Но он этого не сделал - потому что хапнуть хотел один, на себя...
Сергей медленно встал.
- А вы, значит, Виктор Палыч, все это заранее предусмотрели?
Антибиотик по-волчьи оскалился, вроде как улыбался... Сергей заметил, как
вздрогнула от этой улыбочки Катерина...
- Я, Сережа, не Господь Бог, все предусмотреть не могу... Определенный
расчет на тебя был, не скрою... Ну и что? Бизнес - вещь жестокая, и те, кто
в эти игры играют, - не пионеры на полянке. И не смотри так на меня, не
стоит... Каждый человек - всегда сам причина своих несчастий. А уж тем более
Борис Маркович... О покойниках плохо не говорят, но я думаю, у многих были
резоны с ним посчитаться. Поговаривали, стучал покойник на комитет, как и
все порядочные евреи. Что там с ним на самом деле случилось - Бог разберет и
рассудит. Но ты себя не терзай, твоей вины здесь нет. И хватит об этом.
Отдохни и расслабься.
Челищев медленно, словно смертельно устав, побрел к выходу из кабинета. У
самой двери он оглянулся:
- Габрилович что-то знал про моего отца... ;
Виктор Палыч вздохнул. Видно было, что и ему этот разговор стоил нервов и
сил.
- Может, и знал. А может, просто так базланил, со злобы. У мертвого, как
известно, не спросишь...
- Да, - сказал Челищев. - Не спросишь.
И, ссутулившись, вышел из кабинета.
На протяжении всего их разговора Катерина не проронила ни слова. Когда
Сергей закрывал за собою дверь, она сидела бледная, опустив глаза в
тарелку...
На улице Челищев постоял немного, посмотрел на затянутое облаками черное
небо, потом сел в машину, положил руки на руль и опустил на них голову. Он
просидел так долго и открыл глаза, лишь когда правая передняя дверь машины
открылась, пропуская внутрь салона Катю. Они закурили, помолчали. Катерина
не выдержала первой. Глядя прямо перед собой, она сказала срывающимся
голосом:
- Я не знала... Я не думала, что так получится... А если бы знала, что
рядом с Габриловичем стоит Гурген, то вообще ни за что бы в Москву не
поехала...
Ее вдруг как прорвало. Закрыв глаза руками, она начала рассказывать
Челищеву про Гургена и про ту роль, которую он сыграл в ее жизни. Она
говорила долго, голос ее под конец прерывался все чаще, а закончив рассказ,
Катя не выдержала, уткнулась лицом Сергею в грудь и зарыдала. Челищев обнял
ее и начал медленно гладить рукой по волосам.
- Тише, тише, родная моя... Все уже прошло, все позади, ничего не
бойся... А занятный старикан этот Виктор Палыч... Интересно, что бы с нами в
Москве было, если бы Габрилович сразу рассказал все Гургену?.. - Катя не
ответила, только еще крепче прижалась лицом к его груди. Они долго сидели
молча, думали каждый о своем и не видели, как из маленького окошечка в двери
кабачка наблюдают за ними злые глаза Гуся. А до назначенного Катей срока
оставалось два дня...
Сергей не спал всю ночь, вспоминая свой разговор с Антибиотиком, его
волчью усмешку и холодные глаза. Челищева не покидало чувство, что Виктор
Палыч что-то недоговаривает, таит в себе какое-то знание. А знание это
касается смерти Челищевых-старших... Сергей сам не мог объяснить себе,
откуда пришло к нему это чувство. Он лежал на диване, курил и думал: "Так,
давай все сначала... Габрилович, предположительно, узнает, что я связан с
Антибиотиком, решает, что весь наш кредит - "кидок", срывается и звонит мне.
Упоминает отца в странном контексте... Бросает трубку... Я звоню Катерине -
она звонит Антибиотику... Габрилович звонил мне в два часа ночи, а примерно
в 17.00 того же дня его убивают... При всем желании Антибиотик не мог успеть
организовать это убийство... Хотя - до Москвы хорошим ходом часов девять
езды... Даже меньше... Но ведь нужно приготовиться, обставиться. С другой
стороны, его мог убрать и Гурген... Но что все-таки Габрилович мог знать об
отце?.. Катерина, похоже, и впрямь ничего не знала... Катенька моя родная,
куда же ты влипла... И я вместе с тобой. И Олег... Олег... Господи, ну что
же делать?!"
Сергея просто корежило от противоречивых чувств. С одной стороны, он
очень хотел, чтобы Олег поскорее вышел из "Крестов", потому что Званцев был,
пожалуй, единственным человеком, которому он мог попытаться рассказать все.
Но Катя... Как же быть с ней?
"Во что же мы влипли с вами, ребята..." Он забылся тяжелым сном лишь под
утро. И почти сразу его разбудил телефонный звонок. Тряся тяжелой головой от
выкуренных за ночь сигарет, Сергей снял трубку и разбитым голосом сказал:
- Да, слушаю.
- Это Катя. - Ее голос тоже был полон бесконечной усталости.
- Что случилось, родная? Ты решила сократить сроки?
- Нет, - Катя не приняла шутки. - Я по другому поводу. Сегодня в
двенадцать выпускают Олега. Следователь все-таки принял решение об изменении
меры пресечения...
Челищев нашарил последнюю сигарету в пачке и закурил. С минуту оба
молчали. Потом Сергей спросил:
- Ты... знала?.. Когда срок назначала? Знала?
- Нет, Сережа, не знала... Но какое это теперь имеет значение...
День выдался не по-декабрьски солнечным и светлым. На набережной у
"Крестов" было многолюдно. У "Крестов" всегда много народа - кто передачи
принес, кто кричит, переговариваясь с теми, кто сидит. Но в этот день у
следственного изолятора творилось настоящее столпотворение - не меньше
десяти иномарок дополнялись "девятками" и "восьмерками". Окруженная свитой
"быков", с огромным букетом роз напротив проходной стояла Катя. Челищев
придерживал ее за локоть и старался не видеть заплаканных Катиных глаз.
Несмотря на, многолюдность, было почему-то тихо, смолкла даже "голосовая
почта"... Сергей смотрел на двери тюрьмы и думал о том, сколько уже
десятилетий подряд каждый день к этим воротам приходят люди - чтобы
встретить родных, друзей и любимых... А сколько из тех, кто приходил
встречать, так никого и не дождались... От грустных мыслей его оторвал
знакомый веселый голос:
- Ну вот и свиделись!
Званцев был в той же кожаной куртке, в какой Сергей видел его последний
раз. Он мало изменился, разве что побледнел да морщин вокруг глаз
прибавилось... Катерина на деревянных ногах качнулась к Олегу, отдала ему
букет, а потом вдруг страшно, в голос, зарыдала... И братва вокруг сразу же,
как по команде, весело загомонила, задвигалась. Каждый старался протиснуться
к Олегу поближе, хлопнуть его по плечу или пожать руку. Олег улыбался,
пожимал протянутые руки, левой рукой прижимая к груди рыдающую жену.
Наверное, он считал, что это - слезы радости... И кто знает, ошибался он или
нет... Кто из мужиков может понять женские слезы? Разве что "голубые"...
- Серега, здорово, братишка! Ух ты, какой стал, я тебя и не узнал
сразу... Говорят, на Адвоката уже откликаешься? Братишка ты мой!
Сергей глянул в радостные глаза Олега, шагнул ему навстречу, и Олег обнял
его правой рукой, продолжая левой прижимать к себе ревущую Катерину. Они
долго стояли так, обнявшись втроем, а вокруг гомонила братва.
Наконец Катерина немного успокоилась и оторвала от груди Олега свое
зареванное лицо:
- Олежа, ты, наверное, голоден? Олег расхохотался:
- Свобода, Катенок, свобода! Десять минут свободы заменяют килограмм
сметаны!
Званцев обернулся к Челищеву и, улыбаясь, спросил:
- Ну, что молчишь, братишка?.. День-то сегодня какой?!
Сергей, пряча глаза, ткнулся лбом в плечо Олега и тихо сказал ему:
- Я рад. Рад, что все кончилось!
- Кончилось? - Олег заразительно расхохотался. - Все только начинается,
Серега. Теперь, когда мы все вместе, - такое замутить можно...
К Званцеву протиснулся Толик-Доктор:
- Босс, наши "Венецию" сняли, хань готовится.
Олег нетерпеливо отмахнулся:
- Да какая "Венеция", я тюрягой не сквозь пропах!..
Но Катерина негромкой фразой остановила его;
- Насчет "Венеции" Виктор Палыч распорядился... Сам туда к половине
четвертого подъедет...
Улыбка Званцева немного увяла, он вздохнул и кивнул головой:
- Ладно, тогда поехали домой - мыться, бриться, переодеваться. Серега, не
прощаюсь, увидимся в "Венеции". Братва, спасибо за встречу, через три часа
жду всех!
Званцев взял у Катерины ключи от "мерседеса", подкинул их на ладони,
подошел к машине, любовно погладил стойку и сел за руль. Как только Катя
села рядом, "мерседес" взвизгнул покрышками и рванул по набережной. Так же
быстро и с теми же повизгиваниями колес моментально разлетелась братва. Из
встречавших Званцева перед "Крестами" остались лишь Сергей и два адвоката
Олега - Бельсон и Сергеев. Ухоженные и респектабельные адвокаты производили
впечатление родных братьев, хотя один был кучерявым брюнетом и евреем, а
второй - лысым и русским. Сергеев посмотрел вслед умчавшимся машинам и с
легкой обидой в голосе сказал:
- Вот она, человеческая благодарность - им не до нас... А ведь вроде бы
поработали мы славно...
Бельсон усмехнулся и взял Сергеева под руку:
- Да брось ты кукситься... Поехали, опрокинем по граммулечке... Не
желаете с нами, коллега?
До Челищева не сразу дошло, что вопрос адресован ему.
- А? Нет, спасибо... господа. И раскланявшись с адвокатами, Сергей
медленно пошел к своему "вольво".
До начала банкета в "Венеции" Челищев бесцельно кружил по городу,
непрерывно курил и терзался одной-единственной мыслью - что происходит
сейчас между Катей и Олегом? Он сам не заметил, как вырулил на Кировский, и
лишь потом, поняв, что едет к их дому, выругался и развернул автомобиль.
В "Венеции" собрались все "сливки" бандитского Петербурга -
Миша-Стреляный со своей свитой, Ледоговоров, братья Рыбаковы, бывший вор в
законе Слава Поленников (с одноименным погонялом - Полено), братья Ивановы,
Азамат, Ноиль-Белый, Саша Кучерягин и многие, многие другие. Все чувствовали
себя уверенно и комфортно - мужчины в дорогих костюмах и золотых цепях,
женщины - в мехах и бриллиантах. Когда приехали Олег с Катериной, Сергей уже
толкался среди встречающих, пожимал руки и, так сказать, общался. Не успели
Званцев с супругой войти в зал - цыганский хор грянул древний "хит": "К нам
приехал наш любимый Олег Андреич дорогой". Пока Олег выпивал поднесенную
рюмку водки, Челищев впился глазами в Катино лицо. Но по нему ничего нельзя
было понять: было у них что-то с Олегом - не было... Рассаживались долго, и
официанты сбились с ног, отодвигая и придвигая стулья. Челищеву досталось
место между Катей и Стреляным. Правее от Кати сидел Олег, а дальше один стул
был свободен - он явно предназначался Антибиотику, который появился ровно в
половине четвертого - одновременно с боем часов...
Тостов было много - за дружбу, за верность, за тех, кого ждут, и за тех,
кто ждал... Сергей опрокидывал в себя рюмку за рюмкой, опьянеть никак не мог
и все пытался поймать Катин взгляд, чтобы попытаться прочесть в нем ответ на
мучивший его вопрос. Но Катя от него все время отворачивалась, Сергей начал
заводиться и получил под столом легкий толчок коленом - мол, уймись, прошу
тебя, люди же кругом... Примерно через час после начала обеда слово взял
Антибиотик. Когда он встал, держа в руке бокал своей любимой "Хванчкары",
стало очень тихо. Виктор Палыч обвел глазами присутствующих и негромко
начал:
- Есть одна старинная французская легенда: злая девушка сказала парню,
который был в нее влюблен: "Иди, вырви сердце у своей матери и принеси мне.
Докажи мне свою любовь!" И он пошел, убил мать и взял ее сердце. Но когда
бежал со своим подарком к возлюбленной, споткнулся и упал. А материнское
сердце и говорит: "Не больно ли тебе, сыночек, не расшибся ли ты..." Понял
парень, что истинная любовь была лишь у той, которую он убил, - у матери,
зарыдал, пошел и утопил свою жестокую красавицу... Так выпьем же за истинную
любовь и дружбу, за наше братство, за то, чем мы сильны, за бескорыстную
помощь и поддержку друг другу всегда и всюду!
Зал зашумел от странного тоста Антибиотика. Сергей почувствовал, как
напряглась Катерина, увидел недоумевающий взгляд Олега, обращенный к Виктору
Палычу. А Антибиотик, выдержав театральную паузу, наклонился к Олегу,
чокнулся с ним, потом с Катериной, неожиданно улыбнулся и крикнул:
- За вас, дорогие мои! Горько! Все сразу зашумели, захохотали, задвигали
стульями, Олег тоже рассмеялся, выдохнул с каким-то подсознательным
облегчением, потому что в тосте-легенде Антибиотика почудился ему непонятный
намек. И, кстати, не ему одному почудился. Пока Олег под одобрительные
выкрики братвы целовался с Катериной, Челищев сидел, опустив глаза в
тарелку. Подняв голову, он перехватил насмешливый взгляд Гуся с другого края
стола. Впрочем, Гусь тут же отвернулся...,
Через несколько минут Антибиотик откланялся, и гомон в зале резко
усилился. Челищеву сидеть было уже невмоготу, он опрокидывал в себя новые
порции водки, а она все никак не брала...
Он уже собирался встать, попрощаться с Олегом и Катериной и, сославшись
на головную боль, уйти, как вдруг в зал ворвались автоматчики в масках и
синей милицейской форме. Они быстро взяли под прицел весь зал, три овчарки
рвались с поводков и лаяли. Появление милиции казалось таким же невероятным,
как прилет марсиан, и Сергей даже зажмурился, чтобы проверить - не начались
ли у него пьяные галлюцинации... Но все происходило наяву. В центр зала
вышел Степа Марков и громко сказал:
- Спокойно, граждане, проверка документов! У кого есть паспорта - все
будет нормально. А вам, гражданин Званцев, придется проехать с нами...
- Да ты че, мент, ополоумел? - взорвался Олег. - Я только из "Крестов"
вышел!
- Туда и вернешься. - Пока Марков объяснялся со Званцевым, омоновцы в
масках уже начали шмонать собравшихся, с видимым удовольствием укладывая
некоторых из них лицом в пол.
Челищев решил, что пора и ему вмешаться в этот странный спектакль:
- Что происходит? Я - адвокат Званцева!
Марков мельком, как на незнакомого, взглянул на Сергея:
- Вам тоже придется проехать с нами, гражданин адвокат.
- Это на каком же основании?
- Да на законном, на каком же еще... - Степа достал из кармана сложенный
лист бумаги:
- Вот постановление об аресте Званцева Олега Андреевича, а к вам,
господин адвокат, у нас несколько вопросов имеется...
- Никуда я не поеду, - мотнул головой Сергей.
Марков пожал плечами и бесцветным голосом ответил:
- Неповиновение властям неразумно и чревато последствиями. Как адвокат,
вы должны это знать.
Сергей сжал кулаки и прорычал, как выплюнул:
- Ну что ты пыжишься, Степа, смотри, не лопни!
Марков чуть поджал губы, но тона не изменил:
- Вы оскорбляете государственного служащего при исполнении им служебных
обязанностей. Я предупреждаю вас в последний раз...
В разговор вмешалась очнувшаяся от шока Катерина. Она вскочила со стула,
схватила одной рукой за рукав Олега, другой - Челищева и с невыразимым
презрением бросила:
- Меня, очевидно, вы тоже пожелаете забрать с собой, господин милицейский
начальник, или как вас там?..
Степа взглядом ее не удостоил.
- Забирают, мадам, в вытрезвитель. А мы доставляем. Ваша персона нас пока
не интересует. И хватит разговоров. Поехали!
Омоновцы ушли, уводя с собой Олега, Сергея и еще человек восемь из
молодых "быков", оставив в зале растерянных цыган и тяжело молчавших гостей.
Когда двери за милицией закрылись. Стреляный вскочил и запустил им вслед
фужером.
- Мусорня вонючая! Лишь бы радость людям обосрать!
Всех задержанных в "Венеции" доставили на третий этаж Литейного, 4, где
располагалось воспетое Александром Невзоровым ОРБ.
В коридорах ОРБ царила привычная рабочая атмосфера. На стульях лицами к
стене на расстоянии полутора метров друг от друга сидели человек десять
крепких парней явно бандитской наружности. У некоторых, видимо, для
надежности, и ноги были скованы никелированными кандалами, причем их цепочки
были пропущены через ушки двухпудовых гирь. В конце коридора лицами в пол
лежал пяток лиц пресловутой "кавказской национальности". Над ними стояли три
громилы в масках с прорезями для глаз и в бронежилетах. Громилы
прохаживались мимо задержанных, давая им понять, что в этой ситуации
жаловаться на судьбу и родную милицию, пожалуй, не стоит.
Сергей, шагая по знакомым коридорам, чуть было не стал раскланиваться с
бывшими коллегами, но вовремя вспомнил, что последний раз на этом этаже он
был в несколько ином качестве. Попадавшиеся навстречу оперативники выглядели
достаточно колоритно: одни, подражая киношным американским детективам,
щеголяли в мятых костюмах и нечищенных ботинках, другие, частично одетые в
камуфляжную форму, куда-то неслись с короткими автоматами в руках, третьи, в
спортивных штанах и оттопыривающихся под мышками кожаных куртках, смахивали
на приезжих бандитов средней руки.
Всю привезенную из "Венеции" группу в коридоре поставили лицом к стене, в
том числе и Сергея. Олега через несколько минут увели в какой-то кабинет,
остальные стояли молча и ждали.
- Ба, какие люди! - услышал Сергей знакомый голос, и в тот же момент его
запястья охватили холодные кольца наручников, Повернув голову, Челищев
увидел осклабившуюся физиономию Валеры Чернова.
- Какая встреча!
Чернов поддернул скованные наручниками руки Сергея вверх, так что тот
стукнулся лбом о стену.
- Ну, что же ты, птичка, не поешь? А? Кому из нас коров пасти, кому в
ментовке работать? Что молчишь, мразь?
Челищев катнул желваками и, стараясь остаться спокойным, сказал:
- Что ты творишь, Чернов?! Я - адвокат, удостоверение в кармане. Сними
браслеты - неровен час, следы останутся, я завтра в травмпункт пойду, тогда
в прокуратуре объяснишься.
- Ой, напугал-то как! Травмпункт, прокуратура... Да ты пьяный, от тебя
водярой несет, падал, наверное, все время на гололеде. А объяснимся мы с
тобой не один раз, и не в прокуратуре твоей сраной.
Челищев скрипнул зубами и отвернулся к стенке.
- В чем дело? - к ним подошел Степа Марков. - Чернов, ты что тут цирк
устраиваешь?
- Да вот, Степа, старого знакомого, встретил. Не ожидал. Я чего
подошел-то, Равиль Абдурахметович интересовался, нет ли чего любопытного для
его коллекции?
(Начальник 17-го отдела ОРБ Равиль Панин собирал забавную коллекцию из
безделушек, отобранных у бандитов, - были в ней фальшивый доллар с членом
вместо портрета президента, фигурка Деда Мороза опять же с выдвигающимся
членом и прочая похабень. Равиль Абдурахметович свою коллекцию любил и
постоянно заботился о ее пополнении.)
- Нету ничего. Сними наручники, - резко ответил Марков. Чернов
ухмыльнулся, однако наручники снял с Сергея и пошел по коридору, покручивая
их на указательном пальце.
Челищев повернулся к Маркову и начал растирать запястья:
- Да, Степа, меняются времена. Рассказал бы кто такое мне четыре месяца
назад - в лицо бы плюнул...
- Я бы тоже плюнул в глаза тому, кто сказал бы мне, что мы с тобой по
разные стороны баррикад окажемся, - усталым голосом сказал Марков. Челищев
усмехнулся:
- Опять ты про свои баррикады... Пусть тебя утешит то, что на одной
баррикаде с тобой такие вот... попугаи. - И Сергей кивнул вслед уходящему
Чернову. - Он-то что здесь делает?
- Перевели к нам два месяца назад. Усилили, так сказать, - машинально
ответил Марков и тут же оборвал себя:
- Ладно, хватит лирики, пойдем, напишешь объяснительную и гуляй куда
хочешь.
- Объяснительную? - удивился Сергей. - О чем, Степа? Ты не перегрелся ли?
О том, что я был в ресторане? Может, это ты мне объяснительную напишешь, на
каком основании вы меня сюда приволокли?
Марков промолчал, а потом его вдруг прорвало:
- Серега, очнись, что ты делаешь, с кем ты? Ты ведь толковый мужик...
- Ты лучше посмотри, с кем ты, Степа!
Марков и Челищев яростно смотрели друг на друга и тяжело дышали, но
говорили вполголоса, потому что вокруг были люди.
Степан выдохнул в лицо Челищеву:
- Я на державу работаю, и если хотя бы парочку таких уродов, как Званцев,
на лесоповал отправлю - значит, не зря землю топчу!
- Да кого тебе дадут отправить, Степа? Ты что, слепой? И, кстати, на
каком основании вы задержали моего клиента Званцева?
- На основании предъявленного ему обвинения по новому эпизоду той же сто
сорок восьмой! Мы теперь тоже грамотные стали - пару эпизодов всегда в
загашнике держим! Вы своих "братков" вытащите за бабки, а мы их опять
туда!..
И до босса твоего доберемся, так и передай ему.
- А я тебе не курьер, чтобы передавать. Отмечай мне пропуск, Степа, и не
дури. Я уже два с половиной часа как задержанный... Не нарывайся на
неприятности! Я все же адвокат...
- Ну-ну, иди, Робин Гуд херов!.. Только я тебе на прощание одну вещь
скажу, чтобы ты так не радовался. Помнишь, ты просил меня о Михаиле
Касатонове справки навести? О пареньке, которого взяли по делу твоих
родителей? Так вот - он состоял в группировке твоего Званцева, конкретно -
под Винтом ходил.
- Врешь! - Челищев, забывшись, схватил Маркова за грудки, но тот с силой
отбросил его руки. - Я тебе не верю, Степа, ты это специально так говоришь,
от злости!
- Верить или не верить - это ваше право, господин Челищев. Я вам все
сказал! Пропуск вам сейчас вынесут и до постового проводят.
Марков, не прощаясь, повернулся и пошел к своему кабинету.
Выйдя из Большого дома, Сергей долго ловил машину и, поймав, поехал
обратно в "Венецию". Но ресторан был закрыт, все гости уже разошлись. Сев в
свой автомобиль, Челищев рванул на Петроградскую, к Катерине. Она, конечно;
не спала, ждала... Кого она ждала? Наверное, обоих.
- Ты... - Катя отступила в прихожую, пропуская Сергея в квартиру. - А где
Олег? Что с ним? Челищев вздохнул:
- Ему предъявили обвинение по новому эпизоду... В ОРБ страхуются, видно,
догадывались, что могут выпустить...
Катя прошла в гостиную и опустилась на диван.
- Господи, как я устала от всего этого... - И она спрятала лицо в
ладонях.
Сергей сел рядом, стал легонько поглаживать Катю по волосам. Постепенно
его поглаживания становились все более сильными, он начал нежно целовать ее
лицо. Она не сопротивлялась, но оставалась напряженной. Рука Сергея
проскользнула в вырез Катиного халата, и ее грудь легла в его ладонь.
Катерина застонала, раскрыла губы навстречу Сергею, и началось безумие...
Первый раз Челищев вошел в нее прямо на диване, даже не успев толком раздеть
Катерину. Она стонала, выгибалась под его руками, и оба они кончили очень
быстро, почти одновременно. Катя закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.
Плечи ее судорожно вздрагивали. Она не сопротивлялась, когда он ее раздевал.
А когда он, сбросив с себя все, понес ее в ванную, она обхватила его шею и
начала его исступленно целовать. Вышли они из ванной нескоро, и Сергей
искренне надеялся, что их крики и стоны не переполошили соседей и те не
стали вызывать милицию, решив, что за стенкой кого-то убивают. Никогда еще
ни с одной женщиной Сергею не было так хорошо, да, пожалуй, слово "хорошо"
не могло передать и сотой доли переполнявшего его восторга. Сергей отнес ее
в спальню, положил на кровать и начал целовать Катин живот, опускаясь все
ниже, пока она снова не начала постанывать и двигать бедрами в такт
движениям его языка, а потом она почти закричала, дернулась и быстро нашла
своим ртом изнемогающую плоть Сергея, и он, кончая, перестал воспринимать
действительность, словно распался на миллиарды частиц... Ощущение блаженства
было настолько сильным, что где-то рядом замаячил призрак смерти, но
Челищеву было не страшно, и когда сознание стало понемногу возвращаться, он
застонал обиженно, потому что хотелось ему навсегда остаться там, где он
только что побывал, а возвращаться в реальный жестокий мир было больно до
слез.
Очнувшись, Сергей увидел, что Катя лежит навзничь на скомканной простыне
и то ли смеясь, то ли плача бормочет что-то странное, словно в трансе:
- Бог троицу любит, воистину говорят: Бог троицу любит...
Он привлек ее к себе, поцеловал и тихонько спросил:
- Какую троицу, о чем ты, ненаглядная моя?
Катерина встрепенулась, словно отходя от сна, и, смутившись от того, что
Сергей подслушал ее мысли, спрятала лицо у него на груди.
- Да это я так, о своем...
Но Сергей не отставал, продолжая расспрашивать, и тогда она, глубоко
вздохнув, ответила:
- Ты, Сереженька, третий мужчина в моей жизни. И никогда до этого мне не
было так... Я чуть до обморока не дошла с тобой. Вот потому и подумалось
мне, что - правду говорят - Бог троицу любит...
Упоминание о других мужчинах когтем ревности царапнуло по сердцу
Челищева, но он постарался скрыть эти чувства, пошел искать в брошенной на
полу в гостиной одежде сигареты. Закуривая, он с горечью подумал о том, что
в любви Господа к их троице - к нему, Кате и Олегу - имеются серьезные
сомнения. Миг счастья короток, и никому еще не удавалось надолго задержаться
на его пике...
Они молча курили, и на языке у обоих вертелся один и тот же вопрос.
Сергей не выдержал первым:
- Катюшка, любимая, а дальше-то что? Что делать-то будем?
Она вздрогнула от вопроса, которого ждала, зябко повела плечами и нашла
рукой его ладонь.
- Не знаю, хороший мой, не знаю... Ты для меня как стихийное бедствие,
горюшко ты мое. И так все сложно было, а сейчас - совсем не знаю...
Сергей загорячился, он всегда любил быстрые решения, ждать для него было
мучительнее всего.
- Катя, посмотри, чем мы занимаемся... Зачем? Жизнь-то ведь проходит, мы
уже не дети, свистит мимо, не останавливается, а ведь, вроде, только вчера в
универ поступали... Давай все бросим, уедем, начнем все сначала, мир
большой...
Катя улыбнулась грустно, и было в этой улыбке сразу все - и материнская
доброта, и сестринская тревога, и сладкая горечь желанной любовницы:
- Торопыга ты мой... О чем ты говоришь... Куда нам уехать? Найдут... А
если даже не найдут - ты что, считаешь, что Олега можно вот так бросить? Да
и ребята некоторые - не все, конечно, но есть такие, - они, как дети,
пропадут совсем без нас, их в пять минут разменяют. А они нам верят - и мне,
и тебе теперь, между прочим! И еще есть обстоятельства, которые меня в этой
стране держат.
Только ты меня сейчас об этом не спрашивай, ладно?
Сергей прижался к ее груди лицом и прошептал:
- Я люблю тебя, Катенька моя... А ты? Катерина ответила ему поцелуем, и
они снова начали ласкать друг друга, но на этот раз нежно и осторожно, без
прежней ненасытной жадности...
Под утро, уже собираясь уходить, Сергей вздрогнул, вспомнив брошенные ему
в лицо слова Маркова. Вероятно, он и не забывал о них, они глубоко засели в
подсознании, словно заноза.
- Катя, слушай, я спросить тебя хотел... Ты такого Мишу Касатонова не
знала случайно?
- Нет, - Катерина подняла на него удивленные глаза. - А кто это?
- Да так, - замялся Сергей, - браток один. Говорят, крутился когда-то в
нашей команде.
- Никогда про такого не слыхала, - Катя говорила искренне и убежденно. -
Знаешь, сколько разной молодежи крутится, туда-сюда переходят... Я их и не
упомню всех. А зачем он тебе?
- Да нет, ерунда, - облегченно выдохнул Сергей. - Не знаю, почему даже
вспомнилось...
Он долго целовал Катю перед уходом, пока она не оторвалась от него сама:
- Поздно уже. Вернее, рано... Скоро за мной Доктор приедет. Иди, хороший
мой, поспи хоть немного, Завтра увидимся... Вернее, уже сегодня...
Из Катиного подъезда Сергей вышел, покачиваясь, как пьяный, хотя весь
хмель из него давным-давно вышел. Его качало от счастливой блаженной
усталости, он не чувствовал ног... Наверное, потому и не увидел, что в
глубине двора-колодца в неприметной "шестерочке" сидел Гусь, смотрел на него
воспаленными прищуренными глазами и улыбался...
В середине следующего дня Сергей решил нанести визит Виктору Палычу -
обсудить создавшееся после нового задержания Олега положение. К кабачку "У
Степаныча" он подъехал без предварительного звонка, решив скоротать время за
обедом, если не застанет Антибиотика сразу. Посетителей в кабачке не было -
Степаныч решил устроить санитарный день. За столиком у двери в отдельном
кабинете сидел Гусь, который, увидев Челищева, встал и закрыл собой проход.
Сергею сразу не понравилась пакостная улыбочка, появившаяся на лице Гуся. Но
счастливое блаженство минувшей ночи еще не ушло, поэтому Сергей решил, что
называется, не заводиться.
- У себя? - спросил Челищев, кивнув на дверь в кабинет.
- А че надо-то? - Гусь явно напрашивался на ссору, но Сергею она была
вовсе ни к чему. Чувствуя, однако, как против его воли гнев начинает гнать в
кровь адреналин, он постарался ответить как можно спокойнее:
- Что мне надо, я сам объясню. Скажи - Адвокат пришел, разговор серьезный
есть.
Гусь сначала с преувеличенно серьезным видом кивнул, а потом снова
ухмыльнулся:
- Я гляжу, Адвокатов у нас развелось немерено. Как бы не перепутать! А то
- под одной кликухой ходите, с одной бабой спите.
- Что?! - оторопел Сергей, - Что ты сказал, придурок?!
Гусь ощерился, и глаза у него стали дикими.
- Я-то, может, и придурок, но не мусор, и через кровь родную не
перешагивал...
Словно красная лампочка взорвалась в мозгу у Сергея, и он молча бросился
на Гуся, забыв одну из основных заповедей любого вида боевых единоборств:
своим гневом ты помогаешь противнику. Гусь встретил Челищева прямым ударом в
челюсть, и Сергей долго еще потом удивлялся, что удар не отправил его в
нокаут, а лишь сбил с ног.
- Ну что, мусорок, понравилось? На этот раз об осторожности забыл Гусь,
он слишком близко подошел к лежавшему на спине Челищеву. Сергей мгновенно
провел классический прием - подцепив стопой левой ноги пятку противника,
ударил правой ногой в опорное колено. Гусь упал. Вскочили они одновременно,
и Сергей сразу почувствовал, как от пропущенного страшного удара у него
кружится голова и его подташнивает. Нокдаун добавился к изнурительной
бессонной ночи и выпитому накануне.
Гусь же, наоборот, казался просто сгустком энергии. Зашипев, он выбросил
вперед руку, и перед самыми глазами Челищева сверкнуло лезвие ножа. Сергей
отпрянул в коридор, ведущий на кухню, Гусь шагнул за ним. Его рука с ножом,
казалось, жила самостоятельной жизнью, холодно мерцавшее лезвие описывало
Минные восьмерки и заставляло Сергея непрерывно пятиться. Гусь держал нож
уверенно, не сжимая ручку слишком сильно, чтобы не лишать подвижности кисть,
а в его сощуренных глазах скалилась смерть. Сергей почувствовал, как страх
начинает сковывать его движения, и со всей силы сжал зубы, пытаясь
сконцентрироваться. По тому, как стали исчезать вдруг посторонние звуки, он
понял, что это ему удалось. Теперь Челищев слышал лишь шипение Гуся и легкое
посвистывание резавшего воздух лезвия. Гусь гнал Сергея по коридору,
развернувшись к нему правым боком и чуть откинув назад левую руку. Челищеву
была знакома эта стойка - североитальянская ножевая школа: противника нужно
догнать до стены, откуда ему уже некуда пятиться дальше, и сквозь кружево
обманных финтов ударить под ребра снизу - справа или слева - в зависимости
от того, в какой руке будет нож на момент финального удара. К счастью, дверь
в кухню была открыта. Сергей не заметил, как оказался между двумя большими
кухонными плитами. Дальше отступать было некуда, за спиной у него были стол
для разделки мяса и стена. Боковым зрением Челищев заметил на этом столе
огромный тесак и рванулся к нему. Гусь уловил это движение и прыгнул, но
опоздал... А может, наоборот, слишком поторопился... Фактически, он сам
налетел на тесак, который Сергей в падении успел выбросить вперед. Тесак
глубоко вошел Гусю в грудь, с противным звуком разрезаемых ребер... Когда
все кончилось, Челищев снова обрел способность слышать. Непрерывно кричала
толстая повариха. Бледный Степаныч выглядывал из коридора. За его спиной
причитали две официантки. Крови из Гуся вытекло много - как из неграмотно
забитого кабана. Челищева затошнило, он сглотнул, подавляя дурноту, ытер
рукой пот со лба и хричло бросил Степанычу:
- Живо все двери в кабак закрыть! Всех, кто здесь есть, - к вам в
кабинет, по очереди! И Виктору Палычу звони. Да тихо вы! - Последняя фраза
предназначалась впавшим в истерику женщинам. Покачиваясь, как после тяжелой
работы, Сергей пошел было в кабинет, но на полдороге понял, что не
удержится, и бросился в туалет, где его тяжело вырвало. Догадливый Степаныч
притащил в трясущихся руках стакан водки, Сергей выпил и почувствовал себя
немного легче.
Сосредоточившись, он изменил намерение и рассадил весь обслуживающий
персонал кабачка по одному человеку за столик в большом зале и заставил
писать объяснительные - кто что видел, кто что слышал. Объяснительных он
получил одиннадцать штук. Шестеро вообще ничего не видели и не слышали, двое
официантов в зале заметили начало ссоры, но не слышали слов, с которых она
начиналась. Только повар, повариха и кухонный мужик в кухне наблюдали во
всех подробностях финал драки. Сергей расхаживал между столами, собирал
объяснительные и пытался сообразить, что же делать дальше. Несмотря на
выпитую водку, его начало колотить.
Антибиотик приехал вскоре, долго смотрел в кухне на остывающее тело Гуся,
потом первый раз в присутствии Сергея громко выматерился. Не глядя на
Челищева, Виктор Палыч пошел в кабинет. Челищев зашел за ним, не зная, куда
деть руки, которые словно сами по себе складывали и сворачивали в трубку
листки объяснительных.
- Ну? - бросил Антибиотик, усевшись за стол.
Сергей молча положил перед Антибиотиком листки объяснительных. Виктор
Палыч искоса глянул на Челищева, но объяснительные прочитал все до единой.
Потом аккуратно собрал бумаги и, сложив, убрал во внутренний карман пальто.
- Ладно, по всему видать Гусенок сам нарвался, первым за перо схватился!
Ты мне лучше, Сережа, ответь по совести - из-за чего заводка-то пошла? Что
на этот раз не поделили?
Сергей пожал плечами.
- Я спросил, у себя ли вы... А он начал спрашивать - что да зачем... Я
ему - не твое дело, скажи только, что Адвокат пришел. А он мне - что-то
адвокатов развелось, как кур нерезаных... ну и понеслось!
- И все? Больше он тебе ничего не говорил? - Сергей чуть ли не физически
почувствовал, как сверлят его глаза Антибиотика.
Этот взгляд он выдержал и снова пожал плечами:
- Все вроде...
Виктор Палыч надолго замолчал, развалившись в кресле, и выстукивал
пальцами по столу какой-то сложный ритм.
- Все одно на другое как-то валится... Олега закрыли. Гусь... Винт пропал
куда-то. Ты в совпадения веришь?
- Нет, - ответил Сергей, внутренне вздрогнув от услышанной клички "Винт".
Где-то он ее слышал совсем недавно, при каких-то странных обстоятельствах.
- Это в тебе прошлое твое говорит, молодой ты еще, Сережа, - Виктор Палыч
неожиданно подобрел и заулыбался:
- Доживешь до моих лет, поймешь, что совпадений и случайностей в жизни
может быть даже больше, чем закономерностей...
Антибиотик снова забарабанил пальцами по столу.
- Так. Давай теперь думать, что с Гусенком делать, царствие ему небесное.
Хотя, что тут думать, грузить его надо в багажник и на кладбище к Вальтеру
везти... Хорошо, что сообразил кабак сразу закрыть. Я тут с людьми поговорю,
чтобы хавальники на замке держали... А ты, Сережа, шустрый парень. Гуся
завалил - это, я тебе скажу, не каждый смог бы... Ты с характером-то своим
полегче, у нас в коллективе люди сложные... Я тебя не пугаю, ты мне
симпатичен, верю - будущее у тебя большое... Если голову раньше времени не
сломаешь...
Виктор Палыч порассуждал еще немного на общие темы - мол, друг дружку
беречь надо, а не "мочить", и сделал короткий звонок некоему Коле:
- Коля? Здравствуй, дорогой, как поживаешь?.. Спасибо, твоими
молитвами... Непременно... У меня к тебе дело небольшое. Сейчас к тебе
паренек подъедет, ты его мог видеть намедни в "Венеции" - Сережа, адвокат,
чернявенький такой... Да, да... Он тебе посылочку привезет, постарайся ее
отправить побыстрее, а то там продукты скоропортящиеся... Лады. Да он прямо
сейчас и поедет, запакуем только! Да, да, дай, как говорится, Бог...
Антибиотик устало положил трубку и повернулся к Сергею:
- Давай, Сережа, не мешкая - грузите со Степанычем Гуся к тебе в багажник
и езжай на Смоленское кладбище. Найдешь там Николая Трофимовича - его там
все знают, здоровый такой, с бородкой, он всеми похоронами заведует.
Проводишь, стало быть, Гусенка в последний путь... Сам понимаешь, напачкал -
подотри! А я тут с людьми побалакаю, - и Виктор Палыч похлодал себя по
карману, где покоились объяснительные работников кабачка.
Руководитель профсоюза кладбищенских тружеников Николай Трофимович
Богомолов в узком кругу был известен под кличкой Вальтер. Это погоняло он
заработал на втором сроке, который получил за то, что таскал с собой повсюду
пистолет системы "Вальтер", да не просто таскал, а еще и демонстрировал его
при случае. С первого взгляда на этого крепкого сорокапятилетнего мужика с
бородкой, как у архиерея, трудно было заподозрить в нем четырежды судимого
зэка. Вальтер был набожен и в одежде скромен, глаза в разговорах обычно
опускал в землю, но тем, кому удавалось глянуть в его зрачки, становилось не
по себе. Очень уж глаза Вальтера напоминали дула пистолета излюбленной им
системы. Вальтер был полным хозяином на Смоленском кладбище, и каждый
могильщик платил ему долю. На работу Николай Трофимович ездил на старом,
разбитом "жигуленке", и мало кто знал, что в Ленинградской области, в теплом
гараже его трехэтажного дома с мраморным бассейном, ждет хозяина новехонький
"мерседес" с общим пробегом всего в двести км... Разговоры своих подчиненных
о деньгах Вальтер не любил, всякий раз обрывал, называя их "блудом и
грехом". О грехе и блуде Николай Трофимович вообще любил порассуждать,
особенно в милиции, если дергали его туда по старой памяти. Впрочем, в
последние годы в милиции он никогда не проводил больше часа, потому что у
него, как и у "всякого порядочного человека", как он любил говорить, была
справка из ПНД о неполной психической вменяемости. Антибиотик знал Вальтера
давно и ценил как специалиста. Специализировался же Вальтер в основном на
"двойных захоронениях": когда нужно было спрятать какой-нибудь труп, никто
не мог сделать это надежнее Николая Трофимовича, который определял покойника
в свежевырытую могилу - сверху через несколько часов опускали гроб с
бабушкой, могилу зарывали, а компаньон старушки по могиле пополнял
милицейские реестры пропавших без вести...
Вот к такому "интересному" человеку и гнал Сергей свой "вольво" через
вечерний Питер, холодея при виде каждого встречного гаишника. Муторно и
беспокойно было у Челищева на душе.
"Вот и стал ты, Серега, душегубом... Оно, конечно, чистая самооборона,
тут не подкопаешься, но ведь я хотел его убить... и убил. Интересно, что
Гусь там плел про родную кровь, через которую он не перешагивал... Да, как
говорит Виктор Палыч, у мертвого уже не спросишь..."
Уже подъезжая к кладбищу, Сергей вспомнил, как посетовал Антибиотик на
то, что пропал куда-то некий Винт, и вновь стал ломать голову, где же он уже
слышал эту кличку... Вспомнить он ничего так и не успел, нужно было
заниматься более насущными делами.
Вальтер на приветствие Сергея ответил кивком, руки не протянул и никаких
вопросов не задавал. Он молча вытащил из багажника завернутый в скатерть
труп Гуся, легко вскинул его на плечо и, не оглядываясь, зашагал куда-то в
глубь кладбища. Шли долго, по крайней мере так показалось тащившемуся за
Вальтером Челищеву. На противоположной Малому проспекту стороне Смоленки
Николай Трофимович наконец остановился. Свежевырытая могила терялась в
сгущавшемся мраке. Вальтер тяжело, по-мясницки хекнул и швырнул свой груз,
словно мешок с картошкой, в черную яму. Сергея зазнобило еще сильнее.
- Чего стоишь? - обернулся к нему Вальтер. - Бери лопату, присыпать надо!
Хорошо еще не подморозило, ломом долбить не надо, землица мягкая, как пухом
покроет.
Сергей нашарил ручку воткнутой в кучу земли лопаты и, не чувствуя рук и
ног, начал кидать в могилу тяжелые мокрые комья, пока они полностью не
закрыв белую скатерть, ставшую для Гуся саваном.
- Хорош! - наконец остановил его Вальтер. - Сильно не зарывай! Завтра мы
к этому хлопцу соседа подселим, подполковника отставного хоронить будут. С
салютом и оркестром. Твой-то, поди, навряд ли думал, что над ним салюты
давать будут, а?
И Николай Трофимович засмеялся негромким каркающим смехом, от которого
Челищеву стало совсем жутко и захотелось поскорее выбежать к свету и людям.
Белки глаз Вальтера блестели в темноте, и Сергею вспомнились вдруг детские
страшилки про кладбищенских упырей...
Челищев не помнил, как добрался до дома, его продолжало трясти, а руль
автомобиля скользил в мокрых от пота ладонях. Тишина пустой квартиры давила,
Сергей зажег везде, где можно, свет, включил радио и телевизор, и все равно
ему слышались какие-то потусторонние голоса, а в углах квартиры мерещились
тени... Сергей несколько раз пытался дозвониться до Катерины, но трубка ее
радиотелефона была отключена, а дома к телефону никто не подходил - было
всего-навсего около семи вечера, так рано Катя домой никогда не
возвращалась.
Звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Он бросился открывать, надеясь
увидеть на пороге Катю, или Доктора, или хоть кого-нибудь из знакомых, с кем
можно было бы поговорить, а еще лучше - поговорить и выпить. Но на
лестничной площадке стоял совершенно незнакомый Челищеву огромный кавказец.
Он молча, не мигая, смотрел на Сергея, чуть заметно покачивая головой.
- Ты Челищев?
Сергей кивнул, чуть отступив в глубь квартиры.
- Меня прислал Гурген. Он хочет говорить с тобой...
Сергей настолько опешил, что даже не испугался. В отупевшей от событий
последних двух суток голове мелькнула лишь одна мысль: "Если бы хотел
завалить, то уже выстрелил бы..." Кавказец, казалось, прочитал его мысли и
чуть заметно улыбнулся, продолжая слегка покачивать головой.
- О чем? О чем он хочет говорить? - язык Челищева с трудом ворочался,
царапая пересохшее н„бо.
- Гурген сказал, что этот разговор нужен не ему, а тебе. Это он просил
передать, потом посмотришь. Решишь говорить - буду ждать тебя на Московском
шоссе у поворота на Пушкин сегодня в одиннадцать. - С этими словами кавказец
медленно опустил руку в карман своей длинной кожаной куртки, вынул оттуда
небольшой бумажный пакет, отдал его Сергею, развернулся и неторопливо начал
спускаться по лестнице. Челищев тупо смотрел ему вслед, пока внизу не
хлопнула дверь парадной...
Сергей медленно, словно предчувствуя увидеть внутри что-то страшное,
развернул пакет. На ладони у него лежали наручные часы его отца... Эти часы
невозможно было спутать с какими-то другими. Золотые "Сейко" с алмазами, их
подарила Челищеву-старшему одна японская фирма после заключения какого-то
очень выгодного контракта. На тыльной стороне корпуса по-английски было
мелко написано: "Дорогому Александру Челищеву в знак глубокого уважения".
Надпись была не выгравирована, а нанесена каким-то другим способом тем же
шрифтом, что и информация о том, что часы противоударные, водонепроницаемые
и сделаны в Японии. Александр Владимирович очень дорожил этим подарком.
Говорил, что часы стоят каких-то безумных денег и их, даже если они
поломаются, можно заложить чуть ли не в любой банк, в цивилизованных,
конечно, странах. Если бы в свое время Сергей не выпил столько водки перед
осмотром тел своих родителей в морге, то он обязательно обратил бы внимание
на отсутствие этих часов в описи их вещей и одежды.
Ехать или не ехать на встречу - в этом вопросе Сергей не колебался.
"Ехать! Будь что будет. В конце концов, хотели бы убить - убили бы сразу.
Хотя... Может, на информацию потрошить станут... Все равно, ехать надо...
Откуда у Гургена часы отца? А может, этот орангутанг вовсе не от Гургена
приходил? Габрилович... Может, это как-то связано с ним?"
Измученный мозг Сергея никак не мог сложить мозаику из рассыпающихся
фрагментов. Он чувствовал, что сходит с ума от тоски и душевной боли. "Будь
что будет... На все Божья воля..." Ему было уже почти все равно, чем
закончится встреча. Никого не предупредив о своей поездке, Челищев ровно в
одиннадцать был у поворота на Пушкин, где в темноте белела небольшая статуя
Александра Сергеевича. Огромный кавказец возник из темноты бесшумно, словно
бесплотный дух.
- Ляг на заднее сиденье. На дорогу не смотри. Я машину поведу!
Челищев молча повиновался, понимая, что протестовать и ставить свои
условия - бессмысленно.
Ехали долго. Машина петляла, кружила, гориллообразный кавказец угрюмо
молчал, да Сергей и не пытался его ни о чем спрашивать. Наконец автомобиль
затормозил, и посланец Гургена выключил двигатель. Они стояли перед
небольшим двухэтажным особняком. Других домов поблизости не было. В окнах
первого этажа горел свет. Провожатый подтолкнул Сергея в спину, и они зашли
в особняк.
В большой гостиной, пол которой был устлан звериными шкурами, в кресле у
камина сидел невысокий, плотный человек, немолодой, но и не старый. Остатки
волос вокруг его лысины были слегка тронуты сединой. Темные глаза неподвижно
смотрели на Челищева.
- Садыс, - человек показал рукой на свободное кресло. - Я - Гурген. Я
знал, что ты захочешь гаварыт, - у Гургена был какой-то особый, плавающий
акцент, не похожий на говор других кавказцев, которых Сергею приходилось
слышать. Сергей молча опустился в кресло.
- Я знаю, что ты сейчас думаешь. Нэт, я нэ буду с тэбя спрашивать за
Габриловича... Старый жид сам сыбя абманул, хотел самим хытрым быт... Я хачу
рассказать тыбе, как умерли твои радытели...
Челищев дернулся вперед, но Гурген властно вскинул руку, останавливая его
движение, помолчал, глядя в огонь, и начал свой рассказ.
- Твой атец мыня нэ знал. Габриловича знал. Работал с ным. Так должно
было быть. Вытка Антыбиотык хатэл па-другому. Он наслал лудей к тваему атцу
гаварыть. Эта былы луди Адваката. Перваго Адваката, Званцива. Разговор нэ
получылся. Тогда Вытка прыказал убыть тваего атца. И его убылы, вмэстэ с
жыной, да...
Сергей отказывался верить своим ушам. По словам Гургена выходило, что за
деревообрабатывающий комбинат, которым руководил Александр Владимирович,
завязалась драчка между организациями Москвы и Питера. Поняв, что
проигрывает, Антибиотик решил убрать Челищева-старшего, чтобы сменивший его
начальник стал посговорчивее. Но самым чудовищным было то, что обо всем этом
знал Олег... а значит, и Катя, хотя ее имени Гурген не назвал ни разу.
Получалось, что они не только знали, но и руководили всей операцией!
- Я сразу знал, что была так. Я многа жил, мыня удывить трудна. Но я был
удывлен, когда узнал, что ты работаешь на Вытку...
Гурген рассказал, что после того, как раскрылась история с кредитом у
Габриловича и выяснилась роль во всем этом Челищева-младшего, он, Гурген,
решил поподробнее навести справки. Практически люди Гургена провели
настоящее расследование, результаты которого сейчас слушал оцепеневший
Челищев.
- Почему я должен вам верить? - глухо спросил Сергей.
Глаза Гургена яростно вспыхнули, но тут же снова погасли, успокоились.
- Мала кто рыскует говорыть мыне такые слава. Ты смелый. Или глупый.
Давольна слов. Пойдем. Мы пакажем тыбе таво, у кого взяли часы тваего
атца...
Гурген неторопливо встал и, не оглядываясь, вышел из гостиной.
Сергей пошел за ним. Гурген привел его в огромный каменный гараж;,
рассчитанный минимум на два автомобиля. Но машин в гараже не было. К кольцу,
вделанному в кирпичную кладку, был наручником прикован человек, лица
которого Сергей раньше не видел.
- Эта Вынт, адин из брыгадыров Адваката. Часы былы у него. Можешь сам
говарыть с ным - как хочешь. Нам он уже нэ нужен. Мы знаем, что хотэ-ли. Его
мы взяли нэ для сэбя - для тыбя.
Винт! В мозгу Сергея словно что-то щелкнуло, и вспыхнул свет. О пропаже
Винта говорил Антибиотик... А днем раньше эту кличку называл Сергею Степа
Марков, говоря о Михаиле Касатонове:
"Конкретно - под Винтом ходил..." Че-лищев застонал от ярости и бросился
к прикованному к стене бандиту. Ударив Винта ногой по голове, Сергей
прорычал, сунув ему под нос часы:
- Откуда котлы, гнида?! Откуда?! Забью падлу!!!
И снова ударил Винта ногой, на этот раз в живот.
- Какие котлы, ничего не знаю... Винт говорил слабым, прерывающимся
голосом, едва не срывающимся на плач.
Но у Челищева уже не было сил на жалость.
- Что мусоришь, сволочь, котлы откуда?! Люди у тебя взяли!
Сергей снова начал бить прикованного, не чувствуя боли в кулаках.
- Где взял, сучий потрох?! Забью пидораса!!!
Винт облизнул разбитые в кровь губы и, запинаясь, простонал:
- Часы фраера одного, должен мне был, вернул барахлом...
- Какой, блядь, фраер, ты че мне уши полощешь?
Лицо Винта от ударов постепенно превращалось в какую-то страшную маску.
Гурген наблюдал за происходящим молча, никак не комментируя. По его лицу
казалось, что он думает о чем-то своем и даже не замечает того, что
происходит в двух метрах от него.
Винт потерял сознание, и Сергей надавил двумя пальцами ему на глазные
яблоки, приводя прикованного в чувство.
Винт застонал и, с ужасом глядя на Сергея, забормотал:
- Щенок нечисто сработал. Приказ был наказать, а он мне должен был. Решил
чистым уйти, должок вернул...
- Какой щенок? Имя!? Где живет? Быстро! Быстро, сволочь! В стенку
вобью!!!
В какой-то момент Челищев словно увидел себя со стороны, склонившегося с
окровавленными руками над Винтом, и удивился лишь тому, что душившая его
ярость не забрала полностью способность мыслить.
Через полчаса Сергей выбил из бывшего бригадира примерно такую
информацию: у Винта в команде был полностью "отмороженный" пацан с кликухой
Костя-Молоток, живший в общей хате с совсем молодыми "бычками". Однажды к
Винту заехал Танцор и сказал, что Адвокату срочно потребовался какой-нибудь
совсем "пробитый", чтобы с одним барыгой "проблему решить". Винт
порекомендовал Танцору Костю-Молотка, и Танцор через пару дней забрал Костю
на "инструктаж" к Адвокату. Костя-Молоток пропал на несколько дней, а потом
к Винту приехал злой Танцор, .сказал, что Молоток грязно сработал и за это
Винт его должен немедленно убрать. Немедленно убрать Костю, однако, не
получилось, . потому что Молоток, видно, что-то почувствовал и прятался
каждую ночь в новом притоне на Лиговке. Однако Винт все-таки вычислил Костю
и "приконтрил" его с помощью своей "правой руки", некоего Желтка, бывшего
сержанта-пограничника. Наводку кто-то из молодых дал, когда Молоток сдуру
вернулся в хату, где все они жили...
Костя умирать не хотел, пытался выторговать себе жизнь и назвал Желтку с
Винтом место своего тайничка, где лежали золотые часы "Сейко", тысяча двести
долларов, три золотых кольца и семьсот немецких марок. Сразу же после того,
как тайник Молотка был найден, Винт с Желтком Костю удавили, а труп утопили
в озере Долгом. Кому принадлежали раньше золотые часы, Винт не знал, но,
скорее всего, Молоток снял их с того барыги, с кем "проблему решали", потому
что в то время Молоток на голяке был, без ширева долго не мог, а бабки, как
известно, за работу сразу не дают. Почему Молоток не загнал часы, а оставил
у себя, Винт также не знал - может, что попроще где-то сложилось... Мишу
Касатонова Винт с трудом, но вспомнил - как раз Миша и вломил Молотка, а
потом сдуру на Костиных же делах в мусорню залетел, ему еще с человеком в
камеру передавали, чтобы он на себя все взял, а потом его менты где-то
шлепнули, когда этот дурак соскочить на шару решил...
Винт уже совсем был не похож на человека - весь в крови, с переломанными
костями и расплющенным в блин лицом. Сергей, впрочем, выглядел немногим
лучше, он, казалось, состарился лет на десять, глаза - безумные, руки - в
крови...
Челищев устало, по-старчески сел прямо на пол рядом с Винтом, достал две
сигареты, закурил сам, а вторую сунул между похожих на оладьи губ Винта.
- Почему я должен тебе верить?
- Я отвечаю за свое, за других не буду, - просипел Винт, делая слабые
попытки затянуться сигаретой. Видимо, любое, даже самое слабое движение
вызывало у него страшную боль.
- Где Желток сейчас?
- Грохнули Желтка месяца два назад на разборке с воркутинскими... Сам
нарвался, первым за ствол схватился... - Голос Винта постепенно сходил на
нет, угасая.
Сергей докурил до самого фильтра, загасил окурок о пол и встал. Гурген
молча смотрел на него некоторое время, а потом повернулся и вышел из гаража
на воздух. Сергей вышел за ним. Было тихо, звезды равнодушно мигали в
холодном черном небе. Гурген кивнул стоявшему неподалеку громадному
кавказцу, привезшему Челищева:
- Резо, памагы малчику...
И показал взглядом на дверь в гараж. Резо кивнул и зашел внутрь, прикрыв
за собой дверь.
Через несколько секунд в гараже гулко ударил выстрел, и Челищев понял,
что Винт отмучился. Сергею захотелось упасть на землю, завыть, заплакать, но
взгляд Гургена словно замораживал бурю чувств в его груди.
- Зачем... Зачем вы мне все это рассказали? Я вам чужой, а на доброго
дядю вы не похожи... Или - теперь и меня так же, как Винта?
Гурген долго молчал, а потом сказал вдруг тихо и почти без акцента:
- Мы с тобой разной масти, ты меня все равно не поймешь. И не думай об
этом! Сам дальше решай, как тебе жить. С Выткой у меня свои счеты, у тебя
теперь - свои. Вот и думай! Либо сам шакалом станешь, либо - кровь только
кровью смыть можно... А больше нам говорить не о чем. Пока. А там - видно
будет, кто ты - такой же сучонок, как и все, или человек. Иди к машине. Резо
сейчас отвезет тебя...
Челищев пил страшно, по-черному, как только русский человек умеет с горя.
Водка не приносила желанного забытья, вокруг Сергея вились призраки мертвых
и образы живых... Челищев перебирался из кабака в кабак, ночевал в
гостиничных номерах с какими-то блядями, а утром весь кошмар начинался
сначала.
Катя и Олег... Как они могли так предать, так растоптать всю их детскую
дружбу и любовь - самое чистое и светлое в жизни каждого из троих!.. От боли
и ненависти Сергей скрипел зубами над очередным стаканом в очередном кабаке,
и все обходили его стороной. Даже самые "отмороженные" "братки",
завалившиеся в ресторан, посмотрев на неподвижную фигуру Челищева, уходили
по-тихому, чтобы не нарваться, потому что слишком уж явственно веяло от него
страшным холодом смерти.
Когда Толик-Доктор на пятый день отыскал Челищева в ресторане гостиницы
"Москва", то даже не сразу узнал своего шефа. Сергей постарел и осунулся, а
вокруг губ его глубоко залегли две жестокие складки.
- Слышь, Адвокат, - Доктор осторожно подсел за столик к Челищеву. - Тебя
все ищут, с ног сбились. Катерина Дмитриевна весь Питер на уши поставила,
Палыч психует... Ты завязал бы, а?.. Палыч сказал, если через три дня не
очухаешься, то... - Доктор тактично замолчал, давая понять, что в этом
случае последствия будут для Сергея неприятными.
- Я буду через три дня, - бесцветным голосом ответил Сергей, и Доктор,
облегченно вздохнув, повеселел.
- Лады, я так и передам! Доктор вскочил, затоптался перед столиком и,
решившись, сказал:
- Ты не переживай так, Саныч... Гусь сам давно напрашивался... Братва
тебя уважает, ты все по понятиям сделал...
Сергей механически кивнул и налил себе водки. В груди жгло и жгло, ему
очень хотелось заплакать, но слезы никак не шли...
Он очнулся ночью на кладбище, обнаружив себя лежащим ничком на могиле
родителей, с мокрым от долгожданных слез лицом. Голова была на удивление
ясной и холодной. Сергей встал на колени и перекрестился, потом поднялся, и
пошел. Движения его были собранными и скоординированными, казалось, его вело
принятое им решение...
У самого края кладбища Сергей натолкнулся на какую-то глубокую и широкую
яму, вырытую неизвестно кем и непонятно зачем. Дна ямы Челищев разглядеть не
мог, но ему показалось, что оттуда торчат ржавые прутья арматуры, как в том
котловане, куда не дал ему свалиться Олег десять лет назад...
Тогда было не страшно прыгать через котлован, потому что спину страховал
друг. Теперь Сергей был один. Он стоял на краю и, казалось, чего-то, ждал.
Ветер завыл над заброшенными могилами и словно донес до Челищева голос,
подсказывающий, что нужно сделать.
Челищев засмеялся страшным смехом, рваное эхо которого мрачно разлетелось
над кладбищем. Сергей зарычал, толкнулся изо всех сил и прыгнул через черный
зев котлована...
Андрей КОНСТАНТИНОВ
БАНДИТСКИЙ ПЕТЕРБУРГ II
СУДЬЯ
(АДВОКАТ-2)
ЧАСТЬ I
СУДЬЯ
Февральские ночи в Петербурге долгие и темные. Холодный ветер бродит по
пустынным улицам надменного города, швыряя в лица случайных прохожих мокрый
снег. "В такие ночи хорошо быть дома, лежать на широкой кровати под толстым
одеялом, прижимаясь к теплому женскому телу... А на улицах холодно и
страшно. И никого, кроме бандитов и ментов, не встретишь. И еще неизвестно,
кто из них страшнее". Примерно так думалось бывшему завлабу и кандидату
наук, а ныне частному извозчику, медленно курсировавшему на стареньком
"москвиче" по Васильевскому острову в безнадежных поисках клиента.
На углу Малого и Детской кандидат-извозчик притормозил, чтобы "москвич"
не рассыпался на ямах и рытвинах перекрестка. Справа от машины чернело
пустыми глазницами выбитых окон бывшее общежитие университета, слева
начиналось Смоленское кладбище. Хоть и был бывший завлаб кандидатом очень
материалистических биологических наук, но почувствовал, как суеверный страх
вдруг захолодил живот. "Веселенькое место. Тут клиентов точно не будет,
кроме душ неупокоившихся", - попытался приободрить себя шуткой извозчик и
вдруг оцепенел от ужаса, машинально вдавив педаль тормоза в пол. Из темноты
кладбища скользнула к машине черная тень. Вымазанная землей рука стукнула в
стекло.
- Подбросишь, хозяин?
- Не... не... не! - забормотал биолог, судорожно ища ногой педаль газа.
- Ты что, больной? - сказала тень хриплым, но вполне человеческим
голосом. - Фильмы ужасов смотреть любишь?
- Раньше любил, пока видак не продали. Жрать-то что-то надо. Спасибо
родной демократической власти. Сам дурак, ее же и выбрал, - извозчика,
видимо, от пережитых волнений разобрал словесный понос. - Куда ехать-то?
Человек с кладбища уже по-хозяйски усаживался на переднее сиденье. Биолог
хотел было робко возмутиться, но странный пассажир вдруг выудил из кармана
смятую двадцатидолларовую бумажку и положил ее перед водителем.
- Езжай пока в центр, там определимся. - Человек устало закрыл глаза и
попытался откинуться в кресле.
Вывалянного в грязи человека звали Сергеем Челищевым, и еще полгода назад
он работал следователем в прокуратуре. "Неужели уже полгода прошло?" Сергей
нашарил в кармане куртки сигареты, зажигалку и закурил, не спрашивая
разрешения у водителя. Как ни странно, печка в раздолбанном "москвиче"
работала на совесть, и Челищев почувствовал, как приятное тепло разливается
по замерзшему телу. После зимней холодной грязи котлована в салоне
старенькой машины было даже уютно.
"Да, веселые дела, что делать-то будем, дядя Сережа?" - спросил себя
Челищев и открыл глаза. "Москвич" выезжал на пустынный Невский.
- Центр, - намекнул водитель, опасливо косясь на пассажира. - Куда дальше
поедем?
- Подожди, браток, дай подумать, - ответил Челищев, закуривая новую
сигарету. Пальцы начали дрожать в похмельном колотуне. Дрожь эта, с одной
стороны, мешала сосредоточиться, а с другой - заставляла соображать быстрее.
По опыту Сергей знал, что через несколько минут похмелье заявит о себе во
весь голос, и тогда станет по настоящему плохо.
"Домой я не поеду. Не могу, не сейчас. К Катерине?.. Тоже не могу, не
выдержу, дел наворочу... Помнится, Доктор передал, что Антибиотик мне три
дня сроку дал, чтоб появиться... Отлежаться надо, оклематься, в себя
прийти... Где бы упасть? Дожил - никого вокруг... Федосеич! Как же я
сразу-то..."
- В Лугу поедем, - повернулся Челищев к притихшему извозчику.
- Куда?! Нет, это уже без меня... - начал было протестовать тот, но резко
осекся, увидев извлеченные Сергеем из недр грязных штанов две сотенные
купюры бакинских <Бакинские - доллары (жарг.)>.
- А... Я сейчас, мне только домой позвонить надо, предупредить, что...
- Иди, звони, - устало махнул рукой Челищев и, увидев нерешительность в
глазах водителя, вымученно усмехнулся:
- Да не бойся ты за свою банку, кому нужна эта развалюха... Иди звони...
Да, еще пива мне возьми пару банок в ларьке, а то меня совсем бодун
забодает...
Егор Федосеевич Алексеев - в прошлом известный в Петербурге тренер по
дзю-до, воспитавший не одного чемпиона. Прошел через его руки когда-то и
Челищев. Федосеич любил его, выделял за прекрасную, природой подаренную
технику выполнения приемов, но ставку на Сергея никогда не делал: "Злости в
тебе нет, а без злости чемпионами не становятся..."
Федосеич был талантлив и авторитетен, но слишком независим и чудаковат,
чтобы занимать высокие посты среди чиновников от спорта. Что-то кому-то он
не так сказал или даже по роже дал какому-то деятелю... Через несколько
месяцев его круто подставили, завели уголовное дело по факту хищения талонов
на питание спортсменов во время сборов... Сергей, уже работавший в то время
в прокуратуре города, пытался помочь, но пару лет Федосеичу пришлось-таки
потоптать зону... Выйдя по амнистии, он из Питера уехал, обосновался на
маленьком хуторке под Лугой, оставив городскую квартиру бросившей его
молодой жене-теннисистке... После зоны Федосеич как-то сразу постарел,
огородничал и жил отшельником. Изредка его навещали лишь самые любимые
ученики, в число которых входил когда-то и Челищев...
К хибаре Федосеича "москвич" доплелся лишь под утро, когда Сергей уже
влил в себя четыре банки пива. Похмелье не отступало, сжимало липкими
тисками грудь, сбивало дыхание и лихорадочно потряхивало все тело. Челищев
еле вылез из машины, которая, тут же развернувшись, торопливо затарахтела в
обратный путь...
Федосеич открыл дверь сразу, словно всю ночь поджидал Сергея. Спокойно
осмотрев Челищева с головы до ног, старый тренер угрюмо поинтересовался:
- Давно запил?
Сергей измученно мотнул головой и вытер со лба испарину;
- Не помню, давно... Дней пять... или шесть. Старик крякнул, осмотрел еще
раз одежду Челищева и буркнул:
- Сымай! До исподнего раздевайся и на диван ложись, пледом укройся...
Сергей бросил одежду грязным комом у порога и со стоном опустился на
старенький диван. Федосеич пошуровал в шкафу, вытащил бутылку, налил
полстакана.
- Пей залпом. А то загнешься еще, пока я баню истоплю и все остальное
приготовлю.
Челищев выпил. Это была спиртовая настойка с каким-то необычным
привкусом, но разобраться в своих ощущениях до конца Сергей уже не смог,
потому что впал в странный полутранс-полусон... Остатками сознания Сергей
как-то реагировал на то, что Федосеич отнес его на руках в баню, потом
заставил выпить большую кружку какого-то травяного варева, от которого
Челищева долго выворачивало наизнанку, потом старик парил его и снова
заставлял что-то пить. Последнее, что запомнил Челищев перед тем, как
окончательно провалиться в забытье, - это как Федосеич расспрашивал его, а
он, еле ворочая языком, отвечал... Потом глаза старика стали расти,
надвинулись на Сергея, и он утонул, растворился в них...
Он проснулся с абсолютно ясной головой, но руки и ноги были совершенно
ватными, слабыми, как у новорожденного.
Челищев повернул голову и встретился глазами с Федосеичем, сидевшим за
столом и прихлебывавшим чай из большой кружки.
- Ну что, жив, охломон?
- Еще не знаю, - честно ответил Сергей, ощупывая себя непослушными
руками. На Челищеве было надето старенькое, но чистое армейское бязевое
белье, но когда его переодевал Федосеич - Сергей не помнил.
- Какой сегодня день? Сколько я проспал?
Старик фыркнул в кружку.
- Продрых ты ровно сутки. Хорошо - вовремя приехал. Еще бы немного попил,
и - привет горячий... Мог бы запросто ласты склеить. Ладно, давай к столу,
алкашонок...
Челищев откинул старый плед, поднялся с дивана и сам не понял, как
очутился на дощатом полу - ноги не держали напрочь.
Федосеич даже не переменил позы - продолжал прихлебывать чай.
- Молодец, страховку еще помнишь, в падении группируешься правильно...
Чего разлегся-то?.. К столу давай. Идти не можешь - ползи... Меньше себя
жалей, больше думай о том, что сделать надо...
Сергей заскрипел зубами и на четвереньках пополз к столу. Пока он
вскарабкивался на скамью, старик налил огромную керамическую кружку
какого-то горячего отвара.
- Пей. Как допьешь - гулять тебя поведу. Сам себя будешь выхаживать...
От травяного взвара Челищева пробил горячий пот.
- Мне завтра назад в Питер надо. Желательно в человеческом виде.
- Завтра? Жаль, еще бы пару денечков, ты бы у меня совсем огурцом стал...
Ну, завтра так завтра... Погуляем сейчас, потом поешь и снова спать будешь.
А травки из тебя всю дурь выдавят. Расслабься сейчас, потом думать будешь.
Федосеич выгуливал Сергея целый день, отвлекал от черных мыслей
разговорами, рассказывал разные смешные случаи из своей тренерской практики.
Словно по взаимному уговору, они не касались причин, приведших Челищева на
хутор в таком скотском состоянии... К вечеру пошел снег. Огромными мокрыми
шапками он налипал на ветви деревьев в саду, гнул их к земле... Старик
перехватил взгляд Сергея на заснеженные деревья и спросил:
- Ничего это не напоминает тебе, Сережа?
- Нет. А что? - встрепенулся Челищев. Федосеич помолчал, покачал головой
укоризненно.
- Да, многое ты подзабыл... Основной принцип дзю-до был когда-то открыт
человеком, который вот так же смотрел на заснеженные деревья. Снег гнет
ветки, и чтобы не сломаться под тяжестью, им нужно склониться до самой
земли. Тогда снег сам соскользнет, а ветки распрямятся... Силу противника
нужно использовать против него же.
- А если противников слишком много?
- Слишком много - как раз не очень страшно: они обязательно будут мешать
друг другу. Тебе же нужно лишь сделать правильный отсчет своих движений.
Побеждает не тот, кто самый сильный, а тот, кто правильно концентрирует свои
силы в нужном направлении...
- Знать бы это направление, - невесело усмехнулся Сергей.
- Это знание живет в тебе, постарайся услышать его... Оно заложено в
каждом человеке, но большинство не желает с ним считаться...
Помолчали. Покачивающиеся на ветру заснеженные ветки завораживали Сергея,
словно гипнотизировали. В шелесте снега и свисте ветра слышались какие-то
знакомые голоса...
- Пойду баню топить, а там - поужинаем да и спать пораньше ляжем, - голос
Федосеича вывел Челищева из оцепенения, и он тряхнул головой:
- Егор Федосеич... Я вчера вам что-нибудь рассказывал?.. Ну, такое, не
совсем обычное?.. Старик усмехнулся:
- Да уж наговорил - три вагона арестантов... Не знаю даже - верить ли или
бредил ты... На антибиотик какой-то жаловался... Ты что, водку еще и
таблетками какими-то заедал?
Сергей опустил глаза:
- Нет. Антибиотик - это человек такой, точнее - нелюдь. Я... Вы лучше
забудьте все, что я говорил... Мог сболтнуть что-нибудь, что вам беду
принесет.
Федосеич нахмурил брови:
- Ты, Сережа, за меня не решай, что мне лучше... И стращать меня не надо,
поздно уже. Я все свое давно отбоялся, оттого и покой в душе обрел.
Болтливостью я и смолоду не отличался, а расспросить тебя вчера должен был -
мы давно не виделись, и я понять хотел, что за человек ко мне пришел.
- Ну и что за человек, каково заключение? - попытался иронизировать
Челищев.
- Человек пока что... Раз душа болит... Не жалел ты, видно, душу-то свою,
всю ее поранил... Ладно, пойду баню топить... За ужином поговорим, если
захочешь...
После бани Сергея совсем разморило, он размяк и вдруг, неожиданно для
самого себя, начал рассказывать Федосеичу все свои злоключения - подробно и
без прикрас... Старик слушал, не перебивая, лишь изредка прихлебывал из
кружки остывший чай. Потом они долго сидели молча, пока наконец Сергей не
поднял голову:
- Что мне теперь делать-то, а, Федосеич? Старый тренер посопел в кружку,
потом взглянул Челищеву прямо в глаза.
- Это ты сам решить должен, Сережа. Только сам, и никак иначе... Одно
только скажу; жизнь никогда не захлопнет за тобой одну дверь, не открыв
другую... Думай, Сережа, думай... А сейчас - пошли спать. Завтра тебе
вставать рано, если днем в Питере хочешь быть.
Утром Федосеич отдал Челищеву выстиранную и выглаженную одежду и подвез
его на мотоцикле в Лугу.
- Ну, с Богом, сынок... Я в тебя верю, ты - хороший парень, переможешь
беду и себя обретешь. Меня знаешь как найти, всегда тебе рад буду. Береги
себя.
Они обнялись, и Сергей, не оглядываясь, пошел на вокзал...
Днем он уже был в Питере и сразу начал искать Виктора Палыча. Антибиотик
словно ждал его звонка - сидел в кабинете "У Степаныча". Особой радости,
услышав голос Сергея, он не выказал и добрым дедушкой не прикидывался.
- Нашлась пропажа? Нагулялся?
- Да я, как сказали - Доктор передавал, чтоб через три дня... - начал
оправдываться Челищев, но Антибиотик перебил его:
- Ладно. Потом переговорим. Подходи к восьми вечера на угол Энгельса и
Луначарского - там такой длинный дом стоит. Ко второй парадной подходи, тебя
встретят и ко мне проведут. Все.
Антибиотик повесил трубку. Сергей поехал домой - переодеться и умыться с
дороги. У подъезда хозяина дожидалась его "вольво". Сергей погладил машину
по заснеженному крылу:
- Хорошая ты моя... Смотри-ка, дождалась, не угнали тебя, на части не
растащили.
С поднявшимся настроением он вошел в квартиру, долго прибирался, вытирал
скопившуюся пыль, потом тщательно побрился, вымылся, надел чистую рубашку и
незаметно для себя задремал в кресле. За час до назначенного Антибиотиком
времени Сергей проснулся, потянулся, радуясь возвращающейся в тело силе,
смастерил себе на скорую руку чашку кофе и отбыл.
"Странное место выбрал Виктор Палыч для разговора, - думал Челищев по
дороге. - Интересно, почему к Степанычу не пригласил? Конспиративную хату
завел, наверное..."
Двор огромного П-образного дома, стоявшего на углу Энгельса и
Луначарского, был пустым и темным. Сергей вышел из машины и, не торопясь,
пошел ко второму подъезду. Он не оглядывался, поэтому не заметил, как
скользнули за ним три тени. Они бесшумно настигли Челищева, и внезапно
Сергей ощутил, что на него сзади напялили грубый длинный мешок, через
который в грудь уперлось острое лезвие:
- Жить хочешь?! Тиха будь!
На руках Сергея щелкнули наручники, и его, придерживая с двух сторон,
куда-то быстро повели. Взревел мотор автомобиля, чьи-то руки нагнули
Челищеву голову, а потом толкнули в спину. Он упал на заднее сиденье
автомобиля, и почти сразу его перекатили на пол. Невидимки сели в машину.
Те, кто устроились сзади, поставили ноги на Сергея и на всякий случай
кольнули его ножом.
- Тиха, тиха...
Машина рванулась вперед. Сергей попытался устроиться поудобнее и сразу же
заработал пинок каблуком под ребра:
- Тиха, би-илять, скимаузе! <Скимаузе - грубое табасаранское выражение.
(Табасаране (табасаранцы) - народность в Дагестане)>
Волна липкого страха накрыла Челищева, но он попытался сосредоточиться и
просчитать ситуацию.
"Кто это? На милицию не похоже. Совсем непохоже... Комитет? Им такой цирк
зачем? Говорили с кавказским акцентом... Кто? Гурген? Зачем? Мы расстались
нормально... Чечены? Зачем?! Кто знал, что я здесь буду? Антибиотик... Но
могли и от дома вести. Куда везут? Спокойно, спокойно... Если просто
замочить хотели - уже грохнули бы... Значит, разговаривать будут... Кто?"
Машина шла на приличной скорости, и Сергей догадался, что его вывозят за
город. После резкого поворота налево дорога стала хуже, ухабы и ямы
заставили похитителей снизить скорость. Машина сделала еще несколько
поворотов и остановилась. Челищева грубо вытащили и, толкая в спину,
заставили идти. Терпкий запах навоза, пробивавшийся даже через плотный
мешок, вызвал у Сергея предположение, что он находится на какой-то ферме.
Его втолкнули в теплое помещение, щелкнули ключом наручников, но только для
того, чтобы, надев на каждое запястье по отдельному браслету, приковать его
руки к стулу... Челищева, похоже, оставили одного. Хлопнула дверь, и с улицы
отдаленно донесся чей-то голос, говоривший на незнакомом гортанном языке...
Снова хлопнула дверь, вошедший зажег свет, а потом сдернул с Сергея мешок.
Сергей огляделся. К своему удивлению, он обнаружил, что сидит прикованным
к стулу в чистой и неплохо отделанной комнате, напоминавшей гостиничный
номер: дорогие обои, ковровое покрытие на полу, хрустальная люстра под
невысоким потолком.
Прямо перед Челищевым стоял плечистый крепыш. Его вислый нос, крепкие
белые зубы и густая трехдневная щетина убедительно свидетельствовали о том,
что родина незнакомца лежит где-то рядом с хребтами Кавказа.
- Ты кто такой и зачем... - Договорить Сергей не успел - крепыш ударил
его подошвой зимнего сапога в лицо. От этого удара
Челищев вместе со стулом кувыркнулся на пол, сразу же поблагодарив судьбу
за то, что пол в комнате застелен паласом.
- Э-э, давай так, я тут спрашиваю, а ты свой рот поганый будешь
открывать, когда я скажу, да?
Кавказец одной рукой, рывком, поставил стул вместе с Сергеем на место, и
того поразила эта страшная, какая-то первобытно-зверская сила.
- Ты куда шел, а? Куда?
Сергей молча дернул щекой и отвернулся.
- Куда шел, билять?
Страшный удар кулаком в лицо снова швырнул Челищева на пол. В голове
зазвенело и зафонило, как в испорченном телефоне. Кавказец снова поднял
стул, Сергей облизнул кровь с губ.
- Гыде твой хозяин, а?
Челищев сплюнул кровь прямо на пол и выдохнул:
- Хозяин у тебя есть, а я сам по себе, сам себе хозяин.
На этот раз кавказец проявил разнообразие - одновременно ударил Сергея
ногой справа и рукой слева, так что стул лишь качнулся туда-сюда, но устоял.
Видимо, в какой-то момент Сергей отключился, потому что, когда он открыл
глаза, горец с любопытством изучал его записную книжку. Увидев, что Сергей
очнулся, белозубый сын гор ткнул книжкой Челищеву в лицо.
- Это телефон... Чей? Чей?!
Книжка была раскрыта на букве "А": кавказец показывал Сергею телефон
Антибиотика, вернее, телефон кабачка "У Степаныча".
Челищев сглотнул кровь, наполнившую рот, и прохрипел:
- Позвони да сам спроси... Глядишь, все и выяснится...
Кавказец распрямился, нехорошо улыбнулся и потряс книжкой.
- Умный, да? Ты сейчас у меня ее есть будешь, вместе с кожей, клянусь!..
Удар, оранжево-красные брызги в глазах... Прежде чем навалилась
спасительная чернота, вспомнилась Сергею скорченная окровавленная фигурка
Винта в гараже у Гургена...
Он очнулся от звука льющейся воды. Открыв глаза, Сергей увидел, как горец
наполняет ванну в маленьком санузле, примыкавшем к комнате.
- Сейчас все мне расскажешь. Плавать сейчас будешь, да...
Сергей скрипнул зубами и почувствовал - один зуб слева еле держится.
Челищев харкнул в кавказца, но плевок не долетел.
- Ты не горец, ты - шакал и трус. Расцепи мне руки, чурка! Будь
мужчиной!!
Глаза у небритого крепыша подернулись розовой пленкой.
- Что ты сказал?! Зарэжу!
"Все. Сейчас он меня забьет, - устало и как-то отрешенно подумал Сергей.
- Глупо-то как... Я же вовремя пришел на стрелку. Что случилось? Люди
Антибиотика должны были заметить... Меня искать должны... Или Виктор Палыч
решил меня разменять?.."
Между тем Антибиотик был рядом. Виктор Палыч сидел в соседней комнате в
кресле и через зеркало, прозрачное с его стороны, с недовольным видом
наблюдал сцену допроса Челищева...
Когда Сергей, похоронив Гуся, исчез на несколько дней, Антибиотик впал в
ярость, быстро сменившуюся самыми неприятными подозрениями... Виктор Палыч
не любил, когда его люди выпадали из поля зрения - мало ли какие возникнут
контакты нежелательные... А от таких контактов и до вербовки недалеко...
Правда, на Сергее висел покойный Гусь, и, мало того, Челищев сам отдал
Виктору Палычу объяснительные всех свидетелей драки. Но в том-то и дело, что
по этим объяснительным выходило, будто Сергей лишь защищался... Да ведь
бумажки-то в один момент переписать можно...
Нет, в ментовку, к бывшим друзьям, Челищеву хода не было... Все это
Виктор Палыч разумом понимал, но все же исчезновение Сергея заставляло его
нервничать... Если бы только одних ментов приходилось опасаться. Через
несколько дней Челищева, правда, обнаружили - в дупелину пьяного, в каком-то
кабаке, заросшего и страшного... Вполне возможно, что мальчик просто стресс
снимал, от убиения Гуся полученный. И все же... Береженого Бог бережет -
поэтому, когда Сергей позвонил и сообщил, что вернулся и оклемался, решил
ему Виктор Палыч небольшую проверочку устроить...
Своих людей, как назло, под рукой было мало - пришлось Антибиотику
обратиться к группе дагестанцев, точнее - табасаранцев, возглавляемых неким
Магомедом Магомедовым по кличке Мага. Эти даги были интересными ребятами. В
городском раскладе они стояли особняком, не примыкая ни к "черным", ни к
"белым", потому что были по сути своей чистыми наемниками. Маге было все
равно, от кого получать деньги. Все это знали, и всех это до поры
устраивало. Магу часто привлекали для того, чтобы склонить под крышу
бизнесменов - "даги" устраивали беспредельный наезд на какого-нибудь барыгу,
сверкали зубами и кинжалами, а потом появлялись спасители - родные русские
бандиты... Как Мага умудрился остаться живым за несколько лет такой
интересной работы, можно было только удивляться...
Антибиотик смотрел на разбитое лицо Челищева и зло покусывал тонкие губы:
"Кретин черножопый... Всю идею обговнял!" Маге было поручено похитить
Сергея, привезти его в загородную гостиницу, лишь недавно переделанную из
обычной свинофермы, и грамотно прокачать на вшивость. Но, видно, правду
говорят, что самые красивые комбинации могут быть угроблены бездарным
исполнением... Вместо тонкой "прокачки" табасаранец, напрочь, видимо,
позабыв инструкции, начал Челищева тупо бить, задавать совершенно идиотские
вопросы, зачем-то совал Сергею записную книжку в лицо... "Урюк вонючий...
так он сейчас ему последние мозги поотшибает... А мальчонка-то - ничего,
крепко держится".
Заметив, что Мага окончательно завелся, Виктор Палыч, досадливо крякнув,
решил выйти из-за кулис.
Сергей с отчаянием ждал новых, добивающих ударов, когда в комнате
раздался знакомый голос:
- Хватит, Мага, завязывай! Ты и так норму перевыполнил, ударник хренов!..
Мага затормозил в полуметре от Челищева, возмущенно цокнул языком,
хлопнул себя по бедрам и что-то забормотал с явным раздражением.
- Ты полопочи, полопочи мне еще! - озлился Виктор Палыч. - Делай, что
велят! Давай, пришли кого-нибудь наручники снять - и живо отсюда!
Мага укоризненно покачал головой, остывая, недобро подмигнул Сергею на
прощание и вышел за дверь. Антибиотик аккуратно, чтобы не испачкать в крови
дорогой костюм, обошел Челищева и с кряхтением уселся в кресло у стены.
Сергей усмехнулся разбитыми губами - все вставало на свои места.
- Добрый вечер, Виктор Палыч, спасибо за гостеприимство, за интересный
спектакль! Браво!
Антибиотик нервно побарабанил пальцами по журнальному столику:
- Что касается спектакля, то тут мне за тобой, Сереженька, не угнаться...
Ты у нас на весь Питер цирк закатываешь... С драмкружком из одного актера!
Их диалог прервал вошедший в комнату молодой дагестанец, который,
покосившись на Виктора Палыча, стал возиться с наручниками, сковывавшими
руки Челищева. Как только кольца браслетов разомкнулись, Сергей молча ударил
кавказца кулаком в ухо. Тот отлетел к двери, упав на четвереньки и зашипел,
как кошка.
- Хватит! - Антибиотик рявкнул так, что, казалось, зазвенела люстра под
потолком. А может быть, это в голове у Сергея продолжало звенеть от ударов.
Сделав дагестанцу знак рукой - мол, убирайся, - Виктор Палыч резко
повернулся к Челищеву:
- Ты что на черножопых срываешься?! Давай уж прямо на мне! Это ведь я им
сказал с тобой, э-э-э... профбеседу провести. Правда, заставь дураков Богу
молиться - они весь лоб расшибут. Как у тебя лоб-то, цел? Хорошо, успел я
вовремя.
Сергей, стиснув зубы, катнул желваки на скулах и сморщился от боли:
- Значит, повоспитывать меня решили?! Антибиотик укоризненно вздохнул,
поднялся из кресла, достал из бара в стене бутылку вина:
- Ты, Сережа, щечками-то на меня не дергай... Ставки в нашей игре тебе, я
думаю, известны? Побеждает сильнейший, а ты себя слабым показал... Старые
люди раньше говорили: падающего подтолкни. А тебя и подталкивать не надо
было... Все питерские кабаки собой обтер. М-да... Винца выпьешь?
Челищев мотнул головой.
- Вот это правильно, ты свое попил, надолго хватит... А что касается всех
этих, как ты выразился, спектаклей, - Виктор Палыч обвел рукой комнату, -
надо же было тебя как-то в чувство привести... Ты не один работаешь, с
людьми, да вдруг взял и на всех плюнул. Коллектив такого не прощает... И
хватит об этом. Я надеюсь, ты все понял правильно и на меня, старика, не
обижаешься? - Голос Антибиотика стал ласковым до вкрадчивости.
Сергей опустил глаза, чтобы не видны были загоревшиеся в них холодные
черные огоньки.
- Не обижаюсь...
- Вот и правильно, - заулыбался Виктор Палыч. - Обиженных, как ты знаешь,
ебут все, кому не лень, или, как учит нас мудрая народная пословица, на них
еще и воду возят...
Ненависть жаркой волной затопила сознание Сергея. "Ах ты, упырек! Два
шага сделать, до горла дотянуться... И все! И все, отсюда я уже не выйду...
Рано, рано пока..." Волна схлынула, оставив после себя липкую испарину,
выступившую по всему телу...
Между тем Антибиотик продолжал:
- Ладно, будем считать, что забыли и проехали. Давай о деле поговорим.
Пока ты э-э-э... развлекался, появилось много вкусной работы. Криминала
никакого, всего лишь маленький ченч, который предлагают наши старые друзья
из Сибири... Ты меня слушаешь?
- Да-да, Виктор Палыч, конечно, - Челищев с трудом заставил себя
улыбнуться. - А что конкретно я должен делать? Обеспечить гарантию
проведения сделки вместе с этими вашими гориллами?! Антибиотик, уловив
что-то в тоне Сергея, недовольно поморщился:
- При чем тут гориллы... Не о них речь, не о том ты думаешь... Гориллы
сегодня есть - завтра их нет, а мы, Сереженька, будем всегда, мы мастеровые
потому что. Ладно, конкретно поговорим завтра вечером. Часикам к семи
подъезжай к Степанычу, выспись как следует, себя в порядок приведи...
Виктор Палыч небрежным жестом вынул из кармана костюма толстую "котлетку"
долларовых купюр и бросил ее на колени Сергею:
- Это тебе... на лекарства и стоматолога. Ну-ну, не хмурься на старика.
Научись причины всех своих проблем в себе находить, глядишь - и проблем
меньше станет... Ты поезжай-ка сейчас прямо к Карине, в сауну, пусть они
тебя по полной программе к жизни воскресят... Они там - настоящие мастера,
доверяйся им смело. Карина, между прочим, - кандидат наук, не так давно еще
в Лесгафта доцентом работала...
Антибиотик направился к выходу и, уже взявшись за ручку двери, оглянулся:
- Машину свою за воротами найдешь, ключи - в замке.. Да, Катерине
Дмитриевне позвони, не забудь... Она тут, когда ты пропал, чуть с ума не
сошла и нас всех задергала - найдите да найдите! Она девушка правильная, а
ты ее психовать заставил. Нехорошо. Друзья так не поступают...
Виктор Палыч сделал нажим на слове друзья, хитренько улыбнулся (очень
Сергею не понравилась эта улыбочка) и вышел. Челищев долго сидел неподвижно,
смотрел на пачку долларов у себя на коленях, потом взял ее непослушными,
будто чужими пальцами и засунул в карман. Осторожно встал (голова гудела, но
кружилась лишь чуть-чуть, можно было ждать худшего) и вышел из комнаты.
Во дворе с удивлением огляделся: он стоял в центре стандартной
свинофермы, переделанной в настоящий загородный пансионат. Судя по всему,
переоборудование еще не закончилось, потому что во дворе аккуратными
штабелями были сложены стройматериалы, заботливо укрытые пластиковыми
полотнищами...
- М-да... Бордель для одинокого бизнесмена... Эй, есть тут кто живой?!
Сергею казалось, что народу на ферме-пансионате много, только все
попрятались, затаились, рассматривают его из своих нор... На окрик вышла
откуда-то лишь бабка в ватнике, которая, не задавая вопросов, стала отпирать
ворота. "Странно, - подумал Челищев. - А куда же Антибиотик делся?.. Ворота
заперты, да и шума мотора не было... Хитрое местечко - эта фермочка..."
- Как до Питера-то добраться? Бабка махнула рукой в темноту:
- Езжай прямо, через километр на трассу выберешься, там налево - и до
города рукой подать будет...
Сергей взглянул на циферблат - стрелки отцовских часов холодно светились
во мраке, подбираясь к одиннадцати. "Надо бы часы-то спрятать, уж больно
приметные... Как их только Антибиотик не заметил... Ладно, поехали к Карине,
Сергей Саныч, может, хоть там по морде бить не будут..."
До оздоровительного центра Челищев добрался быстро, припарковал машину у
входа и, буркнув охране, чтобы позвали Карину, направился в бар. Он не успел
еще развалиться в пластиковом кресле, как услышал торопливые легкие шаги.
- Ой, Сергей Александрович, что это с вами?
Карина, глядя на лицо Челищева, испуганно прикрывала ладошкой рот.
Дорогой "найковский" спортивный костюм выгодно обтягивал ее сильную фигуру.
Сергей улыбнулся и процитировал Семен Семеныча из бессмертной "Бриллиантовой
руки":
- Да вот, Карина, "споткнулся - упал, очнулся - гипс".
- Ой, Сергей Саныч, какая же у вас трудная работа... Кто вас так
разукрасил?
- Злые люди, Кариночка, понаставили везде капканов, понимаешь... Сможешь
со мной что-нибудь сделать? А то с таким лицом в демократической России по
улицам ходить не рекомендуется - застрелят без предупреждения. И опознать
потом не смогут...
Карина с сомнением покачала головой:
- Ну, все что можно, мы, конечно, сделаем, но дня два-три все равно
придется немножко косметикой попользоваться, если на люди выходить
собираетесь... Пойдемте, Сергей Саныч, в кабинет... А в сауну вам пока не
стоит:
Ваши украшения слишком свежие, им, наоборот, сейчас холод нужен...
Карина долго колдовала над лицом Сергея, прикладывала лед к синякам,
потом наложила какие-то мази. Затем она уложила Челищева на массажный стол,
раздела и стала бегать по его телу прохладными сильными пальцами... Сергей
стал расслабляться, его потянуло в сон... Сквозь дрему он чувствовал, как
Карина переворачивает его на спину, и, кроме ее пальцев, Сергей ощутил
прикосновения языка. Или это Катя целует его? А может быть, Наталья? Юля?
Лица женщин проносились калейдоскопом перед закрытыми глазами Челищева, он
застонал, поймал рукой Карину за шею и стал глубже втискивать свой член в ее
мягкие влажные губы... Видно, и впрямь Карина знала секреты массажа, потому
что еще ни разу до этого Сергей не трахался во сне, если не считать
юношеских мечтаний, конечно... Он кончил и, словно в обморок упал, в
глубокий колодец провалился, темный, но теплый. Ничего вокруг, лишь темнота
и покой, только сверху чей-то голос:
- Спи, Сереженька, ты хорошо поспишь сейчас, все силы вернутся...
Кто говорит это? Голос знакомый, а вспомнить нет сил, сил нет ни на
что...
Челищев крепко спал. Карина долго смотрела на него, потом заботливо
накрыла огромным махровым полотенцем, вздохнула и выскользнула из массажного
кабинета.
Она прошла в пустой бар, налила себе рюмку коньяку, закурила и с усталой
тоской закрыла глаза. Потом невесело усмехнулась чему-то, подвинула стоящий
на стойке белый с золотом телефон, стилизованный под старину, и стала
набирать номер.
- Алло, Катерина Дмитриевна?.. Добрый вечер... Да я знаю, что ночь уже,
но вы говорили, если Сергей Александрович появится, сразу позвонить... Да,
он здесь, у нас... Хорошо.
Положив трубку, она закурила снова, потом встряхнулась и громко сказала:
- Жорик, где ты там?! Кофе мне свари покрепче и "Амаретто" туда капни.
Маленький барменчик возник, словно прятался под стойкой и ждал этих слов.
С сочувствием глянув на Карину, он засуетился у кофеварки.
- Какая подлая штука жизнь, Жорик...
Челищев просыпаться не хотел, ворчал, постанывал, не понимая, кто его
будит и зачем.
- Просыпайся, Сережа... Сергей Саныч, к вам сейчас приедут.
Сергей сел на массажном столике, свесил ноги и непонимающими глазами
уставился на Карину.
- Кто приедет? Карина отвела глаза:
- Катерина Дмитриевна... Вы уж извините, Сергей Александрович, но мне
было велено, если только появитесь - позвонить...
- Так... - Челищев начал одеваться, покачивая головой. К встрече с Катей
он не был готов, оттого занервничал и разозлился. Карина как-то по-детски
шмыгнула носом.
- Сережа, не сердись. Я ведь человек подневольный.
Катерина ворвалась в массажный кабинет, как тайфун, цунами и ураган,
вместе взятые
- Ты... Ты позвонить мог?! Ты мог хотя бы позвонить?! Какая же ты
скотина!
Сергей не успел даже рта открыть, как Катя подскочила к нему и с размаху
влепила звонкую пощечину.
Сергей остолбенел. Чего-чего, а вот таких семейных разборок он совсем не
ожидал.
- Ты что делаешь-то, Катя! - попытался было урезонить ее Челищев, но
Катерина, судя по всему, вошла в раж - вторая пощечина обещала быть не
последней, если бы Сергей не перехватил запястья Катиных рук.
- Ты что?! Что вы все меня по голове-то бьете?! Я вам что - груша
боксерская?! Тоже мне, макивару нашли...
- Пусти, пусти меня, скотина безмозглая! - Катя шипела и вырывалась, как
взбесившаяся кошка; опасаясь, что она начнет пинаться, Сергей развернулся к
ней левым бедром.
Карина стояла у двери с приоткрытым от удивления ртом.
- Катя, успокойся, люди же смотрят!
- Вон! - рявкнула Катерина, обернувшись на Карину. Та, скрывая усмешку,
скользнула за дверь:
- Я вам сейчас кофеечку приготовлю...
- Вон! - Карина исчезла, а у Кати, видимо, энергетический выброс
закончился, она обмякла в руках Сергея и заплакала.
- Господи, какая же я дура!
У Челищева екнуло сердце, он хотел было обнять Катерину, прижать к груди,
поцеловать мокрые глаза, но всплыли в памяти голос Гургена и безвольная,
окровавленная фигура Винта. Сергей почувствовал, как давит на правом
запястье браслет отцовской "Сейки"... Он перевел дыхание и усадил Катю на
белый пластиковый табурет.
- Какая же я дура, - повторяла Катерина с упорством испорченного
граммофона. Сергей вздохнул:
- Катя, прости меня... Я... Ты же уже знаешь все... Эта история с Гусем
доконала, нервы сдали совсем, я с катушек и поехал. Словно затмение нашло
какое-то...
Он чувствовал, что слова получаются какими-то фальшивыми, но, видимо,
даже такие оправдания Катерине были нужны.
- Но позвонить-то можно было? Я ведь... Я ведь чуть с ума не сошла...
Сереженька... Как же ты мог...
Она обхватила Сергея руками за бедра и прижалась лицом к его животу.
В животе у него стало пусто и холодно, как при полете вниз с американских
гор. "А как же ты могла: знать, что моих родителей убивать собираются, - и
молчать?!!" - чуть было не выкрикнул ей в затылок Сергей, но лишь закашлялся
- язык почему-то отказывался повернуться, а в следующее мгновение он уже
взял себя в руки.
- Прости меня, Катюшка, больше такое не повторится... Я обещаю...
Она судорожно вздохнула-всхлипнула и подняла глаза:
- Горе ты мое луковое... Я... Да что там говорить... Мне два дня уже как
в Сибири быть надо - Виктор Палыч в командировку посылает. Я тянула под
разными предлогами - тебя хотела увидеть, убедиться, что ты жив... Вот,
спасибо, убедилась... Можно лететь спокойно, самолет через три часа.
- В Сибирь? Тебе в Сибирь лететь надо? - удивился Челищев.
Он вспомнил, как Антибиотик говорил ему о предстоящей "вкусной" работе с
сибирскими коллегами.
- Да, в Сибирь... А что тебя так удивило? Сергей объяснил, и Катя устало
усмехнулась. Похоже, мы с тобой по одному и тому же делу работать будем. Как
комсомольцы в известной песне - тебе на запад, мне - на восток.
- А что за дело-то?
- Алюминий, что же еще... Сибирский алюминий... Виктор Палыч тебе все
завтра подробно расскажет, давай не будем сейчас о делах. Просто помолчим
немного перед дорогой, Сереженька...
Она снова уткнулась ему в грудь лицом, а он молча гладил ее по волосам
одеревеневшими пальцами... Смутно было на душе у Челищева. Женщину, которую
обнимал, Сергей и любил, и ненавидел одновременно.
В оздоровительном центре было тихо, как в заколдованном спящем
королевстве. Из массажного кабинета не доносилось ни звука. В баре над двумя
остывающими чашками кофе неподвижно сидела, ссутулившись и подперев щеку
рукой, усталая и сразу как-то постаревшая Карина...
Весь следующий день Сергей отсыпался, вставая с кровати лишь для того,
чтобы поесть. Организм брал свое - на Челищева напал страшный жор,
периодически сменявшийся приступами сонливости. Из этого "берложьего"
состояния Сергея вывел звонок в дверь. Он открыл, не поинтересовавшись, кто
звонит - после всего случившегося за последние две недели чувство опасности
почти атрофировалось. На пороге стоял улыбающийся Толик-Доктор. Неизвестно
почему, Челищев обрадовался ему, как близому другу, которого не видел
несколько лет:
- Толян! Елки-палки, заходи, а я думал, ты с Катериной в Сибирь полетел.
Доктор несколько смешался от такого радушного приема:
- Да нет, Сергей Саныч, с Катериной Дмитриевной Танцор полетел со своими
пацанами, а мне велели к тебе пристегнуться.
- Толик, ты брось меня по отчеству кликать, а то я себя дедушкой
чувствовать начинаю... Пойдем на кухню, кофейку навернем, У меня, по-моему,
и мороженое в морозилке есть - как знал, что ты придешь, не трогал...
Челищев, измученный тишиной пустой квартиры, неосознанно радовался
появлению живого человека, оторвавшего его от бесконечных невеселых
размышлений. Доктору же такое внимание со стороны Сергея откровенно льстило,
и он стал похож на большого ребенка, изо всех сил пытающегося напустить на
себя важность.
- Ну, рассказывай, какие новости в городе, чем братва живет, а то я сто
лет уж ничего не слышал. - Говоря, Челищев накладывал Толику в огромную
суповую тарелку "атомную" порцию финского мороженого. Потом разлил кофе по
чашкам, присел к столу и достал сигареты. Доктор немедленно набил рот
холодным лакомством и, шумно прихлебывая кофе, стал степенно излагать
новости, причавкивая и негромко мыча от удовольствия:
- Ну что, все в основном, как было, но звери совсем забыковали - пацаны
со всех сторон говорят: решать что-то нужно. От них уже не протолкнуться:
раньше сидели себе на рынках да у ларьков - это еще куда ни шло, а теперь в
приличное место не зайдешь - всюду черно. "Взрослым" говорили - а они все
тянут, решить не могут... Опера... Даже опера не против, чтобы черножопым
беспредел устроить - позавчера на "пермских" в "Виктории" мусорня наехала -
всех повязали, повезли на Литейный фотографироваться, ну там, как положено,
отмудохали всех... Так вот - Водолаза двое в масках в сортир заволокли и ну
ногами месить - два ребра сломали, пидоры. Так вот - месят его, а Водолаз им
в уши вливает: "Что вы все время нас да нас. Когда "черных" плющить будете,
беспредел же в городе из-за них?" А ему мусоренок, вроде как с сожалением:
"Начальству виднее, кого в первую очередь, и не вздумайте нацменов трогать,
иначе вам совсем пиздец". Так Водолаз-то потом и смекнул, что у ментов
начальство "черными" прикуплено, опять зверьки проворнее оказались Ну а
сейчас все ждут, до зверьков все с дорогой душой дорвутся, только свистни...
Доктор солидно вздохнул и снова навалился на мороженое. Сергей изо всех
сил старался не улыбнуться.
- А так - особых новостей-то нет... Александра Иваныча еще при тебе
посадили - так и сидит... Голодных много появилось, с головой совсем не
дружат, молодые какие-то, борзые.. Да, дуэль у нас тут намечается -
Клейстер-Казанец с нашим Женькой-Питоном из-за женщины всерьез стреляться
собрались - на Коркинских озерах, картечью. Ну дети, ей-богу... Женька-то ее
у Клейстера отбил, ну тот и завелся... Придется завтра с Ноилем встречаться,
перетирать это дело, а то придумали - мало нас менты мочат, так еще и сами
друг друга...
- Толик, а казанцы - они же мусульмане, значит - тоже "черные"?
Доктор надолго задумался, потом покачал головой:
- Нет, то, что не "черные", - это точно, они в уважухе, хотя и
беспределыцики, но и не наши они - это ясно. Они - между... Да! - Толик
хлопнул себя по лбу. - Чуть не забыл подарок-то передать, Катерина
Дмитриевна велела...
Доктор полез во внутренний карман куртки и достал оттуда черную
трубку-радиотелефон.
- "Дельта"! Крутая штука, только денег жрет - немерено... Но тебе уже
положено, сейчас все пацаны серьезные на трубках - удобно и быстро...
К кабачку "У Степаныча" Сергей с Доктором подкатили за две минуты до
назначенного времени. Толик остался в машине, а Сергей пошел внутрь. Он не
был здесь с того самого дня, как увез Гуся... Интерьер не изменился, а вот
лица официанток и барменов были Челищеву незнакомы: видно, после той истории
Степаныч решил от греха сменить персонал... Антибиотик как всегда сидел в
кабинете, потягивал красную "Хванчкару". Впрочем, потягивал, пожалуй, громко
сказано - один бокал густого красного вина Виктор Палыч мог мусолить весь
вечер...
- Сереженька, заходи, садись... Поужинаешь со стариком? - Антибиотик
вновь изображал из себя ласкового дедушку, искренне радующегося внучку, из
чего Сергей понял, что его грехи - списаны. До поры.
- Не откажусь, Виктор Палыч. Что-то ем и ем, наесться не могу...
- Так организм-то молодой, ему топливо нужно... Сейчас все мигом накроют,
а я тебе пока тему обрисую.
Прислуживать пришел старый официант, знакомый Челищеву. Время от времени
халдей бросал опасливо-уважительные взгляды то на Сергея, то на Антибиотика,
и у Челищева от неприятных воспоминаний засосало под ложечкой...
Когда ужин был подан и они остались вдвоем, Виктор Палыч неторопливо
начал говорить:
- Как ты знаешь, Сережа, я никогда за криминалом не гонялся, наоборот,
всегда считал что чем ближе к закону - тем безопаснее... Есть, правда,
отдельные, из ума выжившие - в "мерседесах" ездят, но раз в месяц идут
карманы по трамваям шарить - мол, по понятиям это.. Ну, да не о них речь, -
лицо Антибиотика зло перекосилось, видно, все-таки занимали его мысли те,
кто за понятия цеплялся... Сделав над собой усилие, Виктор Палыч продолжил:
- Так вот, в той теме, которую мы сейчас начинаем, криминалу нет. Ну,
почти нет. А суть в том, что через несколько дней из Красноярска должен
прийти эшелон с алюминием... У этого эшелона трудная, но интересная судьба,
которая нас, в принципе, волновать не должна... Нас должен, в конечном
итоге, заботить только один вагон, который совместными стараниями
превратится из гадкого утенка в прекрасного лебедя...
Антибиотик говорил долго, временами опускал некоторые подробности, но
интуиция и опыт бывшего следователя помогали Челищеву воссоздать
"выброшенные за ненадобностью" Виктором Палычем кусочки мозаики... Картина
вырисовывалась простая до гениальности.
В далекой заснеженной Сибири пыхтел трубами комбинат, выплавляющий
алюминий. Часть алюминия отправлялась потребителям, а часть накапливалась на
заводе - так называемые брак, неучтенка, полученные игрой на
минусово-плюсовых допусках, а также металл, оставляемый на комбинате для
"внутренних нужд". Быстро ли, медленно ли, но постепенно накопилось такого
"левого" металла вагонов шесть-семь. Его нужно было реализовывать, потому
что, оставаясь на комбинате, он был просто металлом, а попав, к примеру, в
Эстонию, превращался в поражающую воображение кучу долларов...
Для того чтобы алюминий дошел хотя бы до Петербурга, нужно проделать уйму
бумажной работы - и работа такая проделывалась специалистами из структур так
называемой "старой торговой мафии". Воротила из Сибири Семен Андреевич
Бородатый, по кличке Хоттабыч, хорошо знал главу питерской фирмы
"Глиноземтехинвест" Ашота Саркисовича Гаспаряна - еще по тем временам, когда
сам жил и работал в Ленинграде. Семен Андреевич договорился с Ашотом
Саркисовичем, и оба начали готовить необходимые бумаги и нужных людей.
Сделка сама по себе не была такой уж сложной - на бумаге такие сделки можно
проворачивать хоть каждую неделю, но в жизни все часто получается не так,
как задумываешь, особенно в новой России, где так много появилось хищных
острозубых ртов, готовых впиться в чужой каравай... Поэтому коммерсантам
было никак не обойтись без серьезных "охранных структур", которые должны
быть кровно заинтересованы в успехе алюминиевого проекта. Гарантом Хоттабыча
в Сибири выступал вор в законе Сэм, Гаспарян же замыкался на Антибиотика.
Переговоры между сибиряками и питерцами были сложными и многоэтажными - и
не потому, что стороны опасались кидка со стороны друг друга: совсем
непросто было определить меру ответственности за алюминиевый состав на
различных этапах, а отсюда непосредственно вытекали вопросы величины долей.
Важно было также обсудить, кто, где и сколько кому отстегивает за
"официальность".
В результате договорились, что один вагон из состава реализуется в пользу
Хоттабыча, Сэма и его людей, один - дербанится Гаспаряном и Антибиотиком со
товарищами, а остальное уходит в бездонный карман чиновников и начальников
вечно голодного российского служивого сословия... Но игра стоила свеч,
потому что за один только вагон алюминия можно было выручить не десятки и не
сотни тысяч долларов, а миллионы...
- В общем, Сережа, - подвел итог Антибиотик, - наша работа в наших руках.
Катерина Дмитриевна контролирует процесс непосредственно в Сибири. Завтра к
нам прилетает Семен Андреевич с ксерокопиями документов. Ты возьмешь наших
ревизоров и подъедешь к нему - он остановится в "Пулковской", - пусть
проверят, чтоб все в ажуре было. Доверяя - проверяй, я Сэма давно знаю: он
всю жизнь считал, что "лоха кинуть не западло"... Если с документами
порядок, везешь Семена Андреевича к Гаспаряну - пусть они дальше сами нюансы
дорабатывают. А ты с людьми встречаешь состав - его должны загнать на
овощебазу. Контролируешь и охраняешь перегрузку алюминия в КамАЗы. Смотреть
нужно в оба, потому что в Питере сейчас немерено голодной братвы развелось.
Я уж не говорю о "черных", которые с гор спустились, где коз трахали, а
здесь у нас впервые баб попробовали и сразу захотели с ишаков на "мерсы"
пересесть... Спидоносцы... А работать никто не хочет, все хотят все и
сразу... Потому, Сережа, задача у тебя важная и ответственная - быть в
готовности ударить по чужим и жадным рукам загребущим... Пройдет все
нормально, зашуршат бумажки в кармане - сразу поймешь, Сережа, что лучше -
водку пить или работать. Не сочти за намек, но Карл Маркс в свое время
правильно сказал: труд создал человека. А Карл Маркс, как все евреи, был
мужичком неглупым, в капиталах толк знал...
Виктор Палыч засмеялся, переводя дух после долгой речи. Сергей задумчиво
курил. Масштабы и размах деятельности Антибиотика почти физически давили на
него.
- Моя какая доля? - он не ожидал от себя этого вопроса, но Виктор Палыч,
похоже, ни капельки не удивился.
- Ну, давай прикинем: мы получаем "чистый" вагон со всеми необходимыми
документами - лицензиями-разрешениями. С этого вагона - треть Гаспаряну и
его людям (коммерсантов, Сережа, беречь надо, иначе они работать не будут),
треть - мусорам, извини-подвинься (генералы тоже люди, тоже кушать хотят.
Генерал - это ведь не должность, Сережа, это счастье), ну, а треть - нам...
И вот с этой трети - твои... Ну, скажем, три процента..
- Всего три? Антибиотик нахмурился:
- Работать надо, а не достоевщиной заниматься... Тогда будет не три
процента, а пять... И то, заметь, ты уже в доле работаешь.
- Мне же ребят кормить надо, - Сергей интуитивно почувствовал, что именно
торгуясь как на восточном базаре, он сможет заслужить больше доверия у
Антибиотика, успокоив его подозрительность...
- Ты за братву не беспокойся, накормим, на крайнек - сами недоедим. У них
доля особая, ты за них не переживай. Я говорю чисто о твоей доле. Она тебе
нравится? Это очень большие деньги, Сережа... К таким деньгам, кстати, нужно
осторожно относиться, с непривычки можно и не переварить, отравиться...
Сергей кивнул головой:
- Нравится. Мне все очень нравится, Виктор Палыч. Когда Бородатого
встречать?
- Завтра в десять утра в центральном холле "Пулковской" увидишь человека
лет пятидесяти с коричневым кейсом. Это и будет Хоттабыч. Ты у него
спросишь: "Не хотите ли джину с тоником?" А он ответит: "Я сам джинн..."
Виктор Палыч посмеялся над остроумностью пароля и отзыва. Сергей тоже
хмыкнул - за компанию.
- Хоттабыч - странное какое прозвище... За что он его получил?
Антибиотик сделал удивленные глаза:
- А ты, Сережа, о нем ничего никогда не слышал? Ну да, ты в те времена
еще совсем молодым был. Хоттабыч - действительно волшебник в своей сфере...
Вот, дай Бог, закончим все с этим алюминием - я тебе расскажу о нем кое-что.
У таких людей учиться надо, он - живая, можно сказать, история...
Мотнув отрицательно головой на вопрос Виктора Палыча - слышал ли он
раньше о Хоттабыче, Сергей покривил душой. Легенду про этого человека в
городской прокуратуре знали даже стажеры, но Челищев считал ее просто
следаковской байкой, не подозревая, что главный ее герой - жив и
здравствует..
Якобы был когда-то давно Хоттабыч городским чиновником средней руки. И
построил он большой девятиэтажный дом и даже заселил его людьми и подключил
ко всем коммунальным службам. Фокус был в том, что и сам дом, и люди, в нем
жившие, существовали лишь на бумаге, а на самом деле на том месте, где якобы
жили счастливые новоселы, был пустырь... Все стройматериалы и финансовые
затраты ушли "налево" - на дачи нужным людям... Больше года существовал по
бумагам дом-призрак. Потом возник акт о просадке почвы из-за грунтовых вод в
месте расположения дома, и его решено было расселить и разобрать. Люди,
которые до того не покидали своих коммуналок во временном фонде, получили
наконец квартиры в разных концах города, а дом-призрак, вызванный из небытия
заклинаниями Хоттабыча, в небытие и вернулся...
Легенда эта постепенно обросла красочными подробностями. Приходилось
Сергею слышать, что позже Семен Бородатый открыл по аналогии
магазин-призрак, который функционировал долго и успешно... Много чего
говорили, но Челищев не очень верил в эти сказки, поэтому и невнимательно их
слушал, о чем, впрочем, пожалел сразу, как услышал кличку Хоттабыч из уст
Антибиотика...
Когда утром следующего дня Сергей вместе с Доктором и тремя его бойцами
вошел в центральный холл "Пули" (так было принято называть "Пулковскую"
среди братвы), сибирская "делегация" их уже поджидала. Точнее, никакой
делегации не было. Хоттабыч - пятидесятилетний полный мужчина в старомодном
костюме, сидел в одиночестве, прижимая к животу дорогой кейс из натуральной
коричневой кожи. Сергей удивился было отсутствию охраны, но потом заметил
двух прилично одетых молодых мужчин, читающих газеты в нескольких метрах
справа и слева от Семена Андреевича. Эти люди не производили впечатления
раскачанных монстров, они вообще не бросались в глаза, но их жилистые
фигуры, спокойствие и уверенно плавные движения говорили понимающему
человеку о многом.
Челищев осмотрел свою команду и ощутил некоторое смущение, как если бы он
ввалился в оперный театр в болотных сапогах и ватнике, шокируя приличную
публику. Хоттабыч еще раз подтвердил известную, в общем-то, Сергею истину,
что теневые финансово-промышленные воротилы почему-то очень не любят видеть
рядом с собой "быков", какими норовят себя окружать разные мелкие спекулянты
из ларьков, магазинчиков и бензоколонок. Серьезные люди прилично одеты,
прилично говорят и окружают себя приличными людьми, что не мешает им быть
суперпрофессионалами.
Обменявшись словами пароля и отзыва (Хоттабыч, произнося свои слова, еле
сдерживал усмешку), Челищев и Бородатый пожали друг Другу руки.
- Ну-с, молодой человек, будемте работать? Время - деньги, я предлагаю
подняться наверх в номер и посмотреть документацию.
Сергей согласно кивнул:
- Конечно, Семен Андреевич, только я в этом не специалист, через десять
минут подвезут нашего эксперта, он и проверит все...
- Разумно, - Хоттабыч встал и назвал Сергею номер своей комнаты. - Только
я вас очень прошу - оставьте своих... э-э-э... коллег внизу. В номере они
нам не понадобятся. Пусть в автоматы здесь поиграют, что ли, - Бородатый
улыбнулся и добавил:
- Я, естественно, имею в виду игровые автоматы.
Челищев усмехнулся. Семен Андреевич был обаятельным человеком с мягким и
тонким чувством юмора.
Через десять минут точно по графику подвезли эксперта. Им оказалась седая
женщина лет шестидесяти - пенсионер-ревизор, подрабатывающая в частной фирме
"Аудитор". Похожая на Шапокляк сухонькая старушка была одета бедно и,
вероятно, работала, чтобы как-то помочь своим детям и внукам.
Когда Челищев со старушкой вошли в названный Хоттабычем номер, открывший
им на стук Семен Андреевич вытаращил от удивления глаза:
- Вот так встреча! Это и есть ваш эксперт, молодой человек? Браво!
Наталья Сергеевна - замечательный специалист, могу засвидетельствовать это
лично...
Старушка опустила голову, и на ее впалых щеках стали выступать красные
пятна. Сергей, ничего не понимая, крутил головой - от Хоттабыча к Наталье
Сергеевне. Между тем Бородатый развалился в кресле и залился жизнерадостным
смехом:
- Ой, не могу! Узнаю юморок питерских друзей... Ну-ну, Наталья Сергеевна,
не смущайтесь и не делайте вид, что меня не узнаете... Помнится, во время
последней вашей ревизии моего бывшего хозяйства я говорил, что мы еще
встретимся. Вы меня тогда еще жуликом называли, а я пытался вам объяснить
разницу между жульничеством и коммерцией. Не смог я вас тогда убедить, и
пришлось мне сменить климат на более суровый... Впрочем, в тех местах, куда
я попал, люди оказались более дальновидными, умеющими видеть перспективу...
В результате - время все расставило по своим местам, не находите, Наталья
Сергеевна? Да вы не переживайте так, я зла не помню, больше того, поверьте,
я искренне рад вас видеть! Спасибо друзьям - устроили мне свидание с
молодостью... Нет, правду говорят, в какой-то момент нужно в корне менять
жизнь и начинать все сначала...
Наталья Сергеевна поджала дрожавшие от унижения (а может быть, и страха)
губы и прошла к столу, на котором Хоттабыч разложил документы.
- Это - ксерокопии, а сам состав придет в Питер через три дня, - сказал
Бородатый, обращаясь к Сергею. - Располагайтесь, молодой человек, расскажите
мне, чем живет Северная Пальмира? Давненько я не был в ваших краях...
Пока Челищев с Семеном Андреевичем вели неспешную светскую беседу,
Наталья Сергеевна, надев старомодные очки, начала изучать кипу документов.
Работала она быстро, профессионально, время от времени доставала из
принесенного с собой детского портфельчика какие-то справочники и что-то там
искала... Примерно через час с небольшим она сложила все бумажки в
аккуратную стопочку, сняла с носа очки и, убрав их в чехольчик, сказала,
обращаясь к Сергею:
- Документы сомнений не вызывают. Я могу быть свободна?
В ее тоне сквозило тщательно маскируемое презрение к Челищеву,
Бородатому, да и к самой себе, наверное, тоже. Жалость острой иглой кольнула
Сергея, и он поднялся навстречу старой женщине:
- Конечно, конечно... Спасибо, Наталья Сергеевна, вас проводить?
- Не стоит. Дорогу я найду сама. Всего доброго. Она слегка нагнула голову
и, не встречаясь глазами с разулыбавшимся Хоттабычем, вышла.
Семен Андреевич покачал головой:
- Нищая старость - это ужасно... Все-таки удивительное у нас государство
- больше всего обижает именно тех, кто фанатично его защищает... Хотя, может
быть, это высшая плата за фанатизм? Как знать, как знать...
Он оторвался от своих размышлений вслух и повернулся к Сергею, подтолкнув
к нему документы:
- Забирайте, молодой человек, это ваше. Отдайте их Гаспаряну - и я жду от
него звонка. Я Ашотика не видел... Позвольте... Да, больше пятнадцати лет...
Господи, как бежит время! Вам этого еще не понять... Пятнадцать лет! Вы не
поверите, но пятнадцать лет назад уважаемая Наталья Сергеевна была еще
женщиной вполне в соку - а сейчас... Все мы не молодеем... Да, так вот - я
буду отсыпаться и отдыхать. Выходить из гостиницы не собираюсь так что Ашот
сможет меня найти немедленно. Всего доброго - но мы, как я понимаю, не
прощаемся...
Сергей спускался в холл и удивлялся, как в течение такого короткого
промежутка времени один и тот же человек может сначала полностью обаять, а
потом вызвать чувство брезгливого омерзения. А именно это чувство
зашевелилось в груди Челищева, когда Хоттабыч, похохатывая,
покровительственно смотрел на Наталью Сергеевну.
Выйдя из гостиницы в компании Доктора и его братков, Челищев вынул
радиотелефон и, ловя на себе почтительные взгляды прохожих и испытывая от
этого какое-то детское удовольствие, набрал номер офиса
"Глиноземтех-инвеста". Ответила, видимо, секретарша.
- Будьте добры Ашота Саркисовича.
- Одну минуточку, а кто его спрашивает?
- Это Сергей Челищев, адвокат... Через несколько секунд Гаспарян взял
трубку.
- Ашот Саркисович, это Челищев. Я только что забрал документы у Семена
Андреевича...
Договорить Сергею Гаспарян не дал:
- Молодой человек, не надо по телефону. Зачем эфир сотрясать, посторонних
людей беспокоить... Приезжайте, поговорим...
В трубке раздались гудки отбоя. Челищев кивнул Доктору и пошел к своему
"вольво". Доктор с братками уселся в BMW. Ехать пришлось почти через весь
город - офис "Глиноземтехинвеста" располагался на Большом проспекте
Васильевского острова. По дороге Сергею показалось было, что к ним хвостом
прицепилась белая "девятка", но на Университетской набережной эта машина
исчезла, оставив быстро растаявший холодок недоброго предчувствия.
Видимо, в офисе "Глиноземтехинвеста" раньше была большая коммунальная
квартира, новые хозяева, не жалея средств, превратили ее в настоящий дворец.
Охрана, вероятно, была предупреждена заранее, потому что коротко
стриженный парень, похожий на бывшего офицера, никаких вопросов Сергею не
задавал, лишь скользнул опытным взглядом по фигуре, отыскивая пистолетную
выпуклость, и, не обнаружив таковой, проводил Сергея в приемную. Секретарша,
как и все в этом не приметном с улицы офисе, была высшего качества -
длинноногая, большеглазая, в мини-юбке и строгом деловом жакете. Она
приветливо распахнула глаза навстречу Челищеву:
- Ашот Саркисович сейчас занят - несколько минут, не больше. Может быть,
выпьете чашку кофе?
- Из ваших рук - с удовольствием, - улыбнулся Сергей и развалился в
мягком кожаном кресле. Из-за двери, ведущей, видимо, в кабинет Гаспаряна,
доносились еле слышные голоса. Учитывая, что звукоизоляция в офисе была
отличной, разговор там, судя по всему, шел на повышенных тонах. Секретарша
между тем вертелась в приемной. Приготавливая кофе, она умудрилась нагнуться
невероятное количество раз, так что Челищев успел рассмотреть ее задницу во
всех возможных ракурсах и подробностях. Будучи уже достаточно тертым по
разным хитрым офисам человеком, Сергей не приписывал суету девицы
исключительно на счет собственного мужского обаяния: он знал, что в
некоторых конторах на должности секретарш брали проституток-профессионалок,
задачей которых было отвлечь посетителей, сбить их деловой настрой.
Обитая черной кожей дверь в кабинет Гаспаряна резко распахнулась, и
оттуда выскочил красный всклокоченный человек в костюме-тройке. Его очки и
козлиная бородка были явно знакомы Челищеву, но он не смог сразу вспомнить,
где раньше видел это лицо. А тут еще и секретарша эта с кофе и задницей в
придачу,
- И запомни - про проблемы я слушать не желаю! Их последнее время из-за
тебя что-то слишком много стало! - донесся рассерженный голос хозяина
кабинета. Козлобородый машинально втянул голову в плечи и шмыгнул к выходу
мимо секретарши, не удостоившей его даже взглядом. Мысли Сергея перебил
Гаспа-рян - красивый, абсолютно седой сухощавый армянин вышел из кабинета,
смахивая ладонью с лица сердитое выражение:
- А-а, Сергей, если не ошибаюсь, Александрович? - Гаспарян, видимо, был
из давно обрусевших армян: по-русски он говорил без малейшего акцента.
- Не ошибаетесь, - рассеянно ответил Челищев, все еще пытаясь вспомнить,
где видел козлобородого. Почему при виде его так прыгнуло в груди сердце и
испортилось настроение?
- Леночка не успела еще вас попотчевать... кофеечком? - с двусмысленной
паузой спросил Ашот Саркисович.
- Нет, только собиралась... приступить, - улыбнулся Сергей. Гаспарян
рассмеялся, Леночка улыбалась, скромно покраснев. В приемной сразу
установилась игривая атмосфера легких дружеских подначек и милых шуток в
рамках приличия. Будто и не доносились минуту назад сердитые выкрики из
кабинета.
- Ну-с, пожалуйте в кабинет, а кофе попьем вместе. Леночка, мне, как
всегда, послаще!
В кабинете Гаспарян взял копии документов, переданных Челищеву Бородатым.
- Все в ажуре, Наталья Сергеевна проверила внимательно. Да, Семен
Андреевич был приятно удивлен этой встречей.
- Ха-ха, узнал все-таки... Хотя такое вряд ли забудешь.. Я слышал,
молодой человек, и вам приходилось людей за решетку отправлять?
Сергей напрягся.
- Приходилось.
- Нет, нет, Сергей Александрович, не подумайте, я это не в упрек вам
сказал. Наоборот, я как раз всегда больше ценил людей с... э-э-э...
разносторонним жизненным опытом.
Возникшую было неловкость в разговоре сгладила Леночка, появившись с
кофейным подносом в руках. Она тщательно расставила чашки, сахарницу и
кувшинчик со сливками на столе, показала по очереди свою попку Челищеву и
Гаспаряну и упорхнула.
- Итак, Семена вы встретили, .. - перешел к деловой части беседы
Гаспарян. Мелко прихлебывая из крошечной чашечки, он ожидающе смотрел на
Сергея.
- Да, все без накладок. Он ждет вашего звонка.
- Страшно подумать, сколько лет мы не виделись... - Ашот Саркисович
вздохнул. - Вы, Сергей Александрович, как я понимаю, будете курировать
м-м-м... вопросы безопасности нашего э-э-э... проекта?
Челищев кивнул.
- В таком случае вот что я попрошу вас сделать: вам придется вновь
навестить Семена Андреевича и передать ему - я с нетерпением жду мгновения,
чтобы его обнять, но, рискуя прослыть негостеприимным хозяином, вынужден
констатировать, что это время еще не пришло. До того как груз со всеми
лицензиями и зеленым светом уйдет к рыбоедам, наша личная встреча может быть
не правильно истолкована э-э-э... заинтересованными сторонами. Семен - умный
человек, и я уверен, что он все поймет правильно...
Сергей пожал плечами.
- А почему вы не хотите все это сказать ему по телефону?
Гаспарян усмехнулся и поставил пустую чашечку на стол.
- С некоторых пор я абсолютно перестал доверять телефонам, факсам и
телексам, чего и всем желаю. Возможно, кому-то я покажусь смешным, но это
обстоятельство меня волнует мало. Лучше лишний раз перестраховаться, чем
потом локти себе кусать. Если будет что кусать и чем... Все это,
естественно, не означает, что мы с Семеном Андреевичем вообще не будем
общаться. Но на данном этапе, я полагаю, это общение следует вести через
доверенных лиц. Одно из таких доверенных лиц - вы, Сергей Александрович, -
Гаспарян сделал легкий полупоклон в сторону Челищева. - Другое лицо навестит
Семена сегодня в двадцать ноль-ноль. Пожалуй, у меня на сегодня все. Рад был
познакомиться, место и точное время прибытия груза вам сообщат через два
дня. Если у вас нет больше ко мне вопросов... - Ашот Саркисович развел
руками, выказывая сожаление, что нет, мол, времени подольше пообщаться с
таким приятным собеседником.
Челищев встал, попрощался и вышел. Покидая приемную, он послал Леночке
воздушный поцелуй. Она профессионально улыбнулась в ответ и, закинув ногу на
ногу, продемонстрировала Сергею "на посошок" аппетитное крутое бедро,
обтянутое тончайшими колготками.
Выйдя на улицу, Челищев закурил и попытался разобраться в своих
ощущениях. Он испытывал смутное беспокойство, тревогу и одновременно
возбуждение - как хищный зверь, почуявший свежий след... Человек в очках из
приемной Гаспаряна... Почему все время вспоминается его лицо? Где-то Сергей
его уже видел... Подошел Доктор - он с бойцами оставался на улице,
контролируя вход.
- Адвокат, все в порядке? Ты что смурной такой, босс?
Челищев растоптал окурок каблуком.
- В порядке-то в порядке, но в "Пулю" еще раз прокатиться придется...
Доктор пожал плечами - мол, надо так надо, какая разница, куда ехать, все
равно весь день на колесах.
- Толик, тут минут десять-пятнадцать назад мужик один из офиса вышел...
Доктор кивнул:
- Очкастый? Вылетел, как в жопу трахнутый. Его "Волга" ждала с
госномерами.
- А ты его раньше нигде не видел? Не знаешь, кто такой? Лицо у него,
понимаешь, знакомое, а вспомнить никак не могу...
Толик глубоко задумался, наморщил лоб, подергал себя за мочку уха, потом
отрицательно покачал головой:
- Не видел... Да я, если честно, его и не рассмотрел, я же говорю - он
как наскипидаренный в "волжанку" прыгнул и укатил...
- Ну ладно... По машинам, погнали в "Пулю"...
Бородатый переданному Сергеем сообщению не удивился, рассмеялся весело, с
еле заметным оттенком снисходительности:
- Ашотик всегда любил детективы. Когда-нибудь он со своей шпиономанией...
- Хоттабыч оборвал себя на середине фразы и поскреб указательным пальцем
переносицу:
- А впрочем, он прав. Всю жизнь с тройной страховкой работал, потому и у
хозяина на даче не бывал... Потому что умный. Вот некоторые считают, что
по-настоящему умным можно стать только после зоны... Чушь все это, Сережа. В
зоне можно только опыта поднакопить, а ума она не прибавляет. По-настоящему
умные - они на воле. За редким исключением, - Семен Андреевич сам себя
погладил по голове и снова рассмеялся:
- Ну что же, не взыщите, Сережа, что пришлось вас погонять туда-сюда, а
сейчас, наверное, можно и отдохнуть. Основная работа начнется через три
дня...
У Сергея было сильное искушение подъехать к "Пулковской" вечером и
понаблюдать, какое такое доверенное лицо от Гаспаряна подъедет к Хоттабычу,
но после недолгих размышлений он эту идею похоронил. Во-первых, гонца он мог
не знать в лицо, а народу в "Пулковской" шляется разного, как говорится,
немерено. Во-вторых, его самого могли при наблюдении "срисовать", и возникли
бы неприятные вопросы. В-третьих, время, названное Ашотом Саркисовичем,
могло сильно отличаться от реального времени встречи (учитывая страсть
Гаспаряна к конспирации, он мог вполне использовать метод "плюс-минус",
когда для вычисления истинного времени нужно прибавить или отнять несколько
часов от названного). Поэтому Челищев съездил к Антибиотику, доложил о
результатах дня и отправился домой отдыхать. Лежа на диване перед включенным
телевизом, он в который раз задавал себе вопрос; что делать?
"Чего ты хочешь, дядя Сережа?.. Как ты думаешь дальше жить? - спрашивал
он сам себя и постепенно начал формулировать ответы:
- Я хочу отомстить".
"Отомстить?"
"Ну, скажем так, рассчитаться. Воздать по заслугам. За папу с мамой, за
себя... За Федосеича, бабу Дусю и Наталью Сергеевну, за всех тех, кто сам за
себя рассчитаться не смог..." "Ты что, с мафией собираешься бороться?
Смешно".
"Не с мафией. И не бороться. Я хочу рассчитаться с конкретными людьми".
"Месть - это блюдо, которое подают холодным..."
"Да, я помню об этом. Я буду ждать удобного момента... Я буду ждать".
"А ты уверен в своем праве на суд? "Не судите, да не судимы будете", -
сказано в Писании".
"Уверен. И суда над собой не боюсь. Мой Бог в моей душе. И суд тоже..."
Этот внутренний диалог с самим собой, как ни странно, успокаивал
Челищева, убаюкивал его вместе с монотонным бормотанием телевизора... Веки
стали тяжелыми, потянуло в сон. Вдруг что-то словно толкнуло Сергея и
заставило его, стряхнув дрему, впиться глазами в экран. Козлобородый! Ну да,
конечно, как же он сразу не вспомнил!
По пятому каналу шла информационная программа "Факт". Корреспондент
рассказывал об очередном заседании депутатов горсовета. Крупным планом
показывали стоящего на трибуне Мариинки человека, которого Сергей видел у
Гаспаряна.
"...депутат Валерий Глазанов обратил внимание на недостаточное
финансирование правоохранительных структур Петербурга. При неуклонном росте
преступности в городе и по всей стране, его выступление можно считать весьма
актуальным напоминанием простой истины, что прежде чем требовать чего-то от
нашей милиции и прокуратуры, следует обеспечить условия для их нормальной
работы..."
Точно! Валерий Глазанов, депутат Петро-совета, комиссия по
правоохранительным органам! Страстный трибун, борец с коррупцией и
организованной преступностью... Сергей вспомнил тон, которым Гаспарян
разговаривал с Глазановым. Ну и ну... Хотя чему, собственно, удивляться? Как
правило, громче всех; "Держи вора!" - кричит сам вор...
Сергей закурил. Облегчение, которое наступает после того, как вспомнишь
то, что долго мучило подсознание, не наступало. Что-то еще было связано с
Глазановым, где-то еще Сергей его видел... Но сколько ни напрягал Челищев
свою память - она молчала... Сигарета догорела в пепельнице, и пришел
глубокий сон.
Утром Сергей решил привести себя в нормальную физическую форму.
Получасовая зарядка заставила его взмокнуть, как испуганную мышку. "Да,
запустил ты себя, дядя Сережа... Жирком оброс, дыхалки никакой..." Тело было
рыхловатым и плохо слушалось команд, посылаемых мозгом. Оно словно мстило
Челищеву за небрежение к себе. "Ничего. Потихонечку, полегонечку... Диетка,
зарядка. Пьянству - бой опять-таки..." - утешал себя Сергей, принимая душ.
Вода приносила ощущение свежести и очищения.
Весь день он проездил с Доктором по мелким текущим стрелкам, усердно
выполняя наказ Антибиотика: "Тебе, Сережа, сейчас нужно себя показать, чтобы
братва не думала плохо... Пацаны, между прочим, работали, пока ты в
"бухалово" опускался".
Вот Сергей и пахал, и к концу дня вместе с усталостью удивленно
почувствовал удовлетворение, как от хорошо сделанной работы. Хотя что тут
удивительного, бандитский хлеб - он только со стороны легкий. Возвращаясь
домой, он вновь заметил у себя на хвосте машину. На этот раз это было серая
"восьмерка".
"Что за черт... Мерещится мне, что ли?!" Еще три светофора - "восьмерка"
не отставала. Нарушая правила, Челищев сначала рванул вперед со скоростью
под сто километров, а потом резко, с визгом покрышек развернул машину.
"Восьмерка" по инерции проскочила мимо, человек, сидевший за рулем,
пригнулся, но Челищев успел разглядеть колючие, восточного разреза глаза...
"Вот блядство! Палыч, что ли, все успокоиться никак не может?"
Свернув в темный переулок, Сергей остановился и, еле попадая от злости
пальцами в кнопки радиотелефона, набрал номер Антибиотика.
- Алло, Виктор Палыч? Это Сергей. Опять ваши шуточки? Теперь эскорт мне
решили прицепить?
Антибиотик помолчал, потом спросил осторожно:
- А ты ничего не путаешь, Сережа? Может, показалось, с устатку-то?
- Да какое показалось...
- Ты остынь, остынь, Сереженька, - Виктор Палыч засопел в трубку,
размышляя. - Я к тебе никого не приставлял... Ты вот что, будь
повнимательнее сейчас, без ребят домой не езди. Дело-то делаем серьезное,
любопытствующих может быть много. Люди злы и завистливы. Хотя, может быть,
это и сибиряки страхуются. Я выясню. Завтра вечером нам скажут место приема
груза. Заедешь ко мне, все обсудим.
Антибиотик повесил трубку, а Сергей еще Долго сидел в машине. Чувство
тревоги не отступало.
Подъехав к дому и поставив машину на сигнализацию, Челищев огляделся.
Никого. Двор словно вымер. Откуда же тогда это звериное ощущение взгляда на
спине? Войдя в темный подъезд, Сергей прислушался, Тихо. Лишь приглушенное
бормотание телевизоров за дверями. Прижимаясь спиной к стене, Чслищев
поднялся до своей площадки, на ощупь открыл дверь и облегченно вздохнул,
лишь закрыв ее за собой.
"Нервы. Это просто нервы. Надо бы ствол взять, поносить, говорят -
успокаивает..."
Ночью ему приснилась Катя. Он пытался ее обнять, но она уворачивалась,
ускользала...
Утром, несмотря на разбитость и плохое настроение, Сергей заставил себя
сделать зарядку. Мышцы приятно заныли, и завтрак после душа доставил почти
физическую радость. Позвонил Доктор, сказал, что подъедет с ребятами через -
десять минут. Выйдя на лестницу и запирая дверь, Сергей вновь ощутил
тревогу, Повинуясь наитию, он поднялся вверх на один лестничный пролет. Из
окна, выходящего во двор, хорошо просматривались все подходы к подъезду. А
на полу у трубы мусоропровода лежали четыре свежих окурка сигарет
"Мальборо". Кто-то стоял здесь, чего-то ждал и курил не далее чем накануне
вечером... Сергей присел на корточки и ковырнул пальцем окурки.
"Блядь, вот блядь-то! - Челищев попытался успокоиться и собраться с
мыслями. Во-первых, кто-нибудь мог тут ждать девушку... Нет, не годится, у
нас в подъезде либо совсем сопливые девчонки, либо сорокалетние тетки живут
Алкаши могли выпивать? Могли, но алкаши не курят "Мальборо" и бросают обычно
остатки закуски - сырки плавленые недоеденные, бумажки... Так.. Менты? Не
похоже, слишком непрофессионально к грубо... Кто?"
С окончательно испортившимся настроением Сергей вышел во двор. Из
подъехавшей вплотную к его "вольво" "бээмвухи" улыбался Доктор.
- Босс! - заорал он на весь двор. - У нас проблемы! - И загоготал, пугая
озябших голубей. Челищев сморщился и без улыбки спросил:
- Какие проблемы?
Толик все никак успокоиться не мог, хохотал, хлопая себя по ляжкам.
Наконец, вытерев кулаком глаза, начал рассказывать;
- Ночной магазин "Пять минут" на Шаумяна помнишь? Ну, они нам платят
нормально, и мы их не душим. Там девки нормальные работают, я лично
проверял... Мы там охранника на ночь поставили, и никогда никаких проблем,
кроме пьяниц... А тут вчера объявился какой-то крутой рэкет - наехали,
охраннику башку пробили, сказали девушкам, что "крышу" их на хую вертели,
это нас, то есть, приговорили к пол-лимону утром, а то сожгут. Совсем как мы
в молодости. - Доктор снова начал ржать, всполошив двух зашедших было во
двор старушек - они шмыгнули обратно на улицу, как молоденькие. - Короче,
ехать надо, а то там у администрации со страху месячные раньше времени
начнутся. Или кончатся!
Сергей вздохнул и кивнул головой. Прежде чем открыть дверь своей машины,
он вдруг под обалдевшим взглядом Толика оперся руками на асфальт и заглянул
под днище "вольво". Покрутив головой и не найдя ничего подозрительного,
Сергей встал и отряхнул руки.
- Ты че, Адвокат?! - Толик открыл рот от удивления.
Челищев неопределенно покрутил рукой.
- Да так, показалось... Стучало вчера вроде что-то под днищем... Снег,
наверное, намерз... Ладно, поехали!
"Пять минут" был магазинчиком средней руки, дававшим, впрочем, неплохие
деньги за счет недавно полученного разрешения на круглосуточную торговлю.
Продукты радовали разнообразием и огорчали ценами. Хозяйка - симпатичная
торгашка лет тридцати - бросилась к Сергею с Доктором, как к последней
надежде, нервно переплетая пухлые пальцы рук;
- Ой, мальчики! Приехали! Ну, слава Богу! Я уж думала...
Доктор важно перебил ее:
- А ты не думай, Татьяна, тем более плохое, Мы когда-нибудь свои
обязательства нарушали? Вот, наше слово верное... Да не трясись ты так,
вставай за прилавок, готовься гостей встречать. А мы с Сергеем Санычем пока
к товарам приценимся... Ты знаешь, кто это?
- Да откуда ж я знаю, я их вчера первый раз увидела... - запричитала было
Татьяна, но Толик досадливо перебил ее:
- Да не о них речь, я про Сергея Саныча спрашивал... Это - Адвокат,
слыхала? Поняла, какие люди в твою лавку зашли?
Татьяна, судя по всему, ничего не поняла, но на всякий случай закивала
головой и льстиво улыбнулась Челищеву. Сергей хмыкнул и скомандовал:
- Так, все, кончаем базар. Толик, скажи ребятам, чтобы машины подальше
отогнали, а то спугнем.
"Крутой рэкет" подъехал минут через пятнадцать на старой "двойке" с
поеденным ржавчиной кузовом. Двое молодых парнишек, лет по восемнадцать,
остались на входе, двое, чуть постарше, пнув ногами двери, зашли в магазин.
Челищев и Доктор в разных углах сделали вид, что выбирают продукты на
витринах. Вошедшие решили сразу взять быка за рога:
- Ну ты, коза толстожопая, бабульки приготовила? Бабки, говорю, готовы? -
хриплым голосом рыкнул на широко открывшую от страха глаза Татьяну высокий
коротко стриженный блондин. Девочки-продавщицы попрятались за прилавки.
- Молодой человек, - подошел к блондину Сергей. - Вы зачем женщине
хамите?
Блондин резко повернулся и, тыча средним пальцем правой руки Сергею в
грудь, быстро заговорил, дыша плохим табаком:
- Слышь, ты, уебок! Сейчас ты закроешь вафельник, тихо съебешь отсюда и
поставишь в церкви свечку, что все так кончилось! Ты понял?
- Понял, - вздохнул Челищев, взял блондина за палец, которым тот тыкал,
вывернул ему руку и швырнул подсечкой через весь магазин навстречу Доктору.
Доктор был уже наготове - держа в руках предусмотрительно прихваченную из
"бээмвухи" ножку дубового стола, он встретил "крутого" страшным ударом
поперек живота и тут же "доработал" сверху по загривку. Блондин молча упал
лицом в пол. Его приятель, побледнев, попытался вытащить из-за пояса обрез
охотничьего ружья. Сергей не дал ему этого сделать: схватив правой рукой
"стрелка" за лицо, а левой за отворот куртки, он изо всех сил треснул
стриженую голову о стену...
За дверями люди Доктора месили дубинками двух, поставленных на шухер.
- Ну, вот и все, а ты боялась, - сказал побледневшей Татьяне Доктор. - Мы
вас грабить никому не дадим. Сами будем. И Толик, довольный собой,
загоготал.
- Ой, мальчики, - сказала Татьяна. - Ой, мальчики... - И заревела. А
потом вышла из-за прилавка и обняла Доктора. Толик такого поворота дела явно
не ожидал, поэтому страшно смутился.
- Слышь, ты это, Тань, кончай это, ну че ты, Татьяна?..
Но директорша не слушала его, продолжала обнимать и реветь:
- Ой, мальчики, ой... Я же... в ОРБ звонила... Они сказали, иди в
район... К у-участково-му водила ... на всякий случай... а он... говорит:
"Сами разбирайтесь...", а мы... Вите-то... голову проломили, я думала, что
вы...
И зарыдала еще громче на груди Доктора. - Ну, ты даешь, Татьяна... Чтоб
больше такого не было... Я ж говорил тебе: в мусорню не ходи, забудь туда
дорогу... Ну ладно, ладно, не реви, мягонькая ты моя...
Толик усмехнулся и погладил Татьяну по пышной груди.
Челищев между тем рассматривал обрез вертикальной двустволки. Переломив
стволы, он вынул патроны - обрез был заряжен жаканами. "Вот так, - подумал
Сергей. - Смех смехом, а мог бы и пальнуть, если бы чуть-чуть порасторопнее
был..."
Он снова зарядил обрез и сунул за пояс. "Трофей. Повожу пока с собой -
если что, скажу милиции, что отнял у хулиганов".
Между тем с улицы в магазин затащили еще два бесчувственных тела.
- Куда их, Адвокат? На конюшню? Сергей задумчиво кивнул:
- Да, тут тяжелый случай. Без трудотерапии не обойтись. Отправляй туда.
Грузите через заднюю дверь. "Рафик" только вызвоните...
Конюшней в команде Адвоката называли ферму, где разводили лошадей. Это
хозяйство, располагавшееся в сотне километров от Питера, год назад приобрел
Олег. Прибыли оно никакой не давало, и никто тогда Званцева не понял, а он
злился и рычал на братков: "Дурачье, разведем породистых лошадей, сами
кататься будем, на Запад продавать... На Западе породистая лошадь знаете
сколько стоит?" На самом деле Олег, случайно попав на эту ферму, наверное,
просто пожалел больных голодных лошадей...
Но, как ни странно, оказалось, что конюшня - объект весьма нужный, даже
необходимый. Ее стали использовать как своеобразную тюрьму для должников,
пленников из других группировок, заложников из семей несговорчивых
коммерсантов. Пленников, чтоб не даром ели хлеб, заставляли работать -
ухаживать за лошадьми, чистить стойла... Однажды был даже такой забавный
случай - один бизнесмен, побыв заложником на конюшне, попросил потом (за
деньги!) забрать туда своего сына-пьяницу, чтобы несколько месяцев
подневольного труда протрезвили и перевоспитали его...
- Толик, ребята сами управятся, поехали со мной! - скомандовал Сергей, но
Доктор, которого не отпускала Татьяна, сделал Челищеву "значительные" глаза,
скосив их на аппетитную директоршу, как бы говоря: "Мне бы тут остаться...
Ненадолго... Женщину до конца успокоить. В ее кабинете. Раз уж так карта
легла..."
Сергей на молчаливую просьбу в глазах Доктора рассмеялся, махнув рукой:
- Ладно, оставайся... Проследи за всем... В шесть встречаемся "У
Степаныча", не опаздывай...
Он вышел из магазина и пошел к своей машине. Так получилось, что к
ресторанчику Степаныча Сергей подъехал минут за сорок до назначенного
времени. Припарковав автомобиль на другой стороне проспекта, Челищев
откинулся в кресле и закурил. Весь день ему вспоминались озверелые глаза
мальчишки, пытавшегося застрелить его из обреза. Обрез теперь лежал под
водительским сиденьем "вольво", а мальчишка, вероятно, уже на конюшне...
"Вооруженный налет на магазин. Еще лет семь назад это было бы ЧП на весь
город... А теперь участковый даже слушать об этом не хочет... Сколько злобы
в людях накопилось... Может, мы всем народом просто сходим с ума?.."
Занимаясь любимым делом русских разночинцев - размышляя о судьбах народа,
Челищев машинально поглядывал на дверь кабачка. Она внезапно отворилась и
выпустила на улицу человека в костюме-тройке с дорогой тростью в руках.
Человек быстрым шагом подошел к ожидавшей его в десятке метров от входа
черной "Волге", сел в нее, и машина медленно тронулась. Когда человек
проходил мимо фонаря, желтый свет упал на его лицо, заискрился от дорогой
оправы модных очков, и Сергей узнал его. Это был депутат Глазанов.
Челищев сидел в машине с дымящейся сигаретой во рту, забыв, что нужно
затягиваться.
"Вот это да... Вот это круто... Нет, ладно он еще к Гаспаряну бегает -
Ашот хоть и жулик, но как бы неофициально... А официально он солидный,
уважаемый коммерсант, не жалея сил строящий новую Россию... Но
Антибиотик-то... На нем клейма негде ставить, какого же черта Глазанов к
нему бегает? Видно, с головой у парня проблемы... или крайняя степень
необходимости заставила... Если он, конечно, не заехал к Степанычу случайно
- просто поужинать на свою скромную депутатскую зарплату." - Сергей хмыкнул.
Последняя мысль развеселила бы его, если бы не трудно объяснимая
нервозность, ощущение тревоги, охватывавшее Сергея всякий раз, когда он
видел Глазанова или думал о нем. Челищев чувствовал, что получил какую-то
очень важную информацию, но пока не знает, как ее расшифровать и оценить...
"Ерунда какая-то... Ну, предположим, Глазанов был у Палыча.. Ну и что?
Позавчера он был у Гаспаряна, сегодня у Антибиотика... Ну сука он дешевая, и
что? Виктор Палыч... Интересно, давно ли они знакомы?"
Интуитивно Сергей почувствовал, что ответ на мучивший его
несформулированный вопрос находится где-то рядом, но, даже вспотев от
напряжения, Челищев к разгадке не пришел: что-то, связанное с Глазановым,
снова ушло в подсознание, как заноза, которая то высунется, то снова уйдет
глубоко под кожу...
За размышлениями и попытками разобраться в своих нервных рефлексах Сергей
не заметил, как стрелки часов приблизились к шести. Из состояния полудремы
его вывел длинный гудок подъехавшего BMW. Увидев вышедшего из машины
Доктора, Челищев не смог удержаться от смеха: на шее Толика красовались два
смачных засоса, красноречиво свидетельствовавшие о том, что Доктор в полной
мере насладился ролью спасителя и избавителя.
- Ну что, утешил Танечку? На столе? Или у нее в кабинете кушеточка
нашлась?
Толик шутку не поддержал. Он казался несколько растерянным, словно
столкнулся с неожиданной, мало изученной проблемой:
- Там по-разному получилось... Она баба-то неплохая, и жизнь у нее не
сахар совсем, она мне порассказывала. Торгашка - она ведь тоже человек, -
Доктор вдруг спохватился, что говорит что-то не то, и быстро добавил:
- Нет, если барыга - мужик, то он, конечно, не человек, но бабы-то... Это
ведь другое дело, а Адвокат?
- Конечно, другое, - поддержал Челищев, с удивлением глядя на смущенного
здоровенного бандита. Ну, женщины! Чтобы пробудить что-то человеческое в
этой поросшей мхом грубости и жестокости душе, оказалось, нужно всего-то
ничего - поплакать на груди, дать понять парню, что он - самый сильный и
добрый...
- Ты смотри, не обижай Татьяну-то, теперь права не имеешь, - серьезно
сказал Сергей и, увидев вопрос в глазах Доктора, пояснил:
- В Китае тот, кто спас человека, становится как бы его должником и
ответственным за всю его дальнейшую жизнь.
Толик помотал головой:
- Погоди, я чего-то не понял, кто кому должен: тот, кто спас, или кого
спасли? Челищев улыбнулся:
- Тот, кто спас, должен отвечать за того, кого спас. Потому что как бы
дал ему новую жизнь. Ну, в общем, это сложная философия - конфуцианство и
все такое. Но китайцы - люди умные, у них на философии все боевые искусства
основываются. Так что смотри...
Доктор, обрадованный неожиданной поддержкой и тем, что Челищев не стал
его грубо вышучивать, замычал:
- Да не, я это... Мы там нормально побазарили, по жизни...
- Ладно, хватит лирики, пошли, нас Палыч уже заждался. Он не любит, когда
опаздывают.
Антибиотик действильно ждал их, был собран, сух и деловит. Ужина не
предложил и вообще был краток:
- Состав приходит завтра в одиннадцать ноль-ноль, и с товарной его
перегонят на Калининскую овощебазу. Мы с директором договорились, но к ночи
перегрузку из вагонов в "КамАЗы" надо закончить. Ваша забота - чтобы
погрузка в фуры прошла нормально, а также проводить "КамАЗы" до автопарка.
- А дальше? - Сергей почувствовал, что нервозность Виктора Палыча
передается ему.
- А дальше - не наши проблемы, слава Богу. Из автопарка фуры пойдут в
Ивангород под охраной ГАИ. И в каждой машине по омоновцу будет сидеть...
Антибиотик лихорадочно потер ладошки:
- Так, давайте, времени не теряя, езжайте на Калининскую базу, посмотрите
там все - где людей расставить, ходы, выходы. С грузчиками вопросы решите -
чтоб трезвые были и не доходяги. А сами уже с утра все контролировать
должны. Толик, пошли к Вальтеру пораньше человека за оружием. С ранья ментов
на перекрестках меньше, пусть он стволы в багажниках прямо к базе везет, там
и раздадите...
Виктор Палыч помолчал, пожевал губами.
- И вот еще что: я сибиряков спрашивал насчет машин, которые за тобой,
Сережа, ездят, - они говорят, что в этом раскладе не при делах. И я в это
верю, потому что запсиховали они, что им предъява пойдет, а кому это надо,
когда все уже на мази... Тьфу-тьфу - тьфу, - Антибиотик суеверно сплюнул
через левое плечо и перекрестился:
- Так что повнимательнее. Без пацанов домой не ездить! И чтобы они в
подъезд первыми входили! Толик! За Сергея Александровича головой отвечаешь,
понял?
Доктор кивнул.
- Ну все, ребятки, за дело.
Сергей встал, дождался, пока Толик выйдет, и, помявшись, сказал:
- Виктор Палыч, если позволите, два вопроса...
- Слушаю тебя, - Антибиотик тоже встал, показывая, что времени на долгие
разговоры нет.
- Как там Олег? Есть какие-нибудь новости?
Виктор Палыч кивнул.
- Это хорошо, что друга не забываешь... Вопросы решаются, не волнуйся...
С грузом разберемся - их еще легче решить можно будет. Дело сделаем - можно
будет малявку ему передать, а там, глядишь, и встретитесь вскорости. Не
переживай. Что еще?
Сергей помялся и спросил, глядя прямо в глаза Антибиотику:
- Катя... Гм, Катерина Дмитриевна с Танцором - зачем они в Сибирь
поехали, что им там делать?
Антибиотик недовольно поджал губы, но все же ответил:
- Ну, во-первых, они контролировали отправку груза, наблюдали, так
сказать... Ну, а во-вторых, - у сибиряков ведь тоже должны быть гарантии,
что с их людьми здесь, в Питере, будет все в порядке. Это, так сказать,
формальности, которые надо соблюдать... Уедут отсюда сибиряки - и Катерина
Дмитриевна с Танцором вернутся...
Сергей хотел было спросить еще что-то, но Виктор Палыч перебил его:
- Давай, Сережа, поезжай на базу. Все вопросы потом, как дело сделаем...
"Нормальные дела, - думал Челищев, подъезжая к базе. - Значит, Катерина с
Танцором там в заложниках... Интересно, они сами это понимают или нет?
Наверное, понимают, на наивных детишек они не похожи..." Воспоминание о
Катерине вызвало теплую волну нежности и желания, мгновенно сменившуюся,
впрочем, жестким холодком... Испытав почти физическую боль, Сергей скрипнул
зубами и сунул в рот сигарету...
У огромного комплекса овощебазы Челищева с Доктором встретил толстый
суетливый человек, постоянно потиравший потные ладошки. Угодливо заглядывая
в глаза, человечек проводил вею братву к разгрузочной платформе. Платформа
оказалась не очень длинной, одновременно можно было разгружать не более трех
вагонов. Около часу Челищев с Доктором бродили по базе, изучая подъездные
пути. Наконец Сергей, постоянно помечавший что-то в записной книжке, занялся
подсчетом.
- Короче, чтобы все нормально перекрыть - нужно человек двадцать... И еще
человек десять на сопровождение первых "КамАЗов". Осилим? Толик кивнул:
- Без проблем. Я так примерно и прикидывал.
- Ну и ладно. Тогда пошли с грузчиками разбираться...
Грузчиков собрали в яблочном хранилище, видимо, с "ефрейторским зазором",
и они уже успели одуреть от сожранных яблок и долгого бестолкового ожидания.
Увидев Челищева с Доктором, они оживленно загомонили:
- Эй, господа хорошие! Работа будет или нет? Чего сидим-то?
Доктор выступил вперед, успокаивающе подняв руки:
- Ша, мужики, кончай базарить! Слушайте сюда. Значит, работать будем
завтра, работы будет много, за нее и "отмаксаем" хорошо... Сколько вас
собралось? Мужики переглянулись.
- Четырнадцать... А что грузить-то будем?
- Люминий! - отрубил Толик и улыбнулся. - А для особо любопытных будет
чугуний... Работаете до упора - разгружаете вагоны и перекидываете груз на
"КамАЗы"... Платим на рыло полтинник баксов. Завтра быть на месте как кровь
из носу в час дня! При себе иметь паспорт, фамилии я сейчас перепишу. И
чтобы все трезвые были! Запах услышу - пеняйте на себя! Закончите - ящик
водки на бригаду ставим. Все, сейчас записывайтесь и получайте по десятке
аванса... Вопросы есть?
Грузчики нерешительно переминались.
- Вагонов-то сколько будет, начальник?
- Семь вагонов.
- Oro!.. - мужики взволнованно загудели. - Пупы не надорвем? Толик
помахал рукой:
- Ниче, я вижу, мужики вы крепкие, электрокары нам дадут... Ну, а если
что - мы поможем!
- Ага, поможете, кулаком в зубы, - угрюмо проворчал кто-то в толпе
грузчиков, и все засмеялись возбужденно. Пятьдесят баксов для этих людей
были большими деньгами. Они не были грузчиками, официально оформленными на
базе: в эту бригаду сбивались те, кто работал ночами, чтобы прокормить
семью. Грузчики постепенно выстраивались в очередь к Доктору, который
записывал фамилию каждого в блокнот.
- Сергей? Ты... Вас Сергей Челищев зовут?
На Сергея смотрел жилистый ясноглазый, парень, уже записавшийся у
Доктора. На вид ему было лет двадцать семь-двадцать восемь, но, возможно,
его просто старила густая каштанового цвета борода.
Челищев удивленно порылся в памяти:
- Да, я Челищев... Мы что, встречались где-то?
Парень сверкнул зубами из бороды:
- Ну да... Я же - Сашок... Гумиста, не помните? Все тогда думали, что это
я воровал часы и документы, а вы меня спасли... Помните?
- Сашок?! - ахнул Сергей. - Быть не может! Тебя и не узнать...
Узнать Сашу Выдрина было и впрямь мудрено. Последний раз Сергей видел его
одиннадцать лет назад, Сашку тогда едва исполнилось пятнадцать...
Это было летом 1982 года. Сборная университета была на сборах в
спортлагере, в Гумисте под Сухуми - там когда-то был замечательный
олимпийский центр... Море, солнце, фрукты - и все на халяву. Ради этого
можно было терпеть изнурительные каждодневные трехразовые тренировки.
Вместе с основным составом в Гумисту приехали несколько "малышей" -
мальчишек из юношеской сборной "Буревестника". "Взрослые" на "малышню"
внимания не обращали, не знали даже толком, как кого зовут, пока не
случилось несколько краж - сразу у трех парней из основного состава пропали
документы, часы, деньги... Самое неприятное - вместе с паспортами пропали и
комсомольские билеты, а это грозило по тем временам большими
неприятностями... Крал явно кто-то из своих, кто хорошо ориентировался в
расположении кроватей и тумбочек и знал, когда все уходят на тренировки...
После небольшого общего собрания решили не расходясь обыскать рюкзаки и
чемоданы всех сразу. Обыск взрослой сборной ничего не дал. Парни были в
отвратительном состоянии: подозрительность, как ржавчина, начала точить
каждого... Кто-то предложил перетряхнуть вещи "малышей", и в матрасе на
койке Саши Выдрина были найдены пропавшие часы "Электроника".
На Сашка было страшно смотреть. Он озирался, как затравленный волчонок,
но натыкался лишь на презрительно-жесткие взгляды.
Парнишка упал на колени и, давясь слезами, закричал:
- Богом клянусь, не брал я, честное комсомольское!
Сашку не поверили и дали два дня, чтобы он вернул все, что, как считали,
успел "толкнуть" абхазам. Местные жители уже тогда охотно покупали чужие
документы - на всякий случай...
Сергей почему-то сразу решил, что Выдрин ни при чем - мальчонку явно
подставили, сбивая след. Челищев долго пытался вспомнить, кто раньше других
уходил с тренировок и память его не подвела: дважды, жалуясь на растяжение
стопы, уходил в медпункт Паша Орлов - он учился на испанском отделении
филфака... Сергей вместе с одним парнем с восточного факультета, Андрюхой
Обнорским незаметно стали следить за Орловым и накрыли-таки его как раз в
тот момент, когда он собирался забрать украденные деньги, часы и документы
из тайника под валуном на берегу
Гумисты...
Орлова били долго и жестоко - его привязали за руки к столбу и пинали
ногами, как грушу. Когда он терял сознание, его обливали водой и били
снова... Сор из избы решили не выносить, и в милицию никто заявлять не стал.
У Орлова просто отобрали все деньги, порвали на мелкие клочки его документы
и выгнали из лагеря, посоветовав добираться до Ленинграда пешком.
- Чтоб ты сдох, подлюга, - напутствовал избитого Орлова тренер. - Смотри,
в милицию пожалуешься - вообще закопаем!.. Гадина ты, мразь, у своих красть
- это... это... Короче, сука ты!
Дальнейшая судьба Паши Орлова была туманной: рассказывали, что на
четвертом курсе его посадили за фарцовку, а в зоне он стал любимым петухом
какого-то авторитета.
Перед Сашком же извинялась вся сборная, а мальчишка был настолько
благодарен Челищеву и Обнорскому, что готов был целовать им руки... Сашок с
тех пор ходил хвостиком за Сергеем и Андрюхой, даже пытался однажды
выстирать их кимоно, за что получил от Обнорского по шее - слегка, чтоб
запомнил.
Андрей тогда долго ерошил выгоревшие волосы Сашка и приговаривал:
- Ты, Сашок, запомни главное: никогда ни перед кем не унижайся, даже
перед теми, кому ты чем-то обязан...
А потом сборы закончились, и Челищев больше Сашка не видел - "малыши"
тренировались в спортивном зале ЛИСИ. К тому же после четвертого курса
Сергей перестал ходить на тренировки вообще...
- Конечно, узнаешь теперь тебя, бородатого, как же, - Сергей изумленно
качал головой, - Тогда-то у тебя даже пушка еще не намечалось... Слушай,
Сашок, а ты каким макаром здесь оказался?
Выдрин невесело хмыкнул:
- Да обычным., . Я ведь потом тоже в универ поступил, хотел на востфак,
как Обнорский, но не прошел по конкурсу, а спортнабора туда не было, ну я и
двинул на истфак, на кафедру археологии. Попал, как ни странно. Учиться было
интересно, тем более я к третьему курсу мастера получил, в Берлин даже ездил
выступать... Ну, а потом - травма мениска, и по схеме - за борт...
Распределение в школу учителем истории. А там - дурдом настоящий, не дети, а
уроды какие-то... Тут как раз приятель предложил кооператив открыть. Я,
дурак, согласился - открыли мы кафе... Короче, через год он слинял со всеми
деньгами, а меня в БХСС - шесть месяцев "Крестов" и "уголовное дело
прекратить за отсутствием доказательств" того, чего я не совершал... Ну и
все - на работу не устроиться, а жрать что-то надо, у меня мать старенькая
совсем, со смешной пенсией... Вот и хожу сюда, двух зайцев убиваю - форму
спортивную поддерживаю и заработок какой-никакой... Ну, и работу ищу...
Только пока все, что ни подворачивается, - сплошь полная спекуляция, а она
мне уже вот где, - Сашок рубанул себя ребром ладони по горлу. - Может, вы
чего-нибудь предложите?
Челищев махнул рукой:
- Хватит "выкать", Сашок, не такая уж у нас разница в возрасте. А насчет
работы... Понимаешь... То, чем я сейчас занимаюсь, - это, как бы полегче
сказать-то...
Сашок понимающе кивнул головой:
- Да я вижу, не слепой... Но... Серега, возьми меня к себе, я не
подведу... А так жить тоже уже невмоготу, нищета задушила, матери в глаза
смотреть стыдно...
- Ты не понимаешь, - пытался было вразумить Сашка Сергей, но тот перебил:
- Да все я понимаю... Я давно уже хочу к бандитам податься, только случай
все никак не подворачивался... Если ты меня не возьмешь - к другим уйду.
Сергей задумался:
- Ладно, посмотрим... После разгрузки поговорим... Хотя, стой, одно дело
я тебе могу уже сейчас поручить: мне нужно снять хату на пару месяцев.
Приличную, желательно поближе к центру... Вот тебе пятьсот баксов:
сторгуешься за четыреста - остаток твой... Только об этом не должна знать ни
одна живая душа, Понял ?
- Понял, - улыбнулся Сашок, незаметно пряча деньги. - Будет исполнено,
босс, и даже быстрее, чем ты думаешь. У меня как раз есть одна квартирка на
примете...
Решение снять "конспиративную хату" Челищев принял спонтанно, неожиданно
для самого себя. Видно, вспомнились утренние окурки в подъезде, у
мусоропровода...
Между тем Доктор закончил "перепись населения", напомнил всем зычным
голосом время сбора и повернулся к Челищеву:
- Ну что, Адвокат, кажись все? Давай мы тебя побыстрее в квартирку
доставим, а то мне тоже надо в одно место заехать... - Толик переминался с
ноги на ногу, и Сергей улыбнулся, догадавшись, что это за место:
- Татьянку утешать опять поедешь? Смотри, до смерти не зажалей...
Доктор покраснел и насупился, но Сергей дружески взял его за плечо:
- Ладно, без обид, я так, пошутил неудачно... Ты езжай спокойно, только
завтра не проспи, а меня сегодня провожать не надо: я дома ночевать не
буду...
Доктор заколебался:
- Но Палыч сказал...
- Я же тебе объясняю - я домой сегодня не поеду. Палыч сказал - меня до
квартиры провожать, так?
- Так, - кивнул Толик.
- А как вы меня туда сможете проводить, если я туда не еду?
Доктор поскреб в затылке:
- Да, действительно... А где ты ночевать собрался? Чтоб знать, на всякий
случай... Челищев спрятал усмешку в уголках губ.
- - Да так, у женщины одной...
- А-а... Ну, ясно, - Толик понимающе кивнул, еще помялся для приличия и
протянул руку, прощаясь:
- Значит, встречаемся уже здесь? Ну, приятного вечера, босс.
- Тебе того же,
Сергей не обманул Докора, сказав, что собирается к женщине, но если бы
Толик узнал, сколько этой женщине лет и как она выглядит, то удивился бы
несказанно...
Спрятав за пазуху купленную в "ночнике" бутылку дорогого французского
коньяка, Челищев поднялся по темной лестнице старого дома на канале
Грибоедова и долго звонил в обитую рваным дерматином дверь. Судя по всему, в
этой квартире не боялись воров и налетчиков, которым поживиться было бы
просто нечем: дверь открылась без звяканий цепочки и испуганного вопроса:
"Кто там?". Челищев шагнул в темную прихожую.
- Здравствуй, баб Дусь, прости, что без звонка. Я не очень поздно?
Бывшая "важнячка" Евдокия Андреевна Кузнецова - ныне уборщица в
горпрокуратуре баба Дуся - от неожиданности охнула, а потом обняла ночного
гостя.
- Сереженька... Ты же знаешь, я тебе всегда рада... Забыл ты совсем
старуху, пропал куда-то, не заходишь... Ты снимай куртку-то, а бутылку не
прячь, я сейчас мигом чего-нибудь на стол соберу. Ты, поди, голодный?
Сергей неопределенно пожал плечами. От бабы Дуси слегка попахивало
алкоголем: она, видимо, уже тяпнула на сон грядущий.
- Проходи, проходи, Сереженька... Уж не взыщи, деликатесов нет, - старуха
торопливо покрывала обшарпанный стол штопаной, но чистой скатертью.
Аскетичная бедность маленькой двухкомнатной квартирки заставила Челищева
сжать зубы, чтобы не выругаться.
Баба Дуся ушла на кухню, а Сергей опустился на продавленный диванчик.
"Подлая жизнь, Господи, какая подлая жизнь..."
...Когда бутылка "Наполеона" была ополовинена (Сергей почти не пил, лишь
пригубливал свою рюмку), Евдокия Андреевна заметно оживилась, раскраснелась
и даже чуть помолодела.
- Как ты живешь-то, Сергуня? У нас про тебя всякое болтают: мол, ты
теперь чуть ли не крупным бандюганом стал...
Челищев махнул рукой - мол, пусть болтают, что хотят, что с них взять.
Баба Дуся кивнула головой:
- Я тебя, Сережа, всегда любила, потому что в тебе совесть живет. Это в
конечном счете главное. Везде можно остаться человеком, и везде негодяев
полно... Только нормальные люди куда-то исчезают, а негодяев все больше и
больше - плодятся, как тараканы...
- Кстати, о негодяях, - Сергей закурил и откинулся на диванчике. - Ты,
баб Дусь, Хоттабыча такого не помнишь? Должна помнить, про него у нас в
прокуратуре легенды рассказывали.
- Легенды, говоришь? - Евдокия Андреевна усмехнулась и налила себе рюмку.
- За твое здоровье, Сергуня!..
Выпив, она смачно закусила коркой черного хлеба и снова невесело
усмехнулась:
- Легенды... Вот почему так жизнь устроена - про них, понимаешь, легенды
слагают, а про нас и не вспомнит никто... Как же мне не знать этого сраного
Хоттабыча, если я его и сажала? Полгода под него копала, одних ревизий было
столько, что... - Баба Дуся махнула рукой и достала сигарету из пачки,
которую Сергей предупредительно ей протянул.
- Легенды... Хотя Семен и впрямь был человеком необычным, у него не
голова была, а настоящий компьютер, он достать мог что угодно и когда
угодно... А Хоттабычем я его окрестила, за то, что деньги из воздуха делать
умел. Так, видно, кликуха эта к нему и пристала... Помнишь, я тебе про
"луковое дело" рассказывала? С него вся раскрутка и пошла, там такая
подобралась компания - просто туши свет! Вот они его и потушили... Семен на
"вышку" тянул, но никого не сдавал, а однажды проговорился: "Если я начну
показания давать, то до суда не доживу, и вы, гражданка следователь,
тоже..." Не поверила я ему, вот и поплатилась... Потом уже, после
автокатастрофы, локти себе кусала... От Семена нити в обком шли или даже
выше еще... А до суда из солидных людей он и впрямь один дожил, остальные
так, мелочь пузатая...
Евдокия Андреевна докурила сигарету до фильтра и тут же потянулась за
новой:
- А у тебя, Сергуня, видать, с Семеном пути пересеклись? Смотри, он
человек страшный...
Сергей заерзал на диване:
- С чего ты, баб Дусь, решила, что пересеклись?
Старуха усмехнулась:
- Ну, я хоть бабка и пьющая, но из ума пока еще не вышла - вчера Семен в
прокуратуру заявился, а сегодня ты приходишь и разговор о нем невзначай
заводишь...
- Постой, постой, баб Дусь, в какую прокуратуру...
- Да в нашу, в какую еще... А что ты так удивляешься? Сейчас многие
растратчики да фарцовщики солидными бизнесменами стали, а Семен-то рангом
повыше был... Так что с полным правом нанес, можно сказать, официальный
визит нашему руководству... Я как его увидела - чуть ведро не выронила.
Раздобрел он, постарел, но узнать можно. Это меня вот уже никто не узнает. И
он не узнал. Важный такой стал, солидный. Хотя он и раньше себя подать
умел... Наверное, явился серьезные вопросы о "безвозмездной" помощи
правоохранительным органам решать. И депутат этот, Троцкий, при нем
суетится, шмыгает, как церковный староста проворовавшийся... У Прохоренко в
кабинете заперлись, потом к ним еще из ГУВД генерал Хомяков подъехал...
- Погоди, баб Дусь, какой депутат Троцкий? - затряс непонимающе головой
Челищев.
- Ну этот, как его... Глазанов. Вылитый Троцкий - бородку свою козлиную
все время щиплет и пенсне протирает...
- Глазанов?!
Видимо, Евдокия Андреевна услышала в возгласе Челищева не удивление, а
недоверие, потому что, обиженно поджав губы, встала, отошла в угол комнаты и
начала, что-то бормоча, рыться в груде сложенных прямо на полу книг и
каких-то папок.
Челищев между тем, судорожно затягиваясь сигаретой, сращивал в мозгу
концы с концами:
"Ну, конечно... Гаспарян говорил про "доверенное лицо"... Это и есть
господин депутат...
Интересно, почему они его так подставляют... Хотя, постой, почему
подставляют? Он же депутат, пользуется неприкосновенностью, его в разработку
ни менты, ни комитет взять не могут, ни наружку поставить, ни единицу...
Идеальный курьер, и риску никакого... Ай да Антибиотик... Или Глазанов -
человек Гаспаряна? Нет, скорее, все-таки, Виктор Палыч - хозяин... Круто
люди работают, круто... Значит, они - "безвозмездную" помощь, а им - гаишные
эскорты до границы с Эстонией? И все законно, чинно, благородно... Все для
блага России... и отдельных ее граждан..."
Между тем баба Дуся вернулась к столу, держа в руках пухлую бухгалтерскую
книгу в черной клеенчатой обложке.
- Вот, смотри, Сергуня. Я в эту книгу разные интересные факты заношу про
наше замечательное руководство. Они-то меня за человека не считают, внимания
не обращают, а я домой приду - запишу, что видела... Может, потом
когда-нибудь и пригодится кому-нибудь, если хозяин в стране найдется, может,
начнут порядок наводить... Грех так говорить, но иногда даже думаешь:
"Сталина на вас, сволочей, нет..." Вот смотри, у нас сейчас февраль,
последнюю запись я сделала сегодня.
В книге аккуратным почерком были проставлены даты, под ними шли
лаконичные записи. Это была своеобразная летопись прокуратуры: кто с кем
встречался, кого куда назначали, какие вывешивались приказы, по каким
поводам проводились пьянки, кто кого трахал в кабинете... Рядом с фамилиями
некоторых посетителей стояли звездочки, а в конце книги на этих людей
давались короткие объективки - число, место рождения, адрес, судимости (если
были), род занятий...
- Ну, ты даешь, баба Дуся... А адреса-то как пробивала?
- Я же тебе уже говорила, Сережа: из ума еще не выжила, помню, как что
делается..
Челищев машинально запомнил адрес и телефон Глазанова. Депутат жил в
"доме еврейской бедноты" на Финляндском проспекте, за гостиницей
"Санкт-Петербург".
- Да, ну и кондуит, - качал головой Сергей, листая книгу. - Почитать
такую простому человеку - его кондратий хватит.
Евдокия Андреевна налила себе еще рюмку.
- Ты, Сережа, наверное, думаешь - совсем рехнулась бабка, компроматик
непонятно для чего собирает, шпионит... Только я ведь про нормальных людей
ничего не пишу - о своих, к слову, художествах ты здесь слова не найдешь...
Да и делаю я это так, для себя: на бумагу выплеснешь, и вроде душа меньше
болит... Никому эта книжка не понадобится, а про хозяина в стране - это я
так, от обиды сказала...
Баба Дуся говорила что-то еще, но Челищев уже не слышал ее - глаза его
вдруг стало заволакивать розовым туманом, а выбрасываемый в кровь адреналин
грозил разорвать сердце: в записях августа 1992 года, за два дня до даты
гибели своих родителей, Сергей нашел упоминание о визите Глазанова к
Никодимову - первому заместителю прокурора города Николая Степановича
Прохоренко... Сергей сам не мог понять, отчего его так затрясло...
- Что с тобой, Сергуня? Ты аж побелел весь, - откуда-то издалека донесся
до Челищева голос бабы Дуси.
- Сейчас, сейчас... - невпопад ответил Сергей, выпил залпом, не
почувствовав вкуса, рюмку коньяка и начал вынимать сигарету из пачки, забыв,
что во рту уже дымится одна... Коньяк снял пелену с глаз и успокоил
взбесившееся сердце. Челищев глубоко вздохнул и прочитал запись еще раз:
"Деп. Глазанов - у Никодимова, с утра, был около 5 минут, ушел в сост. нерв.
возб. Никодим. немедленно - к Прохор, (глубоко озаб.). Вызвали в кабинет
Воронину, обсуждали что-то около 30 минут. Потом Воронину отпустили.
Никодим. с Прохор, пили до обеда (2 бут. коньяк "Арарат"), после чего уехали
из прок., якобы на совещ. в ГУВД. До вечера не возвр.".
Сергей налил себе еще рюмку и снова выпил как воду, пытаясь свести в кучу
скачущие мысли: "Вот оно... Глазанова я раньше мог у нас в прокуратуре
видеть... Если он "доверенное лицо" Антибиотика, то что получается? Кто у
кого на связи? Спокойно, спокойно... Накануне убийства моих Глазанов - в
прокуратуре... Совпадение? Да, он у нас частенько мелькал. То-то я все
думал, что рожа больно знакомая... Спокойно..."
Челищев чувствовал, что между приходом депутата в прокуратуру и убийством
его родителей связь самая прямая, и, сосредоточившись, начал строить версию:
"Спокойно, только спокойно... Что я не мог понять, это как можно было
посылать убийцу к нам в квартиру, зная, что у директора сын - следователь, с
правом ношения оружия, кстати... А убийцы пришли рано утром, когда сын, то
есть я, должен был быть дома. С пистолетом вместе... Значит, меня дома быть
не должно было... А я и не был: я Юлю трахал... Так... Накануне пришел
приказ о повышении классности... Так, спокойно, спокойно... А, кстати, это
не я Юльку трахнул, а, скорее, она меня... Антибиотику было нужно, чтобы я
не ночевал дома... Но почему так сложно? Мотивы должны быть простыми... И
слишком много людей в курсе..."
Челищев был уверен, что мысли его идут в верном направлении, но мозг уже
отключался, кипел от перегрузки. Сразу все ответы на все вопросы прийти не
могли. К тому же - правильно сформулированный вопрос зачастую важнее
ответа... И у кого выпытывать эти ответы? Антибиотик - не скажет, Прохоренко
с Никодимовым - тоже калачи тертые. Депутат Глазанов и Воронина... Этих
двух, в принципе, расколоть можно было бы: они люди слабые, ломаные...
Только на что их колоть и как?
Сергею казалось, что еще немного - и он сойдет с ума. Уходящее чудовищное
напряжение оставляло после себя испарину и слабость.
- Да что с тобой, Сергуня?! - баба Дуся испуганно смотрела Челищеву в
глаза и трясла за плечо. - Тебе нехорошо, сынок?
- Нет, все нормально, - сказал Сергей, еле ворочая языком, как после
нескольких схваток на татами. - Просто прокуратуру нашу вспомнил, вот и
нахлынуло. Нервы стали ни к черту. Устал я что-то, баб Дусь... Совсем устал.
Евдокия Андреевна вздохнула и стала гладить Сергея по голове. На нос ему
капнула теплая слезинка.
- Ты что, баба Дуся? - встрепенулся было Челищев, но она махнула рукой.
- Не обращай внимания, сынок. Я последнее время что-то совсем слабая на
слезу стала... Давай-ка ложись спать, я тебе в Алешкиной комнате постелю.
Завтра поедешь, да и выпил ты - чего на гаишников нарываться...
Сергей не возражал. Он с самого начала хотел попроситься к Евдокии
Андреевне на ночлег. Что-то не пускало его домой. Снова вспомнились
найденные утром окурки у мусоропровода. Кто бы это все-таки мог быть? Но сил
ломать голову еще и над этой загадкой не было совсем, Челищев еле дождался,
пока баба Дуся постелит ему в комнате сына. Он утонул в колхозе, закончив
первый курс юрфака, когда сама Евдокия Андреевна лежала в больнице после
автокатастрофы?.. Еще одна странная история, .,
Сергей со стоном упал на низкую кровать, и его обступили лица тех, о ком
он постоянно думал последние дни. Лица все время двигались, и было уже не
разобрать, кто из этих людей живой, а кто мертвый, и они молча смотрели на
него, словно ждали какого-то ответа.
Встреча алюминиевого эшелона и последующая переброска груза в "КамАЗы"
прошли без малейшей заминки. К тому же выяснилось, что перекидывать алюминий
в машины для срочной отправки в Ивангород нужно только из трех вагонов, а
остальные будут ждать своей очереди в одном солидном "почтовым ящике" под
присмотром "вохровцев". Самое главное было в том, что Антибиотик, а через
него и Челищев со своими людьми за эти вагоны уже не отвечали.
Грузчики работали как звери и, забив последний "КамАЗ", просто падали от
усталости. Двух из них стало рвать желчью, но никто не жаловался - Доктор
расплатился со всеми честно и даже накинул сверху по пятерке - на радостях,
наверное... У парня, похоже, шел медовый месяц. Когда Челищев утром встретил
Доктора, то только головой покачал - к приобретенным накануне засосам,
успевшим несколько потускнеть, прибавились новые - свежие и ядреные. Толик
отчаянно зевал, рискуя вывихнуть себе челюсть, но был весел и жизнерадостен,
как пингвин на льдине. Отлично выспавшийся Сергей был, напротив, хмур и
угрюм - ему не давала покоя информация, полученная от бабы Дуси...
- Ты чего такой невеселый, босс? Не дала, что ли? - дружелюбно спросил
Толик у Сергея, прохаживавшегося вдоль платформы.
- Что не дала? - не понял Челищев.
- Ну что бабы могут не дать... Ты же вчера сказал, к женщине поедешь...
- А-а-а... Дать-то дала, но слишком много, боюсь, не унесу, - усмехнулся
Сергей, в который раз вспоминая записи из бухгалтерской книги. Толик понял
его по-своему. Хохотнув, он, понизив голос, доверительно сказал:
- Для таких случаев, когда сомневаешься, нужно марганцовку с собой в
кармане носить - заскочил на кухню, развел в стакане, член прополоскал - и
душа не болит... А гандоны я и сам не люблю... И врач один, когда от трипера
лечил, тоже говорил: "Гандон - паутина против сифилиса и броня от
удовольствия".
Доктор говорил абсолютно искренне и из самых лучших побуждений. Поэтому
он лишь пожал плечами, когда Челищев согнулся от хохота:
- Странный ты сегодня какой-то, Адвокат: то ходишь злой, как черт, то
ржешь, как защекоченный...
Закончив переброску груза, Сергей позвонил Антибиотику. Тот похвалил, но
велел не расходиться, сидеть на базе и ждать звонка - "КамАЗы" должны дойти
до границы, вот тогда уже будет все...
Ждать предстояло долго - до Ивангорода груженым фурам часа три идти, да
там еще сколько на таможне возни будет - хоть и дают "зеленый свет", но пока
все бумаги сверят, пока штампы поставят... Вся братва - человек двадцать
мордоворотов, перекрывающих базу во время переброски алюминия, - собралась в
том самом яблочном хранилище, где накануне скучали грузчики. Толик,
пристроившись на сложенных картонных коробках, быстро уснул, подложив кулак
под голову, а остальные разбились на две кучки - в одной начали шлепать
картами, в другой - травить байки.
К Сергею подошел черный от усталости Сашок Выдрин. Пока шла погрузка,
времени поговорить с ним у Челищева не было, да и Сашку было не до
разговоров. Выдрин опустился на корточки рядом с Сергеем и незаметным
движением вложил ему в руку два ключа:
- Ваше задание выполнено, шеф. Двухкомнатная хатка, в самом центре - дом
на углу Сенной и переулка Гривцова. Что особенно ценно - там отдельный вход,
вообще своя маленькая парадная, других квартир нет... Ванная, телефон,
телевизор... Мебель не очень, но чистая, постельное белье в шкафу...
Сергей от изумления даже привстал:
- Когда успел-то? Ты что, волшебником подрабатываешь?
- Да нет, - замялся Сашок. - Это приятеля моего квартира... Он в
Югославию махнул на несколько месяцев - подзаработать, а ключи мне оставил..
Цветы у него там от матери-покойницы остались, он просил их хотя бы раз в
неделю поливать... А деньги, что ты давал, я обратно принес, - Сашок
виновато улыбнулся и полез было в карман, но Сергей удержал его руку:
- Оставь себе, считай, что заработал... За честность - спасибо, а цветы я
буду поливать.
Выдрин помолчал, кивнул головой и осторожно спросил:
- Как насчет вчерашнего разговора? Я про работу.
Сергей досадливо сморщился:
- Сашок, ты сам не понимаешь, о чем просишь... Это такая грязь.
Выдрин деликатно, но твердо перебил его:
- А ты, Сергей, видимо, считаешь, что так я - в белом фраке? Где сейчас
не грязь? Везде одно и то же... Но хоть чем-то заниматься нужно? Куда
податься? Я Андрея Обнорского просил меня к себе взять - у них ставок нет,
газета еле концы с концами сводит...
Челищев удивленно посмотрел на Сашка:
- Андрей? А при чем здесь газета? Он же на Ближнем Востоке переводчиком
работал...
Сашок присвистнул:
- Так ты не в курсе? Ну да, он же под псевдонимом пишет - Андрей Серегин.
Читал, наверное, его бандитские эпопеи? Он в девяносто первом уволился и в
журналисты подался... Сейчас криминальным отделом заведует...
- Постой, Серегин - это Обнорский? Я же читал его статьи... Ну, дела! А я
его в последний раз в конце восьмидесятых... Или - в девяностом, он опять в
свою Аравию собирался. Злой был, как черт, мы с ним напились тогда до
зеленых соплей... И все - как сгинул парень, я даже думал, что нашел-таки
свою пулю в барханах... А он, оказывается, Серегиным стал... У тебя
координаты его есть?
Выдрин кивнул:
- Конечно, только дома. Ну, так что, босс, берешь меня к себе?
Челищев долго молчал, курил и вздыхал. Наконец кивнул головой:
- Ладно, давай посмотрим, что получится... Побудешь со мной рядом -
может, и сам передумаешь... Смотри только, как бы поздно не было... К нам
попасть легче, чем уйти.
Сашок повеселел:
- Ну так ты же меня в обиду не дашь? Челищев усмехнулся:
- Я сам-то на птичьих правах... Ох, Сашок, оставил бы ты эту затею.
Но Выдрин упрямо мотнул головой:
- Нет, а то и я в Югославию наемником умотаю, чем так жить... А что мне
делать-то нужно будет? Долги вышибать? На пробивки ездить?
Сергей невесело рассмеялся и хлопнул Сашка по плечу:
- Это ты у господина Серегина начитался? Его главная ошибка в том, что он
пытается загнать жизнь в схему. Делать пока не надо ничего, просто будешь со
мной рядом. Мне, в принципе, действительно нужен человек, на которого можно
опереться.
Настроение у Челищева опять резко испортилось, потому что ему
вспомнилось, как примерно такие же слова говорила ему Катя, когда они
неожиданно встретились минувшей осенью. Как будто целая жизнь прошла.
- Иди сейчас домой, Сашка, отдохни как следует, а я со всем этим говном
раскручусь и сам тебя найду. Телефон только оставь. И подумай еще раз как
следует...
Выдрин, видно, почувствовав перемену настроения у Сергея, кивнул,
продиктовал телефон и ушел, оставив Челищева наедине с невеселыми
размышлениями...
Антибиотик позвонил только ночью, когда половину братвы уже стал
пробирать понос от сожранных на халяву яблок:
- Сережа? Ну, слава Богу, груз уже у рыбоедов... Распускай пацанов и сам
отдохни как следует. Дело сделано, через пару дней зеленые зашуршат...
Челищев растолкал безмятежно проспавшего все эти часы Доктора:
- Вставай, Толян, отмучились... Собирай у пацанов волыны, отвози их к
Вальтеру и езжай к Татьяне. В середине дня мне завтра звякни на трубу - как
отоспишься. А я поехал, спать хочу - умираю.
Сергей потряс сжатыми над головой руками, прощаясь с боевиками, и
направился было к выходу, но Доктор догнал его:
- Адвокат, а свою "тэтэху" - то... забыл? Челищев вынул из-за пояса
пистолет, сунул было его Толику, но потом вдруг передумал:
- Я тебе его завтра отдам, пусть он пока со мной побудет.
Доктор пожал плечами: мол, смотри сам, добавил лишь:
- Ксиву не забудь написать. Сергей улыбнулся:
- Адвоката учишь? Сейчас и напишу... Он действительно присел на корточки
и написал на страничке, вырванной из ежедневника: "Я, Челищев Сергей
Александрович, 1963 года рождения, адвокат, проезжая по Пискаревскому
проспекту, услышал шум и увидел побежавших куда-то людей, лиц которых
разглядеть не смог из-за темноты. Выйдя из машины, я заметил на земле
блестящий предмет, оказавшийся пистолетом ТТ со снаряженным магазином,
заводской номер... Указанный пистолет я подобрал для последующей передачи в
органы милиции. Число, подпись".
Доктор, заглядывая Сергею через плечо, кивнул и заметил:
- С этими ксивами главное - новые не забывать писать каждый день и старые
сжигать... А то недавно менты Самовара прихватили а у него таких писулек
штук семь на кармане - на три дня назад и четыре вперед... Тебе пацанами
помочь?
Сергей покачал головой:
- Да ну, людей только смешить... У меня просто нервы разгулялись,
отоспаться нужно, вот и перестанет дрянь всякая мерещиться... Да и к тому же
- металл уже ушел, дело сделано... Давай, Толян, до завтра.
Челищев хоть и бодрился перед Доктором, по-мальчишески не желая выглядеть
в чьих бы то ни было глазах трусом, на самом деле чувствовал себя далеко не
так уверенно, как бы хотел. Потому и волын оставил - вроде обычная железка,
а уверенности придает...
В полутемном дворе у своего подъезда ему стало еще более не по себе, а
когда оказалось, что на лестнице горит только лампочка на самом верхнем
этаже, Сергей ощутил настоящий страх. Он остановился, прислушался. Было
тихо, лишь из-за двери в квартире на втором этаже доносилась музыка и
приглушенный женский смех.
Прижимаясь спиной к стене и сжимая во взмокшей руке пистолет, Челищев
стал медленно подниматься. Ему казалось, что он очень громко дышит, и Сергей
остановился, выравнивая дыхание. Страх не отпускал, заставлял крепче
стискивать оружие. На мгновение Сергею захотелось повернуться и выбежать из
подъезда, но потом ему стало стыдно: "Что-то ты, дядя Сережа, совсем дошел -
темноты боишься, как маленький. Так действительно крыша может поехать.
Взрослый мужик, а такой херней страдаешь..." - Уговаривая себя таким
образом, он поднялся до своей двери, облегченно вздохнул, снял ладонь с
рукоятки ТТ и полез в карман куртки за ключами.
И в этот момент сверху, от окошка у мусоропровода, на него прыгнул
человек с тусклым лезвием в правой руке. Сергей, почувствовав колебание
воздуха, успел лишь повернуться к нападавшему, но удара ножом увидеть не
смог. Направление удара было выбрано грамотно и точно - в левое подреберье,
снизу вверх к сердцу, и не повстречайся нож с засунутым за ремень брюк на
левом бедре пистолетом, быть бы Челищеву покойником. Но сталь ударилась о
сталь, и лезвие скользнуло мимо, с противным скрипом распарывая кожу куртки.
Сила удара была такова, что Челищева отшвырнуло в угол. В слабых отблесках
света, падавших из окна на лестницу, Сергей увидел, как нападавший оскалил
зубы, показавшиеся в темноте невероятно белыми, выставил вперед правую ногу
и, крутанув кистью, описал клинком в засвистевшем воздухе стремительную
восьмерку.
"Сейчас он меня убьет", - отрешенно подумал Челищев, но его правая рука
жила самостоятельной жизнью. По крайней мере Сергей сам не понял, как успел
выхватить оружие и сбросить его с предохранителя. Предохранитель щелкнул
негромко, но гуттаперчевый человек с ножом, видимо, хорошо знал, что
последует за этим звуком. Он резко присел и прыгнул вниз, через один
лестничный пролет, потом через другой, и Челищев потерял его из вида. Звук
еще одного прыжка, еще, потом несколько быстрых шагов и хлопок входной
двери. И снова тихо, только сердце колотится о ребра да в висках кровь
стучит.
Нападение, короткая схватка и стремительное бегство нападавшего заняли
всего несколько секунд, и Челищев, держа перед собой трясущийся ствол, даже
спросил себя; а не привиделось ли ему все это? Но саднил от мощного удара
левый бок, а через распоротую куртку проникал холодный воздух.
Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, Сергей, еле переставляя ватные
ноги и вытянув пистолет перед собой, пошел вниз. Его била крупная дрожь, он
что-то бормотал, но сам не мог разобрать что.
Освещаемый тусклым светом фонаря двор был пуст. Судорожно крутя головой,
Челищев выбежал через подворотню на улицу. Попавшийся ему навстречу
случайный поздний прохожий ойкнул, увидев пистолет, и бросился бежать.
Сергей вернулся во двор и подошел к своей машине. Внезапно ему пришло в
голову, что тот, кто едва не убил его, может быть где-то рядом и сейчас
спокойно прицеливается в большую глупую мишень.
Челищева снова затрясло, он быстро открыл машину и сунул ключ в замок
зажигания. Не успевший остыть двигатель взревел и вынес "вольво" через
подворотню на улицу. Сергей лихорадочно вертел руль, и машину кидало из
стороны в сторону, словно ее водитель был вдребезги пьян. Челищев положил ТТ
на правое сиденье рядом с собой и погнал по городу.
Никто не преследовал его, ночной Питер был пустынен и мрачен, но Челищев
упрямо накручивал километр за километром, поминутно озираясь через плечо.
Лишь пролетев на бешеной скорости по набережной мимо "Крестов", Сергей
почувствовал, что к нему вернулась способность спокойно думать. У
Большеохтинского моста он затормозил и достал из пачки сигарету. Пальцы все
еще мелко подрагивали, но руки уже не тряслись. Сделав несколько затяжек, он
ощутил резкую боль в левой стороне груди. Сунув руку за пазуху, Сергей попал
пальцами в липкую теплоту. Видимо, нож, скользнув по пистолету, все-таки
задел тело, а лезвие было настолько острым, что сразу боль не
почувствовалась. Осторожно прощупав бок, Челищев убедился, что рана
неглубокая, и, докурив, он снова тронул машину.
До переулка Гривцова, где была квартира, ключи от которой ему отдал
Сашок, Сергей добрался без приключений.
Квартиру он нашел быстро и, поднимаясь по отдельной узкой лестнице,
держал перед собой ТТ, хотя кто его мог ждать у дверей, к которым он
подходил впервые в жизни?
Судя по образцовому гостиничному порядку, в квартире давно уже никто не
жил, но отсутствие пыли и запаха затхлости говорило о том, что ее недавно
навещали. Сергей запер за собой дверь на все возможные замки, позажигал свет
во всех комнатах и начал искать аптечку. Ее он обнаружил в ванной. Выцветшая
этикетка на пузырьке с перекисью водорода не внушала большого доверия, но,
когда Челищев начал обрабатывать рану, бесцветная жидкость зашипела на крови
вполне добросовестно. Кровь почти остановилась, по крайней мере Сергей
надеялся, что к утру края раны стянутся.
Еды в квартире никакой не было, и Челищев понял, что укладываться спать
придется на голодный желудок. Впрочем, недалеко был ночной магазин, но
Сергею совсем не хотелось выходить на улицу. "Ладно, дотерплю до утра, а там
Сашку позвоню, чтоб еды притащил. Сейчас-то ему звонить бесполезно - дрыхнет
без задних ног", - подумал Сергей, но телефонную трубку "Дельты" все же
достал: Антибиотика после всего случившегося побеспокоить было вполне
уместно. Челищев набрал номер его радиотелефона и, сев в кресло и закурив,
долго слушал гудки, на которые никто не отвечал. Виктор Палыч предупреждал,
что звонить ему по этому номеру можно лишь в случае крайней необходимости.
Наконец гудки прервались знакомым недовольным голосом:
- Ну, кто там еще?
Антибиотик, видимо, был не один - в трубке слышался приглушенный смех и
женский голос. Или голоса.
- Это Челищев, - Сергей кашлянул и, затянувшись сигаретой, спросил:
- Вас, Виктор Палыч, не удивляет, что я вам звоню?
Антибиотик от такой наглости онемел на некоторое время, по крайней мере
пауза в трубке была долгой, а потом Виктор Палыч ответил преувеличенно
спокойно, видимо, еле сдерживаясь, чтоб не сорваться на матерный ор:
- Ты, Сережа, в курсе - сколько времени? Или тебе часы подарить?
- Нет, спасибо, часы у меня хорошие, - ответил Челищев, мельком глянув на
отцовскую "Сейку". - Просто я полагал, что вы сильно удивитесь, услышав мой
голос, в то время как по всем расчетам я должен был бы уже остывать в
собственном подъезде с финкой в боку.
- Что?! Ты что мелешь? - голос Антибиотика загустел. - Да тихо вы,
мокрощелки! - гаркнул он куда-то в сторону.
- Складно получается, Виктор Палыч; работа сделана, утром меня находят,
зарезанного злыми хулиганами, а на мертвого и долю отдербанивать не надо -
покойники, они ведь народ непритязательный...
Антибиотик на другом конце аж задохнулся:
- Да ты... Ты что за фуфло мне вкручиваешь?! Предьявы какие-то строишь,
набухался опять, что ли?!
Потом, видимо, сообразив, что с Челищевым действительно происходит что-то
неладное, Виктор Палыч сбавил тон:
- Ладно, Сережа, кончай пургу мести. Через полчаса жду тебя на углу
Невского и Восстания. Приедешь - все обсудим, нечего серьезные разговоры по
телефону вести.
И Антибиотик, не дожидаясь ответа, выключил трубку.
Сергей закурил и быстро начал просчитывать ситуацию. Он все-таки сам не
до конца верил в то, что киллера подослал Виктор Палыч. К тому же просто
"ложиться на дно" и скрываться от него - не имело смысла. Через пару дней
его бы высчитали - Челищев хорошо представлял себе возможности Антибиотика:
его искали бы не только бандиты, но и милиция... Отказаться ехать на встречу
- означало откровенно плюнуть Виктору Палычу в лицо, а он бы этого не
простил никогда... Поэтому, хоть и не без внутренней борьбы, Сергей вышел из
квартиры, сел в машину и поехал к Невскому. ТТ он оставил дома - Антибиотика
охраняли так, что ствол у Сергея все равно обнаружили бы и отобрали.
Челищев ехал по Садовой медленно, все еще продолжая мучиться сомнениями -
может быть, плюнуть на все и бежать? Может, смерть ждет его на углу Невского
и Восстания?
Сомнения разрешились быстро - он не успел еще доехать до Невского, как
его машину зажали две "восьмерки". Выскочившие оттуда стриженые ребята
заглянули в салон "вольво".
- Сергеем тебя зовут? К Виктору Палычу едешь?
Это были так называемые "дежурные экипажи", которые Антибиотик на всякий
случай заставлял двадцать четыре часа в сутки курсировать по городу - для
прикрытия неожиданных встреч, "перехватов" и мобильного использования в
нужных ситуациях. Раньше Челищев считал, что слухи об этих экипажах - просто
сплетни.
Сергея довезли до угла Невского и Восстания, где в "джипе" уже ждал
Виктор Палыч. Он был не один, с ним в машине сидела молоденькая девчушка в
шубе на голое тело. Увидев Челищева, Антибиотик приказал девушке и шоферу
убраться из автомобиля, и они терпеливо мерзли под мокрым снегом все время,
пока в "джипе" шел разговор.
Сергей рассказывал путано и долго, но Антибиотик ни разу не перебил его.
- Так... И ты, значит, Сереженька, на меня, старика, грешить начал? Это
после всего, что я для тебя сделал? Ну, спасибо, не ожидал...
- А что мне еще прикажете думать? - буркнул Сергей.
Антибиотик помолчал, а потом сказал устало:
- Ты, сынок, видать, и впрямь все мозги пропил. Если б я тебя решил "на
размен" поставить, то... А скажи-ка, Сереженька, не я ли тебе говорил: без
пацанов домой не ездить, а? И чтоб первому в подъезд не входить?! А?!
Молчишь! Ведь при Толе-Докторе разговор был ему же и поручалось. Ну ладно,
он - дебил контуженный, но ты-то? Ты же у нас голова, с дипломом
университетским... Учишь, учишь вас молодых, а вы все одно - на нас,
стариков норовите с прибором положить... Ладно, где ты сейчас упал?
- Я... - Челищев замялся. - Я в надежном месте.
- Ну-ну, - сухо отозвался Виктор Палыч. - Ну-ну. Я, конечно, понимаю, ты
сейчас весь на нервах, денек у тебя выдался непростой. Отлежись, отойди, а
потом на спокойную голову подумай - стал бы я такой маскарад городить, даже
если бы мне и приспичило? Сделать-то все можно было бы попроще и почище.
Ладно, отдыхай, а я пока займусь всем этим блядством. 0-хо-хо, в кои веки
отдохнуть хотел, расслабиться... Тебя, Сережа, зацепило-то не сильно?
Смотри, шутки с перьями, они такие... Если что - звони сразу, доктора мигом
пришлем.
- С труповозкой вместе? Антибиотик хмыкнул:
- Ты хоть и раненый герой, но все ж не зарывайся, стыдно потом будет.
Пару деньков полежи, подумай - сам и извинишься. Да, послезавтра Катерина
Дмитриевна возвращается... Ей, я думаю, ты себя проведать разрешишь?
- Время покажет.
- Покажет, покажет, - охотно согласился! Антибиотик. - Время, сынок, это
такая занятная штука... Ну, ладно, "трубу" держи при себе, поправляйся.
Антибиотик уехал вместе с машинами дежурных экипажей. Машину Сергея никто
не сопровождал - он покружил по центру и вернулся в квартиру на Гривцова.
Анализируя разговор с Виктором Палычем, Сергей еще долго сидел в кресле и
смолил одну сигарету за другой: "Нет, похоже, и впрямь тут Палыч не при
делах... Или он гениальный актер... И уж ему-то было бы действительно проще
сделать по-другому - дернуть к себе и удавить по-тихому: мент, мол, оказался
засланным... Правда, неизвестно, как бы на это отреагировали Олег с Катей...
Хотя как они отреагировали на убийство моих?"
Ничего умного измученный мозг был не в состоянии придумать, и Сергей
начал укладываться спать. Чутье подсказывало ему, что за покушением
действительно стоит не Виктор Палыч, а кто-то другой... Но кто? И почему?
Вот так - без претензий, предъяв, намеков - убирают редко. Людей "мочить",
это только в кино просто... Последнее, что пришло в голову уже засыпавшему
Сергею, - это была почему-то мысль о депутате Глазанове. Спал Сергей
беспокойно, но он уже стал привыкать к своим ночным кошмарам.
Утром Челищев позвонил Сашку и попросил привезти какой-нибудь еды. Выдрин
обещал быть через час, и Сергей поплелся в душ - умываться и рассматривать
свои раны. Порез затягивался нормально: слава Богу, никакой заразы на ноже
нападавшего не было. Челищев залез в ванну и долго нежился под теплыми
струями душа. До завтрака Сергей курить не любил, но, ожидая Сашка, все же
не выдержал и засмолил сигарету. "Курение натощак - чисто русская привычка",
- вспомнил он вычитанную где-то фразу.
Сигарета помогла ему сконцентрироваться на мысли, которую Сергей не успел
додумать с вечера. "Депутат Глазанов... Вечером с ним можно попробовать
"побеседовать" - более удачный случай вряд ли выпадет... Я лежу где-то
раненый, кто на меня подумает..."
Сергей зябко передернул плечами - холодом дохнуло при мысли, чем должна
закончиться эта "беседа", и он, как страус, прячущий голову в песок,
прошептал:
- Не будем загадывать, поглядим, как карта ляжет.
Когда раздался звонок в дверь, Челищев пошел открывать, прихватив
пистолет. Сашок, увидев направленный в свой живот ствол, хотел было
пошутить, но, заметив на Сергее разрезанную и окровавленную рубаху, осекся.
- Что случилось, шеф?
Челищев неохотно начал рассказывать:
- Да так, встретили в подъезде, неизвестно кто... Вот видишь?! А ты - на
работу просишься!..
Сашок возмущенно фыркнул:
- Вот именно! Между прочим, был бы я там, в подъезде, рядом, - может,
ничего и не случилось бы...
Челищев промолчал. Логика в словах Выдрина, безусловно, была, но уж
больно не хотелось втягивать парня. Сергею захотелось объяснить Сашку, что,
помимо обычного и не очень большого риска влететь в ментовку, есть
перспективы гораздо более неприятные. Ведь если некоторые поступки, мысли и
планы его, Челищева, стали бы известны Антибиотику или его ближайшему
окружению, то смерть Сергея была бы скорой. А вместе с ним за компанию
наверняка убрали бы и подручного, которым так хотел стать Сашок. Но ничего
этого Сергей объяснять не стал, потому что в помощнике действительно остро
нуждался. Что бы вот сейчас он делал, если бы не Сашок... На кухне за
завтраком Сергей решил - по возможности не "светить" Сашка перед братвой,
оставить его, так сказать, спрятанным козырем в рукаве...
- Ладно, Саня, считай, что ты уже на работе... Да не радуйся ты, как
ребенок малый, ей-богу! Вот что мне сейчас нужно - возьми деньги и смотайся
в "Неву-Стар", это в гостинице "Москва". Купи там мне рубашку джинсовую
новую, лучше черную, размер у меня XL, и джинсы, тоже черные - 34-34. Так,
что еще... диктофончик возьми маленький, микрокассеты к нему и батарейки
запасные. Так - еще две бутылки джина нужно...
Сергей задумался, потом хлопнул себя по лбу:
- Куртку, куртку какую-нибудь найди - теплую и приличную. Только всякое
говно турецкое не бери - пусть дороже будет, но качественнее. Вот тебе штука
баксов - должно хватить, что останется - себе оставишь... К обеду
управишься?
Сашок неуверенно кивнул:
- Только с курткой... А вдруг я куплю, а тебе не понравится? Сергей
махнул рукой:
- Понравится, понравится... Лишь бы потемнее была, светлую кожу не бери,
ладно? И когда вернешься, звони так - длинный, длинный, короткий, длинный...
Закрыв за Сашком дверь, Сергей лег на диван, и сомнения по поводу
задуманного на вечер овладели им с новой силой. "А вдруг Глазанов вообще
домой не приедет? Или приедет не один? Может, Сашка с собой взять? Нет, в
такие дела парня втягивать совсем ни к чему... К тому же - это мои личные
проблемы... А что, если я все путаю, если все мои выводы - просто горячечный
бред? Глазанов ведь меня потом где хочешь опознает. Значит... Не судите, да
не судимы будете... Нет уж, хоть какое-то воздаяние людям по делам их должно
быть и на земле..."
В этих размышлениях Челищев незаметно задремал и проспал до возвращения
Сашка. Выдрин выполнил все поручения и обеспоко-енно смотрел, как Сергей
примерял обновки. Все оказалось впору.
- Спасибо, Сашок. Теперь вот что... Сергей положил окровавленную рубаху в
полиэтиленовый пакет и начал запихивать туда же порезанную кожаную куртку:
- Это хозяйство надо куда-нибудь выкинуть, а еще лучше сжечь...
- Сжечь?! Куртка-то совсем новая... Может, я ее лучше себе возьму? Разрез
не такой уж большой - заплатку поставить и все, а кровь с полкладки оттереть
- не фиг делать...
Челищев пожал плечами:
- Как хочешь... Только по улице с ней не носись, пока в порядок не
приведешь... А то прихватят - скажут, что с покойника снял, - не
отвертишься, пристегнут к какому-нибудь "глухарю".
- Не... - довольно улыбнулся Сашок. - Я ее сегодня же так заделаю - как
новая будет.
- Ладно, - Сергей кивнул. - И еще одно, Саня. Пока вся эта ерунда вокруг
меня не выяснится, запомни - ты меня не видел, сюда не приезжал, ключи не
давал. Никому ни одного слова - ни маме, ни приятелям, ни любовницам. Никому
вообще. Иначе у нас обоих могут возникнуть большие проблемы..
Выдрин усмехнулся:
- Не маленький, понимаю... Когда позвонишь?
Сергей неопределенно пожал плечами:
- Как только, так сразу... Надеюсь, что через несколько дней... Ну, а
если не позвоню - забудь меня, как будто и не встречались... Да позвоню я,
позвоню, что со мной сделается, - добавил Челищев, увидев в глазах Сашка
невысказанный вопрос.
Оставшись один, Сергей мысленно вновь прошелся по пунктам составленного
плана: "Во-первых, надо позвонить Глазанову на работу, узнать, на месте ли
он". Взяв было трубку радиотелефона, Сергей после недолгих колебаний отложил
ее. Звонить стоило из телефона-автомата: в "Дельте" фиксировались все звонки
клиентов, а распечатку номеров абонентов мог при желании получить чуть ли не
кто угодно.
Он поел плотно, как человек, не знающий, когда и где доведется ужинать, и
долго сидел на кухне, глядя в окно. Наконец, тряхнув головой, решительно
встал, оделся, засунул за пояс брюк ТТ и неожиданно для самого себя
перекрестился.
На улице он с трудом нашел работающий телефон-автомат и с еще большим
трудом дозвонился Глазанову на работу. Трубку взяла какая-то женщина:
- Валерий Петрович сейчас на заседании, а кто его спрашивает?
Сергей старался говорить низким голосом, добавляя в речь заикание:
- Из ГУ-ГУ-ГУВД беспокоят, по поводу со-со-соглосования п-плана
мероп-п-приятий... А к-когда его можно за-за-за-стать?
По опыту Челищев прекрасно знал, что чем более общо и уверенно прозвучит
предлог, тем меньше будет вопросов у секретарши.
- Ну, я не знаю... Они до семи точно проработают, а потом Валерий
Петрович сразу собирался домой.
- 0-о-тлично, я п-п-по домашнему ему в-в-вечерком пе-пе-перезвоню...
К "дому еврейской бедноты" Сергей подъехал около семи вечера. До этого он
покружил по городу и убедился, что "хвоста" за ним нет, а заодно постарался
как можно больше забрызгать машину февральской грязью, благо ее, казалось, в
городе вообще не убирали. Припарковав машину, Сергей перезвонил из автомата
на квартиру Глазанова. На этот раз он разговаривал отрывисто-хамским
начальственным голосом:
- Глазанова мне! Что значит "нет"?! Ах, с работы выехал уже? Ладно, я
перезвоню...
Сергей вернулся к своей машине и закурил, чувствуя, как его охватывает
знакомый предстартовый мандраж. На мгновение ему захотелось бросить эту
затею и уехать, но он упрямо сжал губы и заставил себя спокойно ждать...
Видимо, депутат заезжал с работы куда-то еще, потому что черная "Волга"
привезла его к дому лишь около восьми, когда у Челищева оставалось всего три
сигареты в пачке и вспухла от постоянных нервных покусываний нижняя губа.
Сергей быстро вышел из машины и направился к подъезду, чтобы перехватить
Глазанова там. Народу вокруг не было. Между тем депутат отпустил "Волгу" и
неспешным шагом направился к дому, помахивая кейсом. Увидев выступившего из
темноты Челищева, он вздрогнул и съежился, но Сергей улыбнулся, всем своим
видом показывая самые добрые намерения:
- Фу, слава Богу! Валерий Петрович, я вас уже целый час жду... Вас просил
срочно Виктор Палыч подъехать: возникли кое-какие проблемы с грузом, он
просил приехать сразу же. Это ненадолго...
- Позвольте, - Глазанов растерялся и нервно затеребил бородку. - Какие
могут быть проблемы, все же согласовано и груз уже в Эстонии...
Сергей кивнул:
- Все так, но с таможни пришел какой-то странный факс. В общем, Виктор
Палыч просил всех срочно подъехать, - Челищев взглянул на часы:
- Гаспарян, наверное, уже там, так что давайте не будем терять времени...
Уверенная, напористая речь Сергея, свободное оперирование знакомыми
именами рассеяли сомнения депутата, если они и были. Вздохнув, он пошел за
Челищевым к автомобилю. Сергей еще раз незаметно осмотрелся - никого, только
случайные прохожие. И из подъезда никто не выходил и не входил... Депутат
сел рядом с Сергеем, заботливо пристегнулся и откинулся в кресле:
- Господи, ну что там еще может быть? И так уже нервов никаких нет...
Сергей развел руками - мол, я человек маленький, делаю только то, что
велено, а в большие дела не лезу... Машина неторопливо тронулась. Первые
признаки беспокойства Глазанов проявил, когда понял, что автомобиль едет не
на Охту:
- Позвольте... Но... Мы разве не на Среднеохтинский едем?
Сергей успокаивающе кивнул, не отрываясь глазами от дороги:
- У Степаныча в ресторане сегодня мероприятие: будет очень шумно, и много
людей лишних, а отменять уже поздно было, да и не нужно, - других-то мест
полно... Вы на Сенной разве не были?
Депутат затряс бородкой:
- Нет, вы знаете, как-то не приходилось пока...
- Я думаю, вам там понравится, - убежденно сказал Сергей и улыбнулся.
Спокойствие давалось ему тяжело - он чувствовал, как по спине стекают капли
холодного пота.
На узкой темной лестнице, ведущей к единственной двери, Валерий Петрович
откровенно замандражировал:
- Все это странно... Куда мы идем? Молодой человек, что вы затеяли?
У Сергея уже не было сил притворяться. Он достал "ствол", больно ткнул им
Глазанова в грудь и тихо, но очень страшно сказал:
- Давай, козел, шевели копытами... Ты арестован!
Депутат впал в транс. Он механически переставлял ноги, с ужасом смотрел
на Челищева и постоянно, как заведенный, повторял слово "позвольте". Сергей
быстро открыл дверь и запихнул Валерия Петровича в квартиру, потом зашел
сам, шумно выдохнул и запер замки.
- На каком, собственно, основании?.. - очнулся Глазанов и повысил голос:
- Вы ответите за это, молодой человей! Я - депутат Петросовета, лицо
неприкосновенное!
- Ух ты, - ответил Сергей, снимая куртку. - Основания? А ты, урод,
считаешь, что оснований никаких нет? Неприкосновенный ты наш... Что же, если
ты депутат, так и делать можешь все что угодно?
У Глазанова мелко затряслись губы. Потом он оглянулся, увидел телефон и
бросился к нему. Набрать он успел только первую цифру номера - ударом ноги
Сергей отшвырнул его от аппарата. Валерий Петрович упал на пол, поправил
чудом удержавшиеся на носу очки и тоненько заскулил. Челищев посмотрел на
него сверху вниз, потом взял в руки телефонный аппарат и протянул трубку
Глазанову:
- Ну что, будешь еще звонить? А?! Не хочешь больше... Ну, ладно, будем
считать, что с этим вопросом мы разобрались, - он поставил телефон на место
и повесил трубку.
Глазанов прервал скулеж и, ощерившись, бросил:
- Вы плохо кончите, молодой человек... Сергей огорченно развел руками:
- Ну, какой ты, право слово... То звонить куда-то собирался, теперь
пугать меня вздумал...
Он подошел к стоящему на четвереньках депутату и коротко пнул его ногой в
живот. Валерий Петрович взвизгнул, икнул и часто-часто задышал.
- Ты смотри, не наблюй мне тут, а то заставлю языком вылизывать, -
предупредил его Челищев, доставая из пачки предпоследнюю сигарету. - Ну что,
еще пугать меня будешь?
Глазанов затряс головой и разрыдался.
- Ну и отлично, - Сергей затянулся, но вкуса табака не почувствовал. У
него уже скулы сводило от выкуренных за этот день сигарет. - Будем считать,
что с двумя вопросами мы разобрались: звонить ты уже никуда не хочешь и
пугать меня больше не будешь...
- Кто вы и что... вы... от меня хотите? - с трудом выговорил сквозь плач
Валерий Петрович.
- Я? Я - следователь. А насчет того, кто чего хочет, - это ты хочешь мне
много чего рассказать... А я согласен тебя выслушать... Ты ведь хочешь мне
откровенно покаяться? Хочешь?!
Челищев снова шагнул к депутату, но тот, не дожидаясь удара, кивнул
головой.
- Ну, вот и молодец.
Сергей взял Глазанова за лацканы, поднял с пола, как мешок с картошкой, и
резко усадил на стул, стоявший посреди комнаты. Потом снял с себя ремень и
хитрыми петлями намертво прикрутил кисти рук Валерия Петровича к спинке.
Этой вязке научил Челищева в свое время следователь СУ ГУВД Витька
Рубинштейн, который до того, как стал следователем, проработал несколько лет
в ГЗ и там приобрел просто уникальный опыт (мог, например, пописать на ходу
из задней дверцы "москвича", что однажды и продемонстрировал Сергею).
- Если это допрос... - сказал Глазанов и замер.
- Ну-ну, - поощрил его Сергей. - То что?
- То у меня должен быть... адвокат. Сергей долго и внимательно смотрел на
депутата, потом вздохнул и спросил:
- Ты что, совсем дурак или притворяешься? Впрочем, тебе со мной повезло -
я по совместительству еще и адвокат. Так что можешь через меня подавать
жалобы... Ладно, хватит время терять... Я думаю, ты очень хочешь рассказать
мне две вещи: когда и как тебя завербовал Антибиотик и какое поручение он
тебе давал в августе прошлого года, когда ты заходил в горпрокуратуру...
Глазанов с ужасом, как на опасного сумасшедшего, вытаращился на Челищева
и закричал:
- Это какая-то ошибка, я не знаю никакого Антибиотика, вы меня с кем-то
путаете! Челищев приложил палец к губам:
- Тихо-тихо, душевный ты мой, что ж ты так орешь-то, надорвешься...
Антибиотика ты не знаешь, а Виктор Палыч тебе знаком?
Валерий Петрович кивнул.
- Ну и славно, а это, кстати, один и тот же человек... Видишь, сколько ты
сегодня узнал нового, интересного. Теперь - быстро: что ты делал в
прокуратуре двадцать третьего августа? Ну, живо, живо!
Глазанов всхлипнул и затрясся на стуле:
- Я... Я... Я не помню... Я там очень часто бываю... По работе...
Сергей вздохнул и прошелся по комнате, потом кивнул головой и ушел на
кухню. Глазанов услышал, как он выдвинул там какой-то ящик и звякнул чем-то.
Из кухни Челищев вернулся, держа в одной руке большие ножницы, а в другой -
крохотный кипятильничек.
- Значит, не помнишь? - Сергей вздохнул и щелкнул ножницами. - Ты все
вспомнишь, это я тебе обещаю... Как юрист юристу. Знаешь, что это? Это
ножницы - два кольца, два конца, а посередине - гвоздик. Так вот этими
ножницами я отрежу тебе сначала одно яйцо, а если это не освежит твою
память, то другое... Ну, а если и это не поможет, в запасе у нас есть
электрический вспоминатель, - Челищев с милой улыбкой коммивояжера,
расхваливающего свой товар, встряхнул кипятильник:
- Знаешь, как действует? Втыкается в жопу и включается в розетку - до
полного просветления памяти...
Похоже, что с "электрическим вспоминателем" Сергей немного переборщил,
потому что Глазанов икнул и отключился. Челищев выругался и пошел на кухню
за водой.
Возвращение Валерия Петровича из забытья было безрадостным: страшный
небритый человек, похитивший его, никуда не исчез, не растаял, как кошмарный
мираж. Он смотрел не мигая на Глазанова, щелкал ножницами и жутко
улыбался...
Депутат действительно вспомнил все. Он говорил и говорил, и никак не мог
остановиться - его разобрал "словесный понос", ему казалось, что чем больше
он расскажет каких-то подробностей, тем больше появится шансов выпутаться из
этой ужасной истории...
Валерий Петрович когда-то был обычным инженером, а потом случайно, "по
разнарядке", попал в народные заседатели городского суда. "Кивалой" <Кивала
- народный заседатель (жарг.)> он пробыл года два и многому полезному
нахватался в суде, особенно внимательно прислушиваясь к речам адвокатов на
процессах... Когда началась повальная "демократизация" общества, Валерий
Петрович решил баллотироваться в Ленсовет, и приобретенные в горсуде навыки
очень пригодились ему во время пламенных выступлений перед избирателями...
В демократическом горсовете народ подобрался пестрый, и поэтому не было
ничего удивительного в том, что "опытный юрист" Глазанов попал в комиссию,
"курировавшую" правоохранительные органы. У Валерия Петровича хватило ума не
претендовать на первые роли, и своим положением он был очень доволен -
вскоре он стал известной и значительной фигурой с большими возможностями и
маленькой ответственностью... Политика оказалась очень интересной игрой, да
и чисто материальные моменты радовали сердце... И все бы было совсем хорошо,
если бы не одно обстоятельство: Валерий Петрович был тайным
гомосексуалистом. Эту слабость, к которой приобщил его в свое время один
народный судья, Глазанов тщательно скрывал, имея дела только с хорошо
знакомыми партнерами, приличными людьми. Даже его жена и дочь не подозревали
о страсти, которая захватывала Валерия Петровича все сильнее и сильнее...
На ней он и погорел: на одной из пресс-конференций к Глазанову подошел
молодой красивый журналист из известной городской газеты. Журналист
предложил встретиться для того, чтобы сделать большое и интересное интервью
о положении в правоохранительной системе. Он так сладко улыбался, будто
невзначай показывая розовый язычок, что у Валерия Петровича заныло в паху...
В большой квартире, куда пригласил Глазанова журналист, все, естественно,
закончилось койкой... Но плотские радости быстро сменились горьким похмельем
- в разгар нежных утех неожиданно в комнату зашли два человека, у одного из
которых в руках была видеокамера. Тот, что был постарше (позже он
представился Виктором Палычем, дядей журналиста), устроил настоящую бурю,
стыдил плачущего корреспондента, а с "развратившим" его депутатом обещал
разобраться по "всей строгости закона" да еще передать отснятую пленку Шуре
Невзорову в "600 секунд". Валерий Петрович чуть не умер от инфаркта, но все
устроилось, Виктор Палыч оказался отходчивым и деловым человеком, махнувшим
в конце концов рукой на сексуальную ориентацию "племянника".
Так Глазанов начал выполнять сначала мелкие, а потом все более
ответственные поручения Антибиотика. Виктор Палыч щедро платил депутату за
услуги, и спрятавшееся было за черную тучу солнце засияло для Валерия
Петровича снова... В суть просьб своих новых друзей Глазанов старался особо
не вникать, он "работал" в основном курьером - передавал просьбы, поручения,
зондировал почву, несколько раз перевозил какие-то "посылки"...
В августе 1992 года он действительно приходил в прокуратуру к Ярославу
Сергеевичу Никодимову - Виктор Палыч просил отослать в командировку
какого-то следователя на пару дней... Ярослав Сергеевич страшно
разволновался, начал объяснять, что это просто невозможно, но Валерий
Петрович еще раз, слово в слово, передал настойчивое пожелание Антибиотика:
"По крайней мере, его гарантированно не должно быть дома в течение суток, он
может помешать важным переговорам..."
...Депутат говорил и говорил, угодливо улыбаясь страшному человеку с
ножницами в руках а лицо у того все больше каменело и внушало уже не просто
страх, а какой-то парализующий ужас...
- Следователя этого, которого услать надо было, как фамилия? - задавая
вопрос, Сергей опустил глаза, чтобы Глазанов не увидел в них того, что
испугало бы его еще больше, хотя больше, наверное, и так было некуда...
- Простите, что? Ах, фамилия? Позволь те... Я не помню уже точно,
по-моему, как-то на "Ч" начиналась...
- Челищев?
- Что? А, да-да, по-моему, Челищев... Сергей долго сидел молча, не
обращая внимания на трясущегося депутата. Он услышал то, к чему
подсознательно был уже готов, но эта страшная информация просто не
укладывалась в его сознании: "Антибиотик убирает меня из дома через первого
заместителя прокурора города... А тот спешит исполнить его поручение и
фактически становится соучастником убийства... На чем же Палыч так зацепил
Ярослава - совесть нашей прокуратуры, - что тот спокойно вписывается в
мокрые дела? Положим, Никодимов мог и не знать, что готовится убийство, но
потом-то, потом он не мог не срастить концы с концами: он же прокурор, а не
девочка-второклассница..." Челищев вдруг вспомнил телефонный звонок,
разбудивший их после "ночи любви". Звонил как раз Никодимов. Сергей тогда не
придал этому обстоятельству значения, а теперь все вставало на свои места...
Как просто и незатейливо его нейтрализовали - подложили смазливую шлюху, и
он клюнул, как глупый карась.
"И все-таки... Слишком много людей при таком раскладе знают заказчика -
Палыча... Он не мог этого не понимать... Может быть хотел этим как раз
крепче привязать к себе... Крепче, чем мокрым, не привяжешь... Кстати,
Прохоренко-то тоже, получается, в курсе. Воронина его человек, да и
Никодимов после ухода Глазанова сразу к Николаю Степанычу пошел: они что-то
обсуждали и пили, а потом Воронину вызвали - на инструктаж... Странная
какая-то история... Неужели все действительно прогнило до такой степени, что
прокуроры помогают ворам мокрухи делать?"
Депутат пискнул, напомнив о себе. Челищев поднял на него тяжелый
немигающий взгляд, потом вынул диктофон и сказал:
- Сейчас ты все ясно, внятно и связно расскажешь в эту машинку. Не
волнуйся, педрило, это как обычное интервью, ты ведь их любишь?.. Только
вопросов я задавать не буду, ты их и так, наверное, не забыл...
Глазанов кивнул и еле выговорил дрожащими губами главный, мучивший его
вопрос:
- А... А потом? Вы... Вы меня застрелите? Сергей медленно покачал
головой:
- Нет. Не застрелю.
Валерий Петрович удовлетворенно, с пристоном выдохнул и начал
устраиваться на стуле поудобнее, готовясь к записи...
Он наговорил на целую сторону микрокассеты, и когда закончил, снова
спросил угрюмого интервьюера:
- Вы... Вы меня под суд отдадите?
- Нет, - ответил Челищев. - Не отдам. Помолчи, не чирикай, мне подумать
надо...
Он ушел на кухню, чтобы не видеть умоляюще-искательных глаз депутата,
достал из пачки последнюю сигарету, затянулся ею так глубоко, как только
мог, и присел на табуретку, глядя в темноту за окном. После всего, что
депутат Глазанов рассказал, оставлять его в живых было нельзя. Эта мысль и
раньше, еще до похищения, приходила Челищеву в голову, но он гнал ее от
себя, прятался от нее... Но теперь нужно было что-то решать. Передать его в
руки мен-товки или комитета? Но в этом случае Сергея самого сразу же
расшифруют, а это повлечет за собой немедленную смерть... Даже уголовного
дела завести не успеют, если его вообще захотят заводить. Значит...
Он вновь затянулся во все легкие, и огонек сигареты обжег ему губы.
Челищев вернулся в комнату, достал стакан и бутылку джина, налил до краев и
протянул Валерию Петровичу:
- Пей!
Тот непонимающими глазами уставился на Сергея и залепетал:
- Но зачем? И тут так много... И потом, у меня же привязаны руки.
Руки депутата Челищев освободил и вновь протянул стакан.
- Пей!
Давясь, тот выпил примерно половину, закашлялся до слез и умоляюще
проговорил:
- Я... Я не могу так, мне нужно запить...
Сергей принес ему бутылку пепси, и Глазанов допил джин. Подумав и
посмотрев на депутата, Челищев налил еще полстакана.
- Пей!
- Но... зачем? Я никогда... не пью столько... Это вредно... - язык у
Валерия Петровича уже начал заплетаться.
- Для моего спокойствия - если ты вдруг начнешь кричать на улице - ну,
пьяный и пьяный... Стрелять тогда в тебя не придется.
Услышав страшное слово "стрелять", Глазанов быстро схватил стакан и выпил
его залпом. Переведя дух, он, запинаясь, спросил:
- А к-к-куда мы п-п-п-поедем? Челищев уже надевал куртку:
- Так... По городу немного прокатимся... Ляжешь в машине на заднее
сиденье и будешь вести себя хорошо. Иначе последним, что ты в этой жизни
увидишь, будет пуля...
Глазанов судорожно закивал и начал торопливо натягивать дубленку, от
страха не попадая в рукава...
ЧАСТЬ II
ПАЛАЧ
Сергей гнал машину по Шоссе Революции. Депутат Глазанов постанывал на
заднем сиденье от выпитого алкоголя и страха. Челищев молчал, готовясь к
тому, что предстояло сделать. Его начала пробирать дрожь, руль норовил
выскользнуть из вспотевших ладоней, но правая нога упрямо давила на педаль
газа. С Шоссе Революции Сергей свернул на улицу Тухачевского, проехал еще
немного и остановился. Здесь, в небольшом парке, располагался завод,
выпускавший бутылки с минеральной водой "Полюстрово"; говорили, что источник
этих минеральных вод обнаружил чуть ли не сам Петр I. Рядом с заводом парили
три небольших искусственных водоема, обложенные бетонными плитами. Вода в
этих озерцах не замерзала никогда, даже зимой, может быть, потому, что в них
сливали горячие технические воды, а может, просто зимы стали такими
теплыми...
К самому большому из трех прудов Челищев и вез Глазанова.
Парк был пуст, смельчаков гулять в нем после полуночи давно не было.
Сергей по сводкам помнил, что даже раньше, в относительно спокойное время, в
этом местечке часто находили трупы.
- Выходи! - Сергей распахнул заднюю дверь "вольво" и пнул депутата.
Валерий Петрович "задним ходом" выбрался из машины: он был абсолютно пьян,
его губы, казалось, хотели расползтись по всему лицу.
- Мы что, уже п-п-приехали? А г-г-где мы? Сергей, не отвечая, закрыл
машину, взял Глазанова за рукав дубленки и повел к пруду. На холодке Валерий
Петрович начал быстро трезветь, видимо заподозрив неладное. По крайней мере
его речь стала более связной:
- Зачем мы сюда приехали? Прошу вас, не молчите, скажите что-нибудь!
Его пропитанный отчаянием голос растворялся, пропадал в угрюмой тишине
ночного парка. Челищев остановился на бетонных плитах, которыми был обложен
берег озерца, и повернулся лицом к депутату:
- Слышь, ты, пидор неприкосновенный, а ты знаешь о том, что через два дня
после твоего визита в прокуратуру, когда ты просил услать в командировку
следователя Челищева, были убиты его родители? Его услать нужно было для
того, чтобы никто не помешал убийству!
Глазанов страшно побледнел, это было заметно даже в темноте. Зубы его
отчетливо застучали:
- Нет! Я ничего не знал! Я не просил! Я только передал! Я ничего не
знал!!!
Внезапная догадка судорогой перекосила его лицо:
- Вы... Вы Челищев?!
Сергей медленно кивнул и вынул из-за пояса пистолет. Валерий Петрович
упал на колени и завыл:
- Я ничего не знал, Боже, я ничего... Не убивайте, не убивайте меня, вы
же обещали! Что угодно, я прошу вас, что угодно, но не убивайте, я ничего не
знал. У меня есть деньги, большие деньги... Я все отдам, я могу быть
полезным! Вы будете богатым!
Глазанов попытался было припасть к ногам Челищева, но Сергей сделал шаг
назад.
- Снимай дубленку! - Челищеву казалось, что это говорит не он, а какой-то
незнакомый человек, а сам он лишь с ужасом наблюдает за происходящим со
стороны.
Не переставая выть и не вставая с колен, Глазанов снял дубленку и положил
рядом с собой.
- Я обещал не стрелять в тебя и слово свое сдержу: такая мразь, как ты,
пули не заслуживает... Ты у нас моржом станешь, а не захочешь - ну что же,
придется и мне слово нарушить... Плыви на тот берег! - Сергей стволом
показал на озерцо. Вой Глазанова перешел в икоту, а потом он с шумом
обделался прямо в штаны. Челищев поднял пистолет.
- Нет, не надо! Я поплыву! - Содрогаясь от рыданий, депутат вошел в
черную воду, взвизгнув от холода, обернулся было, но, наткнувшись на
немигающий взгляд Сергея, пошатнулся и упал.
Вода накрыла его с головой, но он вынырнул и поплыл, не переставая выть.
Самым страшным было то, что по мере его удаления от берега вой не становился
тише. За несколько метров до центра пруда Глазанов, видимо, поняв, что не
доплывет, повернул обратно, и Сергей, которого колотило так, как будто он
сам плыл в ледяном пруду, чуть было не бросился к депутату на помощь. Но в
этот момент Валерий Петрович смолк, отчаянно взмахнул сведенными судорогой
руками и ушел на дно. Черная вода, на которой лопались и исчезали пузыри,
понемногу успокаивалась, вновь превращая ночной пруд в зеркало для
выглянувшей из-за туч луны.
Сергей не помнил, сколько он простоял, вглядываясь в воду, не в силах
пошевелиться. Наконец он очнулся, походкой пьяного дошел до машины, надев
перчатки, достал начатую бутылку джина (в квартире он стер с нее свои
отпечатки, а потом дал подержать Глазанову) и вернулся к пруду. Стараясь не
смотреть на воду, он положил бутылку рядом с дубленкой депутата и отошел от
воды. Челищев еще раз внимательно все осмотрел - никаких следов он не
оставил, а даже если и забыл что-то, то начинающаяся поземка быстро все
заметет. Он повернулся и пошел к машине, все время убыстряя шаги, - Сергею
вдруг стало страшно, казалось, депутат всплывет, длинной рукой схватит его
за горло и утащит на темное дно... К машине он почти подбежал, судорожно
повернул ключ в замке зажигания и рванул с проклятого места...
У Финляндского вокзала он остановился, купил пачку "Кэмэла" в ночном
ларьке и выкурил подряд три сигареты. Челищева бил озноб. Он пытался
спрятаться от собственных мыслей, но они настигали его.
"Зачем ты убил его?"
"Он, пусть и неосознанно, участвовал в убийстве родителей. Он - пидор и
негодяй, он работал на мафию, он помогал нелюдям, обманывая своих
избирателей, то есть народ..."
"Пидор - не преступление, а, скорее, несчастье... К убийству родителей он
имел отношение косвенное, его использовали "втемную". На мафию его работать
заставили, сломали и запугали... А что касается обманутого народа - если
"мочить" всех, кто его обманывал и обманывает, то и народу-то в России не
станет. Наш народ обманывает себя сам, ему, наверное, не нужна правда... Ты
убил, потому что он мог тебя раскрыть... Ты просто зачистил концы..."
Сергей вновь вспомнил плывущего в ледяной воде депутата и еле успел
открыть дверцу машины, чтобы не заблевать салон. Продавщица коммерческого
ларька, в котором он купил сигареты, что-то, смеясь, сказала своему
охраннику и укоризненно покачала головой. Охранник вышел из ларька,
подозрительно оглядел машину, но подойти не решился. Сергей вытер рот
тыльной стороной ладони и запустил двигатель...
Некоторое время он бесцельно кружил по городу. Хвоста за ним не было и не
могло быть, просто Челищев не хотел признаться себе в том, что боится
возвращаться в пустую квартиру, откуда увез к черному пруду депутата. Ему
казалось, что стоит лишь лечь спать и закрыть глаза, как явится с того света
Глазанов, будет протягивать к горлу скрюченные руки... Решение пришло
внезапно, когда Сергей посмотрел на часы.
Воронина! Это дело надо тоже успеть сделать сегодня. Челищев напрягся,
вспоминая ее адрес: "Улица... Как я тогда в прокуратуру-то возвращался...
Мориса Тореза! Так, теперь дом... Дом рядом с булочной, подъезд крайний...
Хорошо, этаж... Вроде, пятый... Дверь обита вишневым дерматином, медные
заклепки и латунная табличка с номером квартиры".
Была уже глубокая ночь, когда Сергей подъехал к Юлиному дому. Ее квартиру
он нашел сразу, словно гончая, взявшая "верхний" след. Воронина, видимо, уже
спала, потому что на звонки в дверь долго никто не отвечал. Наконец
послышались шаркающие шаги, и знакомый голос, преодолевая зевоту, недовольно
спросил:
- Господи, ну кто там еще?
- Записка вам, Юля, срочная, от Николая Степановича, его в Москву
вызывают, - ответил Сергей, изменив голос. Юля открыла дверь, забыв, видимо,
спросонок золотое правило: на незнакомый голос, и тем более ночью, лучше
дверь вообще не открывать, а если открывать, то только с цепочкой... Челищев
оттолкнул ее, скользнул в прихожую и быстро запер дверь.
- Привет! Нежданный гость - лучше татарина. Ты одна?
- Одна, - машинально кивнула Юля, и только после этого ее брови поползли
вверх от удивления:
- Челищев?! Ты что тут делаешь? Ночь уже, мне на работу рано вставать...
Воронина куталась в тонкий халатик и говорила приглушенным голосом.
- Ничего, - ответил Сергей, - встанешь. На крайний - опоздаешь, тебе не
впервой. Я думаю, Прохоренко тебя простит.
Сергей подталкивал Юлю в кухню, не давая сказать даже слова, лишая ее
возможности соображать, собраться с мыслями:
- У меня всего один маленький вопрос; кто тебя заставил тогда переспать
со мной и какая была мотивировка?
Юля ойкнула, всплеснула руками, распахнув халатик, под которым ничего не
было, и инстинктивно дернулась к телефону, но Сергей левой рукой поймал ее
за волосы, заставив выгнуться всем телом, а правой поднес к горлу ствол.
- Быстро, сука, отвечай! Мне терять нечего, я и так уже все знаю, будешь
врать и дергаться - ебну на месте!
Юля засучила ногами, забилась, но, встретившись взглядом с глазами
Челищева, видимо, что-то поняла или, скорее, почувствовала, потому что вдруг
обмякла и прохрипела:
- Прохоренко... Это Прохоренко... Сергей отвел от ее шеи пистолет и
толкнул
Воронину на табурет.
- Будем считать, что начало у нас хорошее. А теперь давай выкладывай все
- спокойно и подробно.
Юля заторможенно кивнула, не сводя завороженного взгляда с ТТ, открыла
было рот, но сказать ничего не смогла - у нее началась истерика.
Челищев набрал в чашку воды из-под крана и выплеснул ей в лицо. Воронина
ойкнула, всхлипнула еще раз, но постепенно стала приходить в себя.
- Я жду, - Сергей отвернулся, чтобы не смотреть на Юлины груди,
вывалившиеся из халатика. Эти груди он гладил и целовал, когда убивали отца
и мать...
- На тебя как раз приказ из Москвы пришел подписанный... Прохоренко
вызвал меня в кабинет, сказал, что есть задание, которое мне наверняка
понравится... Что надо тебя поближе узнать и прощупать, чем ты дышишь... Я
удивилась, потому что его не интересовало ничего конкретно... Просто -
побыть с тобой, понаблюдать... Сказал, что на работу можно не торопиться,
даже лучше задержаться... И никуда тебя от себя не отпускать. А потом уже,
когда все узнали, - Юля искоса взглянула на Сергея, - Прохоренко страшно
испугался, меня тоже напутал... Сказал, чтоб я все забыла, что произошло
трагическое совпадение, к которому никто отношения не имеет... А сам трясся
и коньяк хлестал... Сказал, что если я кому-нибудь хоть слово, то меня уже
ничто не спасет... Я ничего понять не могла, но очень испугалась...
Челищев закурил и закашлялся - за эти сутки он выкурил столько сигарет,
что еще немного, и можно было бы подавать заявку в Книгу рекордов Гиннесса.
- Прохоренко тебя один "инструктировал" или вместе с Никодимовым?
- Один... Они с Ярославом Сергеевичем никогда вдвоем не говорили со мной
по делам... Один раз только было - когда на охоту ездили, они сильно
напились и сразу вдвоем на меня...
Воронина закрыла лицо руками и заплакала. Сергей выругайся.
- А так, значит, они тебя по очереди приходуют?
Юля кивнула, не отрывая рук от лица.
- На чем же тебя прихватили-то? Воронина взглядом попросила сигарету,
по-мужски затянулась, ссутулила плечи:
- Я с англичанином одним познакомилась, фирмачом... Хороший был парень, я
даже... - Юлька махнула рукой. - Он немолодой уже был, но, видно, упущенное
хотел наверстать... Я с ним совсем голову потеряла, "отрывались" мы по
полной... А потом однажды ночью он умер - сердце не выдержало... В номере
наркота оставалась, я с перепугу совсем соображение потеряла - опер меня с
ходу, дуру, на понт взял... Прохоренко отмазал... Ну, а потом -
пошло-поехало...
Сергей достал из кармана диктофон, перевернул кассету:
- Рассказывай. Давай, рассказывай все сюда. Воронина испуганно замотала
головой, но Челищев молча поднял пистолет, и она, опустив голову, начала
говорить...
Когда Сергей нажал на "стоп", она, как побитая зверюшка, съежившись,
смотрела на него, ее губы непроизвольно дергались.
- Что... Что ты теперь?..
Видимо, в его глазах она прочитала ответ, потому что тяжело повалилась на
пол, обхватила руками колени Челищева и закричала отчаянным шепотом:
- Нет! Не надо, не надо, Сереженька, умоляю тебя! Пожалуйста, я все
делать для тебя буду, не надо, я не хотела, я не знала ничего!!!
Челищев молча стоял над ней, опустив пистолет, и смотрел в окно. Воронина
тыкалась лицом ему в ботинки. Сергей грубо высвободился и сел на табурет. Он
не помнил, сколько времени прошло, прежде чем смог выговорить:
- Ладно... Живи пока... Помни только, что твоя смерть теперь у меня
храниться будет... Не дай Бог... Будешь делать, что я скажу, а там -
посмотрим...
Сначала Сергей не собирался оставлять ее в живых, но страшная смерть
депутата, видно, забрала у него все силы... Да и жалко было эту вконец
запутавшуюся красивую девку с напрочь перекошенной судьбой... Юля благодарно
зарыдала и попыталась доступным ей способом закрепить успех - подползла к
Челищеву и начала гладить его ноги, пытаясь подняться выше. Сергей наотмашь
ударил ее по лицу тыльной стороной ладони, встал и пошел к выходу.
Юля осталась лежать на холодном кухонном полу.
Всю ночь Челищев катался по городу, а под утро вернулся к переулку
Гривцова, зашел в квартиру и сел на кухне не раздеваясь. Его тянуло в сон,
но Сергей не мог заставить себя лечь в кровать. Он боялся снов, которые
должны были прийти к нему, как только он закроет глаза. Лишь когда за окном
начало светать, Челищев уронил голову на руки и тяжело забылся...
Его разбудил звонок радиотелефона. Ощущая усталость и разбитость во всем
теле, Сергей прошел в комнату, взял трубку, нажал кнопку приема:
- Слушаю.
- Сережа, Сереженька, ты живой! Как ты себя чувствуешь, хороший мой...
Мне Виктор Палыч сказал, что у тебя... проблемы со здоровьем... случились...
Что ты молчишь, Сереженька? - Катин голос дрожал и срывался в трубке. - Где
ты, я приеду, где ты?!
- Я... - у Сергея закружилась голова, потому что не ел он почти сутки.
Чтобы не упасть, он был вынужден резко сесть. - Катя... Приезжать ко мне не
надо. Я лучше сам приеду. Подъезжай к нашему скверу - на набережной,
помнишь?
- Конечно, помню... Прямо сейчас выеду, скажи...
Сергей перебил ее:
- Катенька, все разговоры потом. Сейчас нет ни сил, ни времени...
Проверь, как поедешь, чтобы за тобой никто не увязался...
Челищеву и впрямь было нехорошо. На общую усталость и нервную
вымотанность наложилось что-то вроде простуды. Ножевой порез на груди
воспалился и болел, голова была тяжелой, словно с похмелья, и каждый шаг
отдавался в ней оранжевыми сполохами боли. С трудом подавляя тошноту и
головокружение, Сергей доплелся до машины и, поминутно вытирая испарину со
лба, поехал к скверу на Университетской набережной. Почти одиннадцать лет
назад именно в этом сквере Катя объявила Олегу с Сергеем, что выходит
замуж... Неужели одиннадцать лет прошло, ребята?..
Катя уже ждала, нервно расхаживая вдоль толстозадого "мерседеса", в
котором сидели Танцор с Доктором. Сергей припарковался рядом и с трудом
выбрался из автомобиля. Катя рванулась было к нему, но сдержалась, вспомнив,
что они не одни. Она обняла Сергея глазами, и он растаял в идущей от нее
волне нежности и тревоги.
- Ну, ты и выдал шуточку, босс! - заорал Доктор, вылезая из машины. - Я
же говорил, нужно было тебя до дома, а ты: "Нет, нет, не надо..." Палыч меня
за тебя чуть на ноль не умножил... Короче, больше я тебя одного никуда не
отпущу...
Доктор присмотрелся к Челищеву, обернулся к Катерине:
- Что-то он, по-моему, не в себе... Эй, ты что, Адвокат?!
Толик с Катей еле успели подхватить Сергея: у него закружилась голова, и,
если бы не они, на ногах бы он не устоял.
- Ты что, Сережа? - Челищев почувствовал у себя на лбу холодные Катины
руки. - Господи, да у него жар! Саша, что ты сидишь, как прикрученный,
помоги скорее!..
Танцор с Доктором осторожно уложили Челищева на заднее сиденье
"мерседеса". Толик все время обеспокоенно-укоризненно качал головой. Катя
суетилась рядом, и лишь Танцор был абсолютно невозмутим. Расстегнув рубашку
на Челищеве, он внимательно осмотрел порез и даже осторожно его пощупал:
- Было бы хорошо это дело врачу показать... Воспалилось, может нагноение
начаться...
Сергей начал куда-то уплывать, радуясь, что ему не надо больше
напрягаться, что он в руках, которые сами знают, что нужно делать... Он то
ли задремал, то ли потерял сознание и очнулся только, когда "мерседес" уже
ехал по Тучкову мосту. Сергей попытался сесть на заднем сиденье.
- А "вольво" где оставили?
Катя обернулась к нему, движением руки укладывая обратно:
- Не вставай, сзади твоя машина едет. Толик ведет, не волнуйся. Еле кулак
твой разжали, не хотел ключи отдавать... Сейчас приедем, лечить тебя начнем,
все будет хорошо, Сережа...
- Куда мы едем? - собственный голос казался Челищеву слабым и писклявым,
как у ребенка.
- Ко мне едем, куда же еще... Сейчас покормим тебя, врачей вызовем. Не
напрягайся, ни о чем не думай, все теперь будет хорошо...
Челищев не помнил, как переносили его в Катину квартиру Танцор с
Доктором. Вновь очнулся он, когда кто-то уверенными руками накладывал ему на
грудь какую-то мазь и одновременно говорил спокойным, уверенным баритоном:
- Ничего особенно опасного я пока не вижу, Екатерина Дмитриевна. Конечно,
лучше, если бы молодой человек обратился к врачу сразу после получения
э-э-э... травмы, имело бы смысл наложить несколько швов. Сейчас этого делать
уже не стоит - рана затягивается, не нужно тревожить ее лишний раз...
Температура, я полагаю, вызвана простудой и, видимо, перенесенными нервными
нагрузками... Препараты, которые я оставил, надлежит давать больному по
схеме - листочек оставляю... Конечно, прежде всего покой и сон, хорошее
питание, побольше питья, но не этих новомодных лимонадов: в них, кроме
химии, ничего нет. Хорошо бы клюквенным морсом его попоить, чайком с
малиной...
Голос уплыл, Сергей хотел было что-то сказать, но мягкие прохладные руки
стали гладить его по лицу, и пришел сон. Челищеву снился стройотряд. Вот он,
Олег и Катя после работы бегут на карьер купаться. Смеются все трое, солнце
светит. Сергей с размаху бросается в теплую желтоватую воду и выныривает уже
на середине пруда... Только пруд становится другим, вода - холодная и
черная, солнца нет, звезды сквозь тучи мигают... А на берегу на бетонных
плитах Катя с Олегом стоят, смотрят внимательно - доплывет он или нет.
Обернулся Челищев назад - на другом берегу Антибиотик стоит, улыбается,
пистолет поднимает.
- Нет! Что же вы, ребята! В раскрытый криком рот льется вода, но не
холодная, а горячая и вкусная...
- Попей, попей, мой родной, Сереженька, горюшко ты мое...
Катя поила его с ложечки теплым клюквенным морсом, придерживая голову
одной рукой. Сергей посмотрел в ее покрасневшие глаза и попытался сесть на
кровати.
- Катя, почему ты плачешь? Рука Катерины, держащая ложечку, задрожала
так, что чуть было не расплескала морс.
- Сережка... Видел бы ты себя в зеркале. Ты же поседел наполовину. Ну,
может, не наполовину, но на треть - это точно. Раньше только челка спереди
седоватая была, а теперь - вся голова засеребрилась...
Катя, радуясь тому, что Сергей очнулся, убежала на кухню за бульоном.
Челищев и сам очень хотел есть. Он съел все, что принесла Катерина, и не
отказался бы от добавки, если бы не сытый сон, мгновенно сморивший его...
Он пролежал так почти двое суток, просыпаясь только для того, чтобы
поесть. Катерина была при нем неотлучно, по крайней мере Сергей, каждый раз
просыпаясь, видел ее. Позже, когда у него появились силы напрягать память,
ему показалось, что временами она ложилась с ним рядом, прижимаясь сильным
теплым телом...
Через два дня пришел врач, голос которого показался Сергею знакомым:
- Ну вот, как я и ожидал, наш больной пошел на поправку. Аппетит
нормальный?
Сергей кивнул, а Катя махнула рукой и улыбнулась:
- Больше чем нормальный. Иногда я боюсь, что он и меня съест, если не
наестся...
Доктор засмеялся, осмотрел заживающий порез, удовлетворенно покивал:
- Затягивается прекрасно, еще пару дней поделаем перевязочки - и все,
можно будет гарцевать дальше... Что-нибудь еще вас беспокоит, молодой
человек?
Сергей подумал и медленно кивнул:
- Сердце...
Врач покачал головой:
- Пока вы э-э-э... спали, мы сделали вам кардиограмму. Вы бывший
спортсмен, и ваш мотор работает прекрасно. Ну, а ран сердечных я, простите,
не лечу. - Доктор обернулся к Кате и по очереди подмигнул сначала ей, потом
Сергею. Катя покраснела.
Врач оставил набор каких-то новых лекарств и витаминов, порекомендовал
еще несколько дней постельного режима и откланялся. Катя проводила его до
дверей, где они о чем-то вполголоса переговорили, а потом Катерина зашуршала
бумажками...
Вернувшись в комнату, Катя долго смотрела на Сергея, потом улыбнулась и
сказала:
- Пойдем-ка в душ, тебя помыть надо. Раненые герои должны быть чистыми...
Сергей начал было отнекиваться от помощи Катерины, но она, не обращая на
его протесты внимания, с неожиданной силой приобняв Челищева, повела его в
ванную. Сергей хотел вырваться, но не смог, а, наоборот, крепче приник к
Катерине и почувствовал, как напряглись от возбуждения ее груди... В ванной
она долго поливала его теплой водой, как маленького, и Челищев
действительно, закрыв глаза, вспомнил, как купал его когда-то отец. Отец...
Сергей хотел было оттолкнуть Катины руки, но она уже осторожно вела язычком
по его груди вдоль пореза. Челищев схватил Катерину за плечи, содрал
халатик, развернул к себе задом и вошел в нее, наполнив ладони тяжелыми
грудями... Катя стонала от невыразимо-мучительного наслаждения, и Сергей со
все большей силой втискивал себя в нее.
- Сережа... Сереженька, еще... Любимый мой, солнышко...
- Катенька моя... Катенок...
После того как оба содрогнулись в финальной истоме и часть Челищева
навсегда ушла в Катю, Сергей, почувствовав головокружение, чуть не упал
прямо в ванной, а Катерина, наоборот, ожившая и приободрившаяся, подхватила
его и, шепча разные нежные слова, доволокла до кровати. Сергей блаженно лег
на спину и закрыл глаза, чтобы не смотреть на голую Катерину. Но она легла
рядом, уткнулась Челищеву в подмышку и стала гладить его по плечам.
Они долго лежали так молча, пока Катя не сказала еле слышно:
- Счастье ты мое... А я уж не знала, что и думать... Думала, разлюбил
меня, не угодила чем-то. Раньше-то я от тебя отбиться не могла, а потом,
после ночи нашей - пропал, я всюду за тобой бегаю... Ты не разлюбил меня,
Сереженька?
- Нет, не разлюбил, - каменными губами выговорил Челищев, не открывая
глаз.
- Черт черноглазый! - Катя с досадой ударила по подушке кулаком. - Ох,
ведь не хотела я, как чувствовала, что все так обернется... Ненаглядный ты
мой, если бы ты знал, как все сложно...
Катя замолчала, молчал и Сергей. Он не торопил ее, чувствуя, что она
готовится рассказать ему что-то очень важное.
- Помнишь, в ту нашу ночь ты уехать предлагал, все бросить и
спрятаться... Я об этом все чаще думать начала... Только ты обо мне, Сережа,
не все знаешь...
Катя встала и, не стесняясь наготы, ушла за сигаретами. Раскурив для
Сергея "Кэмэл", а для себя, как всегда, "More", она присела на край кровати,
поставив пепельницу на колени.
- Есть одна история, которую, наверное, кроме меня, целиком никто и не
знает... У меня есть сын. В прошлом году он пошел в первый класс. О нем
знает только бабушка в Приморско-Ахтарске.
Чего-чего, а этого Сергей услышать никак не ожидал. Он приподнялся на
локте, недоуменно глядя на Катю, потом спросил:
- Это от первого мужа? Ты Олегу сказать побоялась?
- Да нет, Сереженька... Вадим про Андрюшу сам не знал ничего... Это Олега
сын... Так уж получилось.
Челищев потряс головой и непонимающе переспросил:
- Постой, постой... То есть как это... У Олега есть сын от тебя, а он об
этом не знает?! "Санта-Барбара" какая-то...
- Не смейся, Сережа... Это совсем невеселая история, - сказала Катя,
вынимая из пачки новую сигарету.
Она рассказывала долго, временами замолкая, словно уходя в прошлое,
пытаясь лучше разглядеть события тех дней...
- Вот так все и получилось, - закончила Катерина свой рассказ. - Сначала
не решилась Олегу рассказать - не до того было, потом не говорила, потому
что он бы спросил: почему раньше молчала?.. Да и безопаснее Андрюше подальше
от нас. Правда, бабушка Лиза совсем старенькая стала, боюсь, недолго ей жить
осталось, надо что-то решать...
Сергей был лишь третьим мужчиной в жизни Кати, и, может быть, поэтому
она, жалуясь Челищеву и ища его сочувствия, сама не поняла, что совершила
ошибку. Говорить любящему мужчине о ребенке его соперника, да еще
появившемся на свет так экзотично, - только будить черную ревность (а эта
ревность, кстати, и сама-то по себе никогда не засыпала в душе Сергея). К
тому же Катя не знала, что время для своей исповеди она выбрала самое
недоброе - Челищев не отошел еще от последних нервных потрясений, а все
рассказанное Катериной воспринимал сквозь выстроенную им версию убийства
Александра Владимировича и Марины Ильиничны. В этом свете история рождения и
жизни Катиного сына лишь подтверждала Сергею ее лживость, коварство и
удивительную изворотливость - это какой же надо быть актрисой, чтобы столько
лет утаивать от собственного мужа его же сына?! Стоит ли тогда удивляться
"искренним" соболезнованиям Катерины по поводу смерти Челищевых-старших?!
Поэтому Сергей молчал, выслушав долгий рассказ Катерины. Она же расценила
его молчание по-своему: что тут скажешь, вот и молчит Сережа, чтобы
неосторожным словом боли не добавить. Из тактичной нежности молчит.
Влюбленные женщины рады обманываться ничуть не менее влюбленных мужчин...
А потом Катя снова начала касаться своими жадно-нежными губами груди
Челищева, и он, ненавидя и любя эту женщину с одинаковой силой, снова не
смог помешать своим рукам гладить и мять ее податливое тело... Бог ее знает,
может быть, экстрасенсорикой Катерина владела, секрет какой знала?..
Только ничего не мог с собой Челищев поделать - разум и совесть
протестовали, а тело любило, любило неистово и страстно, заглушая доводы
рассудка, который отыгрывался после, когда тела обессиливали, насытившись
друг другом... В эти мгновения Сергей люто ненавидел и Катю, и себя, и,
пожалуй, себя даже больше, чем ее...
Но вот что интересно - заснув в эту ночь с Катериной в объятиях, он
впервые за долгое время спал спокойно и глубоко, без измучивших его
кошмарных сновидений...
На следующий день Катя умчалась по делам, когда он еще спал, заботливо
оставив на кухне прикрытый полотенцем завтрак. Сергей с удовольствием поел,
оделся и начал с любопытством осматривать огромную квартиру, в которой он
впервые остался один. Незаметно осмотр перешел в обыск. Челищев не
чувствовал стыда или неловкости. Он обыскивал квартиру по наитию, движимый
ревностью, болью, обидой и, может быть, неосознанным желанием понять, чтобы
простить... Так или иначе, он методично и профессионально шмонал комнату за
комнатой, но, дойдя до спальни, ничего интересного, кроме нескольких
довольно крупных долларовых и рублевых заначек, не обнаружил. Сергей
пересчитал деньги и, положив их обратно, невольно присвистнул: если даже в
не очень надежных тайниках квартиры лежат около двухсот тысяч долларов, то
сколько же всего у Кати с Олегом? Деньги... Огромные деньги... Челищеву не
приходилось раньше реально распоряжаться большими суммами, поэтому об
истинной власти денег он мог только догадываться. Но неужели деньги
действительно могут необратимо менять человеческую сущность?..
Спальня оказалась более "урожайной". В разных углах Челищев обнаружил два
мастерски выполненных тайника под паркетом. В первом он нашел никелированный
девятимиллиметровый "кольт" с двумя запасными обоймами к нему и
никелированный же крошечный дамский браунинг. Оружие было прекрасно вычищено
и смазано, хоть сейчас бери да стреляй. Во втором тайнике хранились
документы - советский паспорт с фотографией Олега на имя Кирилла Ивановича
Приходько и загранпаспорт Виолетты Максимовны Добрыниной, по странному
капризу судьбы абсолютно похожей на Катерину. Кроме паспортов, нашлось
удостоверение офицера милиции Зотова Валентина Михайловича - опять же с
фотографией Олега, причем в форме, и водительские права Кати, выданные на
фамилию Гончаровой.
Сергей аккуратно положил свои находки на место, стараясь чтобы они
выглядели так, будто никто их не трогал, и продолжил осмотр. В шка"ру с
видеокассетами он рыться не стал, потому что кассет этих было несколько
десятков, в основном на них записаны известные американские и русские
фильмы. Но в постельном белье он нашел между пододеяльниками кассету, на
которой ничего не было написано, кроме трех знаков "0+К". Челищев немного
поколебался, но потом все-таки воткнул кассету в видеомагнитофон,
Первые полчаса пленка воспроизводила на экране свадьбу Кати и Олега, В их
свите Челищeв увидел много уже знакомых ему лиц - конечно, был Антибиотик
(он неплохо смотрелся в смокинге). Валерию Ледогорову, похоже, выпала роль
свидетеля, и он был cерь„зен и подтянут. Дурачился, как всегда изображая из
себя "ваньку", Слава Поленников... Сергей с обостренным, почти нездоровым
любопытством вглядывался в экран, испытывая при этом ощущение, что он,
взрослый мужик, подглядывает в замочную скважину. Он хотел было уже
остановить кассету, перемотать на начало и положить туда, где взял, но кадр
сменился, заставив его замереть с протянутой рукой. На экране появилась
спальня, в которой он сейчас находился, точнее, не вся спальня, а взятая
крупным планом кровать, та самая, на которой он сегодня спал с Катей.
На кровати лицом друг к другу на коленях стояли Катя и Олег. Олег был
абсолютно голым, на Катерине же из одежды была лишь легкая и прозрачная фата
невесты. Они целовались взасос, постанывая от наслаждения. Олег крепко мял
шикарные груди Катерины, а она, двигаясь в его руках, со все убыстряющимся
темпом гладила его большой напрягшийся член. Потом Катя застонала протяжно,
наклонилась и начала целовать пенис Олега, умудряясь заглатывать его чуть ли
не целиком, Олег зарычал, задвигал задом очень быстро, а потом опрокинул
Катю на спину, раскинул ей ноги и так резко вошел в нее, что она вскрикнула:
"Олеженька! О-о-о... Еще, еще, сильнее, еще!!!"
Челищев, конечно, много видел всякой порнухи, но, за исключением самого
первого раза, она не производила на него особого впечатления. Но то, что
происходило на экране сейчас, чуть не довело его самого до оргазма. Он
досмотрел кассету до конца и с трудом подавил в себе желание, перемотав,
устроить еще один просмотр.
Засунув кассету обратно в пододеяльники, Сергей выкурил подряд две
сигареты и забегал по квартире, сотрясаемый ударами осатаневшего сердца.
- Вот оно, значит, как, вот оно как, значит - приговаривал Челищев себе
под носом, сам этого не замечая. Его душило возбуждение, смешанное в
чудовищной пропорции с ревностью, обидой и злобой. Сергей, казалось, забыл,
что Катя была законной женой Олега и что кассета явно не предназначалась для
посторонних глаз. Он вообще первый раз столкнулся с довольно
распространенной на Западе практикой, когда супруги, начиная сексуальные
игры, устанавливают видеокамеры на автоматический режим, чтобы потом
посмотреть, что они такое проделывали. Больше всего Челищева взбесило то
явное физическое удовольствие, которое Катерина, оказывается, получала с
Олегом... Сергей, как и многие эгоцентричные мужики, считал, что он один
может дать женщине то, что она никогда не испытывала... Его самолюбию был
нанесен жестокий удар.
В этом состоянии его и застала вернувшаяся Катерина. Сняв шубку и повесив
ее на вешалку, она устало опустилась на диванчик в прихожей, вытянув ноги.
- Ну, как поживает раненый? - успела спросить она. Сергей не
по-человечески заурчал, разом содрал с нее сапоги, расшвыряв их по прихожей,
и потащил Катю в спальню, на ходу задирая юбку.
Катерина сначала не поняла ничего, растерялась, заохала, даже поупиралась
было немного, но потом засмеялась низким грудным смехом, быстро перешедшим в
так возбуждавшее Челищева постанывание, и позволила его
Рукам делать с ее телом все, что эти руки хотели. А Сергей, затащив Катю
на кровать, неосознанно повторил сцену, увиденную им на видеокассете, только
фаты на Катерине не было, а вместо Олега был он... Когда все кончилось,
Катя, смеясь, стала собирать разбросанную по всей спальне одежду:
- Похоже, ты и впрямь выздоравливаешь! Пора тебя на работу выпускать, а
то ты меня нетрудоспособной сделаешь...
Челищев, пряча глаза, помог Катерине - подобрал раскиданные по прихожей
мягкие зимние сапоги. У правого сапога каблук был свернут на сторону, и
Сергей с виноватым видом показал его Кате. Она развеселилась еще больше и
начала буквально покатываться от хохота:
- Ой, не могу! Оставил бедную девушку без обуви. Придется теперь, ой,
мамочка... "по морозцу босиком". - И она повалилась на кровать, держа в
одной руке сапог, а другой вытирая выступившие слезы. Челищев угрюмо смотрел
на нее, не понимая причины веселья. Вдруг Катя повернула каблук, он щелкнул
и встал на место. Вид у Сергея был довольно глупый, и Катерина опять
рассмеялась:
- Это особые сапоги, рабочие, с секретом. Мало ли что в нашей жизни
случиться может... Смотри, я - раз! - каблучок поворачиваю, потом пластинку
сдвигаю, а там тайничок. Можно деньги спрятать, еще кое-какую мелочь. Только
открывать часто нельзя, а то пружина разболтается...
Сергей внимательно смотрел на "хитрые" сапожки и о чем-то напряженно
думал.
- Ты что невеселый такой, Сережа? - спросила Катя. - Правду, видно,
сказал то ли Платон, то ли Аристотель: "Всякая тварь после совокупления
грустна бывает..."
Челищев неопределенно пожал плечами.
- А у меня, между прочим, хорошие новости: пришли деньги за алюминий, и
Виктор Палыч звонил, интересовался твоим здоровьем, спрашивал, можешь ли ты
завтра к нему в Комарове приехать - у него там дача, он решил передохнуть
пару дней. Он хочет, помимо того, чтобы долю твою в торжественной обстановке
вручить, еще о каких-то делах переговорить. Говорит, что появились новости
по твоей проблеме.
- По какой проблеме? - насторожился Сергей.
- Как по какой? - удивилась Катя - По нападению на тебя... А у тебя что,
еще какие-то проблемы появились?
- Да нет, - вымученно улыбнулся Сергей. - Я просто еще не очень быстро
включаюсь,
- Ну, кое-что у тебя включается очень даже быстро, - Катя снова
засмеялась и взъерошила Сергею волосы.
Они ужинали вдвоем, по-семейному, и не торопились встать из-за стола,
попивая легкое мозельское вино. Катя немного захмелела и вдруг начала
рассказывать Челищеву те страницы из своей жизни, которые помог ей написать
Вадим Гончаров. Она рассказывала об известных людях - актерах, режиссерах,
художниках, журналистах, писателях, эстрадных звездах и политиках. Катя была
хорошей рассказчицей, и слушать ее было захватывающе интересно, потому что
то, что она рассказывала, невозможно было прочитать ни в одной газете, даже
самой бульварной. Челищева особенно поразила история одной известной
журналистки и телеведущей. Она всегда ему очень нравилась: у нее были
интересные, необычные передачи, в глазах пряталось живое лукавство, и вообще
внешне она немного напоминала Катерину... Оказывается, эта тележурналистка
уже много лет была любовницей старого "лаврушника" - вора с Кавказа
Михо-Немого, "державшего" Сытный рынок. Заметив, какую реакцию вызвала у
Сергея эта история. Катя с чисто женским злорадством тут же рассказала, как
одна очень нравящаяся Челищеву певица плясала на столе, задрав юбку, под
которой ничего не было, перед двумя серьезными дельцами за гонорар в виде
соболиной шубки...
- Не может быть! - не поверил Сергей.
- Сама видела! - отрезала Катерина и снисходительно посмотрела на
Челищева. - Эх, Сереженька, ты все думаешь, что они - святые? Господь с
тобой, приличные личики им с трудом средства массовой информации рисуют,
журналисты проплаченные... А настоящих святых мало...
Сергей закурил и вдруг неожиданно сказал:
- А я тоже знаю одного известного журналиста - Андрея Серегина, слышала
про такого?
- Это который про бандитов все пишет?.. Слышала, конечно, читала даже...
А откуда ты его знаешь? Он появился-то вроде недавно, никто даже толком не
знает, кто он такой и откуда...
Сергей засмеялся:
- Мы с Андрюхой в одной сборной были, в университетской... Ты, мне
кажется, слышала давным-давно про него от меня или даже видела - он заходил
иногда к нам на юрфак. Только тогда его еще Обнорским звали, он на восточном
факультете учился, на арабском отделении. Потом его забрали в какое-то
управление Генштаба или еще куда-то. Ну, ты же знаешь этих восточников, в их
"колледже" всегда много было разных тайн мадридских, и ребятишки там
непростые учились...
Катя внимательно слушала Челищева, будто запоминала или прикидывала
что-то в уме:
- Обнорский, значит... Очень интересно. Палыч, кстати, спрашивал как-то
раз про него...
Сергей осекся, будто на стену с разбега налетел.
- Катя... При чем здесь Палыч? Андрюху не трогайте, он - хороший парень.
Катерина усмехнулась и пригубила вина из своего бокала:
- Конечно, хороший, кто же спорит... Он много сил приложил, чтобы про
Олега с ребятами все как про гангстеров-душегубов думали... А судьи у нас,
между прочим, тоже грамотные, газеты читают... И если про кого-то написали,
что он просто ужас какой жуткий бандит, то знаешь, как потом тяжело вопросы
решить, чтобы его из тюрьмы вытащить? Даже если на нем на самом деле ничего
реального нет... И потом, с чего ты решил, что твоему хорошему парню
Серегину кто-то будет что-то плохое делать? Ты же сам читал его статьи,
видел, сколько он всякой ерунды пишет. Кое-что, конечно, правда, но есть
вещи, которые вообще ни в какие ворота не лезут... Может быть, он сам был бы
рад, если бы ему что-то объяснили, подсказали...
Челищев покачал головой и очень твердо сказал:
- Нет! Не трогайте его, я помню Андрюхин характер... Он сам должен до
всего дойти, а давить на него бесполезно: он в таких случаях просто бешеным
становится... Может быть, я сам с ним потом когда-нибудь поговорю, а сейчас
- забудь о нем, обещай мне. Катя!
Катерина раздраженно пожала плечами, но все-таки кивнула, правда,
неохотно и как-то неубедительно:
- Ну хорошо, хорошо... У нас что - других тем для разговора нет? Полчаса
уже про этого твоего Серегина слышу...
У обоих испортилось настроение, как будто каждый открыл в другом
незнакомую и не очень приятную черту характера. Катя попыталась исправить
вечер чисто женскими способами чуть позже - в спальне, но секс получился
каким-то вялым; то ли слаб еще все-таки был Челищев, то ли думал о чем-то
невеселом, но распалился он только в самом конце, когда она уже просто
физически устала его "зажигать"...
Что-то настораживало Катю в поведении Сергея после его возвращения из
запойного загула. По-кошачьи, нутром, она чуяла, что тот Сережа, с которым
она легла в постель в первую их ночь, и нынешний - два разных человека, но
понять причины этого не могла, ответ не формулировался. Челищев словно
блокировал, экранировал все ее попытки проникнуть в его душу. Это бесило
Катю - женщину красивую, умную, властную и уверенную в себе. Бесило и
заставляло постоянно думать о Сергее... Да она о Вадиме столько не думала
никогда, и об Олеге, наконец! По крайней мере ей так казалось. Ах, Пушкин,
Пушкин, неоцененный современниками гениальный диагност женской души: "Чем
меньше женщину мы любим..."
Чтобы заполнить напряженную тишину, повисшую в спальне, Сергей включил
дистанционным пультом телевизор, стоявший напротив кровати. Шли городские
новости. Сытый мэр в хорошем пиджаке снисходительно объяснял какому-то
угрюмому трудовому коллективу необходимость не сидеть сложа руки, а
действовать в новых экономических условиях, дающих простор для инициативы в
предпринимательстве и производстве. Мэру вяло хлопали. Оваций и
приветственных возгласов не было. Следующим сюжетом были похороны депутата
Глазанова. В почетном карауле у его гроба постоял почти весь Петросовет и
мэрия. Мэр, уже в другом пиджаке, но тоже хорошем, говорил какие-то слова
вдове и дочери. Сергей вздрогнул и впился глазами в фигуру вдовы. К своему
облегчению, следов страшного неизбывного горя на лице этой еще не старой
женщины он не обнаружил. Когда камера наехала на лицо ребенка, Челищев не
выдержал и закрыл глаза.
- Вон, еще один "святой", - недобро усмехнулась Катя, кивнув головой в
сторону телевизора. - Знал бы ты, сколько он из нас денег высосал, гомик
несчастный, пока вот не утонул по пьянке... А теперь его хоронят, как
национального героя... Хорошо еще, что с ним, - Катя снова кивнула на экран,
- стопроцентная пьяная бытовуха. А представь, если бы хоть царапину на теле
нашли - все газеты бы захлебывались: "Мафия убирает тех, кто пытается с ней
бороться..."
Между тем на экране появился седой, мужественный и элегантный начальник
ГУВД в генеральском мундире. Он с мудрой усталой обреченностью смотрел на
журналистку, пытавшуюся ткнуть огромным микрофоном ему в лицо, и говорил:
"Нет, на сегодняшний момент у нас нет оснований предполагать, что смерть
депутата Глазанова наступила насильственным путем. Хотя, конечно, для
окончательных выводов стоит подождать официального заключения экспертов, а
они работают по своим... - генерал запнулся на мгновение, - технологическим
срокам. Но предварительно, я подчеркиваю - предварительно, - мы имеем дело с
э-э-э... несчастным случаем".
Журналистка мотнула микрофон к себе: "Но вы считаете, что смерть депутата
Глазанова - это большая потеря для правоохранительных органов и всех тех,
кто борется с преступностью?"
Генерал дернул было подбородком, но потом собрался, спрятал усмешку в
морщинках вокруг глаз и скорбно наклонил голову; "Безусловно, но мы,
оставшиеся, приложим еще больше усилий для защиты горожан от преступного
беспредела..."
- О Господи, Сережа, да переключи ты ради Бога эту ахинею, смотреть
тошно!
Сергей непослушным пальцем нажал на кнопку первого канала и осторожно
перевел дыхание.
- У-у, слабенький ты у меня еще, - сказала Катерина, вытирая ладонью
выступившую у него на лбу испарину. - Как тебя в пот-то бросает... Надо
сегодня тебе, Сереженька, выспаться как следует. Завтра рано Доктор заедет.
Хоть и приятная это будет поездка, а все равно - к Виктору Палычу лучше
приезжать в полном порядке, он слабых и больных не переносит... Решил уже,
что с деньгами делать будешь?
Сергей вздохнул;
- Не знаю, я не думал еще... Памятник хороший нужно родителям на могилу
заказать, а то я как-то забросил это: то денег не было, то времени...
- Да, да, - Катя виновато опустила глаза, как будто специально
спровоцировала Челищева на мрачные воспоминания. - Какая все-таки нелепая,
жуткая и дикая история... Из-за какого-то магнитофона... Хочешь, я тебе
хорошего скульптора порекомендую?
Челищев посмотрел ей прямо в глаза и медленно покачал головой:
- Не надо. У меня уже есть хороший скульптор...
Не ко времени случился этот разговор, совсем не ко времени... Катя
смотрела Сергею в глаза с таким нежным сочувствием, с такой искренней болью,
что именно в этот момент он принял окончательное решение...
Ночью Челищеву опять снился кладбищенский котлован, поэтому проснулся он
хмурым и вялым. Они торопливо позавтракали, а потом, пока Сергей одевался,
Катерина быстро постелила на диване в гостиной, помяла белье руками и
оставила открытой дверь в прихожую. Челищев догадался, что это делалось
специально для Доктора, чтобы тот увидел, что они якобы спали в разных
комнатах. Сергей усмехнулся, а Катя, опустив глаза, сделала вид, что не
заметила этой усмешки.
- Слушай, Катюха, а где мой ствол? - вспомнил Сергей о своем ТТ.
- Доктор забрал... Зачем он тебе? Рисковать лишний раз...
Челищев с досадой вздохнул:
- Для меня риск не такой уж большой. Кто меня обыскивать будет, с
ксивой-то адвокатской? А вот без оружия ходить, пока не выяснилось, кто меня
на тот свет отправить желает, - это действительно стремно...
Катя поколебалась немного, потом ушла в спальню, закрыв за собой дверь, и
через пару минут вынесла уже знакомый Сергею "кольт" с двумя обоймами.
- Держи. Оружие абсолютно чистое, подарок из Америки... Хорошо бы, чтоб
оно таким же чистым и осталось... Подожди, я сейчас, - она снова скрылась в
спальне и вскоре вышла оттуда с замечательной кожаной наплечной кобурой.
Катерина довольно улыбнулась, увидев, как загорелись у Сергея глаза,
все-таки мужики как дети, радуются оружию, словно игрушкам...
Они успели выкурить по сигарете, когда раздался звонок в дверь.
Приехавший Доктор был шумен и весел, засосы на его шее продолжали цвести,
приветствуя наступавшую весну. Он с удовольствием согласился выпить чашечку
кофе, предложенную Катериной, а чтобы бодрящему напитку было не скучно в его
животе, ухомякал заодно три бутерброда, оставшиеся от завтрака. Толик был в
прекрасном настроении, жмурился и потягивался, как настоящий мартовский кот,
не замечая улыбок, которыми Сергей с Катериной обменялись за его спиной.
Катя, вдруг вспомнив что-то, быстро вышла из кухни и позвала Сергея в
гостиную, пока Доктор заглатывал последний бутерброд. В руках у нее была
маленькая иконка-образок на скромной серебряной цепочке.
- Это освященный, из Сергиева Посада, я специально туда ездила, - шепотом
сказала Катерина, пытаясь повесить образок Челищеву на шею. Сергей скривился
было и мотнул головой, но Катя крепко схватила его за руку и строго
взглянула прямо в глаза:
- Ну, пожалуйста, ради меня! Тебе что, трудно? А мне спокойнее будет...
Надев образок на покорно подставленную Челищевым шею, Катерина быстро
поцеловала его в щеку и убежала на кухню - подлить Доктору кофе.
- Когда вас ждать, мальчики? - спросила она, составляя грязную посуду в
раковину,
- Да к вечеру уж всяко управимся, - солидно сказал Толик, вставая из-за
стола и деликатно рыгая в сторону. - Куда мы денемся...
Катя вышла проводить их на лестницу, потом посмотрела из окна, как Сергей
сел в свою "вольво" на пассажирское сиденье, уступив руль Доктору. Машина
неслышно и легко выехала со двора, а Катерина не могла понять, почему в ее
сердце вдруг проснулась смутная тревога...
Доктор сразу же сообщил Сергею, что у него с Татьяной все в порядке, что
они даже собираются съездить на недельку в Арабские Эмираты, кой-чего
закупить и развеяться, поэтому он, Толик, очень рассчитывает на Челищева в
плане ходатайства перед Виктором Палычем:
- Палыч на меня страшно злой за тебя был, ну, из-за этой истории, -
Доктор кивком показал на левый бок Сергея. - Как, зажило уже?
- Почти, уже ничего практически незаметно.
- Ну вот, а мы же с пацанами, считай, почти трое суток у твоей квартиры
паслись, но там "голяк", никого подозрительного не срисовали... Может, ты
просто на случайный "гоп-стоп" нарвался?
- Ага, - усмехнулся Сергей, - случайный "гоп-стоп" в подъезде в два часа
ночи...
- Да, - подумав, согласился Доктор. - Действительно, поздновато...
Толик вел машину уверенно и плавно, и Челищев начал подремывать в удобном
кресле, но на выезде из города предчувствие опасности сняло сон как рукой.
- Не гони так, дороги скользкие, занесет, не дай Бог. - Сергей заметил,
что Доктор очень удивился, но скорость все же сбросил.
- Это же "вольво", а не "жигуль", на ней заносов не бывает...
- Ничего, - нахмурился Челищев. - Береженого Бог бережет.
Они миновали ресторан "Горка", когда предчувствие беды стало почти
физически давить на Сергея. Он вжался в кресло и, прищурившись, молча
смотрел на дорогу.
- Слушай, Адвокат, этот парень, ну, который на тебя с ножом прыгал... У
меня мысль одна возникла... - начал было Доктор, плавно входя в поворот, но
договорить уже не успел. На них прямо в лоб на большой скорости шел "КамАЗ",
вовсе не собирающийся отворачивать.
- Тормози, Толян, вправо уходи! - закричал Челищев, упираясь ногами в
пол. Реакция у Доктора была очень хорошей. Он вильнул вправо, увернувшись от
грузовика, одновременно вдавив в пол педаль тормоза. Машину выкинуло через
кювет в придорожные кусты. "Вольво" не подвела - автомобиль опустился на
четыре колеса, как кошка, подумал было - переворачиваться или нет - и,
раздумав, остановился.
Доктор посмотрел вперед, потом перевел взгляд на Челищева и ударил
кулаком по рулю:
- Блядь какая! Ну, все, ему пиздец... нет, ну это - полная хуйня!!
Толик заворочался в кресле и взялся за ручку двери, собираясь вылезти из
машины, но в этот момент из остановившейся чуть впереди на шоссе серой
"девятки" ударила автоматная очередь. "Вольво" развернуло так, что она
встала к "девятке" левым боком, поэтому все пули Доктор взял в себя,
заслонив Челищева. Потом на Толике насчитают семь огнестрельных ран, но
Сергей тогда смог увидеть только одну - из огромной выходной дыры чуть выше
правого уха Доктора ему в лицо брызнула красно-серая слизь, и Челищев понял,
что Толик кончился еще до того, как упал головой на руль...
Много раз позже Сергей пытался вспомнить, как он открывал дверь машины,
как выкатывался из нее за придорожные кусты, как выхватывал пистолет из
кобуры - но память ничего этого не сохранила. От мгновения смерти Доктора до
того момента, как Челищев ощутил себя стоящим на карачках за деревьями с
"кольтом" в руке, был черный провал.
"Девятка" с тонированными стеклами медленно поравнялась с неподвижной
машиной. Сергей прицелился, но вовремя сообразил не нажимать на курок - с
расстояния метров в двадцать, которые отделяли его от "девятки", он мог бы и
промазать, выдав себя вспышками выстрелов, и тогда его просто расстреляли бы
из автомата. Или автоматов? Челищев не знал, сколько стрелков сидело в
"девятке", поэтому затаился, решив стрелять только наверняка, если
нападавшие решат прочесывать лес.
Из "девятки" раздалась короткая очередь по "вольво" (пули с противным
жестяным звоном уродовали красивую машину) и длинная - по лесу. Сергей
пригнулся и услышал, как недалеко от него пуля со сладострастным чмоканьем
вошла в дерево. "Девятка" постояла еще немного, словно прислушиваясь к
наступившей тишине, а потом резко рванула с места, взвизгнув покрышками.
Было тихо, лишь где-то в лесу галдели взволнованные громкими звуками
птицы. Челищев встал с начинающего подтаивать снега и подошел к
расстрелянной машине. Доктор сидел неподвижно, уткнувшись головой в руль.
На пол натекло уже много крови, и она продолжала капать, словно веселая
весенняя капель.
Челищев неожиданно всхлипнул и вытер глаза рукой, продолжающей сжимать
пистолет. Нужно было быстро уходить, потому что уже через полчаса сюда могла
нагрянуть милиция.
Сергей вдруг понял, почему сидевшие в "девятке" не стали искать его в
лесу: за рулем "вольво" он всегда сидел сам. Доктор же подменил его только в
этот раз. Задание у киллеров было определенное - убрать того, кто будет за
рулем, то есть его, Челищева...
Он в последний раз посмотрел на мертвого Доктора и выбежал на шоссе. На
ходу он зачерпнул ладонью мокрый снег и стер им кровь Толика со своего лица.
Он бежал изо всех сил и умолял Господа послать ему машину, которая
остановится на голосование одинокого человека на пустой трассе. Ему повезло.
Он увидел идущую на Питер старую "копейку" и отчаянно замахал руками. Машина
медленно затормозила. Не веря своей удаче, Сергей побежал к ней, спотыкаясь
и размахивая руками.
За рулем сидел благообразный старичок, спокойно ждавший Челищева,
- Что случилось, молодой человек? Старик смотрел на Сергея со
спокойствием человека, который уже свое в жизни отбоялся.
- У меня... машина... сломалась, . Мне... в Комарове надо, - Челищев,
задыхаясь, умоляюще смотрел на хозяина "копейки",
Старик улыбнулся и развел руками:
- Рад бы помочь, но я в Питер еду. Вы лучше попробуйте попутки половить.
Сергей мотнул головой и достал из кармана сотню долларов.
- Мне очень надо... Пожалуйста... У старика округлились глаза. Он
недоверчиво взял купюру в руки и стал ее разглядывать.
- Это что, сто долларов? Я их и не держал-то в руках никогда. Ну ладно,
садитесь...
Челищев быстро сел на пассажирское сиденье, "копейка" развернулась и
неспешно пошла в сторону Комарове.
Сергей выдохнул и опустил лицо в ладони. К нему пришел страх, которого он
до этого не чувствовал. Несмотря на хорошо работавшую в салоне печку, его
бил нервный озноб.
Старик ни о чем не спрашивал Сергея всю дорогу, лишь подъезжая к поселку
и останавливаясь, сказал:
- Ты бы стер кровь с куртки, сынок. В глаза бросается.
Челищев очнулся от невеселых мыслей, глянул на свое плечо, потом на
хозяина машины, опустил глаза и сказал хрипло:
- Спасибо вам. Вы меня... спасли.
Старик усмехнулся:
- Тебе спасибо: у меня старуха с ума сойдет от радости, она таких денег
отродясь не видела.
Уже выйдя из машины, Сергей наклонился к водительскому окну:
- Почему вы не испугались меня подвезти?
Хозяин "копейки" хмыкнул:
- Поживи с мое, научишься людей от зверей по глазам различать. Удачи
тебе, парень...
Челищев пошел искать дачу Антибиотика. На душе было пусто и холодно,
перед глазами стояла неподвижная фигура Доктора в "вольво". "Кто, кроме
Антибиотика, мог знать, что я должен к нему сегодня приехать? Неужели
все-таки Палыч? Надо кончать с этим упырем. Застрелю его, а там будь что
будет..." У Сергея уже не было сил на осмысление ситуации, на разработку
реального плана. Он просто хотел убить Антибиотика.
Дачу Виктора Палыча он нашел без труда - этот трехэтажный дом выделялся
даже в "крутом" поселке Комарове, где пролетарии просто не встречались.
Вокруг особняка был двухметровый бетонный забор с колючей проволокой
наверху. Челищев пошел вдоль забора искать подходящее место, чтобы
проникнуть на дачу. Он успел сделать всего шагов пятнадцать, как
почувствовал, что ему в спину уперся ствол.
- Чего надо? Чего ходишь тут? - спросил грубый голос.
Сергей сделал попытку повернуться, но ствол стукнул его по затылку.
- Не балуй! Кто такой? Быстро!
- Адвокат я. Виктор Палыч меня должен ждать.
Челищев вздохнул - так глупо дать себя обнаружить... Он должен был
догадаться, что периметр забора просматривается видеокамерами. Стоявший
сзади подтолкнул Сергея стволом к наглухо закрытым воротам. Челищев
почувствовал, что его внимательно разглядывают изнутри.
- Говорит, что к Палычу приехал, - буркнул в железные створки человек,
стоявший сзади. За воротами что-то глухо сказали, щелкнул замок, и открылась
дверь небольшой калитки. Во дворе дома Сергей сразу попал в руки
двухметрового верзилы в безукоризненно отутюженном темном костюме,
белоснежной рубашке и модном узком галстуке. Верзила профессионально быстрым
движением вытащил у Челищева "кольт", легко провел ладонью по его телу и,
поправив пальцем темные очки на носу, сделал рукой приглашающий жест:
- Вас уже ждут.
Отобранный ствол лишил Сергея последнего шанса, но отступать было уже
некуда. Сопровождаемый верзилой, Челищев вошел в дом. Длинный коридор вывел
его к огромной комнате, даже, пожалуй, залу с высоким потолком, только
вместо потолка и крыши были рамы с толстым, но прозрачным стеклом, через
которое синело мартовское небо.
Антибиотик сидел в кресле у огромного окна и жмурился на солнце. Красный
с золотом шелковый халат был приспущен с его плеч, которые разминала
аппетитная блондинка в бирюзовом кимоно. Босые ноги Виктора Пальгча
покоились в тазу, наполненном какой-то горячей ароматизировашюй жидкостью,
- Опаздываете, молодой человек, - промурлыкал Антибиотик, не открывая
глаз. - Какие сегодня причины?
Сергей вспомнил свою изрешеченную машину в заснеженных кустах, мертвую
фигуру Доктора за рулем,
- А вы, Виктор Палыч, конечно, не знаете?
Антибиотик от удивления даже привстал в кресле и открыл глаза;
- Что такое? Что за тон обиженной мадемуазели?
- Я не мадемуазель, - Челищев переступил с ноги на ногу и оглянулся.
Кроме него, Виктора Палыча и блондинки-массажистки, в зале никого не было. -
Проверки на дорогах закончились очень печально: Доктор - покойник. Сейчас
там уже, наверное, парни из "убойного цеха" осмотр производят.
Антибиотик разбрызгал ногами воду в тазу и резко обернулся к Сергею,
вырываясь из рук массажистки:
- Какой осмотр?! Что с Доктором?! Ты можешь без истерик говорить?
- Убит Доктор. За рестораном "Горка" нашу машину просто расстреляли в
упор.
Виктор Палыч крякнул, выскочил из кресла и пробежался по комнате,
оставляя мокрые следы на подогреваемом мраморном полу. Он кивком показал
Сергею на диванчик у журнального столика и махнул кистью правой руки,
отсылая этим жестом блондинку в кимоно, которая тут же вышла. Челищев,
ссутулившись, сел. Антибиотик остановился перед ним, заглянул в глаза:
- Рассказывай спокойно и подробно, не надо интриговать старика...
Сергей пожал плечами и, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и
ровно, начал говорить.
Виктор Палыч слушал молча, расхаживая по комнате и потирая виски.
- Я уверен, что тот "акробат" из подъезда и эти ребята из "девятки" -
одна веселая компания. Скоро, наверное, выяснится - какая именно. Сейчас
менты начнут всю цепочку раскручивать...
Антибиотик выругался и остановился:
- Все выяснится и без твоих ментов! Эх не успел я! Думал, время еще
есть... Видать, Толика они пропасли, царствие ему небесное...
- Кто "они"? - Сергей в упор посмотрел на Антибиотика, но тот не счел
нужным отвечать, подскочил к телефону, стоявшему на большом длинном столе, и
быстро набрал номер:
- Аллу дай! Кто-то - дед Пихто! Приеду - разорву! Аллу мне, живо!
Виктор Палыч постоял немного молча, нервно барабаня пальцами по столу,
перехватил трубку поудобнее:
- Алла?.. Ну, что там у вас? Так... Так..,
Так... - с каждым новым "так" Антибиотик все больше мрачнел. - Ладно,
Черепу обо всем расскажешь!
Он опустил трубку и тут же набрал еще один номер;
- День добрый, извини, я краток буду. Неприятность у нас. А-а, ты слышал
уже? Ну, так направь своих, чтоб там все нормально было, а мы тут сами пока
разберемся... Твердолобого того попридержи, чтобы... Да, да! Ну, что тебя,
учить, что ли... Хорошо... А я шашлычки готовлю, карабинчик опробуем, охота
знатная получится... Чем душу-то греть будем - водочкой или конинку
припасти? Что?.. Ладно, ладно - будет боржомчик твоему печеночнику. Ну, все.
Виктор Палыч бросил трубку на рычаги, выругался, снова начал растирать
виски пальцами:
- Работают уже... Ах ты, блядство-то какое... Ладно, Сережа, ты не психуй
- мы сами и следствие, и дознание по полной программе проведем... Ты иди
пока, дорога у тебя трудной получилась - отдохни, выпей немножко,
расслабься... Телку эту, - Антибиотик мотнул головой на дверь, - за секель
можешь подержать, если хочешь...
Сергей встал, недоуменно покрутил головой, открыл было рот, чтобы задать
вопрос, но Виктор Палыч не дал ему ничего сказать, подталкивая к дверям и
мягко приговаривая:
- Иди, иди, Сережа, дай старику поразмышлять... Сейчас мы определимся,
тогда и тебя позовем...
Челищев вышел в коридор и начал оглядываться.
- Вам сюда, - в конце коридора его манила рукой блондинка в бирюзовом
кимоно. Там начиналась лестница, ведущая на второй этаж. Слева от лестницы,
в небольшом холле, были три двери в гостевые комнаты. Блондинка распахнула
крайнюю и впустила туда Сергея. Комната была небольшой, но уютной и хорошо
обставленной.
Рядом с широкой тахтой, покрытой пушистым пледом, стоял журнальный
столик. В небольшом стенном шкафу-серванте был смонтирован телевизор с
видеомагнитофоном. Отдельная дверь вела в крошечную ванную комнату с душем,
унитазом, раковиной и даже биде. Пока Сергей осматривался, снова появилась
отлучившаяся на несколько минут блондинка, неся поднос с большим кофейником,
чашкой и вазочкой печенья. Поставив поднос на столик, она улыбнулась
Челищеву:
- Может быть, вы хотите что-нибудь еще? Полы ее кимоно как бы невзначай
разошлиcь, показывая полные ноги с нехарактерным для начала весны южным
загаром.
- Нет, спасибо, - Сергей растянулся на тахте, предварительно повесив
куртку на вешалку. Массажистка бесшумно исчезла.
Челищев достал сигарету и с наслаждением затянулся. За прошедшие с
момента гибели Доктора часа два у него впервые появилась возможность
попытаться спокойно все Я обдумать и проанализировать. "Похоже, Палыч
действительно ни при чем... Но кто же тогда?.. Кто?"
Между тем Антибиотик давал указания верзиле в темном костюме:
- Вася, вызывай сюда срочно весь коллектив - Ледогорова обязательно,
Иваныча, Муху, Ильдара, Сазона - короче, всех. Передай, чтобы все бросали и
сюда пулями летели.
Двухметровый Вася коротко кивнул и отправился выполнять поручение. Виктор
Палыч оскалился, сплюнул прямо на пол, снял рывком телефонную трубку, быстро
набрал номер и заблажил;
- Мишанечка? Как сам-то? Не видел тебя давно, пропал ты куда-то? Уважил
бы старика, пропарил бы в баньке, лучше тебя ведь никто веничком работать не
умеет... По рюмахе бы пропустили, посидели бы, а то все работа да работа, а
от работы кони - и те дохнут. А?.. Так прямо сейчас и приезжай в Комарове,
ты ж бывал у меня, не заблудишься... Ну и ладушки, жду тебя.
Антибиотик бросил трубку, сплюнул еще раз на пол и улыбнулся.
Примерно через час к даче Виктора Палыча начали съезжаться автомобили,
доставляя вызванных "авторитетов". Вокруг дома образовался еще один
своеобразный "рубеж обороны" из запаркованных "мерседесов" и "BMW".
Все прибывшие рассаживались в большом зале, недоуменно переглядываясь и
пытаясь понять, с чего вдруг старик так спешно назначил общий сбор. Между
тем Антибиотик помешивал кочергой поленья в камине и никому ничего не
объяснял. Пошептаться он успел лишь с подъехавшим чуть раньше остальных
Иванычем - крепким мужиком лет сорока пяти, прикрывавшим лысину кепкой с
большим козырьком, постоянно надвинутым на глаза. Кепку эту Иваныч не снял
даже в доме, так и сидел в ней, исподтишка наблюдая за остальными.
- Кого ждем-то? - не выдержал Валера Ледогоров, самый молодой из
присутствующих. Он отличался курчавившимися "мелким бесом" волосами,
перебитым носом и мощной челюстью, о которую легко можно было сломать руку.
Ледогоров ерзал в своем кресле и нетерпеливо посматривал на часы. Антибиотик
на вопрос никак не прореагировал, продолжая ковыряться в камине. За него
ответил Иваныч:
- Сейчас Стреляный подъедет - и начнем... А вот и он. Долго жить будешь,
Миша.
Миша-Стреляный явился, как всегда, в светлом костюме и жизнерадостно
поприветствовал всех собравшихся:
- Хо! Да тут вся честная компания! Физкульт-привет, бродяги!
Антибиотик (халат он успел сменить на теплые синие брюки и толстую
фланелевую рубашку) отвернулся наконец от камина и громким радостным голосом
возвестил:
- Ну, вот и Мишаня подъехал! Садись, Мишенька, садись, тебя ждем, начать
не можем. Расскажи нам, как работается, как успехи?
Стреляному кресла не досталось, и он вынужден был неуклюже опуститься на
низкий пуфик, обтянутый легкомысленным розовым шелком. Его хорошее
настроение, похоже, начало быстро портиться.
- А в чем дело-то? - Стреляный завертел головой. - Успехи, они у
комбайнеров...
Виктор Палыч прошелся по залу, оглядел всех присутствующих.
- Тут, Миша, тема одна возникла... Непонятки... Может, ты их и
прояснишь?
Антибиотик неожиданно быстро подскочил к Стреляному и ударил его
разведенными пальцами в глаза:
- Ты что наделал-то, пес смердячий, что наделал, спрашиваю?!
Миша взвыл и свалился с пуфика.
- За что, босс, за что?! Виктор Палыч вместо ответа ударил его ногой в
лицо:
- Я ведь говорил тебе, Мишаня, маза всегда за мной будет!
Стреляный встал на колени, на его верхней губе выступили мелкие бисеринки
пота:
- Босс, легавым буду, не знаю, о чем речь! Все приглашенные Антибиотиком,
похоже, тоже не понимали, что происходит, но сидели молча. Только Иваныч
ухмылялся из-под козырька своей кепочки. Виктор Палыч сел в кресло и закинул
ногу на ногу:
- Не крути динаму, Миша, мы тебе не мокрощелки, чтобы ты здесь фраерил. Я
ведь тебе фуфел уже чистил, чтоб ты лишний раз не халявил, да видно, не усек
ты... За что ты, Миша, Доктора замочил?
Стреляный стал очень бледным, у него задергался правый глаз. Затравленно
озираясь, он наталкивался на холодные взгляды бывших корешей.
- Братва, я, бля буду!..
- Ты уже блядью стал, когда честного пацана замочить решился. Не понти,
тебя твои же сдали, - вступил в разговор Иваныч.
Миша замотал головой и почти провыл, обращаясь к Антибиотику:
- Босс, прости... Не хотел я, это все из-за цветного так получилось!
Виктор Палыч с брезгливым равнодушием посмотрел на Стреляного, который
уже вспотел так, что темные пятна выступили на белом пиджаке.
- Я ведь говорил тебе, Миша, не трогай этого мусорка, он нужен для
дела... Дурак ты, Миша... ты что же, думал, что я не узнаю про то, как ты из
Альметьевска ребятишек вызванивал? Я тебе шанс давал одуматься, на
просветление твое надеялся... А твои альметьевские даже нормально сработать
не смогли - только Доктора и завалили...
На Стреляного было жалко смотреть, он вновь обвел всех вытаращенными
глазами:
- Братва, я не хотел... Я...
- Хватить мазаться! - перебил его Ледогоров, быстро "въехавший в тему" и
теперь Державшийся так, будто он все знал с самого начала. - Тебе на такие
дела никто прав не выписывал! Через тебя правильного пацана кончили, теперь
еще мусора на хвост сядут...
Со своего кресла встал Иваныч, надвинув кепку еще глубже на глаза,
подошел к Стреляному, по-прежнему стоявшему на коленях:
- Ты коллектив кинул, проблемы нам принес... Коллектив тебя за это
накажет...
Иваныч неожиданно сильно ударил Стреляного ногой в ухо. Миша взвыл и
покатился по полу. Брызгая слюной, он закричал:
- Братва, он всех продаст, этот мусорок! Антибиотику он подъерлыкивает,
но ебло свое кумовское еще покажет! Вы еще вспомните...
- Ты хипеж не поднимай, Миша! На Адвоката мышку рано ставить, поработает
еще... А вот тебе мы жало вырвем!
Стреляный рванул рубаху на груди;
- Из-за цветного горло рвете?! Ледогоров не дал ему договорить:
- Не об Адвокате речь, ты на всех нас положил. Доктора завалил, должен
отвечать... А путания твои - легавый волка не возьмет...
- Хватит базара! - вмешался Антибиотик, - Я думаю, всем все ясно? Что
решать будем? Иваныч?..
- Должен отвечать! - Иваныч посмотрел на Муху, передавая эстафету ему.
Муха, огромный стотридцатикилограммовый амбал, не проронивший до этого ни
слова, жестко усмехнулся:
- Пенки пускает, фуфел, пусть ответит...
Ильдар, молчаливый угрюмый татарин, кивком подтвердил свою солидарность с
Мухой.
Сазон махнул рукой:
- Борзой стал, работать не хочет... Мочить! Очередь дошла до Ледогорова.
Тот пожал плечами:
- Нельзя себя над коллективом ставить... Выход только один...
Виктор Палыч удовлетворенно кивнул и повернулся к Стреляному:
- Ну, ты понял, Мишаня.
Стреляный поднялся на ноги и ощерился:
- Я зону держал, а вы меня из-за... Сазон презрительно улыбнулся и тоже
встал:
- Мы честный базар ведем, а ты даже стойку держать не можешь!
Миша сник, словно выдохся, вытер мокрое от пота лицо:
- Ладно, братва, вы меня еще вспомните! Виктор Палыч укоризненно покачал
головой:
- Мы, Мишаня, всегда тебя помнить будем, о маме твоей позаботимся, не
переживай...
Антибиотик обвел всех присутствующих взглядом и предложил:
- Ну что, давайте сюда комсомольца нашего дернем; его это напрямую
коснулось, пусть крещеньице примет...
Никто не возразил. Виктор Палыч подошел к двери и гаркнул в коридор:
- Вася! Давай Адвоката сюда!
Когда двухметровый верзила пришел за Челищевым, Сергей почувствовал, что
в доме происходит что-то важное, касающееся его лично. Спустившись в большой
зал и увидев собравшихся авторитетов, он все понял - на Стреляном уже лежал
отпечаток обреченности его словно не замечали. Атмосфера в зале была
накалена до предела. Ледогоров без лишних слов протянул Челищеву выкидной
нож.
- На, распиши его, - он кивнул на Стреляного, который озирался и
скалился, словно затравленный волк. - Это он Доктора замочил.
Сергей вспомнил, с какой ненавистью при редких встречах смотрел на него
Стреляный. Все вставало на свои места. Времени удивляться тому, как
оперативно и быстро провел Антибиотик свое "дознание", не было. Сергей
посмотрел на нож, который ему протягивал Ледогоров, и качнул головой:
- Нет! Я не мясник, чтоб забивать козла на привязи...
Ледогоров опустил протянутую руку. Сазон удивленно приподнял плечи:
- Тебе, Адвокат, коллектив поручает...
- Виктор Палыч, - обернулся к Антибиотику Челищев. - Мне впадло так,
слишком дешево получается... Я за себя и Доктора по-честному сквитаться
хочу, один на один...
Авторитеты переглянулись. Такого ответа они, видимо, не ожидали.
- Нормальный ход, - одобрительно хмыкнул Ледогоров.
Сазон откинулся в кресле и тоже кивнул:
- Рисковый пацан, молоток! Только Антибиотик как-то странно скривился, но
в конце концов махнул рукой:
- Что ж, Сережа, ты сам выбрал... Все задвигали креслами, освобождая
середину зала, Муха, улыбаясь, зашептал что-то на ухо Ильдару, тот молча
кивнул и незаметно показал два пальца: похоже, они заключали пари.
Сергей коротко глянул на Стреляного, крутанул плечами, разминая их, и,
выдернув ремень из джинсов, отбросил его в сторону, чтобы не давил, не
сбивал дыхание. Затем он резко выдохнул одновременно ртом и носом и поднял
голову. Он не чувствовал злобы или страха. К нему пришли спокойствие и
холодная уверенность в себе. Стреляный же, наоборот, дергался, потел и
непрерывно скалился. Наклонив по-бычьи голову и выставив руки, он заревел:
- Я тебя сейчас пялить буду, мусор гнойный!
Сергей молча ждал в расслабленной позе. Он чуть прикрыл глаза и вспомнил
лицо Федосеича. Сергей почувствовал, что он не один, и улыбнулся.
Стреляный с завывом бросился на Челищева. Сергей поймал его движение и
как бы присоединился к нему. Миша даже не заметил, как нога Челищева пошла
вверх. Подхват буквально подкинул Стреляного в воздух, и он тяжело упал на
спину, застонал, но нашел в себе силы быстро перевернуться и на четвереньках
броситься к камину, где лежала оставленная Антибиотиком кочерга. Но
добраться до нее уже не успел - Челищев прыгнул ему на спину, подхватил
правой рукой у горла Стреляного левый лацкан его пиджака и резко потянул к
себе, одновременно левой рукой упираясь в толстую шею противника. Стреляный
завалился набок, захрипел, задергал ногами, но Сергей словно приклеился к
его спине и все крепче сдавливал лацканом пиджака Мишине горло.
Это был классический удушающий прием, который Челищев много лет назад
часто применял на соревнованиях, только там следовало остановиться по знаку
судьи или хлопку сдающегося противника, а здесь Сергей давил и давил, не
разжимая рук, еще долго после того, как Миша перестал биться и вырываться.
Наконец Сергей встал, стараясь не смотреть на страшное лицо Стреляного.
Все молчали. Челищев подобрал свой ремень и начал вставлять его в петли
джинсов.
- Грамотно! - улыбнулся Сергею Ледогоров. Муха досадливо сморщился, а
Ильдар, усмехнувшись, потер большой палец об указательный. Муха кивнул.
Похоже, он проиграл спор.
- Ладно, - встал Иваныч. - Спектакль окончен, опускаем занавес. Этот
дятел по ушам хотел проехать, за это и наказан. Но ты. Серый, если в
коллектив вошел - тоже дурью не страдай.
- Не надо его фалавать <Фалавать - учить, дергать, агитировать (жарг.)>,
- заступился за Челищева Антибиотик. - Он сам все понимает: вошел в
коллектив - работай, гулять начнешь - ответишь... Прибрать бы здесь надо, да
и делами дальше заниматься...
В соседней комнате убитого наспех помянули (Сергей отметил, что Иваныч и
Ильдар рюмки подняли, но водку пить не стали, выплеснули в цветочные
горшки), и все заторопились разъезжаться. С Сергеем прощались подчеркнуто
тепло и уважительно. Когда все приглашенные уехали, Антибиотик повернулся к
Челищеву и усмехнулся:
- Все это, конечно, очень благородно выглядело, но глупо. Миша все равно
был уже не жилец, незачем было гладиаторские бои устраивать, вдруг бы он
тебя зацепил... Ну, да ладно, хорошо, что так кончилось...
Виктор Палыч пригласил Сергея к себе в кабинет и подал довольно большую
картонную коробку:
- Держи, это твоя доля, ты ее заработал честно...
В коробке лежали пачки стодолларовых купюр, но радоваться деньгам Сергей
не мог - не было сил. Он равнодушно держал в руках целое состояние и
переминался с ноги на ногу.
Антибиотик вздохнул:
- Понимаю, что ты устал, досталось, но - молодец, держишься... Надо уж до
конца дело доделать: ближе к вечеру свезешь Мишаню к Вальтеру - не сам, я
пацанов дам, ты в другой машине следом поедешь, посмотришь, чтобы все в
порядке было... Ну и отдохни пару деньков, а мы пока Доктором займемся, надо
же похороны нормальные организовать, проблемы всякие решить...
Сергей кивнул и ушел к себе в комнату. Больше всего ему сейчас хотелось в
душ, а после этого - выпить водки и забыться.
Хозяин Смоленского кладбища Николай Трофимович Богомолов, в более узком
кругу известный как Вальтер, встретил Сергея радушно, как старого знакомого:
- Кого на этот раз привезли? - весело спросил он, делая знак двум
"быкам", тащившим тюк со Стреляным, опустить его на землю. Вальтер открыл
лицо покойника и присвистнул:
- Ух ты, Мишаня! - Он присмотрелся и, крякнув, снял золотую цепь с шеи
Стреляного. - Молодые еще, все наспех, все абы как, добро пропало бы...
Вальтер деловито засунул золотую цепь в карман, справедливо считая ее
своей добычей.
Челищев отвернулся, чтобы Вальтер не видел выражения его лица.
- А ты езжай, Адвокат, мы уж тут сами разберемся... - Похоже, Николай
Трофимович счел, что со Стреляного можно снять еще много чего хорошего, и
хотел заняться этим спокойно и без лишних глаз.
Челищев кивнул и не прощаясь пошел прочь...
К Катерине он приехал уже поздней ночью. Сергей не раздеваясь прошел на
кухню, сел, закурил сигарету и коротко пересказал онемевшей Кате события
прошедшего дня. Потом Челищев встал и, не глядя Катерине в глаза, глухо
попросил:
- Ты меня не спрашивай больше ни о чем и ничего не говори. Я поеду
сейчас, мне нужно одному немного побыть...
Заметив тревогу в глазах Кати, Сергей усмехнулся:
- Не бойся, не пропаду, как в тот раз. Послезавтра позвоню. Доктора нужно
по-человечески похоронить... Слушай, Катя, а какая у него фамилия была? Мне
же, наверное, в милиции объясняться придется - его ведь в моей машине
нашли...
Катя закрыла глаза и смахнула рукой скатившуюся по щеке слезу:
- Решетов была его фамилия... Анатолий Георгиевич Решетов...
Челищев поймал такси на Кировском проспекте и неожиданно для себя
попросил отвезти его к Александро-Невской лавре. Сергей хотел зайти в храм,
но было уже слишком поздно и тяжелые двери оказались закрытыми. Челищев с
досады стукнул по ним кулаком и пошел обратно через темный парк...
К себе домой он вернулся как после долгого многомесячного путешествия, а
ведь с тех пор, как он последний раз здесь был, прошло меньше недели... Есть
дома было нечего, но Сергею все равно бы кусок в горло не полез. Он позвонил
Саше Выдрину, договорился о встрече на следующее утро, потом порылся в
аптечке, оставшейся от матери, обожавшей всякие лекарства. Найдя упаковку
элениума, он выпил сразу две таблетки, запил их целой бутылкой воды и заснул
на диване не раздеваясь...
Приехавший на следующее утро к Челищеву Сашок опешил, увидев волосы
Сергея. Челищев только махнул рукой:
- Не обращай внимания, у меня просто пигментация нарушена.
Выдрин кивнул, но по выражению его лица было видно, что он не очень
поверил этому объяснению. Сергей отсчитал Сашку восемь тысяч долларов и,
улыбаясь, спросил:
- У тебя права есть? Ну и отлично. Езжай в магазин на Энергетиков, возьми
новую "девятку", оформи ее на себя, номера получи и все такое... Только бери
с длинным крылом, лучше смотрится... Можешь заодно навороты на нее всякие
поставить и стекла затонировать... Короче, через пару дней "лошадка" должна
быть полностью готова к работе, ее у нас много будет...
Сашок буквально ошалел от радости, схватил доллары и убежал, забыв от
волнения шапку. Сергей тоже через полчаса вышел из дому, позавтракал в кафе
на Невском и отправился на Миллионную, бывшую улицу Халтурина. Там
располагался офис фирмы "Позитком". Эта фирма не занималась торговлей
продуктами и не выдавала кредиты. "Позитком" был организован
журналистами-телевизионщиками, которые еще в 1991 году смекнули, что хорошо
снятые кадры эксклюзивных российских новостей можно по хорошим ценам
продавать западным телекомпаниям.
Никакой Америки они, кстати, не открыли - еще в конце восьмидесятых
пленки со своими передачами (тогда еще принадлежащие государству, потому что
были отсняты на государственной технике в рабочее время) начала гнать во
Францию очень известная и очень "демократичная" журналистка Стелла Крючкова.
Так что ребята из "Позиткома" были во многом честнее своих коллег с
государственного телевидения, которые втюхивали западным телекомпаниям
материалы, попросту украденные из своих редакций, если уж называть вещи
своими именами.
Челищев неплохо знал продюсера "Позиткома", "русского корейца" Игоря Цоя
- они познакомились, когда ребята готовили для "Би-би-си" репортаж об
антикварном бизнесе в новой России и приехали в прокуратуру, чтобы выяснить,
часто ли убивают в Питере известных коллекционеров... Беседовать с
журналистами тогда поручили Андрюхе Румянцеву, который вел когда-то дело об
убийстве антикварщика Варфоломеева, но Андрюха, как всегда, спешил куда-то и
упросил Сергея побеседовать с телевизионщиками вместо него. Челищев с Цоем
сразу нашли общий язык, и потом они встречались еще не раз, иногда по
инициативе Игоря, а иногда и Сергея - прокуратуре ведь тоже иногда бывает
нужно деликатно "слить" в журналистские крути кое-какую информацию... Летом
девяносто второго Цой как-то похвастался Челищеву, что теперь у них в
"По-зиткоме" есть даже своя скрытая камера, объектив которой свободно
умещается на галстучном зажиме. Именно эта камера и интересовала сейчас
Сергея.
Цой встретил Чалищева радушно, хотя они не виделись и не созванивались
больше полугода. Помня, что Игорь - хоть и русский, но по генам все же
кореец, Челищев не сразу перешел к цели своего визита, а попил сначала чайку
и потрепался на общие темы, расспросив, как дела, какие планы...
- Дела у нас так себе, если честно, - ответил Цой, прихлебывая чай. - Эти
засранцы с пятого канала нам всю малину портят. Мы ведь, в принципе, по
одним дорожкам бегаем: где что случилось - там и встречаемся, как
говорится... Ну, а они сначала у себя отснятые кадры покажут, а потом по
демпинговым ценам их же - на Запад... Причем ладно, просто продавали бы, а
то ведь цены сбивают... Только и вылезаем пока за счет того, что у нас
техника лучше... Нужен какой-то большой проект, тогда бы мы штаны
подтянули... Намечается тут у нас кое-что со шведами... Об организованной
преступности фильм. Кстати, с нами предварительно Андрей Серегин поработать
согласился, знаешь его?
- Слышал, - уклончиво ответил Сергей.
- Мы в этом проекте, если он, конечно, пойдет, и на твою помощь
рассчитываем: естественно, не за бесплатно, фирмачи бюджет большой
закладывают...
Челищев вежливо улыбнулся и покачал головой:
- Я, Игорюша, больше в прокуратуре не работаю. Я теперь частным сыском
занимаюсь, зарплата больше и начальства меньше... Цой от удивления
поперхнулся чаем:
- Ну?! А я-то думаю, куда ты пропал... Ну и правильно, не фига на
государство горбатиться, оно никогда не оценит... Слушай, так честный сыск -
это тоже то, что нужно. Мы бы и этот аспект в фильме затронули, заодно твоей
конторе рекламу на Западе бы сделали...
Челищеву с трудом удалось направить разговор в нужное ему русло.
- Я, собственно, что зашел-то... У тебя, помнится, скрытая камера была, а
у меня сейчас как раз один заказ выгодный появился - клиентка мужа в изменах
подозревает. Она - актриса, на гастроли, на съемки уедет, а ее благоверный
якобы времени даром не теряет. Она бы давно с ним развелась, но он прописан
в ее квартире и выписываться не собирается, поэтому ей и нужны зримые, так
сказать, доказательства гнусности его натуры...
Игорь хитро прищурился и спросил:
- Это ты, хватая неверных мужей за жопы, столько седины заработал?
- Именно! - рассмеялся Челищев. - Знаешь каково - наблюдать и
облизываться?
Цой встал и открыл большой металлический шкаф, в котором хранилась
аппаратура:
- Насчет скрытой камеры - никаких проблем! Она у нас, если честно, лежит
без дела, раза три ее всего использовали, и то - для понта.
Игорь подробно объяснил Сергею, как пользоваться аппаратурой, потом они
провели пробную запись, и Челищев засобирался домой.
- Игорь, сколько я тебе должен за аренду техники?
Цой замахал руками:
- Мы же свои люди, должны выручать друг друга, какие там деньги... Ты,
Серега, лучше вот что мне скажи; сейчас на все фирмы наезжают, "крыши"
предлагают... Если что, на твою контору можно рассчитывать? Мы, если надо,
можем вам за это рекламу на телевидении пропихнуть - по бартеру...
- Вопросов нет, - Челищев усмехнулся. - Будут беспокоить, сразу звони
мне. А реклама нам, пожалуй, пока не нужна...
Дома Сергей обнаружил в почтовом ящике повестку, в которой ему
предлагалось явиться в областную прокуратуру;
"Быстро работают, однако", - хмыкнул про себя Челищев и хотел было
сначала просто выбросить бумажку со штампом, потому что не расписывался в ее
получении, но потом решил все-таки навестить бывших коллег - все равно не
отвяжутся...
Разговор со следователем-областником у него много времени не отнял - оба
были профессионалами, прекрасно разбирающимися в юридических тонкостях и
формальностях. Челищев "по существу заданных ему вопросов" пояснил, что
четыре дня назад отдал ключи от своего автомобиля гражданину Решетову
Анатолию Георгиевичу, потому что тот разбирался в иномарках, а в машине
барахлило зажигание... Сам Челищев в эти дни болел, отлеживался на квартире
у своей любовницы, в Пушкине (девушка была предупреждена и все показания
Сергея в случае необходимости подтвердила бы), поэтому не знает, каким
образом "вольво" оказалась на шоссе у ресторана "Горка" с трупом Решетова в
салоне...
- Сергей Александрович, а вы хорошо знали Решетова, его род занятий,
знакомых? - Следователь явно не верил Сергею, но записывал все аккуратно.
- Нет, - пожал плечами Челищев. - Шапочное знакомство, коллега.
- Что же вы, ключи даете людям малознакомым?
Челищев вздохнул и развел руками:
- Вот жизнь меня за это и наказала... Автомобиль-то, как я понимаю,
теперь для эксплуатации непригоден?
Следователь вздохнул, задал еще несколько вопросов, потом оформил
протокол, дал Челищеву его прочитать и расписаться, а затем пожелал всего
доброго.
Во дворе областной прокуратуры Челищева окликнул знакомый голос. Сергей
обернулся и увидел подходившего к нему Степу Маркова в неизменных джинсах и
потертой холодной кожаной куртке.
- Здорово, Челищев.
- Здравствуй, Степа, коли не шутишь... - Оба закурили и долго смотрели
друг на друга - молча, испытующе.
Наконец Марков спросил:
- Вторым человеком в машине был ты? Там следы остались...
Челищев покачал головой:
- Мне все вопросы уже следователь задавал, ответы можешь в протоколе
прочитать, если он тебе его даст.
Степа сморщился:
- Да я не для протокола... Зря ты, Серега, не хочешь со мной
по-человечески поговорить... Однажды вот так и тебя найдем где-нибудь...
Если на зону раньше не уйдешь.
Челищев разозлился:
- Не пугай, Степа, не надо... А про человеческие разговоры... - Ты забыл,
наверное, как сам говорить со мной отказался... А теперь - у меня времени
нет. Да и место ты выбрал неудачное. Шутник ты, Степа, кто же человеческие
разговоры в прокуратуре ведет...
Марков неопределенно пожал плечами:
- Место найти нетрудно, было бы желание...
Сергей хотел было сказать что-то резкое, но передумал. Он посмотрел
Маркову прямо в глаза и произнес только одно слово:
- Посмотрим...
И Челищев быстро зашагал прочь. А Степа смотрел ему вслед, курил свою
болгарскую сигарету и шепотом матерился...
Из телефона-автомата Сергей позвонил Ворониной на работу и предложил
вечером встретиться. Предложением это, впрочем, можно было назвать лишь
формально: оба понимали, что на самом деле это приказ.
Юля пришла на встречу вовремя. Выглядела она плохо - вся как-то
съежилась, глаз не поднимала, шла словно побитая собачонка, какой-то
семенящей походкой, на которую мужчины не оборачивались. Челищеву было ее не
жаль: во-первых, Юля сама распорядилась своей судьбой, а во-вторых...
Во-вторых - что-то случилось с самим Сергеем. Чувство жалости и сострадания
словно умерло в его душе. Или по крайней мере глубоко уснуло.
- Как часто Никодимов трахает тебя в своем кабинете? - начал Челищев без
увертюр.
Юля съежилась еще больше, оглянулась и тихо ответила:
- Раз в неделю, иногда - два... Он говорит, что так стресс снимает...
Сергей кивнул и задал новый вопрос:
- Последний раз давно было?
- Дней восемь назад, потом у меня "женские дела" начались... Челищев
снова кивнул:
- Обычно это когда происходит - после работы?
- Иногда после работы, но чаще - в обеденный перерыв. Он мне заранее
звонит, говорит: "Зайдите, Юля, у меня тут бумаженции поднакопились кое -
какие..."
Сергей помолчал, потом взял Воронину за подбородок, заставил взглянуть
себе в глаза;
- Когда он в следующий раз тебя дернет, ты должна будешь оставить у себя
на столе какой-нибудь условный знак.
- Зачем? - Юля испуганно глядела на Сергея.
- Это, милая, уж не твоя забота - зачем. Ты делай, что сказано, а об
остальном пусть твоя голова не болит.
У Ворониной затряслись губы, но она взяла себя в руки:
- А какой условный знак?
- Ну, не знаю, пачку "Мальборо" оставишь на столе, что ли, - раздраженно
бросил Сергей.
- Ой, "Мальборо" нельзя - утащат сразу же... - впервые робко улыбнулась
Юля.
Челищев тоже хмыкнул, его лицо немного разгладилось и подобрело:
- Ну, я не знаю - расческу на стол положишь... Расческа у тебя есть?
- Да, вот, розовенькая, - Воронина порылась в сумке и показала Сергею
небольшую щетку для волос.
- Вот ее и оставишь... Смотри, не забудь.
Юля кивнула.
Челищев хотел было повернуться и уйти, но поникшие плечи Ворониной,
которую он помнил сексапильной и знающей себе цену женщиной, заставили его
выдавить из себя пару дежурных "вежливых" вопросов:
- Как ты сама-то? Как жизнь?
- Это - не жизнь, - сказала Воронина и заплакала тихо, без всхлипов.
Сергей помолчал, хотел сказать что-то, но, передумав, ушел, не оглядываясь.
Скрытую камеру Челищев отвез к бабе Дусе. Евдокия Андреевна согласилась
помочь Сергею сразу, не задавая никаких вопросов. Только после того, как
Челищев научил старую уборщицу пользоваться аппаратурой, она сказала ему:
- Смотри, Сережа... Не слишком ли ты крутую кашу завариваешь? Мне-то что,
я старая уже, свое пожила...
- Кашу заварил не я, - коротко ответил Сергей, и больше они к этой теме
не возвращались...
Челищев и сам еще до конца не знал, для чего ему может понадобиться
видеокассета с заснятыми забавами заместителя прокурора города, но то, что
она понадобится, он знал точно. В его голове только начинала складываться
некая комбинация. Ночью Сергей долго не мог уснуть, ворочался, наконец не
выдержал, сел на кухне с авторучкой и листком бумаги и начал рисовать пока
пустые квадратики какого-то только ему понятного плана.
Толю-Доктора отпевали в Спасо-Преображенском соборе. Колонна примерно из
тридцати пяти иномарок скорбно проследовала от "Пятнашки" (больницы ј 15,
где в морге лежало тело Доктора) через весь Литейный. Гаишники движению не
препятствовали, а один даже отдал честь похоронному кортежу. На отпевание
съехались представители всех наиболее крупных городских группировок, за
исключением, естественно, "черных". Во дворе собора было тесно от братков,
которые негромко переговаривались между собой, ожидая начала службы.
Сергея подвез к церкви Сашок - уже на новой, абсолютно бандитского вида
затонированной "девятке" цвета "мокрый асфальт". Сашка на отпевание Челищев
не взял, решив, что тому не стоит пока светиться среди братвы. Во дворе к
Сергею подошел Танцор и уже не отходил никуда, выполняя функции то ли
почетной охраны, то ли наблюдателя... Ждали Антибиотика. Пока его не было -
курили, здоровались между собой, обменивались последними новостями. Челищева
многие узнавали, подходили пожать руку, сочувственно хлопали по плечу.
Из обрывков услышанных Сергеем разговоров вырисовывались две версии
гибели Толика, циркулировавшие среди городской братвы. По первой - его
завалили кавказцы, якобы за то, что Доктор участвовал в свое время в
знаменитом погроме на Кировском рынке, закончившемся жертвами со стороны
"черных". Милиция задержала тогда около сорока человек, но вынуждена была
отпустить всех, даже тех, кто был взят с дубинами в руках - торговцы упорно
никого не опознавали, а братки уверенно отвечали, что дубины похватали прямо
на рынке, исключительно для самозащиты, увидев заварушку... Вторая версия
была еще романтичнее - по ней Толика грохнули менты, которые не могли
справиться с его растущим влиянием и авторитетом. Сергей ни одну из версий
не опровергал и не подтверждал, впрочем, на него не особенно и наседали.
Наконец подъехал Антибиотик. В сопровождении трех телохранителей он
подошел к родным Доктора - матери и, видимо, еще каким-то родственникам,
резко контрастировавшим своей небогатой одеждой с большинством
присутствовавших. Все потянулись в собор, ступени которого были облеплены
нищими. Нищих было в три раза больше, чем обычно, они по-деловому собирали
дань, а у некоторых братки меняли крупные купюры на мелочь, чтобы потом
бросить ее в могилу. На отпевании Сергей со свечой в руке стоял рядом с
Антибиотиком, остальная братва разбилась на кучки, по принадлежности к
группировкам. У лежащего в гробу Доктора было незнакомое, сильно
загримированное лицо. Дыры в голове были практически незаметны, если
специально не присматриваться, конечно.
- В том месяце мусорка кокнули, теперь вот нашего хороним, - услышал
Сергей позади себя чей-то шепот.
- Перед Богом все равны...
Горячий воск капал Челищеву на руки, но боли он не чувствовал. У него в
душе было пусто и холодно.
Перед отъездом на Южное кладбище все снова столпились во дворе собора на
перекур. Некто Паутиныч - из "пермских" - серьезно рассказывал, что в Москве
менты учредили секретную организацию под названием "Белые стрелы":
- Пацаны говорили, что эти "стрелы" самых крутых мочат, а расследование
потом не проводят...
Потом все деловито зашуршали купюрами - кто-то сказал, что с каждой
бригады решено собрать по тысяче долларов, а деньги надо отдать дяде
Доктора...
С зажженными фарами колонна проследовала на Южное кладбище. У ворот
Сергей профессиональным взглядом "срисовал" две машины, из которых явно
осуществлялась съемка похорон. Челищев поглубже надвинул на глаза капюшон и
усмехнулся. Над могилой Антибиотик сказал речь:
- Сегодня мы хороним нашего товарища. Он всегда стремился быть первым -
ив спорте и на войне, и в жизни. Он никогда не был "нулевкой", никогда не
жаловался, и всегда на него можно было положиться. Спасибо матери,
воспитавшей такого сына: мы никогда его не забудем и сделаем все, чтобы его
семья ни в чем не нуждалась. Спи спокойно, Анатолий. Ты будешь отомщен
сполна. Земля тебе пухом. Мы будем помнить тебя...
Рядом с матерью Доктора Сергей вдруг заметил заплаканную женщину в черном
и с трудом узнал в ней Татьяну - пышную директрису "ночника" на Шаумяна...
Бросив горсть земли и несколько монет в могилу Толика, Челищев отпустил
Танцора и незаметно ушел с кладбища...
Вечером Сергей позвонил из автомата бабе Дусе и спросил:
- Евдокия Андреевна, это из собеса беспокоят. Вы пенсию уже получили?
- Да, спасибо, все на этот раз вовремя... Вряд ли телефон старой уборщицы
прослушивался, но на мерах предосторожности настояла она сама.
Утвердительный ответ на вопрос Челищева означал, что торжественное
совокупление Никодимова с Ворониной прошло успешно, и Сергей может забрать
аппаратуру... Челищев тут же перезвонил Цою и предупредил, что скоро завезет
камеру.
Игорь посадил его в отдельном кабинетике осмотреть отснятые кадры на
мониторе. Ярослав Сергеевич Никодимов получился отлично, он мог бы с успехом
сниматься в дешевой западногерманской порнухе. Развалившись в кресле,
отодвинутом от рабочего стола, зампрокурора города наслаждался минетом, даже
не потрудившись спустить теплые зимние кальсоны.
Воронина работала языком молча, а Никодимов, не стесняясь, "выдавливал из
себя стресс":
- О-о!.. У-а!.. Еще давай!.. А-а!.. Мальвиночка моя, сильнее язычком
понизу - вот - так, у-у-а!..
Юля как чувствовала, что их забавы фиксируются, - она ни разу не
оглянулась на объектив камеры.
- Ну как, порнушка записалась? - заглянул к Сергею в кабинет Цой.
- То, что надо, - улыбнулся Челищев, торопливо выключая монитор. - Мне бы
еще теперь эту запись в двух копиях на обычные кассеты перегнать.
- Нет проблем, дело минутное... Через час у Сергея были на руках две
хорошие копии на обычных кассетах. Оригинал пленки Цой при Челищеве затер,
слегка обидевшись на то, что Сергей не дал посмотреть ему "эксклюзивные
кадры супружеской измены".
- Не могу, - развел руками Челищев. - Этика работы с клиентами...
Прямо из "Позиткома" Сергей позвонил Сашку, предупредив его, что
предстоит срочная, но очень короткая командировка в Москву. Они встретились
на Московском вокзале, когда до отхода "Красной стрелы" оставалось полчаса.
Челищев дал Выдрину билет на поезд и запечатанный конверт с кассетой. На
конверте было написано: "Ивану Сигизмундовичу Пузанкову".
- Значит, слушай, Саня, внимательно, этот пакет ты оставишь в гостинице
"Украина" у администратора - сунешь, если надо, десятку баксов, скажешь, что
Иван Сигизмундович приедет через пару-тройку дней, а ты ждать не можешь, у
тебя уже билеты в Харьков... Конверт голыми руками не трогай, чтобы пальцы
свои на нем не оставлять. Как отдашь - сразу бери билет на дневной поезд - и
обратно, в Питер.
Выдрин осторожно положил конверт в пластиковый пакет и внимательно
посмотрел на Сергея:
- Здесь не наркота?
- Нет, - без улыбки ответил Челищев. - Вези спокойно. Для тебя там
никакого криминала нет, но когда будешь отдавать кассету в гостинице, сунь
за обе щеки по упаковке жвачки и говори с хохляцким акцентом, чтобы тебя
опознать не смогли. Но это так - на всякий случай...
Проводив Сашу до вагона, Сергей вернулся домой, достал старую печатную
машинку и начал выстукивать письмо в Генеральную прокуратуру:
"Уважаемый товарищ Генеральный прокурор!
В то время как по всей России правоохранительные органы задыхаются в
борьбе с преступностью, в прокуратуре Петербурга происходят негативные
процессы, затронувшие ее высших руководителей. Махровым цветом расцвела
коррупция, уголовные дела "разваливаются" еще до их судебного
разбирательства. Вместе с тем странную пораженческую позицию занимает
руководство нашей прокуратуры, которое, можно сказать, полностью нравственно
переродилось. Заместитель прокурора города Ярослав Сергеевич Никодимов дошел
до того, что в рабочее время вызывает прямо к себе в кабинет проституток по
газетным объявлениям. Мне, ветерану МВД, полковнику в отставке, бесконечно
больно видеть, как порочится и пачкается имя нашей правоохранительной
системы, поэтому я прошу Вас организовать проверку подчиненной вам
структуры. Чтобы Вы не посчитали мое письмо обычным пасквилем пенсионера,
сообщаю, что видеокассету с записанными на ней развлечениями так называемого
прокурора Никодимова Вы можете обнаружить в запечатанном конверте на имя
Ивана Сигизмундовича Пузанкова у администратора гостиницы "Украина".
Надеюсь, отфиксированный на этой кассете материал заставит Вас всерьез
отнестись ко всему, написанному выше.
С уважением - полковник милиции Р. P.S. Никогда в своей жизни не писал
анонимок, но в данной ситуации сообщить свое истинное имя пока не могу,
потому что имею серьезные основания опасаться мести со стороны Никодимова и
связанных с ним мафиозных структур".
Челищев еще раз перечитал письмо; надев перчатки, тщательно протер бумагу
сухой замшевой тряпочкой, сложил, опустил в конверт и, напечатав адрес,
аккуратно заклеил.
Утром, дождавшись звонка от Выдрина из Москвы (Сашок отрапортовал, что
все выполнено в лучшем виде), Челищев опустил письмо в почтовый ящик. Теперь
.оставалось только надеяться на то, что письмо дойдет до Генпрокуратуры и
там его прочитают. Конечно, Сергей не рассчитывал на то, что эта писулька
попадет на стол к Генеральному. И уж тем более он не надеялся на то, что в
Москве будут принимать какие-то меры. Просто ему нужно было на несколько
дней "расшевелить муравейник", заставить Никодимова испугаться и
понервничать. Это было необходимой частью задуманной Сергеем комбинации, а
конечной целью плана Челищева было "слить" в "Кресты" группировку Адвоката -
не больше и не меньше. Именно для этого ему нужно было хотя бы на время
лишить Антибиотика активной поддержки городской прокуратуры. Анонимка с
видеокассетой должна была сыграть роль световой гранаты - ослепить и
деморализовать противника, лишить его подвижности и маневра...
Челищев отработал в правоохранительной системе семь лет (злые языки
называли эту систему "правозаменительной", но на то они и злые языки) и
хорошо знал, что нужно сделать для того, чтобы привести в движение
шестеренки этой системы. С другой стороны, Сергей понимал, что сам
Антибиотик, систематически подкармливая своих друзей из Большого дома,
создал вокруг себя и своей элиты ауру неприкасаемости. Нет, конечно, время
от времени проколы случались - как с Олегом, например, но, как правило, на
"съедение" отдавались лишь "быки" низшего звена, что позволяло сохранять и
безболезненно развивать структуру организации. И вспомнилось, как однажды
Виктор Палыч с удовольствием, с бокалом вина в руке, посмотрел телепередачу
о разгроме группировки некоего Бура, а потом позвонил "друзьям" и долго
поздравлял их, смеясь, с очередными служебными достижениями в борьбе с
рэкетом и бандитизмом.
Кроме ментовского прикрытия, была у Антибиотика и служба своей личной
контрразведки, возглавляемая неким Черепом - человеком с мертвыми глазами,
про которого ходили какие-то совсем уж страшные слухи. Сергей видел Черепа
всего раз, но этого хватило, чтобы представить, что может стать с
"изменником", попавшим в его руки...
Все это заставило Сергея разработать план, базировавшийся на так
называемых "мотивированных случайностях". Идея была в том, что
правоохранительная система должна была запуститься сама собой, без
первоначального прицела, на людей из ближайшего окружения Виктора Палыча.
Предотвратить, как известно, всегда намного легче, чем остановить, особенно
если останавливать нужно громоздкую бюрократическую государственную машину -
каждому винтику в ней ведь не объяснишь всего, а уж э том, чтобы купить ее
целиком, со всеми потрохами, никто и никогда из серьезных людей даже не
думал: денег не напасешься. Сергей рассчитывал и на тех, кто, оставаясь в
этой самой правоохранительной системе, пытается честно бороться с
преступностью, в том числе и с ее "крестными отцами". Такие люди были, они
работали, ориентируясь на собственную совесть, невзирая на получаемые от
начальства шишки и кривые ухмылки "образцовых" офицеров, а по
совместительству - друзей Виктора Палыча. Одним из таких милицейских
романтиков был Степа Марков и его друзья из пятнадцатого отдела, и именно
через него Челищев надеялся слить в ОРБ информацию, на которую не
прореагировать было нельзя. Но сам Степа не должен был догадаться, что его
используют как фильтр...
Через три дня после возвращения Выдрина из Москвы, когда по расчетам
Челищева его письмо уже должны были прочесть в Генеральной прокуратуре, он
назначил встречу Сашку, уже подстригшемуся и побрившемуся под "нормального
бандита", и Ворониной.
- Вот что, друзья, слушайте меня внимательно. Вы должны будете сыграть
один интересный спектакль. Завтра вечером вы пойдете ужинать и отдыхать в
кабачок "Форт" - знаете такой на Петроградской стороне? Вы должны изобразить
влюбленную парочку - тупого "быка" с блядовитой подружкой...
Сашок хмыкнул и с интересом уставился на Юлины ноги. Воронина зарделась.
- Я попрошу не отвлекаться! - серьезно сказал Челищев. - Дело серьезное.
В этом кабачке есть бар, барменом там будет стоять такой плотный мужик с
заячьей губой, Юра. Мне нужно, чтобы этот Юра невзначай услышал ваш
разговор... А в этом разговоре, помимо разных глупых нежностей, должна
промелькнуть информация о том, что через день в местечке "кричи-не-кричи" у
ЦПКиО вечером пройдет разборка между приезжими сванами и местной братвой по
поводу одного кавказского барыги... Потом вы расплачиваетесь и уходите. В
кабак идете с измененной внешностью - ты, Коля (так в присутствии Юли Сергей
называл Сашка), не бреешься и наденешь темные очки, а ты, - Челищев
обернулся к Ворониной, - сможешь парик найти где-нибудь? Юля кивнула.
- Отлично, плюс намажешься как следует... Имейте в виду, голуби, это дело
серьезное и рисковое. Коля, говорить тебе придется...
Выдрин улыбнулся и махнул рукой, показывая, что все будет о'кей:
- А обниматься можно для убедительности?
- Можно, - угрюмо сказал Челищев. Ему очень не нравился игривый настрой
Сашка, но отступать было поздно. Потом Сергей очень пожалеет о том, что
инструктировал Сашка и Юлю вместе, а не по отдельности, и не свел их сам
лишь внутри "Форта", используя каждого втемную. Он вообще пожалеет о том,
что затеял всю эту комбинацию, но все это будет потом. А сейчас он
действовал как запрограммированный робот. Вранье, что роботы никогда не
ошибаются, вранье... Челищев знал о бармене Юре, стучавшем в ОРБ, от
Антибиотика, который предупредил однажды Сергея, хотевшего назначить
серьезную встречу в "Форте".
- Мы знаем, что Юра "барабанит", - и это хорошо. Дурак убрал бы его,
удавил бы суку кумовскую... Ну и что? Новый бы нашелся. Лучше уж знать -
кто, так спокойнее жить, - объяснил Виктор Палыч, и Челищев похолодел тогда,
потому что, если возможности Антибиотика доходили даже до расшифровки
агентуры - святая святых любой службы, то...
Сейчас предупреждение о Юре с заячьей губой обернулось против самого же
Виктора Палыча, потому что в местечке "кричи-не-кри-чи" на самом деле должны
были встретиться люди Адвоката и казанца Ноиля. Разговор намечался серьезный
- о невозвращении кредита взятого из банка "Отечество". Банк этот как раз
курировала группировка Адвоката. На этой, возможно, конфликтной стрелке
должна была присутствовать и Катерина - как специалист по банковской сфере.
Катя не раз, кстати, ездила и на стрелки, и на разборки, но из машины, как
правило, не выходила - в мужских разговорах баба была вовсе не по понятиям,
даже если эта баба и умнее трех мужиков, вместе взятых...
Сергей знал, что информация от Юры, уйдя в ОРБ, скорее всего попадет в
пятнадцатый отдел, к майору Кудасову - "черными" занимались именно они. На
сванов, якобы приезжающих в город, Кудасов должен был клюнуть обязательно:
говорили, что за горцами уже числится труп некоего Шоты Колаладзе, который
однажды не захотел делиться... Сергей точно знал, что, получив информацию,
которая поможет раскрыть преступление, Кудасов и сам будет работать сутками,
и оперов своих озадачит. А сейчас в городе поговаривали, что вор Авто
похитил и держит в своей пригородной тюрьме бизнесмена Гиви Окрапиридзе,
который, работая на сванов, задолжал Авто сущие пустяки - двести пятьдесят
тонн бакинских. Авто включил счетчик, и, говорят, дотикало уже до
полумиллиона... Об этом знали многие, значит, мог знать и Кудасов. Времени
проверить информацию детально у него не будет.
Он будет брать тех, кто приедет на стрелку в "кричи-не-кричи". Только вот
рыбка в сети попадется другая...
У Челищева уже просто не было сил продолжать играть роль "своего среди
чужих, чужого среди своих". Тем более что для своих он уже навсегда стал
чужим, а вот своим для чужих... Нет. Он просто стал чужим для всех. Человек
не может жить один, такая жизнь невыносима, вот и гнал Сергей к развязке, и
даже вопросы собственной безопасности его уже не очень волновали. Слишком
часто за последнее время рядом с ним умирали люди. Единственное, что хотел
успеть бывший следователь Сергей Челищев, - это рассчитаться. Воздать. И
начать он хотел с Катерины - до Олега в "Крестах" не дотянуться.
Антибиотик... Он тоже должен получить свое, но он, в конце концов, - чужой
человек, совсем другое дело - предавшие друзья. Чужие предать не могут - они
ведь чужие. Предать могут только близкие друзья.
Посещение Сашком и Ворониной "Форта" прошло как задумывалось. Так, по
крайней мере, доложил Выдрин. Утаил Сашок от своего нового патрона только
одно - то, что после кабака он посетил еще и Юлину постель... Даже гений не
может предусмотреть всех... нюансов.
Между тем странные события начали происходить в прокуратуре. Незадолго до
окончания рабочего дня в кабинете Ярослава Сергеевича Никодимова раздался
телефонный звонок из Москвы. Это был заместитель Генерального, и Никодимов,
как всегда, когда звонило высокое начальство, искательно привстал со своего
стула. Привстал, а потом рухнул на него, поточу что начальство говорило то,
чего Ярослав Сергеевич никак не ожидал услышать:
- Что же это вы, Никодимов, вытворяете - рокотала трубка. - Постыдились
бы, в вашем-то возрасте... Бордель устраиваете в служебном кабинете? Мы эту
пленку посмотрела - чуть со стыда не сгорели сами... Вы бы хоть кальсоны
снимали, Буратино вы наш...
Никодимов разом взмок и оцепенел.
- Я... - бормотал он в ответ. - Я не понимаю...
- И понимать тут нечего! - рявкнула трубка. - Совсем с ума посходили...
От кого-кого, но от вас, Ярослав Сергеевич, мы никак этого не ожидали...
Готовьтесь, у вас впереди будут серьезные и неприятные разговоры... Это не
единственный сигнал о вас.
Заместитель Генерального, не прощаясь, повесил трубку, а Ярослав
Сергеевич еще долго слушал короткие безжалостные гудки. Потом он рванул
душивший галстук и отшвырнул его в сторону.
- Сопляки, - шептал Никодимов, - щенки, мальчишки... Я столько лет, верой
и правдой... Я...
Если бы Ярослав Сергеевич увидел себя в зеркале, то, наверное, сам бы
испугался, какого цвета у него стало лицо. Всклокоченный и потный, он
выбежал на улицу мимо постового, проводившего его удивленным взглядом.
Никодимов еле открыл свою "семерку" трясущимися руками.
- Я вам еще устрою, вы у меня еще попляшете, - бормотал он, сам не
понимая, кого имеет в виду. Его машина вырулила на набережную и понеслась по
мокрому асфальту. На спидометре было километров восемьдесят, когда сердце
Ярослава Сергеевича стукнуло и словно расползлось в груди. Никодимов
попытался схватить ртом воздух и затормозить, но нога вместо тормоза нажала
на газ, а руль выскочил из непослушных потных рук... Водитель ехавшего по
встречной полосе экскурсионного "Икаруса" даже не успел затормозить...
Когда прибывшие на место аварии гаишники нашли на обезображенном трупе
удостоверение заместителя прокурора города, то разом закурили и с
сочувствием взглянули на бледного водителя "Икаруса":
- Да, брат, кажется, ты попал...
- Но я же не виноват! - закричал шофер, еле державшийся на ногах после
удара. - Я же не виноват!
Гаишники молча курили и отводили глаза...
В эту ночь Сергей ночевал у Катерины, но она напрасно пыталась разжечь
его, расшевелить. Ночь любви не получилась, Челищев словно закаменел, и Катя
еле сдержалась, чтобы не наговорить ему разных обидных слов. Когда она
заснула, Челищев осторожно вышел в прихожую, ощупью нашел Катины "рабочие"
сапоги, открыл тайник в каблуке и всыпал туда под завязку купленный у
азеров-талышей кокаин. Потом он вернулся в спальню и долго смотрел на спящую
голую женщину. Бог его знает, о чем он в этот момент думал и что
вспоминал... Сергей осторожно прилег рядом с Катериной, но заснуть сумел
лишь под утро...
На следующий день, пока Катя мылась в душе, Челищев достал из бельевого
шкафа ее загранпаспорт на имя Виолетты Добрыниной. После недолгих колебаний
он засунул липовый документ в один из бесчисленных карманчиков модной
кожаной сумки, с которой Катерина не расставалась.
За завтраком Сергей с трудом заставлял себя есть, абсолютно не чувствуя
вкуса пищи. Катя же, наоборот, была весела и щебетала без умолку.
- Так, все, Сереженька, я бегу - мне еще в салон к Балахнову надо успеть.
Ты двери сам закроешь - ключи в прихожей, на трюмо.
В знаменитый парикмахерский салон Балахнова на Литейном Катя ходила
дважды в неделю и не пропускала ни одного дня. Прическу ей делал сам
маэстро, про которого говорили, что он причесывал даже Аллу Пугачеву перед
концертом.
- Сережа, точное время встречи Ноиль сообщит где-то в час, ты трубку
держи включенной. Ориентировочно договорились в семь, но сам знаешь...
Сергей открыл свой ежедневник, сделал задумчивое лицо и сказал:
- Я подъеду обязательно, но если немного задержусь - начинайте с Танцором
без меня, а я подтянусь, у меня сегодня тоже дел невпроворот.
Катерина послала ему воздушный поцелуй, Челищев вымученно улыбнулся ей в
ответ. Когда она ушла, он ничком упал на кровать в спальне и не шевелясь
пролежал так несколько часов...
Антибиотик узнал о гибели Никодимова в полдень. Его источники сообщили,
что Ярослав Сергеевич, похоже, умер от инфаркта еще до того, как "семерка" и
"Икарус" столкнулись. Виктор Палыч верил в случайности, но в последнее время
их стало слишком много, что давало неприятное ощущение утраты контроля над
ситуацией. Интуиция подсказывала, что плохие новости только начинаются, но
она ничего не говорила о том, с какой стороны их ждать. Что-то происходило,
было некое осознанно-враждебное движение рядом, но Антибиотик не мог
определить, откуда направлена опасность. Он отменил все назначенные на этот
день встречи и сидел один в кабинете Степаныча. Он ждал.
Сергей тоже ждал вечера, и никогда еще время, проведенное в ожидании, не
летело так быстро. Челищев кружил по городу (теперь его машиной стал
темно-синий "мерседес", выделенный Антибиотиком из общака) и курил одну
сигарету за другой. Уставая от езды, он пытался припарковаться и закрыть
глаза, но долго просидеть неподвижно не мог и продолжал бесцельно прожигать
бензин. Бегущая лента асфальта чуть снимала дикое нервное напряжение, но
лишь стоило остановиться - Сергея начинало корежить снова.
Перезвонил Танцор, подтвердил, что время встречи - прежнее. До стрелки
оставалось пять часов. Они пролетели, как в бреду. За полчаса до
назначенного срока Челищев вдруг очнулся от состояния полупрострации, в
котором находился, закричал что-то матерное, круто развернул машину и на
бешеной скорости рванул к ЦПКиО, но остановить колесо судьбы еще никому не
удавалось. Сергей успел проскочить два поста ГАИ, не замечая судорожно
махавших полосатыми жезлами милиционеров, третий пост - на Каменноостровском
проспекте - видимо, уже предупрежденный коллегами по рации, - встретил
Челищева стрельбой по колесам.
"Мерседес" развернуло и занесло толстым задом на тротуар. Сергей выскочил
из машины, отшвырнул, как куклу, что-то матерно кричавшего офицера и побежал
было прямо по проспекту, движимый одной только мыслью - успеть к месту
стрелки до семи... На него прыгнули сразу двое, Челищев упал лицом на
асфальт и встать уже не смог, потому что осатаневшие гаишники начали бить
его ногами, обутыми в тяжелые яловые сапоги на толстой зимней подошве. Их
оказалось как-то сразу очень много, места всем не хватало, а один, самый
маленький, бегал вокруг с автоматом и верещал:
- Саня, Мишка!.. Меня пустите - дайте я ему прикладом ебну!
Прохожие с ужасом смотрели на эту сцену, а какой-то старичок уже взял на
себя функции общественного экскурсовода: он подробно и уверенно объяснял
любопытным, что берут бандита, задавившего двух милиционеров за Кировским
мостом... Наконец гаишники устали, заковали Сергея "ласточкой" и бросили в
подъехавшую "канарейку". Говорить к этому моменту Челищев уже не мог, потому
что маленький автоматчик все-таки достал его своим прикладом...
Судьба сыграла с Сергеем очень странную и злую штуку: разрабатывая план
"слива" своей группы в ОРБ, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что
Антибиотик обязательно будет анализировать причины засветки стрелки, и
отсутствие Челищева на встрече сразу бросит на него подозрение... Поэтому
Сергей предполагал устроить небольшое ДТП, которое должно было бы стать для
него неким алиби... Первоначальный план претворился в жизнь с удивительной
точностью, несмотря на то что сам разработчик в последнюю минуту попытался
от него отказаться...
К главному входу в ЦПКиО в девятнадцать ноль-ноль съехались шесть
солидных иномарок. Сидевший за рулем BMW Танцор недоуменно пожал плечами и
глянул на Катерину. Ждать Сергея больше было нельзя, пять минут задержки
считались "продинамленной стрелкой" и по понятиям все сразу вешалось на
опоздавших.
- Начинай сам, Саня, Сергей подъедет - включится, - махнула рукой
Катерина, плотнее укутываясь в шубку.
Танцор вылез из машины и пошел навстречу уже пританцовывавшему на
холодном ветру Ноилю. Они успели лишь обменяться суховатыми приветствиями,
когда из выехавшей прямо из парка пожарной машины стали вдруг выпрыгивать
здоровенные парни в камуфляже, бронежилетах и масках, с автоматами в руках.
Благородные "мерседесы", "форды" и "ауди" были за пару секунд блокированы
непонятно откуда взявшимися замызганными "девятками" и "шестерками".
- Легавым сдал, сучара?!! - крикнул Танцор в лицо открывшему от удивления
рот Ноилю. "Казанец" ничего ответить не успел, потому что Танцор, присев,
дважды выстрелил ему в грудь. Тупые "пээмовские" пули отшвырнули Ноиля на
снег, а Танцор побежал к Малой Невке, надеясь вырваться из кольца, а может,
и не надеясь, а так - в горячке... В конце концов про Сашу-Танцора всегда
говорили, что он парень с большими странностями.
- Стой, стрелять буду! Стой! - закричали несколько голосов, и Танцор
обернулся, по-звериному оскалив зубы. Поскольку в руке у него был пистолет,
автоматные очереди ударили сразу, а дистанция была слишком короткой, чтобы
пули пролетели мимо...
Танцора словно перерубило в поясе, он согнулся, упал на колени,
непослушной рукой вскинул пистолет и успел еще выстрелить и попасть в
бежавшего к нему омоновца... Других выстрелов Танцор уже не услышал, одна из
пуль попала ему в рот и на выходе разворотила затылок...
Сидевшей в "BMW" Катерине все происходившее за окном казалось какими-то
дикими кадрами из дурацкой детективной ленты. Все произошло слишком быстро и
неожиданно. Она видела, как упал сначала Ноиль, потом Танцор, как помогали
встать сбитому пулей омоновцу, который, сняв бронежилет, начал щупать ребра,
видимо, не веря, что остался жив... Все прикрывавшие стрелку с обеих сторон
братки уже лежали на снегу, лицами вниз, с наручниками на руках. Их по
одному поднимали за уши (слишком короткие прически не позволяли схватить за
волосы) и волокли к подъехавшим автобусам. Кате казалось, что она видит
какой-то дикий сон. К "BMW" направился какой-то парень в кожаной куртке и
джинсах. Катерина узнала того самого опера, который забрал Олега из
"Венеции" во время банкета. Она открыла дверь и вышла из машины.
- Знакомая фигура, - присвистнул Степа Марков (а это был именно он),
окидывая взглядом Катю. Она казалась совершенно лишней и неуместной в таком
скоплении здоровых и грубых мужчин. - Вечерние прогулки на свежем воздухе?
Катя, конечно, уловила иронию в вопросе Маркова, но сделала вид, что все
происходящее вокруг ее никак не касается.
- Добрый вечер, - Катерина старалась, чтобы ее голос звучал уверенно и не
дрожал. - Как я понимаю, вы тут всем командуете? Я прошу вас разобраться
объективно, произошло какое-то недоразумение.
- Разберемся, - кивнул Степа. - А как же. В сроки, установленные законом.
Мадам, позвольте вашу сумочку...
- Вы!.. - вспыхнула Катя. - Вы бы лучше бандитов ловили!
Но сумочку все-таки отдала.
Марков хмыкнул, но ответил достаточно вежливо:
- За нас начальство решает, кого ловить. Скажут бандитов - будем бандитов
хватать, а пока вот - приходится юных птицеводов беспокоить... - Степа
кивнул на братков, которых продолжали грузить в автобусы. - Вы-то что здесь
делаете, Екатерина Дмитриевна?
- Я оказалась здесь совершенно случайно, - сухо ответила Катя и зябко
передернула плечами.
Степа механически кивнул и начал выкладывать содержимое сумки на капот
"мерседеса". Какой-то документ его живо заинтересовал, Марков даже
повернулся, чтобы внимательнее рассмотреть его в холодном резком свете фар.
Несколько раз он быстро перевел взгляд с документа на Катерину и обратно, а
потом удивленно присвистнул.
- Екатерина Дмитриевна, скажите, пожалуйста, как вы объясните тот факт,
что в вашей сумочке находится загранпаспорт на имя Добрыниной Виолетты
Максимовны с вашей, между прочим, фотографией? Готовитесь к международному
конкурсу двойников?
Кате показалось, что земля качнулась у нее под ногами. Марков держал в
руках ее липовый загранпаспорт, который должен был лежать дома, в тайнике
под паркетом... Этот документ она держала на всякий случай, никогда им не
пользовалась и даже не брала в руки уже несколько месяцев...
- Я... - хрипло выдавила из себя Катерина. - Я... никак не объясню... Это
провокация... Я в первый раз в жизни вижу этот документ... Я отказываюсь
отвечать на ваши вопросы без адвоката!
Степа пожал плечами и усмехнулся:
- Адвокат вам, Екатерина Дмитриевна, не поможет... - фраза получилась
двусмысленной, и оба поняли это.
- Посмотрим, - с вызовом ответила Катя, пытаясь собраться и понять, что
происходит. Это ей никак не удавалось, она с трудом балансировала на грани
истерики.
Между тем кинолог со странною вида спаниелем на поводке обходил машины
задержанных братков. Катя механически отметила про себя, что, видимо, этот
спаниель натаскан на наркотики: ходили слухи, что такие собаки сами были
законченными наркоманами и держались на "службе" всего несколько лет, а
потом умирали. Трясущийся пес деловито обшастал все машины и вдруг резко
бросился к Катерине, начал лаять, беситься и хватать зубами ее правый сапог.
От предчувствия чего-то непоправимого Кате стало холодно. Марков с
кинологом обменялись несколькими тихими фразами, а потом Степа обернулся и
внимательно посмотрел Катерине в глаза.
- Я прошу вас, Екатерина Дмитриевна, сесть в машину и снять сапоги -
ненадолго...
- Может быть, вы прикажете мне вообще раздеться перед вами?! - Катя
попыталась вложить в свой ответ максимальное количество яда и презрения, но
фраза все равно прозвучала жалко и испуганно.
- Нет, - покачал головой Степа, - приказывать раздеваться я вам не буду,
это не в моей компетенции, к сожалению, а вот, сапожки вам снять все-таки
придется...
Катерина тяжело опустилась на заднее сиденье "мерседеса" и трясущимися
руками начала стаскивать сапоги.
Как только сапоги оказались в руках Маркова, спаниель утратил к Кате
всякий интерес и начал бросаться на Степу.
Катерина поджала зябнущие ноги в тонких колготках и непослушными пальцами
достала сигареты. Степа вежливо поднес ей огонек зажигалки, а потом начал
мять и прощупывать каждый шов на сапогах. Когда щелкнула секретная пружинка
и на правом сапоге сдвинулся каблук, Катя даже не удивилась тому, что из
тайничка вдруг хлынула тонкая струйка белого порошка - подсознательно она
уже ждала чего-то подобного. Марков быстро перевернул сапог, не давая
порошку полностью просыпаться на снег, спаниель совсем обезумел, хрипел и
трясся, пытаясь достать крупицы порошка...
- Да, - сказал Степа с какой-то даже растерянностью в голосе, -
интересная картина вырисовывается... Сапоги вы, очевидно, тоже сегодня в
первый раз видите, Екатерина Дмитриевна? Наверное, вам их дали поносить?
Катерина закрыла глаза и молчала.
- Так, - подвел итог Степа. - Придется все-таки проехать к нам на
Литейный, там и разберемся, откуда что взялось.
Минут через пятнадцать местечко "кричи-не кричи" опустело. Автобусы
увезли задержанных, "скорая" - умирающего Ноиля, остались лишь постовые да
двое омоновцев, стрелявших из автоматов, - им нужно было дождаться дежурного
следователя. Милиционеры поворачивались спиной к ветру, перекуривали и
возбужденно обменивались впечатлениями, стараясь пореже смотреть в сторону
Малой Невки, где в глубоком снегу лежал на спине мертвый Танцор. Казалось,
он смотрел неподвижными глазами в черное небо и улыбался...
Антибиотик узнал о задержании группы и стрельбе на "стрелке" в тот самый
момент, когда Катю вели по угрюмому коридору третьего этажа дома номер
четыре на Литейном проспекте.
Виктор Палыч отреагировал на плохие новости удивительно спокойно: видимо,
интуитивно ждал их, предчувствовал...
Доклад своего подручного Васи Антибиотик выслушал, ни разу не перебив.
Потом долго молчал, закрыв глаза и массируя пальцами виски. Он казался
старым и усталым, но когда веки Антибиотика снова поднялись, плеснуло из-под
них на Васю холодным волчьим блеском.
- Челищев где? Его что, на стрелке не было?
Двухметровый Вася молча покачал головой. Виктор Палыч вскочил с кресла и
забегал по кабинету:
- Сыскать... Найди мне его, Васенька... Черепу позвони, он людьми
поможет. Из-под земли мне его найдите!
Следующие сорок минут Виктор Палыч провел в кресле. Его лицо казалось
абсолютно спокойным, глаза закрыты, и если бы не нервный тик, время от
времени пробегавший по векам, можно было бы подумать, что он спит. На самом
же деле в душе Антибиотика творилось черт знает что. Виктор Палыч не
понимал, что происходит, и это унижало его. Такого чувства он не испытывал
давно, поэтому нервы его буквально вибрировали от бешенства. Челище-ва не
было на стрелке. Неужели он?
Зябко стало Антибиотику, неуютно, но тут ход его размышлений нарушил
Вася:
- Челищев в мусорне валяется еле живой, говорят, уделали его, как Бог
черепаху... А "мерс" его на Кировском стоит, простреленный, сейчас на
штрафстоянку поволокут...
Виктор Палыч, не отдавая себе в этом отчета, вздохнул с облегчением:
- Во сколько его повязали?
- В восемнадцать тридцать пять, - Вася для убедительности сверился со
своим ежедневником. - Создавал аварийную обстановку, сопротивлялся при
задержании, хулиганил...
- Опаздывал, видать, - Антибиотик покачал головой и досадливо скривился:
- Как все не ко времени, ну просто - одно на второе... Так ты, Васенька,
езжай, забери Сережу, я позвоню, решу вопрос, там сложностей быть не
должно... Если что - с Бельсоном связывайся... И ко мне сразу...
Когда Вася привез Челищева к Степанычу, а потом внес его на руках в
кабинет, удивился даже видавший всякое Антибиотик. Сергея избили до такой
степени, что его было не узнать: ноги его подгибались, и Васе приходилось
держать Челищева на своем плече, чтобы он не упал на пол.
Виктор Палыч подскочил к Сергею и попытался заглянуть ему в щелки глаз:
- Сережа, что стряслось-то? Как же это, сынок?!
Глаза Челищева слезились и не выражали никаких мыслей. С трудом
Антибиотик разобрал какой-то полушепот-полухрип:
- Не... знаю... Стрелять... начали... Потом... все время... пиздили...
Голова Сергея поникла, и хрип прекратился.
Виктор Палыч выругался и поднял взгляд на Васю:
- Что мусора говорят?
Вася пожал свободным плечом:
- А что мусора? Говорят, несся, как сумасшедший, на команды сотрудников
не реагировал, при задержании пытался скрыться... Они теперь на своем твердо
стоять будут, им ведь тоже в Нижний Тагил неохота... Обоснованное применение
силы...
Антибиотик задумчиво кивнул. Не нравилась ему вся эта история, совсем не
нравилась. Виктору Палычу казалось, что кто-то неведомый, злой и сильный
ходил рядом, пакостил, а потом наблюдал со стороны за делами рук своих...
- Ладно, Вася, отвези его в "Костюшку", а то, не дай Бог... И вот что -
пацанов там оставь, пусть посмотрят... Часто что-то в последнее время в
нашего Сережу стрелять стали, так ведь и попасть однажды могут...
Антибиотик заперхал, закашлял - только хорошо знающие его люди понимали,
что так Виктор Палыч иногда смеется, когда ему совсем не смешно.
Вася кивнул и вынес Челищева из кабинета. Протискиваясь в дверь, он задел
головой Сергея дверной косяк. Челищев застонал и пробормотал что-то, а потом
снова обмяк на плече у гиганта.
- Стой! - встрепенулся Виктор Палыч. - Что он сказал?
- Вроде, "Катенька, родная..." - наморщил лоб Вася.
Антибиотик махнул рукой, позволяя ему уйти, и остался в кабинете один.
- Родная, значит! - сказал себе под нос Виктор Палыч и вдруг с чудовищной
яростью запустил хрустальным фужером в стену. - Как?! Как у этой суки на
стрелке могли оказаться наркотики?! Что происходит?! Кто сдал?! Почему
мусора начали стрелять по Челищеву?!
Ни на один из этих вопросов Антибиотик ответа не находил. Он упал в
кресло, поразмышлял еще немного и подвинул к себе телефонный аппарат:
- Алло, Слава? Узнал меня? Дело есть. С крестничком твоим красноперым
надо бы повидаться, необходимость ощущается... Да я понимаю, что сегодня уже
вряд ли, сегодня и не надо... А вот завтра к вечеру - очень бы хотелось...
Да, да... Ну, до встречи.
Виктор Палыч повесил трубку и в который раз уже начал перетасовывать в
мозгу события последних недель: смерть Габриловича, Гуся, Глазанова,
Доктора, Никодимова, выход из тюрьмы и новый арест Званцева, исчезновение
Челищева, потом эти нападения на него. Антибиотик верил в случайности и
совпадения, но что-то в последнее время их стало слишком много. Слишком!
Тем временем на Литейном, дежурный следователь допрашивал Катерину. Она
уже отошла от шока, полученного при задержании, и держалась уверенно, даже с
неким вызовом. Когда ее привели в небольшой кабинет, впритык заставленный
столами и украшенный подлинными картинами мастеров XVIII века, а также
изъятыми автопокрышками и телевизорами, Катя даже попыталась пошутить с
усталым хмурым следователем;
- А у вас здесь мило... Просто филиал спецзапасника Эрмитажа.
Следователь не улыбнулся, достал из консервной банки недокуренную
сигарету, затянулся, подслеповато щуря глаза:
- Помещений не хватает, вот и вся причина. Давайте к делу перейдем.
- Давайте, - легко согласилась Катя. - Только без своего адвоката я
никаких показаний давать не буду.
Следователь пожал плечами.
- Это ваше право. Вы - не орех, а я - не молоток, чтобы вас колоть. Не
хотите давать показания - как хотите.
Катерина упрямо наклонила голову и чуть поджала губы:
- Без адвоката я говорить не буду! Следователь усмехнулся и развел
руками:
- Ну и славно. Для начала мы вас задерживаем в порядке статьи сто
двадцать второй УПК РФ, ну, а там видно будет. Как говорится, утро вечера
мудренее.
- Как это задерживаете? Дайте мне позвонить! - Катя потянулась было к
телефону, но следователь опустил руку на трубку.
- Екатерина Дмитриевна, не надо, вы ведь сами - юрист, должны все
понимать.
- Это произвол! Я жаловаться буду! - Катерина вскочила со стула, на ее
щеках выступили красные пятна:
- Вы за это ответите.
Следователь сморщил нос и грустно покивал головой:
- Конечно, отвечу... Обязательно отвечу. А как же? А в плане пожаловаться
- вы имеете полное право написать жалобу прокурору.
Катя снова села на стул и решительно потребовала:
- Дайте мне бумагу и ручку!
Следователь покачал головой:
- Без проблем. Вам принесут. Попозже. В камеру.
Катерина наклонилась вперед и очень тихо сказала сквозь зубы:
- Вы еще очень пожалеете, очень. Уверяю вас.
Следователь откинулся на неудобном казенном стуле и прищурился:
- В данной ситуации я жалею вас. Вы жизнь себе ломаете... Для чего? Вы
молоды, имеете юридическое образование, а ведете себя...
Катя закинула ногу на ногу и монотонно отчеканила:
- Я с вами разговаривать не буду!
- Дело ваше...
Следователь пригласил двух женщин-понятых, вызвал из дежурки толстую
заспанную женщину-сержанта и составил протокол личного осмотра Катерины.
Потом он составил опись одежды и личных вещей, выписал 122-ю и вызвал конвой
для сопровождения Кати в ИВС. Выходя из кабинета, Катя остановилась на
пороге и еще раз окинула взглядом картины:
- Фламандцы...
- Что? - не понял следователь.
- Школа, говорю, фламандская! - зло и презрительно процедила Катя и вышла
из кабинета...
Ее привели в ИВС примерно в то самое время, когда двухметровый Вася
привез Челищева в больницу. По дороге Сергей то терял сознание, то выплывал
из забытья, ему казалось, что все его тело стало каким-то сгустком боли. В
этой больнице Челищеву уже приходилось бывать раньше. На четвертом этаже за
самыми обычными дверями находились две такие шикарные комнаты, в которых,
может быть, не отказались бы полежать и некоторые западные миллионеры. Эти
комнаты редко использовались как палаты, в них проходили "деловые" встречи и
переговоры.
Сергей был здесь месяца полтора назад вместе с Катериной, которая решала
вопрос о бартерных поставках со шведскими фирмачами. У шведов тогда возникли
большие трудности с таможней из-за неуступчивости некоего Сергея Кислова. На
переговоры со шведами был вызван эксперт по таможне Миша Жмых, известный
контрабандист, откликавшийся также на погоняло "Тефлоновый Моня". Про Жмыха
говорили, что он может протащить верблюда через игольное ушко. Моня быстро
объяснил собравшимся, что Сергей Кислов - это "совсем тяжелый случай", его
купить нельзя, потому что он - "больной на идее", а следовательно,
единственный выход - это уволить наглого таможенника со службы. Увольнение
это, по словам Жмыха, стоило пятьдесят тысяч долларов. Шведы помялись для
приличия, но согласились, ударили по рукам, и все остались довольны - три
фирмы Катерины получали выгодные контракты, Тефлоновый Моня делал интересную
работу, а шведский бизнес глубже проникал на российский рынок. А таможенник
Сережа Кислов, уволенный через несколько недель за "несоответствие
занимаемой должности", так, наверное, никогда и не узнал о том, что судьба
его решилась в городской больнице...
Сергея положили в люксовую палату, сразу поставили капельницу, а минут
через сорок его пришел осмотреть известный профессор-нейрохирург. Профессора
подняли с кровати, и он недовольно морщился, качал головой и испуганно
косился на двух амбалов - "санитаров", деловито устроившихся в холле палаты.
"Санитары" приволокли с собой телевизор с видеомагнитофоном, запустили
мультики и мрачно смотрели их, жуя "сникерсы".
Сергея долго "изучали" - кололи иглами, переворачивали, делали уколы, а
потом увезли на рентген. Перед тем как провалиться в окончательное забытье,
Сергей успел услышать, как профессор объяснял Васе, что позвоночник у
пациента, слава Богу, цел, но треснули два ребра и налицо сотрясение
мозга...
Когда Челищев проснулся на следующий день, ушибы болели уже не так
сильно, но попытка приподняться сразу же вызвала головокружение и тошноту.
На шум в палату заглянул один из "санитаров", и Сергей вдруг понял, что его
положение почти безнадежно. Обруч черных эмоций, сжимавший сердце и разум
последние дни, распался, и с какой-то пронзительной ясностью увиделись все
просчеты и ошибки, допущенные им при запуске плана по сдаче Катерины и ее
группы... Она, безусловно, вычислит, кто мог подложить ей в сумочку перед
стрелкой липовый паспорт и подсыпать в каблук сапога кокаин... Почему же он
не подумал об этом раньше?.. Где Катя? Что случилось на стрелке? Если она
все поняла, то почему он до сих пор еще жив? Может быть, Антибиотик уже обо
всем знает и принял решение? Может быть, Сергея просто отравят по-тихому в
этой роскошной палате, и все - шито-крыто, издержки бесплатной медицины? От
сознания собственной беспомощности и уязвимости его прошиб пот.
Когда принесли завтрак и питье, Челищев отвернулся. Его преследовала
мысль, что в еду может быть подсыпана отрава.
О странном поведении Челищева немедленно было доложено Антибиотику,
который явился лично проведать больного в середине дня.
Виктор Палыч и сам выглядел неважно: видимо, прошедшая ночь была не из
самых приятных в его жизни. После того как Сергея увезли в больницу,
Антибиотик спешно покинул свой офис в кабачке "У Степаныча", быстро загасил
все явки и встречи, перебрался на конспиративную квартиру на Юго-Западе и к
телефону не подходил - опасался пеленгации. К Челищеву Виктор Палыч приехал
с букетом роз и целой сумкой разных соков, которую еле втащил в палату Вася.
- Ну что, Сережа? - сказал Антибиотик, присаживаясь на краешек кровати
Челищева. - Мне говорят, ты ведешь себя плохо, от еды отказываешься,
докторов не слушаешься?.. Опять подозреваешь что-то? Я вот тебе соку принес,
давай из одного пакета выпьем, небось, не отравимся...
Виктор Палыч первым отхлебнул из своего стакана, причмокнул, и Челищев с
наслаждением утолил жажду.
- Успокойся, сынок, тут с тобой ничего плохого не случится. Здесь все
свои.
- Где Катя? - хрипло спросил Сергей. - Почему ее здесь нет?
Антибиотик пристально посмотрел ему в глаза, кивнул, потом встал,
прошелся по палате и остановился у огромного окна.
- Да, ты ведь ничего не знаешь, - Антибиотик стоял спиной к Челищеву и
говорил негромко. - У нас проблемы...
Виктор Палыч коротко рассказал, что произошло на стрелке, и снова присел
на кровать:
- Ты, Сережа, с Катериной Дмитриевной ближе общался... Зачем ей кокаин
понадобился? Раньше любви к "благородному" за ней не замечалось...
Челищев облизнул губы и покачал головой:
- Я не знаю... Про шмыгалово у нас никогда разговора не было...
Антибиотик вздохнул и положил руку Сергею на плечо:
- Ты лежи, лежи, сынок, не волнуйся, мы во всем разберемся... Меня вот
что удивляет: кокаин - это "казанских" тема, с казанцами же и стрелка
была... Странное какое-то совпадение... Мысли нехорошие возникают. Не
кры-сятничала ли наша Катенька? Как думаешь-то, Сереженька?
Сергей осторожно откашлялся и помотал головой:
- Нет, Катя... она не могла... Она... Виктор Палыч, ей помочь надо, она
же не сможет в тюрьме... Я прошу вас.
Антибиотик крякнул и махнул рукой, сердито сморщив лицо:
- Могла - не могла... Запомни, Сережа: все бабы - дуры, они не головой
думают, а своим сладким местом. Все - дуры, но - есть глупые дуры, а есть -
умные, но тоже - дуры...
Челищев от чудовищного нервного напряжения даже перестал чувствовать
боль:
- Катя - не баба. Она...
- О-о!.. - насмешливо протянул Виктор Палыч. - И ты туда же... Надо же,
действительно, ты со своим корешком Олежкой похож - даже говорите одинаково.
Я когда-то от него такие же слова слышал. Кстати, в тот раз Катерина
Дмитриевна нам проблем не меньше устроила...
Антибиотик усмехнулся. Он и раньше подозревал, что Катя и Сергей были
любовниками, а теперь утвердился в этом предположении окончательно. Старик
повеселел. Он всегда радовался, когда узнавал о людях из своего близкого
окружения что-то такое, что можно было бы использовать против них. С такими
знаниями - оно спокойнее как-то... Чтобы властвовать, нужно уметь
разделять... Или "разводить", что в принципе одно и то же...
- Ладно, Сережа, не будем спорить. Ты отдыхай, поправляйся, набирайся
сил, нам еще работать и работать. А что там на стрелке случилось - мы
узнаем. Есть кое-какие резервы. Жаль, конечно, Танцор с Ноилем уже не
говоруны. Кстати, Саша ведь почему-то решил, что это Нойль под легавых лег,
ссучился... Может, заметил что-то или понял - Аллах знает... Странно все
это... Ноиль пацаном был вполне правильным, вот только...
Антибиотик вдруг запнулся и глубоко задумался. Ему пришло в голову, что у
питерских "казанцев" всегда были прочные контакты с московскими татарами, А
в Москве сидит Гурген у которого к Виктору Палычу свои счеты... Гурген со
своими связями и возможностями вполне мог провести пару интересных
комбинаций в Питере... Опять же - Миша-Стреляный, покойник, как сказали его
люди, с какими-то москвичами незадолго до смерти встречался.
На виске Антибиотика от напряжения запульсировала синяя жилка, но
стройная логическая схема все равно не складывалась, чего-то не хватало...
- Хорошо, - очнувшись от своих мыслей, сказал, наконец, Виктор Палыч. -
Ты, Сережа, главное, поправляйся и ни о чем не думай. С тобой ребята
останутся, да и я время от времени буду проведывать... Отдыхай.
И Виктор Палыч стремительно вышел из палаты, оставив Челищева гадать:
сколько ему осталось до разоблачения. О том, что может последовать затем,
думать не хотелось вовсе. Он лежал, прислушиваясь к малейшему шороху,
доносившемуся из предбанника, и ждал... Перед его глазами все время стояло
лицо Катерины, и в этом ничего удивительного не было - она тоже постоянно
думала о Челищеве...
Когда ее привели в камеру ИВС, где уже находились две женщины. Катя без
сил опустилась на нары и только тут в полной мере осознала, что все
происшедшее было не диким сном, а реальностью. До этого она воспринимала все
как бы со стороны, как зритель из зала, наблюдающий за игрой актеров.
Одна из сокамерниц храпела, лежа на спине, другая - вульгарного вида
девка лет двадцати пяти - подошла к умывальнику, попила прямо из-под крана и
подсела к Катерине:
- Ты как здесь?..
Катерина сощурилась и ответила жестко:
- А ты что, поп, чтобы меня исповедовать? Девка разозлилась и наклонилась
к Катиному лицу:
- Ты, бля, целку-то из себя не строй! Катя от омерзения чуть было не
вспылила, но усилием воли заставила себя сдержаться:
- Не надо путать. Я устала, хочу спать. И ты ложись.
Зэчка шмыгнула носом и возбужденно хлопнула себя по жирным ляжкам:
- Ничего, секуха ты фраерная, это ты там была начальницей, а здесь мы
тебе место укажем!
Катерина тоже повысила голос:
- Хватит, я тебе сказала! Девка заржала:
- Не нравится?! Лахудра ты фуфельная! И голос на меня не повышай! Я сама
крикнуть могу!
От их перебранки проснулась храпевшая женщина. Ей было лет сорок пять, а
может, и больше. Трудно было определить возраст по ее опухшему грубому лицу.
Она приподнялась на локте и сердито гаркнула:
- Эй, целки! Дайте выспаться! Хватит лаяться!
Девка встала и, повернувшись к неожиданной заступнице, прошептала:
- Ты спи, бабуля, спи. У нас тут свои разговоры, тебя не касается...
Тем не менее девица отошла, устроилась на своих нарах и вскоре, видимо,
заснула. Катя лежала на спине, закинув руки за голову, и пыталась
сосредоточиться, чтобы найти хоть какой-то ответ на вопрос: что все-таки
произошло?
Говорят, что правильно сформулированный вопрос может быть важнее ответа.
Лежа на тюремных нарах, Катерина смогла в этом убедиться. Как только она,
наконец, спросила себя, кто мог подложить ей наркотики и поддельный паспорт,
ее сразу затрясло. Ответ напрашивался сам собой - Сергей... Она боялась
этого ответа, гнала его от себя, но логика - вещь упрямая. Челищев знал
секрет ее "рабочих" сапожек, и он вполне мог обнаружить в квартире тайник с
паспортом... Посторонние в ее доме практически не бывали, а если и приходили
какие-то люди, то Катерина никогда не оставляла их без присмотра. К тому же
Сергей в последнее время вел себя как-то странно, непонятно, и Катя
чувствовала, что он что-то скрывал от нее, о чем-то постоянно напряженно
думал.
"Но почему, за что?! Что же ты наделал, Сереженька..."
Ей вдруг стало очень страшно, но не за себя. За себя Катерина пока еще не
особо переживала, зная, что очень нужна Антибиотику именно сейчас. Без нее
могли сорваться уже намеченные важные сделки, и она не сомневалась в том,
что Виктор Палыч приложит максимум усилий, чтобы быстро вытащить ее на волю.
Ей стало страшно за Сергея. За время работы с Антибиотиком Катя имела много
возможностей понять, что это за человек. Внешне простоватый старичок имел
холодный ум и интуицию сапера. Однажды ей удалось случайно (а может, и не
случайно, потому что у Антибиотика все "случайности" были, как правило,
хорошо спланированы) подслушать разговор Виктора Палыча с одним из тех людей
с Литейного, кого он ласково называл "большими звездами". "Большая звезда"
угодливо улыбалась Антибиотику и заявляла:
- Если бы вы, Виктор Палыч, в нашей системе работали, то давно бы уже
генералом стали.
Антибиотик тогда полыценно хмыкнул и ответил:
- Каждый, уважаемый, должен своим делом заниматься, на своем месте пользу
приносить...
Сейчас Виктор Палыч уже наверняка просчитывает различные варианты причин
всего случившегося на стрелке. Поскольку Танцор мертв, то информацию начнут
тянуть из Катерины - либо сам Антибиотик в случае ее быстрого освобождения,
либо кто-то из его друзей. Что будет с Сергеем в случае, если ее мысли
станут известны Виктору Палычу, - догадаться несложно, скоро городская
братва узнает, что Черный Адвокат уехал в командировку. В Анголу...
Катя проворочалась на жестких нарах под храп соседок почти до утра и лишь
на рассвете смогла ненадолго забыться...
Утро было безрадостным. Обычно Катя по утрам бегала или делала усиленную
зарядку в квартире, а потом с наслаждением залезала под душ и завтракала.
Проснувшись в душной вонючей камере, она нестерпимо захотела встать под
теплые ласковые струи воды. Мерзкая девка, пристававшая к ней вечером,
словно прочитала Катины мысли и ухмыльнулась:
- Будет тебе и ванна, и какава с чаем! - сказала она вместо утреннего
приветствия. Катя ничего не ответила, встала с нар, одернула на себе одежду,
закрыла глаза, сосредотачиваясь, и начала медленно делать упражнения на
растяжку ног. Вульгарная девка от удивления открыла рот, а потом почесала
себе промежность и загоготала:
- Ух ты! Ну, дает! Здесь порева не будет, так что зря стараешься!
Катя молча сходила к умывальнику и сполоснула лицо. Окончив утренний
туалет, она вернулась на свои нары. Девка тут же подсела к ней:
- У меня, краля, третья ходка... Я таких, как ты, - зубками
перекусываю... Поняла?
- Что ты с утра-то, в самом деле? Как с цепи сорвалась, - устало ответила
ей Катерина.
Девка оскалилась и закричала, брызгая слюной Кате в лицо:
- Я лямку на зоне тянула, пока ты в бассейнах трахалась! Теперь моя
очередь пожировать!
Зэчка быстро стащила с себя грязный свитер с порванным воротом и
вытянутыми на локтях рукавами.
- Давай меняться?
Одной рукой девка протянула Кате свитер, а другой залезла под замызганный
бюстгальтер и опять почесалась. Катерину замутило:
Отстань, тебе говорю!
- Вот ты как... - протянула девка. - Брезгуешь? Зона таких не любит... За
что попала-то сюда?
От неприятной собеседницы несло, как из мусорного бака. Катя инстинктивно
отодвинулась, словно боялась запачкаться, и резко сказала:
- Это мое дело!
- Ух-ты, какая! Ничего, обломаем... Давай кофту сюда, - девка вцепилась
грязными пальцами в тонкую английскую шерсть, и тут Катю прорвало. Резко
откинувшись назад, она ударила стопой ноги зэчку в подбородок. Девка
свалилась с нар на пол и заверещала было, но Катя оборвала этот крик
одновременным ударом своих расслабленных ладоней по ее ушам. Удару этому
когда-то научил Катю Сергей: "Запомни, Катенок, сначала ладони должны быть
вялыми, и только в самый последний момент их надо резко напрячь. Тогда
образуются воздушные пробки, бьющие по барабанным перепонкам..."
Девка зашлась от боли и тихо, по-звериному, завыла. Катерина намотала ее
грязные волосы на кулак и запрокинула вверх тупое опухшее лицо:
- Сиди тихо, ясно?
Зэчка прохрипела, пуская слюни:
- Сучка ебаная... Я с тобой еще сквитаюсь...
Катя отшвырнула противницу в угол камеры, брезгливо вытерла руку платком
и выдохнула:
- Еще раз вякнешь - задушу! Девка с невнятными ругательствами поползла к
себе на нары. Катя постепенно успокаивалась. Оглянувшись, она вдруг поймала
внимательный взгляд второй сокамерницы. Она дружелюбно улыбнулась Катерине:
- А ты молодец, девонька, в обиду себя не давай. Сидеть-то, наверное,
долго придется?..
Катя молча пожала плечами и села на свою койку. Женщина немедленно
присела к ней:
- А я вот через пару денечков выйду, ничего они не докажут. Кражу мне
квартирную клеют - продавала у булочной вазу хрустальную, мусора задержали,
привезли в ментовку, говорят - вазочка паленая... Я им объясняю - продавала,
потому что кушать хотела, вазу до того сама с рук купила, откуда мне было
знать, что краденая, на ней ведь печати нет... Ничего они не докажут. А ты
сюда за что попала?
Катерина вздохнула:
- У меня, я думаю, тоже ошибка. Задержать-то задержали, а за что - не
объяснили. Наверное, с кем-то перепутали. Ничего, разберутся...
Женщина понимающе кивнула:
- Да, бывает, что и путают... А с кем спутали-то?
Катя покачала головой:
- Я сама не знаю, тетенька. Женщина придвинулась к Катерине ближе и
перешла на доверительный шепот:
- А ты, дочка, скажи им: так, мол, и так, не моя это работа, сделал ее
тот-то и тот, пусть они и отвечают.
- Если бы знала что, так бы и сказала. Ладно, разберутся. Это их
проблема...
Добрая соседка сочувственно покачала головой:
- Смотри, милая, бывает, так ошибутся, что... Обидно ведь будет, когда
загрузят за чужое...
- Ничего, - улыбнулась через силу Катя. - Бог терпел и нам велел.
- А ты что, верующая? - приятно удивилась сокамерница.
- И верующая, и крещеная.
- На церковь-то, поди, много денег жертвовала?
Катя прижала колени к подбородку и сказала, помолчав:
- Сколько могла - всегда давала... А много - откуда их взять, много-то?
Женщина улыбнулась:
- В банке, наверное, деньги держишь? Катерина отрицательно мотнула
головой:
- Да какие деньги, откуда... Ладно, тетенька, я, пожалуй, посплю.
- Поспи, поспи, милая, - женщина погладила Катерину по плечу и ушла на
свои нары.
Катя закрыла глаза и с облегчением выдохнула. Мысли ее вновь вернулись к
Челищеву. Неужели ее подставил Сергей? А ведь больше-то некому... Но почему?
За что? Сергей любит ее, это видно... Или любил? Он не мог сделать это
просто так, нужна была причина... Когда Челищев снова появился в жизни
Катерины, она честно пыталась сопротивляться своему чувству к нему, но
тщетно. Он казался ей чуть ли не единственным лучиком света в окружавшем ее
все эти годы темном царстве жестокости и расчета. Сергей был другим. Катя
это чувствовала, и именно поэтому ему единственному она рассказала о своем
сыне, росшем в Приморско-Ахтарске... внезапно ей пришла в голову мысль, что
Сергея могли заставить сделать эту подставу. Но кто? Антибиотик? Зачем? Катя
знала, что Виктор Палыч время от времени проводил "смену караулов", убирая
людей, которые начинали быть слишком самостоятельными, но это касалось в
основном братков до бригадирского уровня. К тому же именно сейчас у
Антибиотика был дефицит людей, он не однажды жаловался, что работать стало
некому, имея в виду прежде всего работу головой, потому что отмороженных-то
как раз хватало... Что же все-таки случилось?
"Почему ты предал меня, Сереженька?.." Терзаемая бесконечными вопросами,
на которые не было ответов, Катя не заметила, как задремала...
Из больницы, в которой лежал Челищев, Антибиотик поехал к парку
Лесотехнической академии, где должна была состояться встреча с его агентом -
офицером ОРБ. Офицера этого звали Валерием Черновым, и завербовать его
удалось совсем недавно, в ноябре 1992 года, когда Валера еще был обычным
опером из Смольнинского розыска. Попался Валера глупо и банально. Отметив на
работе с коллегами получение зарплаты, он решил продолжить праздники уже
самостоятельно и в конце концов пьяный в муку оказался в кафе с ласковым
названием "Аленка", где и упал лицом в тарелку с салатом "Столичный". На
беду Валеры в кафе тогда оказался Слава Поленников со своими братками,
опознавший в спящем пьяном опера Смольнинского угрозыска. Слава быстро
ошмонал бесчувственного Чернова, сняв с него удостоверение и ствол, и тут же
поехал к Антибиотику.
Остальное было делом техники. Когда Чернов проспался и обнаружил пропажу
пистолета и документов, его затрясло от ужаса, но сидевший напротив какой-то
ласковый дедушка вдруг сказал, что все, в принципе, можно исправить... Дед
опохмелил Валеру хорошим датским пивом и долго с ним разговаривал... Часа
через полтора "случайный прохожий" занес в кафе "найденные на улице"
табельное оружие и удостоверение. Дедушка, которого звали Виктором Палычем,
дал Валере денег на такси, на выход из "штопора" и заверил, что если Чернов
будет умным, то карьера у него будет складываться очень хорошо. Валера быть
глупым не хотел, и старик не обманул - уже через месяц Чернова перевели в
главк, да не просто в главк, а в элиту, в ОРБ...
Антибиотик вышел из машины на Новороссийской улице и пошел дальше пешком.
У ворот парка он кивнул двум своим телохранителям, и те разошлись в стороны,
невзначай оглядывая подходящих к воротам людей. Виктор Палыч любил назначать
встречи у институтов - в студенческой массе посторонние люди сразу бросались
в глаза возрастом и одеждой, соответственно ментам труднее было бы
установить наружное наблюдение...
Чернов уже ждал, приплясывая на морозце в легкой курточке.
- Когда ты, Валера, оденешься по-человечески? Тебе что, денег не хватает?
- подойдя, спросил его с ласковой укоризной Антибиотик.
Чернов хмыкнул:
- Оденешься тут, как же... У нас нормальную сигарету выкурить нельзя.
Вчера сдуру на работе пачку "Кэмэла" вытащил, начальник сразу: на какие
деньги? Полпачки себе выгреб, а меня коррупционером назвал, вроде как в
шутку...
- Понятно, - оборвал его Виктор Палыч. - Трудно тебе, Ну, ближе к телу,
как говаривал старик Мопассан. У нас тут непонятки... Кто делом Званцевой
занимается? Валера поежился:
- Степа-чокнутый из пятнадцатого отдела.
- А-а, - протянул Виктор Палыч. - Кудасовцы... С этими по-людски не
решишь...
- То-то и оно, - вздохнул Чернов.
- А ты-то на что? - озлился вдруг Антибиотик. - Затокал... Что хочешь
делай, но Катьку прощупай: чем дышит, что говорит. Мы тебя в следующем
квартале продвигать собираемся, вопрос почти решен, смотри - все в твоих
руках. Старайся, а мы тебя не забудем, ты же знаешь...
Чернов кивнул и торопливо заговорил:
- Единственное, что удалось узнать: не тех они взяли, кого собирались...
Кудасовцы на "черных" ехали, омоновцев еще инструктировали, чтобы те не
вздумали "зверей" палками профилактировать... А потом еще начальство
говорило: Марков, мол, везучий, подфартило ему, просто подарок судьбы...
- Подфартило, говоришь? Ну-ну... - взгляд у Антибиотика стал колючим и
совсем не ласковым:
- Ты, Валера, тему эту пробей.
Чернов досадливо сморщился:
- Да не пробиться там... Про пятнадцатый отдел не зря говорят, что там
все на шпиономании головой поехали...
- Ничего, - ответил Виктор Палыч. - Недолго им осталось. Никитку этого,
Кудасова, мы угомоним. И отдел его нейтрализуем. Они неактуальными задачами
занимаются. Это в то время, когда страна от уличной преступности задыхается!
Ничего... Короче, задача тебе ясна? Как хочешь пробивай! Нас время
поджимает.
Антибиотик повернулся и, не попрощавшись, пошел к выходу из парка.
Чернов воровато огляделся, закурил сигарету и принял решение отправиться
в ИВС, где сидела Званцева...
Под вечер у Катерины случилась очереди стычка с вернувшейся после допроса
молодой сокамерницей, видимо решившей взять реванш за утреннюю экзекуцию.
Без каких-либо видимых причин и поводов девка, сняв с себя растоптанный
туфель, бросилась на Катю с истошным криком:
- Манду порву, сука. - Она метила каблуком Кате прямо в лицо, но та
уклонилась, перехватила левой руку, сжимающую туфель, а правой ткнула девке
в лицо. Этот удар Олег называл "кошачьей лапой" - четыре пальца били
одновременно в четыре болевые точки на лице - средний в переносицу,
указательный и безымянный - в подглазья, а большой - в горло, под
подбородок. "Тяжело в учении легко на работе", - шутил, бывало, Олег
тренировках, повторяя фразу из "Операции Ы" когда обессилевшая Катерина
буквально падала на пол. Теперь все эти знания пригодились. Подхватив
завизжавшую и ослепшую на время девку за волосы, Катя с размаху ударила ее
лицом о стену. Зэчка завыла во весь голос, и дверь немедленно отозвалась
лязганьем замка. В камеру вошла дежурная, из-за ее спины выглядывал Чернов.
- Что тут происходит? Званцева?! - строго спросила дежурная.
- Вы эту девку не трогайте, не виноватая она - вступилась за Катю вторая
сокамерница.
- Пойдемте-ка, Екатерина Дмитриевна, побеседуем, а то вы тут всех
перебьете, - выступил вперед Чернов.
Катя перевела дыхание и покачала головой:
- Без адвоката я беседовать не буду! Чернов кивнул и осклабился:
- Будет вам и адвокат. Не осложняйте свое положение. Пойдемте, - Чернов
начал подталкивать Катерину в спину, и та, поколебавшись, вышла из камеры.
Чернов привел Катерину в следственный кабинет, находившийся рядом.
- Ну-с, - сказал Чернов, усаживаясь на табурет и жестом предлагая сесть
Кате. - Что мы желаем рассказать?
- Я ничего не хочу рассказывать, - сухо ответила Катерина. - Оставьте
меня в покое!
- Ты мне брось тут Ваньку валять! - заорал вдруг Чернов, вставая с
табурета. - Я сейчас приму заявление у гражданки, которую ты избила, и еще
годика три тебе накинем!
Катя устало закрыла глаза и равнодушно пожала плечами:
- Делайте, что хотите.
Чернов пробежался по кабинету:
Ты мне не указывай, что делать! Отсюда теперь долго не выберешься. Знаешь
поговорку: "Большой дом, он потому Большой, что с него Магадан видно"...
Валера хихикнул и наклонился к Катиному лицу. Катя слегка отодвинулась:
- Вы бы, не знаю, как вас зовут, побрились, зубы почистили, в баню
сходили...
- Я тебе пошучу, я так пошучу - совсем не смешно станет.
- Ладно, - устало сказала Катерина. - Задавайте ваши вопросы и отведите
меня назад в камеру.
- Ну вот, - удовлетворенно кивнул Чернов. - Другое дело. Давайте-ка о
ваших знакомых поговорим.
Чернов внезапно перешел на "вы" и снова сел на табурет.
- Вам известен некий Карл Фридрихович Филь?
- Кто же его не знает, - пожала плечами Катя. - Он - один из учредителей
банка "Отечество"...
- Что вы можете о нем рассказать?
Катерина подумала немного и ответила:
- Очень вежливый, воспитанный человек, никогда не сядет первым, не
предложив место женщине, всегда отлично выбрит, подтянут, ему примерно под
шестьдесят, но он в отличной спортивной форме...
- Меня не интересует его форма, - раздраженно бросил Чернов. - Вам
известно, каким фирмам он выдавал кредиты за последние два месяца?
- Откуда же мне знать, - удивилась Катя, - если это - коммерческая тайна?
Такие вещи могут знать только люди из Большого дома - они высоко сидят,
далеко глядят...
- Опять шутить изволите?! - Чернов грохнул кулаком по столу.
- Ну что вы, - ответила Катерина, пряча усмешку. - Как я могу шутить при
таком большом начальнике?..
Чернов достал сигарету и закурил, не предложив Кате.
- Хорошо. Давайте поговорим об Антибиотике... Что вы о нем знаете?
- Антибиотик - это такой медицинский препарат, - тоном терпеливой
учительницы начала Катерина. - Он используется как проти-вобактериальное
средство, в частности для лечения венерических заболеваний. Если у вас
какие-то проблемы...
- Это у тебя проблемы, сука! - завопил Чернов, подскочив с табурета. -
Опять смеешься?! Я тебя о Витьке-Антибиотике спрашиваю!
- Таковых не знаю, - спокойно покачала головой Катя.
- Не знаешь... У нас есть фотография, где вы запечатлены вместе.
- Ну и что? - Катя широко раскрыла глаза. - Я женщина взрослая, могу
позволить себе любые контакты.
- Ну и какие же контакты у тебя были с Виктором Палычем?
- Не помню...
- Вот ваша фотография, - Чернов выхватил из кармана пиджака карточку,
которую ему передал Антибиотик.
- Ах, этот... - протянула Катерина. - Мы с ним посещаем один спортивный
клуб.
- И все?
- Ну, если вы такой осведомленный человек, - улыбнулась Катя, - то у вас
должны быть и другие фотографии... Я устала, больше разговаривать не буду.
Отведите меня в камеру.
- Ты, сучка, об этом еще пожалеешь, это я тебе гарантирую, - негромко
сказал Чернов, выводя Катю из кабинета. - Пожалеешь очень скоро.
Катерина ничего ему не ответила: она действительно страшно устала и,
вернувшись в камеру, сразу легла. В тот вечер ее больше не трогали...
На следующий день Чернов, встретившись с Антибиотиком у станции метро
"Елизаровская", доложил, что Званцева "молчит, как Зоя Космодемьянская".
Виктор Палыч хмыкнул и, уходя, сказал жестко:
- Рой дальше... Штирлиц ты наш... Антибиотик ничего не понимал и поэтому
не торопился принимать какое-то решение. "Ничего, - думал он. - Пусть
посидит девочка. Только на пользу ей будет".
Между тем Катерина, не получая никаких известий от Антибиотика, все
больше склонялась к мысли, что раз Виктор Палыч не присылает ни адвоката, ни
весточек, то он сам может иметь какое-то отношение к ее задержанию. Или это
все-таки дело рук Сергея? Она понимала, что рано или поздно ей придется
отвечать на вопрос - как у нее оказался в каблуке кокаин. Виктор Палыч
найдет возможность задать его, если только он не был подложен с его ведома.
Что тогда говорить? Какую версию строить, чтобы не погубить себя и...
Сергея. Катя знала, что не сможет его выдать, даже если он на самом деле
отправил ее в тюрьму, Челищев стал ее вторым "я", Катя растворялась в нем,
теряла рассудок и силу воли... Было и еще одно обстоятельство, о котором
никто не знал, кроме нее. Вот уже две недели у нее была задержка женского
цикла. Такое случалось и раньше, но сейчас самочувствие было не совсем
обычным. Катя со страхом думала о том, что она, потеряв голову с Сергеем,
предохранялась небрежно и вполне могла забеременеть...
В середине дня ее вызвали к дежурному адвокату, который торопливо и
формально выдал ей несколько убогих советов. После адвоката ее вызвали к
знакомому уже подслеповатому следователю, которого, как оказалось, звали
Виталием Ивановичем Мищенко.
Мищенко сообщил Кате, что в отношении ее "избрана мера пресечения -ЧАСТЬ III
БЕГЛЕЦ
Передать Сергею записку, которая лежала на столе перед Антибиотиком,
Званцев уговорил ту самую контролершу, которая уже однажды поработала
курьером между ним и Катей. До Олега дошла информация, что Челищев лежит в
больнице: слухи в тюрьме распространяются иногда даже быстрее, чем на воле.
Званцев заплатил женщине в ефрейторских погонах сорок долларов за эту
услугу, поставив непременным условием, чтобы письмо было передано Сергею
лично в руки. Контролерша, однако, не стала рисковать и, в свою очередь,
попросила медсестру в больничной регистратуре за плитку шоколада передать
записку больному Челищеву. Молоденькая сестричка легко согласилась, и
контролерша сочла свою миссию выполненной. Она не могла предположить, что
медсестру к Челищеву не пропустят два "санитара", круглосуточно дежурившие у
его палаты. "Санитары" сказали сестричке, что Сергей спит, и заверили ее,
что передадут записку сами, как только больной проснется. Они дали девушке
сникерс и немножко потискали ее. Медсестра вернулась вниз и сказала
контролерше, что записка передана... На самом же деле короткое письмо уже
через час держал в руках Антибиотик. Содержание записки очень не понравилось
Виктору Палычу. Олег писал на половине тетрадного листа:
"Серый, здравствуй! Через надежную оказию срочно дай ответ: что за тема у
Кати. Я чувствую, что Витамин гнет свое. У меня остались ты и Катя. Никому
больше не верю, чего и тебе желаю. Вместе мы - сила. Даст Бог, скоро выйду -
поговорим подробнее. С тобой мы такое замутим - темы есть, я здесь времени
зря не терял. Напиши, почему Витамин душит Катю. Как сам? Слышал, тебе
досталось. Держись. Обнимаю крепко, надеюсь вскоре свидеться.
Твой братишка О.".
Конечно, Виктор Палыч сразу догадался, что под "Витамином" Олег имел в
виду его, Антибиотика. Но дело было, естественно, не в том, как Званцев в
тайном письме назвал своего патрона. Все было гораздо серьезнее.
В мятом обрывке бумаги Виктор Палыч усмотрел две нехорошие тенденции:
явно выраженное недоверие к своей персоне и отчетливая тенденция к
сепаратизму, к выходу из-под контроля. "Вместе мы - сила..." Антибиотик и
сам понимал, что если Челищев и Званцев начнут "работать" вместе, то через
совсем небольшой отрезок времени они смогут подняться круто. Очень круто.
Оба - личности сами по себе, а если они объединят потенциалы, то...
Мальчишки могут стать попросту опасны. В один прекрасный момент они возьмут
и решат, что он, Антибиотик, - лишний в раскладе. Понятно, что такой момент
наступит не завтра и не послезавтра, но Виктор Палыч потому и считал себя
умным человеком, что предпочитал упреждать неприятности, возможные даже в
отдаленном будущем. Он работал на перспективу и считал на много ходов
вперед. Потому и дожил до своих лет.
Старик ходил по комнате и думал. Глупые люди... Почему они не
довольствуются тем, что уже есть, почему все время хотят большего? Он
внезапно поймал себя на мысли, что и сам всегда был таким. Антибиотик
вспомнил старый анекдот и усмехнулся: "Есть разница: когда мы трахаем - это
мы трахаем, а когда они трахают - это нас трахают". В этом-то вся логика и
справедливость - не дать себя трахнуть.
- Нет, ребятки, щеглы вы еще... Боливар двоих не вынесет...
Виктор Палыч принял решение. По его расчетам, реализация этого решения
сделает невозможным союз Званцева и Челищева. Более того, выжить сможет
только один из них. Кто? Пусть решит судьба. У каждого свои плюсы и минусы.
Белый Адвокат - Званцев - более осведомлен о делах империи Антибиотика, но
этот плюс в любую минуту может обернуться минусом - перехваченное письмо это
хорошо показало. Олег более прямолинеен, груб... Хотя это-то как раз,
скорее, достоинство, нежели недостаток. Черный Адвокат - Челищев - парнишка
совсем не простой, умница, аналитик, да и руками владеет не хуже, чем
головой... Но все-таки он мент, а менты - они по масти до конца жизни менты.
Даже ссученные. Доверять им нельзя. Вообще, никому доверять нельзя, но уж
ментам-то... Только использовать.
Антибиотик не хотел сам ломать голову над тем, какого из двух Адвокатов
убрать, какого оставить. Больше всего на свете он любил играть в
"человеческие шахматы" и никогда не упускал возможности разыграть интересную
комбинацию. Сейчас как раз был такой случай. Пусть ребятки сами начнут друг
другу глотки рвать. Тем более что повод для этого будет шикарный. Мужики
могут простить другу все, что угодно, кроме той ситуации, когда между ними
встает баба. А она между ними уже стоит.
Виктор Палыч тихонько засмеялся. То, что он планировал запустить и
посмотреть в ближайшие недели, было интереснее любого видеофильма, потому
что ставкой в этом кино становились реальные, конкретные жизни. Пусть
ребятишки сами определят, кому жить, а кому умирать. Останется сильнейший.
Но он останется один.
На следующий день он навестил в больнице Сергея. Челищев поправлялся
медленно, словно нехотя возвращался к жизни. Он очень постарел за прошедшие
дни. Человек, не знавший Сергея раньше, на взгляд дал бы ему лет сорок.
Виктор Палыч разговаривал с Челищевым ласково, спрашивал о самочувствии,
интересовался, что нужно для нормального расслабления. У Сергея в палате
стояли и телевизор, и "видак", и двухкассетный магнитофон а книги и газеты
врачи ему еще читать не рекомендовали.
- Виктор Палыч, как там Катя? - спросил Сергей минут через пятнадцать
после начала беседы.
- Ну, как... - ответил Антибиотик, качая головой. - Не курорт ведь там,
сам понимаешь... Помогаем, конечно, чем можем, но... Ничего, впредь наука
будет. Сама себе все эти праздники устроила.
- Как сама? - Сергей непонимающе помотал головой. Его начало знобить.
- Да так! Она, видишь ли, шмыгалово для Танцора, царствие ему небесное,
таскала... Пацан на наркоту подсел, а она его жалела. Вот и дожалелась...
Челищева бросало то в жар, то в холод, и больше всего он боялся, что
Виктор Палыч заметит его состояние.
- Танцор... Почему, откуда это известно?
- Сама сказала. Слава Богу, хоть ума хватило мне не врать. Я навещал ее
намедни. Кстати, Катерина Дмитриевна очень просила, чтобы и ты ее проведал.
Я думаю, нужно уважить барышню. Ей сейчас несладко. Заодно и расспросишь сам
обо всем. Ну и другие вопросы решишь, если захочешь...
Антибиотик засмеялся и подмигнул Сергею. Челищев натужно осклабился. За
ответную улыбку эта гримаса могла сойти лишь с очень большой натяжкой.
- Где... Где проведать?
- Где-где, в "Крестах", где ж еще... Завтра в полдень нужно быть у вождя
перед Финляндским, там паренек из оперчасти будет тебя ждать. Юрой его
зовут. Он и проводит. Заплатишь ему по таксе двести баксов - семьдесят за
вход, сто тридцать за выход. Полчасика у вас с Катериной Дмитриевной будет.
Как, хватит? Успеешь?
Виктор Палыч снова подмигнул и засмеялся. Челищеву, напротив, было совсем
не смешно. Кашлянув, он осторожно сказал:
- А врачи? Они же меня не выпустят... Антибиотик махнул рукой:
- Это не проблема. За два часа Вася тебя туда-сюда-обратно доставит. Фейс
у тебя уже вполне терпимый, сестрички немного подштукатурят, и хоть на
свадьбу. Ксиву свою адвокатскую не забудь: ее тебе, если сам не помнишь,
вернули, и Вася ее в твой бумажник положил. А сейчас - давай, отсыпайся, а
то завтра небось все силы понадобятся. Дело молодое - оно такое.
Виктор Палыч еще посмеялся немного и ушел, чрезвычайно довольный собой,
оставив Челищева истекать испариной, пришедшей на смену ознобу. Уходя,
Антибиотик оставил амбалам-"санитарам" в "предбаннике" письмо Званцева,
наказав через часок примерно передать его Челищеву, но не самим, а через
дежурную сестричку, с соблюдением конфиденциальности.
А Сергей в своей палате ломал голову над тем, почему Катерина его не
выдала. Может, не просчитала? Может быть, Сергей ее переоценивал? Да нет,
конечно, просчитала, целую версию выдумала. Танцора, покойника, приплела...
Зачем? От себя что-то отводила или его, Сергея, защищала? На какой-то момент
Сергею стало очень страшно - может быть, он вообще во всем ошибался? Может
быть, все совсем не так? Катя - нормальный человек и ни в чем не виновата? А
он просто "поехал головой" и сдал в тюрьму ту, кого сам любит и которая
любит его? Почему Катя его не выдала? Почему, Катенька?..
Но потом Сергей вспомнил забрызганные родительской кровью стены квартиры,
похороны на Смоленке...
Вдруг остро закололо сердце и потемнело в глазах. Челищев чуть не
закричал от боли и испуга, но тиски в груди разжались, боль ушла. "Нет, она
просто ведет какую-то свою игру. Ей что-то нужно от меня, поэтому она и
выпросила у Палыча это свидание... А что ей нужно, я узнаю завтра. Господи,
как я устал... Вразуми, помоги... Господи..."
Через час Челищев получил записку Олега и запутался окончательно. По
посланию Олега выходило, что Антибиотик зачем-то "прессовал" Катерину.
Зачем? И почему он тогда корчит из себя доброго папу, свидания
организовывает, как профессиональная сводня... Сергей чувствовал, что еще
немного, и его мозг взорвется, не выдержав чудовищного напряжения. Ко всему
прибавилось еще и чувство вины перед Олегом. Он же ничего не знает про них с
Катериной, братишкой в письме назвал...
"Братишка... Где же он был, когда моих убивали?!" - одернул сам себя
Сергей и попытался спрятаться от угрызений совести в лаве ненависти. Но не
было никакой лавы, были пустота и боль. И было непонятное, нелогичное,
изматывающее чувство вины. С ним он и уснул.
Утром Вася отвез его к памятнику Ленину перед Финляндским вокзалом, где
Челищева уже ожидал Юра из оперчасти "Крестов". Юра оказался вполне
симпатичным парнем с внешностью героического персонажа из советских
детективов. Абсолютно положительный образ, вот только в глазах у Юры
прошмыгнуло что-то крысиное, когда Сергей передал ему семьдесят долларов
"входных". Челищев шел за Юрой по Арсенальной набережной как в бреду.
Голова, отвыкшая от свежего воздуха, кружилась. Сергею хотелось одновременно
побежать, чтобы быстрее увидеть Катерину, и уйти прочь, чтобы свидание не
состоялось. Впрочем, он уже понемногу свыкся со своим раздвоенным состоянием
и следовал не чувствам, а необходимости, а она заключалась в том, что Катю
велел навестить Антибиотик. "Интересно, - поймал вдруг себя на мысли Сергей,
- почему же Палыч, для которого даже стены "Крестов" оказались лишь
декорацией, никогда не предлагал мне навестить Олега? " Интуиция
подсказывала, что ответ на этот вопрос может стать ключом и к каким-то
другим загадкам, но как его получить, этот ответ? Есть ли вообще на свете
такой человек, который смог бы "просчитать" Антибиотика?
На проходной Сергей оставил свое адвокатское удостоверение и, получив
взамен пластиковый жетон, пошел следом за Юрой. Миновав еще один пост, они
вышли в допросный коридор. Челищев бывал здесь десятки, если не сотни раз,
но никогда раньше посещение "Крестов" не стоило ему таких нервных затрат.
Юра открыл кабинет для допросов и ушел, велев ждать. Пятнадцать минут
ожидания обернулись мучительной вечностью. В коридоре, как обычно,
переругивались добродушным матюшком контролеры и контролерши, лязгали двери
"стаканов" и кабинетов, а Челищев прислушивался к шагам, пытаясь
приготовиться к встрече с Катериной. И все же она вошла неожиданно. Вошла,
посмотрела Сергею в глаза и сразу опустилась на привинченный к полу стул,
будто ноги ее не держали. Удары собственного сердца оглушали Челищева, и он
с трудом расслышал слова опера Юры:
- Так, ну, вы тут... беседуйте... Минут сорок у вас есть, никто
беспокоить не будет. А потом я загляну. О'кей?
Челищев механически кивнул, не отводя взгляда от глаз Катерины. Юра вышел
и запер дверь кабинета.
Сергей хотел было встать, броситься к Кате, обнять ее, но... Не слушались
его ноги. Тело, будто чужое, оставалось неподвижным. Не шевелилась и Катя.
Она молча смотрела Сергею в глаза, и столько в ее взгляде было любви и боли,
что Челищеву стало трудно дышать. А еще в ее взгляде был немой вопрос: "За
что?", У Сергея сразу пропали все сомнения... Катя давно его высчитала...
Челищев смотрел в ее огромные зеленые глаза и растворялся в них. Ничего
не осталось в мире, кроме этих глаз. Исчезли все звуки, остановилось время,
остались только звезды глаз. Сергей не помнил, сколько времени они так
просидели, ему казалось, что не больше минуты. Но вдруг щелкнул замок двери,
показалось растерянное лицо Юры. Он непонимающе оглядел Сергея и Катю,
сидевших молча, в тех же позах, что и в самом начале свидания, и сказал:
- Я, конечно, извиняюсь... Но время поджимает. Я бы, конечно... Но - к
сожалению...
Юра был растерян и путался в словах. Когда он вел Катерину в кабинет к
Челищеву, то практически не сомневался, что "клиенты" сразу начнут
трахаться... Все, как говорится, люди-человеки. Юра даже рассчитывал
развлечься небольшим пип-шоу, подсматривая в глазок. Юра любил это дело,
живьем оно гораздо интереснее любой порнухи. Но "клиенты" оказались с
каким-то явным прибабахом: почти час они сидели неподвижно и молча, только
смотрели друг на друга, словно в гляделки играли. Ни с чем подобным раньше
Юра не сталкивался, поэтому растерялся и даже почему-то испугался. А когда
после его слов Сергей глянул Юре в глаза, стало оперу, насмотревшемуся
всякого за годы работы в "Крестах", и вовсе жутко. Не смотрят так живые люди
на живых...
Катя все так же молча встала и направилась к выходу из кабинета. И только
на самом уже пороге, обернувшись, прошептала:
- Я люблю тебя, Сереженька...
А может быть, и не прошептала, а глазами сказала... И вышла.
Челищев не помнил, как Юра выводил его из "Крестов", и не слышал, что он
говорил. Сергей словно оглох в звенящей тишине допросного кабинета. Очнулся
он уже на улице, где Юра начал мяться, жаться, пока, наконец, блудливо
хихикнув, не напомнил:
- Сергей Саныч, а насчет гонорара-то... Вы забыли, наверное... Для вас
это мелочь...
Челищев молча достал деньги и сунул их незаметно в потную Юрину ладошку,
а потом зашагал, покачиваясь, к финляндскому вокзалу, где его ждал в
"джипе-черроки" Вася. Сергей уже почти дошел до машины, когда безжалостные
тиски сдавили вдруг сердце и перекрыли доступ воздуха к легким. Ноги стали
совсем чужими и тяжелыми. Челищев подумал, что сейчас просто упадет, но в
это мгновение из "джипа" выскочил Вася, заподозривший не ладное из-за
качающейся, как у пьяного, походки Челищева. Великан подхватил Сергея под
мышки и быстро втащил на пассажирское сиденье "джипа":
- Эй, Адвокат, что с тобой? Плохо стало, что ли?
- Сердце... - еле выговорил Челищев посеревшими губами. Вася матюгнулся и
побежал в здание вокзала к аптечному киоску за валидолом. Он вернулся очень
быстро и крепкими пальцами запихнул Сергею в рот сразу две таблетки, а потом
рванул к больнице. Челищев закрыл глаза и стал осторожно баюкать боль в
груди. Вася косился на него и время от времени приободрял:
- Ничего, Адвокат, потерпи, сейчас приедем...
Сергей вяло кивал в ответ. Ему пришло в голову, что Вася может и не
успеть довезти его до врачей. Странно, но эта мысль не вызвала страха,
наоборот, от нее Челищеву стало легче. Мысли о смерти несли покой,
сглаживали мучительное ощущение вины и осознание непоправимости случившегося
по его вине. Влетев на немыслимой скорости чо двор больницы, Вася заехал
прямо на крыльцо. Выскочив из "джипа" и вынув Челищева, пинком ноги открыл
дверь и ввалился в приемную.
- Живо, врачей! Парню с сердцем плохо! - гаркнул Вася девочкам в
регистратуре. Поднялась большая кутерьма, Сергея уложили на каталку, куда-то
повезли, сделали быстро два укола. Потом в каком-то кабинете его раздели,
подсоединили к телу присоски и датчики, и незнакомый хмурый врач в голубом
халате и шапочке долго и внимательно наблюдал за всплесками сигналов на
экране монитора. Потом пришел еще один врач, и начался тихий консилиум.
Наконец врач в голубом халате пожал плечами, выключил монитор и сказал,
обращаясь к Челищеву:
- Гм... С сердцем у вас почти полный порядок... По крайней мере сейчас...
Возможно, у вас были судороги грудных мышц... или другие неприятные ощущения
невралгического характера. Ничего опасного для сердца я сейчас не наблюдаю.
Вам, молодой человек, надо немного нервишки подлечить, и этим мы, пожалуй, и
займемся прямо сейчас. Вас отвезут в палату, и через часок приступим. Только
у меня большая к вам просьба - если уж вы лечитесь, так лечитесь, не надо из
больницы бегать, себе же хуже делаете, лечиться дольше придется. Хорошо?
Сергей медленно кивнул. Через час его так накачали транквилизаторами, что
боль в груди затихла, а потом и вовсе растворилась вместе с обрывками
засыпающих мыслей...
Антибиотик, получив от Васи и опера Юры информацию о том, как прошло
свидание в "Крестах" и в каком состоянии Челищев вернулся в больницу, пришел
в очень хорошее расположение духа. Виктор Палыч озадачил Юру тем, что
попросил аккуратно довести информацию о свидании между Сергеем и Катериной
до Званцева. Юра ничего не понял, но вопросов задавать не стал. Позже,
поговорив с приехавшим из больницы Васей, Антибиотик приказал ему найти и
доставить для разговора некоего Валдая.
Вова Кругов получил прозвище Валдай в Афганистане, откуда вернулся в 1988
году. Возвращение в Ленинград преподнесло Валдаю обычный солдатский сюрприз
- девушка, которую Вова считал своей невестой, его не дождалась. Истерзанная
войной и обидой психика Крутова пошла совсем наперекосяк, он начал пить, в
одиночку "тряс" кооператоров, когда кончались деньги, и однажды в 1990 году
нарвался на барыгу, которого прикрывала группа Адвоката.
Когда выяснилось, что Валдай - афганец, его не стали бить и калечить.
Званцев долго разговаривал с ним лично, а в конце беседы предложил перейти в
свой "коллектив". Вова Кругов согласился. Олегу пришлось с ним повозиться -
у парня уже были серьезные проблемы с алкоголем и наркотиками. Званцев с
помощью хороших врачей и дорогих препаратов буквально вытащил Валдая из ямы,
"подшил" его и закодировал. Вова готов был молиться на Званцева, он был
предан ему по-собачьи. В свое близкое окружение Званцев Валдая все же не
пускал, поскольку Вова, не отличаясь интеллектом, проявлял еще к тому же
ненормальную жестокость по отношению к женщинам, особенно симпатичным.
Валдай удовлетворял свои инстинкты и вымещал обиды на проститутках, которые
потом жаловались своим сутенерам, а те передавали претензии выше. Катя
терпеть не могла Валдая, и Олег вынужден был держать парня, которому
необъяснимо сочувствовал (может, себя самого в нем видел?), назначив
бригадиром на дальних выселках - Валдай "работал" в пригороде Петербурга,
Павловске, и появлялся на берегах Невы не чаще раза в месяц.
Виктор Палыч знал историю Вовы Крутова, его отношение к женщинам,
которые, по мнению Валдая, все были блядями и суками. Именно на этой
женоненавистнической струне и собирался сыграть Виктор Палыч особую мелодию
для Олега Званцева.
Валдай был чрезвычайно польщен тем, что его пригласил для "серьезного
разговора" сам Антибиотик, которого Вова за свою карьеру видел всего
несколько раз, да и то, что называется, с галерки. Отмороженных мозгов
Крутова не хватило на то, чтобы понять тонкую игру Виктора Палыча, долго и
степенно рассуждавшего о понятиях чести, настоящей мужской дружбе и
верности. Когда Антибиотик перешел, наконец, к сути вопроса и рассказал
Валдаю о "подлой измене", совершенной Катей и Сергеем за спиной томящегося в
тюрьме Зяанцева, Валдай уже пылал благородным негодованием, вскакивал,
матерился, сжимал кулаки и только что не выпускал пар из ноздрей, как
Конек-Горбунок из известной сказки.
- Такая вот, Вова, история за спиной нашего товарища случилась... Сам
понимаешь, кто-то должен эту тему Олегу передать. Это трудно, горько, но
необходимо, и сделать это должен кто-то из своих. Я и сам бы, конечно, мог,
но - ты ведь знаешь Адвоката и его самолюбие... Ему будет вдвойне больно
услышать такое от меня, старого. А ты афганец, фронтовик, как и Ол^жка, вы
одной, так сказать, крови, одного заквасу... От тебя услышать эту горькую
правду ему будет легче. Поэтому, Володя, тебе и нужно Олегу обе всем
написать... Он для тебя многое сделал, а теперь ты ему должен глаза
раскрьп^...
Антибиотик говорил проникновенным голосом с выражением искреннего
отеческого страдания на лице, а Вова Кругов завороженно кивал. Уговаривать
его не пришлось. Под присмотром Виктора Палыча он тут же накатал маляву
Званцеву:
"Здорово, брат!
Ты знаешь, для меня это слово свято. Ты всегда был мне как родной старший
брат, поэтому обманывать и утаивать от тебя горькую правду не могу. За твоей
спиной творится блядство. Мы все прошли через это и можем друг друга понять.
Твоя жена и тот, кого ты считал другом, изменили тебе и делают это
постоянно, даже не стесняясь братвы. Я знаю, тебе будет больно, ты говорил
мне всегда, что женщины - не все такие, но вот оказалось, что все. Мне
тяжело писать тебе об этом, но пусть это лучше буду я, чем кто-то начнет
смеяться. Я не лезу в твои дела, но пусть твои глаза будут раскрыты. Нам не
в первый раз стреляют в спину, но мы должны выстоять. Помни, что всегда и во
всем можешь на меня рассчитывать. Прости, если сделал тебе лишнюю боль.
Только скажи, я этому кобелю елду вырву. Твой брат по крови,
Вова Валдай".
Антибиотик внимательно прочитал написанное и остался доволен. Валдай
писал коряво и напыщенно, но искренне. Олег поверит этому письму.
После того как Вова Кругов переписал послание набело, Виктор Палыч долго
и растроганно говорил ему о том, какой он реальный и правильный пацан.
Валдай кивал и хавал все за чистую монету. Когда Вася наконец ув„з его с
аудиенции, Антибиотик еще раз прочитал маляву и ухмыльнулся:
- Вот так-то, ребятишки...
Юра из оперчасти "Крестов" довел до Званцева информацию о свидании
Челищева и Катерины грамотно и аккуратно. Арестованный вместе с Олегом
Ветряк, сидевший в "Крестах" безвылазно с августа 1992 года, "случайно"
подслушал разговор двух цириков <Цирик - контролер в тюрьме, надзиратель
(жарг.)>, когда его дернули на допрос. Ветряк сидел отдельно от Званцева, но
пустить коня <Пустить коня - послать записку, письмо (жарг.)> в "Крестах"
никогда не было проблемой.
В том, что Катя виделась с Сергеем, ничего особенного вроде не было, они
могли, в конце концов, оговаривать какие-то чисто практические вопросы, но
Олега эта информация "зацепила". Он ощутил внутреннее беспокойство и тоску.
Самым неприятным было то, что Сергей, оказывается, мог пройти в "Кресты", но
Званцеву не подал даже весточки. Молчала и Катерина, хотя канал связи у нее
был. Олега начали - мучить подозрения, разъедавшие и без того подточенную
тюрьмой нервную систему. Званцев, всегда отличавшийся выдержкой и
спокойствием, начал легко раздражаться из-за ерунды, избил из-за пустяковой
шутки соседа по камере (бедолагу-шофера, случайно задавившего пьяного),
потерял аппетит и сон. В таком состоянии он промаялся двое суток, а потом в
"кормушку" его камеры бросили аккуратно запечатанную маляву Валдая.
Прочитав ее, Олег стал похож на буйно помешанного. Как описать все, что
творилось в его душе? Тот, кто никогда не сидел в тюрьме, все равно не
поймет, а те, кому довелось побывать "у хозяина", в лишних словах не
нуждаются... Если бы тогда Званцев смог дотянуться до Сергея с Катериной,
то, наверное, убил бы обоих, не задавая никаких вопросов. Яростное безумие
продолжалось несколько дней, но такой накал не мог быть вечным - он либо
выжигал человека дотла, либо сам угасал.
Олег захотел понять, как стало возможным то, что случилось между
Катериной и Сергеем. Он слишком хорошо знал свою жену, чтобы хоть на минуту
допустить мысль о том, что причиной могло быть банальное затянувшееся
сексуальное воздержание. Званцев нуждался в информации. За приличную сумму в
валюте он уговорил все ту же ефрейторшу-контролершу попытаться узнать, что
делает, как себя ведет и "чем дышит" Катерина в камере, а также разослал
нескольким своим людям на воле короткие письма. Письма эти, прежде чем они
попали к адресатам, прочитал Антибиотик. Виктор Палыч остался доволен ихЭПИЛОГ
Хамид, официант ресторана "Джанна", расположенного на европейском берегу
Босфора, увидев знакомую фигуру русской, повадившейся ходить к ним почти
каждый день, обрадовался. Она всегда заказывала одно и то же - бутылку
"Столичной" и три стакана, сидела ровно час, потом начинала плакать и
уходила, не притронувшись к водке. Нетронутый напиток Хамид забирал себе.
Обычно странная посетительница приходила одна, но в прошлый раз привела с
собой ребенка, видимо, сына - симпатичного светловолосого паренька, для
которого заказала мороженое.
- Смотри, "твоя" пришла, - толкнул Ха-мида в бок его напарник и приятель
Мансур. Мансур тоже обрадовался этой русской, потому что оплаченную ею водку
они с Хамидом распивали после закрытия ресторана вместе.
На этот раз русская была без ребенка. Она сделала свой обычный заказ и
сидела, глядя в море, не обращая никакого внимания на взгляды, которые
бросали на нее посетители.
Хамид принес ей бутылку водки и три стакана, аккуратно расставил все на
столике и отошел к стоявшему у стойки Мансуру.
- Красивая баба, - сказал Мансур. - Я бы ее трахнул. А ты?
Хамид слыл рассудительным человеком и никогда не отвечал, не подумав.
- Она красивая, но сумасшедшая, - сказал он наконец. - Скоро опять
плакать будет. Русская, да еще и сумасшедшая - нет, я не стал бы ее трахать.
- По-моему, она еще и беременная, - задумчиво сказал Мансур.
- Тем более, - оживился Хамид. - Разве стала бы нормальная беременная
женщина ходить по ресторанам и заказывать водку? Даже если она и русская? Я
тебе говорю - она самая настоящая сумасшедшая.
Мансур кивнул и прищелкнул языком:
- А я бы все-таки ее трахнул. Она очень красивая...
Между тем странная русская действительно начала плакать. Она не рыдала в
голос и не всхлипывала, нет - она вела себя прилично и сидела за столиком
очень спокойно. Только из глаз ее текли слезы, искрясь в мягких лучах
заката. Русская сидела неподвижно и слез не вытирала - скатываясь с ее
подбородка, прозрачные капли падали на стол и на дно стоявшего перед ней
пустого стакана...
В империи Антибиотика все постепенно нормализовалось, и жизнь пошла своим
чередом. Виктор Палыч перестал скрываться и начал выходить в свет - он
посещал все крупные презентации, выставки и другие официальные тусовки.
Несколько раз Антибиотика даже показывали по телевизору. Виктор Палыч
казался весьма довольным жизнью. В бандитских кругах Питера на все разговоры
о какой-то странной разборке, случившейся в середине июня под Лугой, было
наложено негласное вето.
Настроение Антибиотику время от времени, правда, портил неуемный Никита
Кудасов, продолжавший ютиться вместе со своим отделом в сорокаметровом
кабинете. В начале осени 1993 года этот Кудасов "упаковал" в тюрьму Ильдара
и Муху, но досрочно получивший полковничье звание Гена Ващанов пообещал
Виктору Палычу детально разобраться с этой проблемой. Вскоре прокуратура
Петербурга начала служебную проверку в отношении начальника пятнадцатого
отдела...
Имелось, правда, одно обстоятельство, о котором Антибиотик не знал: у
журналиста Серегина в надежном месте было спрятано любопытное досье, которое
передал ему незадолго до своей гибели Сергей Челищев. Но это уже совсем
другая история...
Октябрь 1995 года
Петербург - Стокгольм - Москва - Париж - Ставангер - Форт-Уэйн - Чикаго -
Индианаполис - Маастрихт - Симферополь - Пярну - Мурманск
Андрей КОНСТАНТИНОВ
БАНДИТСКИЙ ПЕТЕРБУРГ III
ЖУРНАЛИСТ
(ЖУРНАЛИСТ-1)
От автора
Я посвящаю эту книгу всем советским военным и гражданским советникам,
специалистам и переводчикам, в разное время работавшим во многих странах
мира, - живым и мертвым, тем, кто смог вернуться и найти свою дорогу в
жизни, и тем, кому на это не хватило сил. Посвящение не распространяется на
тех, кто предал всех, когда-то деливших с ним кусок хлеба, кров, даривших
тепло; кому нет прощения, потому что они перестали быть людьми,
превратившись в оборотней. Многие мои бывшие коллеги поймут, к кому это
относится.
Книга, которую вы, уважаемый читатель, держите в руках, - художественное
произведение, поэтому все, изложенное в ней. - авторский вымысел, а фактура
не может быть использована в суде. Любые совпадения с имевшими место
реальными событиями - случайны, а расхождения - наоборот, закономерны.
На самом деле все происходило не совсем так, как описано в романе.
Возможно, в действительности все было еще страшнее и тяжелее. Может быть,
именно поэтому я так долго не мог написать эту книгу.
Октябрь 1990 года. Рейс Аэрофлота Москва-Триполи
... - Палестинец, хочешь воды? Палестинец! Ты что, спишь? Выпей воды, она
вкусная... Тебе бесплатно налью.
Маленький грязный мальчишка с пластиковой пятилитровой канистрой в руке с
любопытством смотрел на Андрея. Обнорский огляделся - кроме него и уличного
разносчика воды, на крошечном пятачке у Нади Дуббат <Нади Дуббат - Клуб
офицеров (арабск.)> не было ни души. Солнце, ветер с песком, мрачная пустая
улица, вспыхивающая тысячами отблесков от стреляных автоматных гильз, и
внимательные черные глаза мальчишки... Аден... Господи, неужели опять Аден?!
Это ведь все уже было однажды...
Обнорский с трудом оторвал голову от нагретой белой стены, привалившись к
которой он полусидел-полулежал.
- Где я?
Мальчишка, будто не слыша вопроса, продолжал тянуть свое:
- Выпей воды, палестинец, она сладкая, мой дедушка привозит ее из
волшебного источника Вир аль-Айюн <Бир аль-Айюн - Колодец глаз (арабск.).>,
тайну пути к которому знает он один. Выпей воды, палестинец.
- Я не палестинец... Я русский офицер... Помоги мне встать, мальчик.
Ощущение опасности вдруг затопило Обнорского, он потянулся рукой к
лежавшему рядом в нагретой солнцем пыли автомату, но чья-то нога в
щегольском высоком офицерском ботинке наступила на ствол...
Андрей поднял глаза - мальчишка исчез, вместо него перед Обнорским стоял
майор Мансур, улыбался недобро, сминая в острые морщины коричневую кожу на
своем волчьем черепе.
- Товарищ Андрей... Как поживаешь? Здорова ли твоя семья?
Ласково-вежливый тон Мансура плохо вязался с уставившимся Обнорскому в
лицо черным зрачком пистолета. Андрей чувствовал, как его тело, закрытое от
солнца зеленой палестинской формой, начинает обволакивать липкая испарина
страха.
- Ты удивляешь меня, переводчик. Сначала ты казался мне умнее. Зачем ты
вмешиваешься в чужие дела? Абду Салих погиб от несчастного случая и
собственной неосторожности - зачем ты хочешь оскорбить память покойного
подлым подозрением его друзей? Почему ты надел форму палестинского офицера?
Может быть, ты не тот, за кого себя выдаешь? У нас не любят шпионов...
"Сейчас выстрелит, сейчас..." Обнорский, задыхаясь от слабости и ужаса,
на мгновение прикрыл глаза, но через секунду сделал над собой усилие и
разлепил веки. Мансур исчез. Вместо него на пустой улице стоял Кука - точно
такая же, как у Андрея, палестинская форма красиво облегала его худощавую
фигуру. В правой руке Кука держал пистолет.
- Извини, братишка, - служба. - Кука улыбнулся и выстрелил Обнорскому в
голову.
Время замедлилось, исчезли звуки. Андрей видел, как медленно и бесшумно
выкручивается из ствола тупая пуля, как плывет она к его голове... Вспышка,
боль, чернота, снова вспышка, снова чернота... Потом под веками в черном
киселе начали плавать оранжевые, малиновые и зеленые шары, которые,
сталкиваясь, взрывались холодными разноцветными искрами. Откуда-то пришел
голос. Знакомый голос. Кто говорит?
- Не прикидывайся, ты меня узнал. У нас мало времени, слушай
внимательно...
Да, конечно, Андрей его узнал. На пластиковом стуле его кровати в
госпитале Министерства обороны НДРЙ сидел резидент ГРУ полковник Грицалюк
собственной персоной и по своему обыкновению что-то быстро жевал, не
переставая говорить. Слова его журчали и сливались в какой-то
гипнотизирующий рокот, до сознания Обнорского докатывались лишь обрывки
фраз:
- ...проявить благоразумие... сложная стрессовая ситуация... не
правильные выводы и неадекватная реакция... серьезное ранение, стресс и
потеря крови... отсутствие свидетелей... внебюджетное финансирование...
Грицалюк душил Андрея своим журчащим рокотом. Обнорский, задыхаясь,
хватал ртом воздух, как вытащенная из воды рыба.
- ...ненужная драматизация... лишние проблемы... отсутствие выбора...
просто забыть... должен согласиться...
Должен согласиться? Ни за что!! Сволочи!!
- Согласен... - хрипит Обнорский пересохшим горлом. - Дайте воды...
Грицалюк вскакивает и подбегает к двери в палату.
- Пропустите к нему водоноса!
...Снова черные глаза мальчишки напротив.
- Дай воды, мальчик...
Мальчишка покачал головой и начал выливать воду из канистры на пол.
- Ты не палестинец...
Госпитальная палата исчезла, осталось лишь ощущение обиды и чувство
стыда... Пить... Как хочется пить...
...Свежая, еще не обустроенная могила на Домодедовском кладбище - на
самом краю Москвы. Кто здесь похоронен? С фотографии, закрепленной на
могильном холме, смотрит Илья. Это его могила. Но почему же тогда он стоит
рядом с могилой и смотрит Обнорскому в глаза?
- Илюха... Ты что, живой? Илья улыбается и качает головой.
- Илья... я обещаю тебе... - Обнорский говорит запинаясь, еле выдавливая
из себя слова. Илья предостерегающе вскидывает руку:
- Запомни, Андрюха, ты мне ничего не должен... Обнорский задыхается от
жажды, язык царапает гортань, слова обдирают горло наждачной бумагой:
- Ты спас мне жизнь тогда, в восемьдесят пятом...
Илья качает головой и улыбается.
- Илья, зачем ты ушел? Зачем ты это сделал? Зачем?
Илья снова качает головой, но на этот раз уже без улыбки:
- Все было не так. Ты же сам уже это знаешь. Ты не забыл, что я никогда
не пил пива с креветками? Вспомни... И я сейчас все тебе расскажу...
Илья вдруг двинулся к Обнорскому прямо через холм собственной могилы.
- Стой! Не подходи, Илья!! Не дотрагивайся до меня!
Илья остановился, посмотрел на Андрея с удивлением и улыбнулся:
- Ты что, Палестинец, до сих пор мертвых боишься? Не бойся...
- Не подходи!!! - беззвучным ртом кричит Обнорский.
...Кладбище исчезает... Темнота... Редкие оранжевые вспышки... Ровный,
спокойный механический гул... Жажда... Горло словно забито песком... Пить...
- Эй, браток... Браток, ты в норме?
Андрея тряс за плечо сосед, представившийся при посадке Витей - летчиком
из Джофры. Витя, как и Обнорский, отмотал уже в Великой Социалистической
Народной Ливийской Арабской Джамахирии два года и сейчас возвращался из
отпуска, проведенного в Союзе, на последний, решающий виток. Больше трех лет
подряд советские офицеры в Ливии находиться не имели права - исключения,
конечно, бывали, но Десятое Главное управление Генштаба шло на них с большой
неохотой - невидимая очередь из офицеров, желающих заработать за границей,
растягивалась на многие годы...
- Ты в порядке? - Летчик Витя участливо заглядывал Обнорскому в глаза. -
Приснилось что-то?
Андрей огляделся: салон "Ту-154" был заполнен чуть больше чем наполовину.
Из Москвы вылетали рано, поэтому пассажиры в основном спали, отходя от
традиционных русских проводов, - да еще в страну с сухим законом. Несмотря
на хорошо работавшую вентиляцию, салон самолета был полностью напоен
непередаваемым букетом самых разнообразных перегаров.
- Приснилось, - ответил соседу Андрей. - Я кричал что-нибудь?
- Кричать не кричал, а стонал очень жалобно, - ухмыльнулся Витя. - Что,
не хочется обратно в Джамахирийку?
- Не хочется, - честно ответил Обнорский. - Совсем.
Летчик вздохнул:
- Да кому охота... Платили б дома по-людски, кто бы туда поехал... Ты-то
хоть в Триполи сидишь: какой-никакой, а все же город. А у нас в Джофре -
каждый день одно и то же кино и все про пустыню эту сраную... Я своего
инженера неделей раньше туда из отпуска провожал - так он в Шереметьеве
белугой ревел, ага... Хорошо хоть, что не при погонах были...
Обнорский вздохнул и вытер испарину со лба. Кошмар короткого сна ушел, но
сердце продолжало бухать в груди, как после долгого бега.
- Слушай, Витя, у тебя попить ничего нету? Сушняк во рту, будто лошади
наорали...
Летчик крякнул и достал из пластикового пакета две банки пива.
- Выручу уж, чего там... Давай, братишка. На посошок пивком
отполируемся...
Холодное пиво уняло противную похмельно-нервную сухость во рту и дрожь в
руках. Андрей расслабился. Похмелье было ощутимым, но вполне терпимым.
Учитывая, что последние три дня он пил, что называется, вчерную, могло быть
и хуже. Майор Витя через несколько минут задремал, стиснув в руке пустую
банку из-под "Хейникена", а Обнорский закурил, откинувшись в кресле, и,
покусывая нижнюю губу, начал думать.
"Что же делать?.. В самоубийство Ильи я не верю - не таким был парнем
Новоселов, чтобы вот так, ни с того ни с сего себя газом травить... Да еще в
Триполи... Да еще накануне прилета из Союза Ирины... Только те, кто плохо
знал Илью, могли считать его свихнувшимся на войне интернационалистом..."
Обнорский знал, что Новоселов сумел переломить свой "йеменский синдром".
Или, только думал, что сумел?..
Андрей вспомнил постаревшую, опухшую от слез и водки вдову Ильи... Бред
какой, в двадцать пять - вдова... Когда Обнорский увидел Ирину, Илью уже
месяц как похоронили, а она все еще не отошла... Обнорского Ирина сначала не
хотела пускать в квартиру, потом долго кричала ему в лицо какую-то обидную,
несправедливую бабскую чушь, потом, выпив водки, истерично хохотала, давясь
сигаретным дымом... Предсмертное письмо Ильи она все-таки почитать Андрею
дала, вернее, не дала - швырнула в лицо смятый, покоробленный высохшими
слезами голубоватый листок, заполненный твердым, убористым почерком.
Обнорскому уже приходилось пару раз читать записки самоубийц - когда-то в
Йемене в контингенте советских военных советников и специалистов вспыхнула
настоящая суицидная эпидемия... Письмо Ильи отличалось каким-то странным
внутренним спокойствием и даже неким жутковатым лихачеством:
"Ирина, прости и не осуждай. Не терзай себя - ты тут абсолютно ни при
чем, все дело во мне. Когда ломается внутренний стержень, жить становится
невмоготу. Видимо, во мне не хватило силы сопротивляться прошлому - оно
настигло меня и сделало жизнь мучением. Сейчас мне уже легко - решение
принято и обратного хода нет. Извинись перед всеми, и пусть меня не поминают
плохо - подлостей я никому не делал, а своей жизнью могу распорядиться сам.
Жаль, что не увижу больше Россию, Москву, - все это снится мне каждый день.
Сегодня видел сон, как сижу в "Жигулях" и пью пиво с креветками... Утром
даже вкус во рту ощущал. Да ладно, видно, не судьба... Я прошу - прости меня
и живи легко.
Твой Илья".
Число, подпись - и все это четко, аккуратно, со всеми запятыми и без
единой грамматической ошибки. Именно это сразу очень не понравилось
Обнорскому - принявший решение на уход человек обычно настолько взвинчен
или, наоборот, подавлен, что это отражается на почерке и на орфографии. А
тут такое впечатление, что Илья был спокоен, как танк. Обнорский споткнулся
еще на чем-то в письме Новоселова, но размышлять об этом у Ирины не стал -
она то плакала, то проклинала всех подряд и Илью тоже... (Родина, как
обычно, сделала для вдовы своего офицера "все что могла": валютный счет Ильи
был заморожен во Внешэкономбанке, но Ирине пообещали, что часть денег ей,
может быть, вернут, но не в долларах, а деревянными, по официальному курсу.
А пенсия ей не полагалась - детей у Новоселовых не было, да и погиб Илья не
при исполнении, а сам на себя руки наложил... Так что осталась Ирина у
разбитого корыта - ни мужа, ни денег, ни даже работы: собираясь к Илье в
Ливию, она, естественно, уволилась с Московского радио, где работала
корреспондентом, место это тут же было занято.)
...На Домодедовском кладбище Андрей с трудом разыскал могилу Ильи. На ней
не было пока ни креста, ни обелиска. Ограды тоже не было. На невысоком
холмике, размытом начавшимися осенними дождями, сиротливо и жалко лежала
маленькая плитка из дешевого гранита. На плитке была закреплена фотография
Ильи в форме, а под ней выгравирована лаконичная надпись: "Капитан Новоселов
Илья Петрович 17.03.1962 - 25.08.1990".
Обнорский достал из кармана плоскую бутылку джина "Бифитер" (этот джин
был их любимым напитком в Йемене, плоские бутылочки там называли
"ладошками", их удобно было таскать в заднем кармане), плеснул немного на
могилу, потом в три глотка опорожнил полбутылки. Джин пился легко, словно
вода, его не хотелось ни запивать, ни закусывать. Андрей закурил и присел на
корточки, глядя на фотографию Ильи. Он никогда не видел Илью в советской
военной форме - теперь вот только сподобился, на могильной фотографии...
Андрей сделал еще несколько больших глотков, "закусывая" их лишь табачным
дымом, и почувствовал, что его наконец-то начало цеплять. Внутреннее
напряжение спадало, глаза заслезились. Обнорский обхватил голову руками и
начал легонько раскачиваться, сидя на корточках, взад-вперед. Уткнувшись
лицом в колени, он начал негромко постанывать, словно напевая какой-то
жуткий мотив:
- Что же ты, Илюха, что же ты, что?!
Если бы кто-нибудь видел сейчас Обнорского со стороны, он непременно
решил бы, что парень - тронутый. Но рядом с могилой никого не было.
Андрей допил джин и поднялся. Он снова взглянул на фотографию Ильи и
вздрогнул - ему вдруг показалось, что губы Новоселова шевельнулись... Нет,
это просто капля дождя скользнула по портрету. Тем не менее у Обнорского
екнуло сердце, и он шумно перевел дух. Что-то не отпускало его от могилы, в
мозгу билась какая-то важная мысль. Алкоголь, растекаясь по жилам, уже не
пьянил, а, наоборот, помогал концентрироваться. Письмо Ильи... Что-то там
очень не понравилось Обнорскому. Почерк... Стиль... Что-то еще, какая-то
важная деталь... Пиво с креветками! Ну конечно же - пиво с креветками!
Андрея бросило в жар: Илья не мог видеть во сне, как пьет пиво с
креветками. Новоселов ненавидел креветки, у него на них была аллергия, он не
раз рассказывал Обнорскому об этом в Йемене. Когда-то давно, еще курсантом
Военного института, Илья отравился несвежими креветками, причем как раз сидя
в "Жигулях", с тех пор от одного упоминания об этих "дарах моря" Новоселова
мучили рвотные позывы... "Но это же значит... Господи..."
- Елки-палки, - хрипло сказал Обнорский, глядя в неподвижные глаза Ильи
на портрете... По фотографии стекали капли начавшегося дождя, и казалось,
что лицо Новоселова меняет выражение...
...В тот день Андрей напился до полного бесчувствия, напился - пожалуй,
даже не то слово. То, что Обнорский сделал со своим организмом, может быть,
лишь частично выразит неприличный глагол "нахерачился"... Оставшиеся недели
отпуска Андрей провел в Ленинграде, стараясь ни о чем не вспоминать и ни о
чем не думать. Он инстинктивно давал себе отдых перед... Перед чем? Не
думать, не думать, не вспоминать...
За три дня до отлета в Триполи Обнорский приехал в Москву, получил в
Генштабе документы, оформил билет, а потом запил по-серьезному на хате, в
которой жил тогда еще один трипольский "переводяга" - Серега Вихренко,
приехавший в отпуск неделю назад. Эта "квартирка-капкан" на Каширском шоссе
передавалась офицерами-переводчиками друг другу по наследству и пользовалась
у жильцов пятиэтажной "хрущевки" дурной славой. Она либо месяцами стояла
пустой, либо гудела чудовищным, крутым и совершенно беспредельным разгулом,
да и постояльцы были в ней какие-то странные - молодые, вроде бы русские, но
все какие-то чернявенькие, с угрюмыми глазами... Милиция, которую жильцы
"хрущевки" время от времени вызывали, чтобы унять ночные дебоши с громким
визгом девок и ревом незнакомых песен, почему-то хулиганов в отделение не
забирала... А потом снова несколько месяцев подряд двухкомнатная квартира
стояла пустой...
...Воспоминания о предотъездном загуле были обрывочными и смутными:
Андрей с Серегой в ресторане сняли каких-то девок - якобы студенток
педагогического... А может, и не якобы, студентки-то пошли такие, что...
Естественно, не обошлось без драки - Обнорский, глянув на разбитые костяшки
правого кулака, смутно припомнил, как бил кому-то морду во дворе дома на
Каширке, хрипел что-то матерное насчет "тыловых крыс". Вихренко с трудом
оттащил его от уже неподвижного толстомордого мужика, что-то не так
сказавшего Андрею... Утром Сергей поднял Обнорского, собрал и отволок в
аэропорт - по неписаной традиции, все заботы об отправке товарища брал на
себя тот, кто оставался в Союзе. Серега в ту ночь и не ложился даже, чтобы
не проспать... Через четыре недели кто-нибудь из "переводяг" так же проводит
Вихренко.
...Сосед-летчик мирно сопел, продолжая стискивать рукой пустую банку
из-под "Хейникена". Андрей потер рукой левый висок и вернулся к вопросу, от
которого "закрывался" весь отпуск. Зачем в своем предсмертном письме Илья
упомянул пиво с креветками? Ответ был простым и страшным - Новоселов давал
сигнал тревоги, предупреждая кого-то, кто хорошо его знал и мог прочитать
письмо, о вынужденности своих действий. Значит, его заставили уйти.
Заставили написать прощальное письмо, накрыться одеялом и, открыв вентиль
газового баллона, дышать через резиновую трубку газом... Но кто? Кто мог его
вынудить на это? Истихбарат? <Истихбарат - служба ливийской контрразведки
(арабск)>
Не похоже: они так тонко не работают, да и зачем им было это делать?
Смысл? А если свои? Но опять же - зачем? Своим проще было бы выдернуть Илью
в Москву, если уж его в чем-то подозревали, "выпотрошить" там как следует и
в случае крайней необходимости красиво и аккуратно инсценировать несчастный
случай. Нет, тут вообще что-то другое, только вот что? Очень похоже на
чью-то частную инициативу... Зачем? И почему Илья согласился сыграть по этим
нотам?
С каждым новым возникающим в мозгу вопросом Обнорский все больше мрачнел
и все сильнее машинально тер рукой левый висок - там, где пять лет назад
скользнула по черепу пуля Куки, просыпалась тупая боль, Андрей уже
чувствовал ее приближение и знал, что через несколько минут навалится
приступ, боль будет терзать его минут тридцать, а потом отпустит, надо
только вовремя таблетку принять. С 1986 года Обнорский всегда носил с собой
таблетки от головной боли, хотя приступов иногда не было по полгода, но все
же... Боль имела обыкновение приходить в самый неподходящий момент.
"Может, поговорить с нашими особистами? А почему это не сделал сам Илья?
Не успел? Или у него были серьезные резоны не доверять им? А я расскажу?
Илью подставлю? Мертвых уже не подставишь... А если он закрывал кого-то
живого? Фраза о креветках могла быть адресована кому-то очень своему - ну
да, я ее и получил. Наверное, кто-то еще мог бы ее понять, но получил-то ее
я. Что же теперь, делать вид, что я ничего не понял?"
Обнорский снова вспомнил ту ночь в сентябре восемьдесят пятого, когда он,
раненый и преданный, на одной ненависти (сил уже не было) полз через
расстрелянный, залитый кровью Аден... Если бы не Илья тогда...
"Не вспоминать! Забыть, забыть, забыть!"
Андрей заставлял себя не вспоминать о Йемене - ничего хорошего эти
воспоминания не несли, от них сердце начинало молотить как сумасшедшее, и
хотелось напиться до полной отключки, до черноты, до нуля, так, чтобы в
пьяном забытьи уже не привиделся давнишний йеменский кошмар...
"Значит, придется мне попытаться самому Илюшины загадки разгадывать...
Только как? И вообще, реально ли это? И не помчусь ли я потом с разгадкой к
Илюше в гости - вместе радоваться? Но других-то вариантов нет. Не могу же я
на самом деле забыть..."
Забыть, забыть...
От принятого решения на мгновение стало легче, но потом боль в левой
половине головы проснулась окончательно, она потекла с виска на лоб, потом
опустилась на левый глаз и запульсировала оранжево-красным цветом...
Обнорский достал таблетки и, морщась, нажал кнопку вызова стюардессы, чтобы
попросить стакан воды...
Показавшаяся в конце салона фигура бортпроводницы кого-то напомнила
Андрею... Да, конечно, чуть пополнее, правда, но все же очень на Лену
похожа, и волосы такие же - как это он не заметил сразу при посадке...
Лена... Перед глазами мелькнул расстрелянный аэрофлотовский "рафик" в
Кресенте, у морских ворот Адена, растрепанные волосы и растерзанная блузка
Лены, ее дрожащий голос: "Ты... тебя ведь зовут Андрей... Это ты, Андрюша?"
"Не вспоминать, не вспоминать!" - едва не закричал в голос Обнорский,
поднял глаза и обмер. Перед ним с непередаваемым выражением на лице стояла
Лена - повзрослевшая, чуть пополневшая, но все же - она... И вот тут прошлое
прорвало все шлюзы памяти и с головой накрыло Андрея...
ЧАСТЬ I
ПАЛЕСТИНЕЦ
...И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд,
которым трудился я, делая их: и вот, вс„ - суета и томление духа, и нет от
них пользы под солнцем!..
Ветхий Завет, Книга Екклесиаста, гл. 2, стих 11
...Заканчивался октябрь 1984 года. Советский Союз глубже увязал в
бессмысленной и жестокой афганской войне, весь западный мир гневно осуждал
агрессоров и требовал вывода "ограниченного контингента советских войск". В
ООН создавались специальные комиссии по афганскому вопросу, газеты и журналы
печатали душераздирающие репортажи, с экранов телевизоров слово "Афганистан"
летело к зрителям десятки раз за день. За всей этой шумихой почти не
освещенным осталось то обстоятельство, что советские офицеры и солдаты
выполняли "интернациональный долг" во многих других развивающихся странах,
причем число этих стран измерялось не единицами, а десятками. Но если на
Западе кто-то где-то хоть немного и слышал об этом, то в Советском Союзе
единственным известным мирным обывателям сортом "интернационалистов" были
афганцы... Об остальных знали лишь те, кому это положено было по долгу
службы, да близкие родственники, которых, впрочем, предупреждали о том,
чтобы лишнего они не болтали...
...Студент пятого курса восточного факультета Ленинградского
государственного университета имени товарища Жданова Андрей Обнорский летел
в столицу Южного Йемена Аден. Моторы самолета гудели мирно и ровно, за
бортом была глубокая ночь, но спать Андрею совсем не хотелось - сказывалось
возбуждение. Впервые за двадцать один год жизни он покидал рубежи Родины.
С каждой минутой все дальше и дальше оставалась осенняя Москва,
заплаканные родители, Маша...
Вспомнив о жене, Обнорский закурил и начал нервно покусывать нижнюю губу.
Похоже, был прав отец, говоря перед свадьбой: "Торопишься ты, сынок. Хотя -
тебе жить, тебе и решения принимать". Маша тоже училась на восточном, только
тремя курсами старше Андрея, ее специальностью были история Китая и
китайский язык, а распределение она получила в Москву, в одну закрытую
контору, которую на восточном факультете знали как "Спектор". Среди
студентов циркулировали упорные слухи, что этот "Спектор" был одним из
подразделений КГБ СССР, но чем занималась эта контора и что в ней делали
выпускники восточного факультета - никто не знал. Кстати, попадали в этот
"Спектор" в основном не выпускники, а выпускницы - на каждом курсе
восточного факультета было около пятнадцати девчонок-москвичек, о которых
все знали, что они "кагэбэшные целевички", то есть направленные на учебу в
Ленинград по целевому направлению... Видимо, в этом был определенный резон:
за пять лет учебы в Ленинграде москвички рвали все ненужные связи в столице
и возвращались домой с минимумом московских контактов. Их будущих шефов это
вполне устраивало.
У Обнорского закрутился с Машей сумасшедший роман, когда он был на втором
курсе, а она на пятом. Потом Маша уехала в Москву, два года они
перезванивались и изредка виделись - Андрей приезжал на каникулы, иногда по
выходным. А потом они решили пожениться, наверное, не столько из-за любви,
сколько из-за боязни боли от приближавшегося разрыва. Свадьба, состоявшаяся
в марте, мало что изменила в их отношениях, видеться чаще они не стали:
Андрей не мог бросить учебу, а Маша - работу. Кстати, даже после свадьбы
Обнорский практически ничего нового о работе своей жены не узнал, на все
вопросы она отвечала коротко: "Ничего особенного, в основном занимаемся
переводами". И все. Все так все... Жизнь у молодоженов пошла своим чередом.
Вот только семьи не было. Какая, к черту, семья, если живут врозь, в разных
городах, а муж даже толком не знает, где жена работает и чем занимается?
Когда Андрей заполнял анкеты, оформляя документы для загранкомандировки, в
графе "Место работы жены" он поставил сообщенный ему накануне пятизначный
номер войсковой части Обнорский был очень рад предстоящей командировке - он
и пошел-то на восточный факультет, чтобы дальние экзотические страны
повидать, а что в этих странах делать придется, его не особо волновало. Тем
более что студентам толком никто ничего не объяснял. Как правило, после
третьего или четвертого курса студентов - арабистов, афганистов и иранистов
- поголовно загребали на годичную практику в страны изучаемых языков. Одни
ехали по гражданской линии - учились год в местных университетах, другие, у
которых с блатом было похуже, "гремели по войне" - то есть отправлялись
военными переводчиками в многочисленные военные контингенты СССР в странах
Африки и Ближнего Востока. Военных переводчиков для советских советников и
специалистов катастрофически не хватало, вот и затыкали дыры студентами. Те,
кто попадал на "практику" от Министерства обороны, возвращались обычно на
факультет какими-то странными - молчаливыми, с непонятной горькой мудростью
в глазах и карманами, набитыми деньгами. Деньги эти вернувшиеся из разных
горячих точек ребята с каким-то непонятным остервенением пропивали по
кабакам и общагам, но даже в кураже чудовищных загулов вернувшиеся
старшекурсники мало что говорили своим младшим коллегам, у которых первые
командировки были еще впереди. Много трепались и рассказывали про свои
геройства лишь те, что на самом деле сидели при штабах, - они, кстати
сказать, как правило, возвращались доучиваться с орденами или медалями.
Только когда ребята сами наконец попадали на свои "практики", они, вспоминая
рассказы старших, начинали понимать, что было враньем, а что - правдой.
Только правду говорили редко - слишком уж она была жестокой, некрасивой и
неромантичной... Совсем неромантичной.
Из своей группы Обнорский уезжал предпоследним - остальные уже где-то
месили сапогами песок арабских пустынь. Из одиннадцати студентов-арабистов
выездная комиссия факультета не допустила до оформления документов двоих -
Мишку Немцова и Обнорского. Немцов стал невыездным еще на втором курсе -
всерьез и надолго. Мишка был круглым отличником, да вот занесла его однажды
нелегкая на исторический факультет, где группа студентов развернула
дискуссии по комсомолу - дескать, аморфная организация стала, надо что-то
менять... Комитет государственной безопасности на эти милые шалости
придурков посмотрел серьезно - Немцова хоть и не выгнали с "идеологического"
восточного факультета, но на его карьере навсегда был поставлен жирный
крест. Прегрешение Обнорского было явно меньше - он однажды засмеялся не
вовремя на военной кафедре: шла конференция, посвященная сорокалетию
Сталинградской битвы, и докладчик-полковник путал падежи, предлоги и
ударения в словах. За этот смешок Андрей тем не менее схлопотал выговор с
весьма угрюмой формулировкой: "За глумление над памятью отцов, павших в
Сталинградской битве". Быть бы и Обнорскому невыездным навеки, да вмешались
какие-то крупные начальники Маши из Москвы. К тому же некомплект
переводчиков в странах Ближнего Востока к 1984 году составил чуть ли не
пятьдесят процентов - и из Главного управления кадров Министерства обороны
СССР полетели директивы: оформлять и отправлять всех кого можно - хулиганов,
двоечников, хромых, слепых, сифилитиков, дебилов... Индульгенция не
коснулась лишь категории "антисоветчиков", в которую умудрился попасть
несчастный Немцов. Это клеймо не смывалось ничем.
На предварительном собеседовании в Главном управлении кадров Андрея
практически ни о чем не спрашивали - какой-то генерал-майор два часа
извергал из себя маловразумительный водопад общих слов о высоком доверии
Родины и "интернациональном долге". После этого собеседования Обнорский
абсолютно не понимал, в чем будет заключаться его "практика", и, что самое
печальное, ему даже не сказали, в какой именно "одной из развивающихся
стран" (как было написано в документах) ему предстоит оказаться. Потом было
собеседование в ЦК КПСС, где какой-то мелкий клерк так же неконкретно
воодушевлял на что-то, но уже короче - в течение часа. И только в последней
инстанции, в Десятом Главном управлении Генерального штаба, Андрей узнал,
что его расписали в Народную Демократическую Республику Йемен, а если короче
в Южный Йемен, социалистический. (Был и "капиталистический". Северный Йемен
- Йеменская Арабская Республика. Эти две арабские страны в то время
находились в состоянии перманентного конфликта, периодически обострявшегося
до кровавых пограничных стычек, однако и в Северном, и в Южном Йемене сидели
советские военные советники. В то время такая ситуация никому не казалась
дикой - в Десятом управлении, ведавшем посылкой советских офицеров в разные
страны мира, знавали и не такое...)
Чем меньше дней оставалось до отъезда в Аден, тем мрачнее становилась
Маша и тем более возбужденным делался Андрей. Ему хотелось вырваться в мир
новых ощущений, да и убежать от запутанных семейных отношений тоже... Какой
же мальчишка не грезит о военных походах в далекие страны... А Маша, видимо,
предчувствовала, что эта командировка окончательно поставит точку в их
странных отношениях - точку в агонии любви, которую не смогли спасти даже
штампы в паспортах..
Родители приехали из Ленинграда проводить Андрея в Шереметьево-2. Мать
все время плакала, Маша держалась лучше, но ее платочек тоже вскоре промок,
отец крепился, но был мрачен. Печальное настроение провожающих резко
контрастировало с радостью Андрея, которую ему с большим трудом удавалось
скрывать...
Пройдя таможню, Обнорский оглянулся в последний раз - все трое стояли,
прижавшись друг к другу, они казались такими растерянными и беззащитными,
что у Андрея екнуло сердце... Впрочем, он быстро отвернулся и пошел в буфет
- успеть хлопнуть коньячку перед посадкой. Потом он часто будет вспоминать
это прощание, но все это будет потом...
Самолет оказался полупустым, это очень удивило Обнорского, потому что
билет в Аэрофлоте он получил с большим трудом: там почему-то говорили, что
все места на Аден давно проданы. Андрей летел не в составе группы, а один -
очередная смена в Йемене закончилась две недели назад, основная группа
новеньких уже улетела, а на Обнорского все никак не давали добро - видно,
решали где-то серьезные дяди, достоин он или не достоин выполнять
"интернациональный долг".
В проходе между кресел появилась стюардесса, разносившая напитки, -
молоденькая, с огромными голубыми глазами, чуть вздернутым носиком и
короткими светлыми волосами. Андрей внимательно рассмотрел ее фигуру и даже
расстроился - так она ему понравилась. Стюардесса была тоненькой, но без
"французской" истощенности, все было на месте, и это "все" было настолько
выпуклым, что очень хотелось потрогать.
- Чего желаете? - Стюардесса остановилась рядом с креслом Андрея и
перечислила ассортимент напитков:
- Вино, пиво, минералка, лимонад?
- Э... э... - Обнорский почему-то растерялся, сам на себя разозлился за
это, а потом вдруг почувствовал, что краснеет.
Стюардесса, видимо, поняла, какое впечатление произвела на парня, и еле
заметно улыбнулась. Ее улыбка была скорее не насмешливой, а... как бы это
сказать... неосознанно довольной, что ли... Но Андрей этого не понял,
насупился и вдруг неожиданно для себя самого ляпнул:
- А можно, я еще немного подумаю? Я вообще-то не тупой, соображаю быстро,
просто мне на вас смотреть нравится, и если я быстро выберу, то вы сразу
уйдете...
Стюардесса фыркнула и оглянулась - большинство пассажиров уже спали, да и
было-то их всего ничего.
- Меня зовут Андрей, - сказал Обнорский. - А вас как?
- Лена, - ответила стюардесса. Похоже, нахальство Обнорского не было ей
неприятно, по крайней мере уходить она не торопилась.
- Лена, - серьезно начал Андрей, - проблема вот в чем. Я первый раз лечу
за границу и очень волнуюсь. Заснуть явно не могу. Поэтому вы должны оказать
мне посильную помощь.
Лена широко распахнула глаза.
- И что же я должна сделать, чтобы вы заснули?
- Э... э... - Андрей замялся, потом вдруг понял некую двусмысленность
своей фразы и смешался окончательно.
- Я имел в виду не то, чтобы... а даже наоборот. В смысле... Ну, я
подумал, может быть, вы мне что-то расскажете...
- Сказочку? - Стюардесса уже откровенно издевалась над Обнорским, и он,
вздохнув, кивнул:
- Извините... Я, наверное, действительно похож на придурка... Я не хотел
вас обидеть.
Лена рассмеялась, продемонстировав шикарные белые зубы, оглянулась еще
раз и вдруг, похоже неожиданно для себя самой, сказала:
- Ладно, я сейчас доразношу и подойду к вам, пассажир. Раз уж вы такой
впечатлительный.
- Это не я впечатлительный, это вы - впечатляющая. Честно.
Лена хмыкнула и пошла дальше по салону, а Андрей полез за новой
сигаретой. Обнорский удивлялся самому себе - что это на него накатило такое,
раньше для него всегда было проблемой познакомиться с понравившейся
девушкой, хотя уродом он не был, наоборот, девчонки сами проявляли к нему
интерес, но тем не менее Андрей никогда не чувствовал себя с ними уверенно.
Притом, что на факультете его почему-то считали бабником, его сексуальный
опыт был совсем небогат.
- Ну, и что же вам рассказать? - Вернувшаяся Лена присела на краешек
кресла через проход от Андрея.
- Не знаю, - ответил Обнорский. - Вы москвичка?
- Москвичка.
- А я из Ленинграда, - сказал Андрей и чуть было не ляпнул: "А вот жена
моя - москвичка", но вовремя осекся. - Я в Йемен на практику лечу. На
переводческую.
- Правда?! - удивилась Лена. - Вы знаете арабский?
- Да, - важно сказал Обнорский, но снова осекся, сморщил нос и добавил:
- Если честно, то я не знаю, знаю я его или нет. Мы в университете
классический арабский учили, а в Йемене, говорят, диалект такой, что ничего
не понять... И вообще, я четыре курса только закончил и с живым арабом лишь
однажды говорил, но этот араб - из эмигрантов, он в Союзе уже лет пятнадцать
живет, на русской женился, сам наполовину русским стал. Так что как я
переводить буду - это еще вопрос. Могут и выгнать - говорят, такие случаи
бывали.
- Ничего, - сказала Лена. - Все у вас получится. Я это чувствую.
- Спасибо, - улыбнулся Андрей и спросил:
- А вы давно на международных линиях летаете?
Лена взглянула на часы, прищурила глаз и ответила:
- Да уж сколько... часа три уже как летаю.
- То есть?.. - не понял Обнорский.
- Ну, у меня это первый международный рейс. И я, кстати, тоже очень
волнуюсь.
Они посмотрели в глаза друг другу и рассмеялись. А потом Андрей начал
рассказывать Лене о своем факультете, об арабских странах - то, что им
читали на лекциях об исламе и эпохе великих арабских завоеваний. Они
проболтали минут тридцать, и когда Лена наконец встала, у Обнорского
возникло странное чувство, что он уже давно знаком с этой девушкой. Чувство
это было тем более странным, что о себе Лена практически ничего не
рассказала... Андрей не заметил, как уснул после ее ухода. (Потом он очень
жалел, что проспал посадку на дозаправку в Каире. Впрочем, в те времена
отношения между Египтом и СССР были уже такими, что из транзитных самолетов
все равно никого не выпускали, даже в аэропорт.)
Его разбудил яркий солнечный свет, бивший из иллюминатора. Самолет летел
над морем, и невиданная яркость красок ослепила Андрея: сине-бирюзовое море,
лазурно-голубое небо и густой желтый солнечный свет - все это было как на
какой-то полузабытой картинке в детской книжке...
Стюардессы разносили завтрак.
- Как вы себя чувствуете, Андрей? - спросила Лена, ставя перед Обнорским
небольшой пластиковый контейнер с куском курицы, сыром, маслом и чем-то еще.
"Интересно, - подумал Андрей. - Как это она, поспав не более трех часов,
умудрилась остаться такой свежей и жизнерадостной?" Обнорский оглядел Лену
восхищенными глазами и ответил:
- Я чувствую себя прекрасно, потому что такая красивая женщина подает мне
завтрак в такое солнечное утро. Может быть, я еще сплю?
Лена фыркнула и чуть зарделась.
- Вы завтракайте лучше, а то пока будете комплименты говорить - все
остынет... Вас на вашем факультете специально учили девушкам головы
кружить?
- Нет, - серьезно ответил Обнорский. - Это у меня природное. - И он
погладил сам себя по черной, спутанной после сна шевелюре.
Лена засмеялась и хотела что-то ответить, но тут к ним подошла старшая
бортпроводница, глянувшая на них со снисходительной улыбкой взрослого
человека.
- Через два часа в Адене садимся, молодежь, - сказала она, и Лена сразу
как-то засуетилась, смутилась и убежала в носовую часть.
Внизу показалась земля - прямая асфальтированная трасса, казалось, шла
прямо через море, пересекая залив, на берегах которого раскинулся огромный
город.
"Аден, - зажмурился Андрей. - Значит, я все-таки добрался сюда!"
Обнорский не верил в это до самой последней минуты. Даже когда он садился в
самолет в Шереметьеве, ему казалось, что в последний момент появятся
какие-то угрюмые дядьки в плащах и шляпах и снимут его с рейса как
идеологически не готового к сложной загранкомандировке.
Самолет качнуло, и он начал выполнять разворот со снижением. В салоне
началась какая-то суета с гигиеническими пакетами - там сидела группа
строителей, возвращавшихся в Йемен из отпуска. Эта группа "квасить" начала,
видимо, задолго до отлета, по крайней мере перед посадкой почти все мужики
были уже практически "в ноль". Один из них ответил на замечание пограничного
офицера:
- Только придурок полетит в Йемен трезвым. - И громко икнул в
подтверждение своей мысли.
Теперь вся группа строителей ("Интересно, - подумал Обнорский, - а что
они там строят?") дружно блевала и материлась. Андрей почувствовал, как его
прекрасное настроение начинает понемногу портиться...
Наконец самолет коснулся бетонки, и все сидевшие в салоне зааплодировали.
Лена (Андрей узнал ее голос) объявила через динамик температуру воздуха за
бортом. В Адене было тридцать пять градусов выше нуля.
"Ого! - подумал Андрей. - В куртке, пожалуй, будет жарковато".
Он снял свою кожаную куртку, запихнул ее в сумку и остался в джинсах и
светлой рубашке с галстуком. Насчет галстука его в Генштабе предупреждали
особо - мол, если кто прилетает без галстука, то такого могут чуть ли не в
тот же день выслать обратно в Союз как не справившегося с задачами
командировки. Обнорский, правда, подозревал, что полковник-направленец в
Десятом управлении, давая ему такие инструкции, мог просто хохмить (а чего
же не поглумиться над салагой, который всему верит: скажи ему в противогазе
полететь - полетит ведь), но рисковать на всякий случай не стал. Кстати
сказать, в самолете он единственный и был в галстуке, но он также был
единственным, кто летел от "десятки" - все остальные пассажиры явно летели
от каких-то других контор. Еще во время пограничного контроля Обнорский
обратил внимание на то, что у него одного на руках служебный, синий паспорт,
а у всех остальных - красные, общегражданские. Синий паспорт, выданный в
"десятке", украшала на первой странице следующая надпись: "Предъявитель
этого паспорта является гражданином СССР, командированным за границу. Всем
гражданским и военным властям СССР и дружеских государств пропускать
беспрепятственно и оказывать содействие предъявителю". Направленец, выдавая
Обнорскому паспорт, прочел эту надпись вслух, после чего добавил: "Терять
этот документ я тебе очень не советую, парень. Возникнут проблемы..."
Готовясь к выходу из самолета, Андрей проверил бумажник: синяя паспортина
была на месте, рядом с ней был маленький листочек - прикрепительный талон в
местную "физкультурную организацию", полученный Обнорским в ЦК вместо
сданного на хранение комсомольского билета (деятельность политических партий
среди иностранцев за границей была запрещена, поэтому партийные ячейки за
кордоном именовались "профсоюзными организациями", а комсомольские -
"физкультурными").
В самолете постепенно становилось жарко, но пассажиров все не приглашали
на выход. Андрей посмотрел в иллюминатор, пытаясь понять причину задержки
летном поле толпились какие-то люди в темных рубашках и пестрых юбках. Они
выстроились в некое подобие шеренги и, казалось, чего-то ждали. Наконец
из-под самолета выкатилась платформа, на которую был водружен какой-то ящик.
Шеренга пришла в волнение, забурлила, люди размахивали руками и что-то
кричали. "Да ведь это гроб, - дошло до Обнорского - Ни хрена себе... Значит,
мы с покойником сюда летели..."
- Дурной знак, - тихо сказал кто-то из строителей, так же, как и
Обнорский, прильнувший к иллюминатору. Соотечественники дружно обматерили
коллегу за карканье, но настроение у всех как-то сразу упало.
Выход разрешили лишь через полчаса. Андрей выбирался из самолета
последним. У трапа стояла Лена.
- Ну, - одновременно сказали друг другу Андрей и Лена и, смутившись,
рассмеялись.
- Может, увидимся еще? - спросил Обнорский. Лена пожала плечами. Андрей
помялся немного, но спрашивать номер телефона в такой ситуации было,
конечно, нелепо. Поэтому он тряхнул головой и выпалил:
- Удачи вам. Можно, я поцелую вас на прощание? Спасибо.
Он не стал дожидаться разрешения или возражений, быстро прикоснулся
губами к теплой нежной щеке девушки и кубарем скатился с трапа.
- Не сердитесь на меня! Прилетайте к нам сюда почаще!
Лена, смеясь, махала ему рукой и что-то говорила, но что именно - было
уже не разобрать.
Если бы в эту минуту Обнорскому кто-то сказал, как переплетется его
судьба с судьбой красивой стюардессы по имени Лена, он счел бы этот рассказ
бредом сумасшедшего. Может быть, не так уж и плохо, что обычные люди не
могут предугадать даже ближайшего своего будущего. Иначе жить на белом свете
было бы очень страшно...
...Через несколько минут после выхода из самолета Андреи был уже насквозь
мокрым. Казалось, он попал в баню, причем не в финскую сауну, а во влажную и
душную русскую парную. Рубашка и джинсы мгновенно прилипли к телу, а
дурацкий галстук, казалось, стал самопроизвольно затягиваться на шее.
Обнорский подошел к платформе, на которую сгрузили багаж, нашел свой
чемодан и огляделся.
Никто не торопился его встречать, как обещали в "десятке". Андрей стоял
перед низеньким маленьким строением, совсем не похожим на международный
аэропорт. На какое-то мгновение в душе Обнорского даже шевельнулось нелепое
сомнение: а в Аден ли он прилетел?
Пассажиры сбились в две большие группы и сдавали свои красные паспорта
каким-то уверенным дядькам в светлых рубашках и штанах необычного покроя - в
Союзе такие на улицах еще не встречались.
Обнорский сунулся было к этим дядькам в крутых штанах, но они, увидев его
синий документ, почему-то шарахнулись от него как от зачумленного.
- Военный, что ли? Это не к нам. Тебя свои встретить должны.
- А... кто свои-то?.. И где они?
- Там, - неопределенно махнули руками собиратели красных паспортов,
отворачиваясь от Андрея. - После таможни...
Обнорский стиснул зубы, выматерившись про себя, и, подхватив чемодан и
сумку, побрел к зданию аэропорта. Перед входом в это неказистое строение
стоял маленький смуглый человечек в юбке, рубашке и вьетнамках на босу ногу.
Андрей решил приветствовать первого встретившегося ему йеменца по всем
правилам классического арабского, какому учили его в университете. Обнорский
говорил несколько минут, объясняя, что он только что прилетел из Союза, что
не знает, куда идти и что делать... По мере того как он говорил, лицо
кучерявого человечка в юбке все больше вытягивалось - казалось, он
напряженно пытался понять, чего хочет от него этот странный русский. Когда
Андрей умолк, заговорил абориген. Его речь была настолько непонятной, что
Обнорский едва не выронил чемодан. Несколько секунд Андрей и мужичок в юбке
тупо смотрели друг на друга, а потом как-то воровато разошлись в разные
стороны.
Обнорский присел на чемодан и решил перекурить. Его пальцы мелко
подрагивали после первого опыта общения на живом арабском языке.
- Блядь какая! - сказал вслух Андрей после первой затяжки. - Переводчик
приехал, называется...
Пробегавший мимо худощавый брюнет в странной форме песочного цвета
удивленно оглянулся на Обнорского и остановился:
- Это кто тут матерится? Ты чей, хлопец? Андрей вскочил с чемодана и с
надеждой уставился на брюнета.
- А вы - русский?
- Почти, - хмыкнул брюнет. - Вообще-то я хохол. но тут мы все - русские.
А ты-то кто такой?
- Я военный переводчик, - ответил Обнорский. - Из "десятки"... Там
сказали - здесь встретят... Брюнет удивленно покачал головой и протянул:
- Ну дела... Из "десятки", значит... Совсем там охренели, как я погляжу.
Нас никто и не предупреждал, что ты прилетаешь... Повезло тебе, что меня
зацепил. А то куковал бы тут долго. Переводчик, значит... Ну а я - твой
начальник, референт Главного военного советника майор Пахоменко Виктор
Сергеевич.
- Обнорский Андрей Викторович, - вытянулся Андрей, оправляя сбившуюся
рубашку.
- Звание?
Обнорский замялся, потом пожал плечами:
- Я еще студент. Восточный факультет ЛГУ, на пятый курс перешел...
- Практикант?! - Референта перекосило как от зубной боли, а Андрей
виновато кивнул - да, мол. практикант, виноват, исправлюсь.
- Ну и суки, - сказал Пахоменко. - Просто суки, и все.
- Кто? - не понял Обнорский. Референт махнул рукой.
- Мы их как людей просили - пришлите переводчиков нормальных, в бригадах
советники уже осатанели... В стране черт знает что творится... Прислали -
три вагона практикантов да лейтенантов пяток... И тебя, такого красивого, в
довесок...
Кровь бросилась Обнорскому в лицо, он стиснул зубы и по-бычьи наклонил
голову.
- Я, товарищ майор, сюда не напрашивался! Пахоменко усмехнулся и покрутил
головой.
- Ишь ты какой горячий... А еще говорят: Питер - северный город, люди там
все выдержанные и спокойные... Не обижайся - не в тебе дело. Я не
сомневаюсь, что ты нормальный парень, и даже допускаю, что учился неплохо...
Штука в том, что для адаптации тебе потребуется время. И ты в этом не
виноват, как и все остальные, впрочем, тоже. Проблема в том, что у нас этого
времени нет. А против тебя лично я ничего не имею. Пока.
Референт вздохнул и хлопнул Андрея по плечу.
- Ладно, студент, бери барахло, и пошли на таможню. Повезло тебе, что
меня встретил. Паспорт твой где?
Обнорский с облегчением отдал свой паспорт Пахоменко и подхватил багаж.
Местная таможня оказалась на удивление непридирчивой - после короткого
диалога между референтом и таможенным офицером (Андрей снова не понял ни
слова) в паспорте Обнорского появилась большая печать, а на багаж таможенник
даже не взглянул.
Зал аденского аэропорта поражал своей невероятной загаженностью и
теснотой. Прямо на закиданном окурками полу сидели и лежали дети, мужчины в
юбках - футах и закутанные в черные балахоны женщины. Пахоменко уверенно
лавировал между тел, коробок и тюков, и Андрей едва поспевал за ним. Они
вышли из здания аэропорта на небольшую площадь, в центре которой лениво
журчал фонтан - тонкая струя воды била вверх из каменного глобуса.
- Вон, видишь, студент Андрюха, наша "тойота" стоит. - Референт показал
на большой пикап желтовато-коричневого цвета. - Давай загружай назад свое
барахло - и поехали... Водила подойдет сейчас, он, наверное, отошел пепси
попить.
Обнорский закинул сумку и чемодан в "тойоту" и прислонился было к машине,
чтобы передохнуть, но тут же отскочил от нее как ужаленный - поверхность
автомобиля была горячей, как раскаленная сковорода.
Пахоменко засмеялся:
- Привыкай, студент. У нас здесь солнце знаешь какое? На капотах яйца
жарить можно. Солнечная активность в восемь раз выше средней нормы по Союзу.
Так что рекомендую без головного убора больше не ходить - мозги спекутся и
волосы повыпадают. А вот и водила наш идет...
Через площадь к ним подходил коренастый мужик средних лет в темных очках
и точно такой же форме песочного цвета, как и у референта. Еле заметным
вопросительным движением он слегка вскинул подбородок, а Пахоменко также еле
заметно отрицательно качнул головой. Подошедший нахмурился, но тут же
улыбнулся Андрею:
- Не понял... Сергеич, к нам пополнение? Новенький?
- Новенький, - ответил референт. - Из Питера. Знакомьтесь: Андрей -
Геннадий...
Андрей пожал протянутую руку, а потом все залезли в "тойоту", внутри
которой было жарко, как в духовке. Обнорский был уже мокрым насквозь, а на
форменных рубашках референта и водителя лишь под мышками еле заметны были
темные следы пота.
- Ничего, - сказал Пахоменко, - сейчас поедем с ветерком - попрохладнее
будет. Гена, давай в Мааскер <Мааскер - военный лагерь (арабск.)>.
"Тойота" рванула с места так, что Андрея отбросило назад. Горячий ветер,
бивший в открытые окна, казалось, лишь обжигал, но Пахоменко с видимым
удовольствием подставлял под него лицо, покрытое желто-красным загаром.
Мелькающие мимо улицы Адена производили на Обнорского удручающее впечатление
- казалось, профессия дворника неизвестна в этом городе: везде пыль, песок,
мусор, какие-то давленые жестяные банки в невероятных количествах, обертки,
рваные полиэтиленовые пакеты. Сами улицы были тесными, кривыми и мрачными,
стены домов украшали какие-то темные потеки, через каждые двадцать-тридцать
метров на глаза попадались невероятно тощие козы и овцы, жевавшие какую-то
бумажную рвань. Зелени почти не было. Редкие прохожие, как показалось
Обнорскому, были одеты в неопрятные лохмотья...,
Конечно, Андрей знал, что Аден - это не Запад. Но все-таки увиденное его
глубоко шокировало. "Вот тебе и заграница, - вертя головой, думал Обнорский.
- Неоновые рекламы, небоскребы, бары, пальмы, сияющие витрины магазинов...
Херня собачья..." Андрей разозлился сам на себя за ту наивную картину
сказочной заграницы, которую рисовал сам себе: с первого взгляда Аден
производил впечатление большой качественной помойки.
- Ну как, нравится? - Водитель Гена оглянулся на Обнорского, увидел его
вытянувшееся лицо и захохотал с каким-то завывом, хлопая ладонью правой руки
себя по ноге. - Ничего, Андрюха, с непривычки это всегда по мозгам бьет, а
неделька пройдет - перестанешь все это говно замечать. В бригаду тебя
распишут куда-нибудь в Мукейрас <Мукейрас, Бейхан - провинции НДРЙ > или
Бейхан - оттуда будешь приезжать, тебе Аден Парижем покажется. Кстати,
Сергеич, куда ты хлопца определять думаешь?
Референт неопределенно хмыкнул, отрываясь от своих каких-то не очень
веселых мыслей:
- Мозга напряжем - думать будем... Мест полно - одна бригада другой
краше. Придумаем чего-нибудь, без работы не останется...
Машина вылетела на прямое просторное шоссе. Гена еще больше прибавил
скорость, и через пять минут впереди слева показалась серая длинная бетонная
стена с какими-то невысокими строениями за ней.
- Ну вот и приехали. Это Мааскер аль-Хубара Тарик <Мааскер аль-Хубара - в
переводе: военный лагерь (гарнизон) специалистов (арабск.). Тарик - имя
собственное>. Жить будешь здесь. Тут и семейные живут, и холостяки, клуб
есть, библиотека, кино крутят... Короче, жизнь бьет ключом...
"Тойота" легко съехала с шоссе прямо в ворота гарнизона. Собственно,
назвать гарнизоном этот небольшой клочок земли, огороженный бетонной
стенкой, можно было лишь условно. Четыре трехэтажных квартирных дома для
семейных, два длинных двухэтажных строения барачного типа - одно каменное,
другое деревянное, и небольшой открытый кинотеатр - вот и весь гарнизон. Да
рядом с кинотеатром был еще навес для автомобилей. (Позже Обнорский узнал,
что бараки, в которых жили офицеры-холостяки, остались еще со времен
англичан, покинувших свою бывшую колонию в 1967 году, а трехэтажки и
кинотеатр построили уже советские военные строители которых все поколения
живших в них "интернационалистов" проклинали как могли. По ходившей среди
офицеров легенде, возглавлявший строительство полковник был награжден
орденом Красной Звезды - не иначе как за героическую экономию
стройматериалов, ушедших неизвестно куда: серые трехэтажки буквально
разваливались на глазах.)
У ворот гарнизона прямо на земле сидел часовой - худой черный араб; он
завтракал, черпая что-то прямо рукой из большой алюминиевой миски. Рядом с
ним на земле валялся автомат Калашникова, на въезжавшую в ворота машину
бдительный страж даже не взглянул.
"Тойота" проехала вдоль каменного двухэтажного барака, обогнула его и
остановилась.
Пахоменко потянулся и хрустнул суставами.
- Так, давай, Андрюха, выгружай вещи в дежурку, пусть они пока там
полежат, а мы съездим в Аппарат, посмотрим, куда тебя распишут, а там и
комендант вернется, - получишь белье, койку и все прочее...
- Слышь, Сергеич, - сказал водитель Гена, вылезая из "тойоты", -
сбегаю-ка я пока домой минут на десять.
- Давай, - кивнул референт, - только не больше десяти минут - надо в
Аппарат поторапливаться, а то генерал там и так уже, наверное, на ноль всех
умножает.
Пахоменко толкнул ногой дверь в дежурку и шагнул внутрь, следом за ним с
чемоданом и сумкой протиснулся Андрей. Дежурка представляла маленькую темную
комнатку, в которой с трудом помещались стол, Две пружинные кровати с
брошенными поверх сеток кусочками поролона, холодильник и шкафчик. В стене
под окошком торчал кондиционер. На одной из кроватей валялся парень. Он был
небрит, бос, мятая рубаха песочного цвета выехала из просторных линялых
хэ-бэшных штанов, которые, видимо, после многократных стирок уже утратили
свой первоначальный песочный колер. Увидев вошедшего референта, парень
медленно сел на кровати и сунул ступни ног в стоявшие на полу "вьетнамки".
От странного дежурного явно несло густым перегаром.
Пахоменко матюгнулся и оперся кулаками на стол.
- Володя, ты что, уже?.. С утра, что ли, пьете? На дежурство-то хоть
можно в нормальном виде явиться? Нарветесь на Кузнецова - он вам таких бздей
навты-кает, что и я вытащить не смогу... Прямо как маленькие, ей-богу...
Парень поднял на референта мутные глаза:
- А я не дежурю сегодня... Я Леху Цыганова подменяю - он с папатачи
валяется...
Папатачи - разновидность лихорадки; наиболее тяжелый первые три дня
(температура, озноб, бред и т.д.).
Референт махнул рукой и оборвал дежурного:
- Через три часа все возвращаться будут - давай чтобы к этому времени
кто-то трезвый сидел... И Леха, если у него папатачи, пусть дурака не
валяет, а идет к доктору... А то моду взяли - лихорадку джином лечить.
Только сердце посадите и больше ничего.
Володя равнодушно кивнул, и Пахоменко обернулся к Обнорскому:
- Заталкивай шмотки под кровать и перекури пару минут, я тоже сейчас
быстренько домой заскочу - и поедем.
Володя проводил референта взглядом и усмехнулся. По его лицу в полумраке
дежурки трудно было определить возраст, но Андрею показалось, что этот
парень если и старше его, то явно ненамного. Володю сильно старили
похмельная помятость, угрюмый взгляд и легкие белые лучики морщин у глаз -
такие бывают у тех, кому часто приходится щуриться на солнце.
- Ты что, новенький? - спросил Володя.
- Да, - ответил Андрей. - Только что прилетел. Обнорский Андрей,
переводчик.
- У! Коллега, значит. Я тоже переводчик - Гридич Володя. Предлагаю
дружить семьями.
Гридич с Обнорским пожали друг другу руки. Володя почесал растрепанную
шевелюру, зевнул и спросил:
- Ну и как там Союз, как Москва - стоит еще?
- Стоит, - пожал плечами Андрей. - Куда ж она денется...
Гридич потер пятерней правый глаз и задал новый вопрос:
- Для чего тебя Пахоменко привез? У нас вообще-то на встречи-проводы
специальный переводяга выделен - Леха Толмачев, но с этим рейсом никого не
ждали...
Обнорский хмыкнул:
- Наверное, из "десятки" забыли сообщить... А с Пахоменко я в аэропорту
столкнулся - они там, как я понял, случайно оказались.
Володя как-то странно усмехнулся, снисходительно посмотрел на Андрея и
устало сказал:
- В аэропорту? Случайно? Я тебя умоляю... Поживешь тут немного - поймешь,
что никто нигде случайно не оказывается... А уж тем более в аэропорту...
Гридич нахмурился, как будто понял, что сболтнул лишнее, и переменил
тему:
- А куда тебя расписывают? Не говорили еще? Пахоменко ведь самый главный
начальник над нами, переводягами.
Обнорский неуверенно качнул головой:
- Вроде про какие-то бригады говорили... Володя присвистнул и оживился:
- Нашего полку прибыло... Еще одна бригадная скотинка... Это дело надо
отметить.
Он извлек из-под кровати плоскую начатую бутылку джина и проворно начал
свинчивать с нее красную пробочку.
- Извини, старик, тебе не предлагаю, тебе в Аппарат еще ехать, а мне
поправиться не мешает...
Он сделал несколько смачных глотков прямо из бутылки, сморщился, помотал
головой и просипел:
- Не пьянства ради, а здоровья для... Сам-то пьющий? Или - как?
- Выпиваю, - скромно, но с достоинством ответил Андрей, и Гридич
удовлетворенно кивнул:
Споемся... Я уже чувствую, что споемся... Так вот бригады... Кстати,
старик, у тебя закурить ничего не найдется?
Обнорский достал из кармана пачку "Явы". Володя скривился, обозвал "Яву"
(явскую, между прочим) говном, но сигарету все же взял.
- Так вот, бригады... - продолжил Гридич, после того как оба сделали по
первой, самой вкусной затяжке. - Бригады, Андрюха, здесь являются основными
структурными единицами в армии. В Йемене полков нет - вместо них как раз
бригады, которые состоят из батальонов или там эскадрилий, если бригада,
предположим, вертолетная. Дивизий здесь тоже нет - вместо них есть так
называемые направления - Центральное Северное и Восточное, По идее,
несколько бригад должны как бы объединиться в одно направление, но реально
каждая бригада фактически независима, а каждый комбриг - бог, царь и
воинский начальник на той земле, которую контролирует его войско. Комбриги
не только на свои направления с их штабами срать хотели, но и на Аден
тоже... Но - поскольку здесь Восток, а это дело, как всем известно, тонкое,
то комбриги делают вид, что подчиняются приказам из Адена, а в Адене, в
здешнем генштабе, хватает мозгов понять, что посылать в бригады и
направления стоит лишь такие приказы, которые ничего не стоит выполнить.
Мафгум? <Понятно? (арабск.)>
- Мафгум, - машинально ответил Андрей, хотя понятно ему было,
естественно, далеко не все. - А мы тут что делаем?
- Хороший вопрос, - кивнул Гридич, снова достал бутылочку джина и сделал
мелкий глоток. - И главное - оригинальный... В каждой из этих бригад есть
группа советских военных советников из двух или трех офицеров. А при этих
советниках положено быть одному переводяге. То есть все предельно просто -
советники советуют, а переводчики - переводят... Все довольны, все гогочут.
Вот так и живем.
Володя растоптал на бетонном полу окурок и разразился длиннющей, сложной
и какой-то горькой матерной тирадой, совершенно не вязавшейся со спокойным и
даже несколько ироничным тоном его пояснений. Обнорский начал догадываться,
что, видимо, в этих йеменских бригадах далеко не "предельно просто" обстоят
дела на самом деле, однако от вопросов на эту тему решил пока воздержаться.
- А ты давно уже здесь? - осторожно спросил он и домой, Володю.
- Пятый месяц доматываю. Еще семь доучиваться...
- Так ты что, тоже студент? - обрадовался Обнорский.
- А как же... У нас тут, считай, процентов девяносто бригадных переводят
- студенты, правда, еще три курсанта из ВИИЯ есть. Я из Москвы, ИСАА,
четвертый курс - на пятый перейти не дали, сюда загребли. А ты откуда?
- Востфак, Ленинградский университет, пятый курс.
Гридич удовлетворенно кивнул:
- Споемся, однозначно... Значит, так, Андрюха, ты как из Аппарата
вернешься, давай сразу ко мне - тридцать вторая комната, второй этаж.
Посидим спокойно, за твой приезд квакнем, то да се - бараньи яйца...
Заметано?
Обнорский кивнул и глянул на часы.
- Договорились. Я пойду, пожалуй, к машине, пять минут уже прошло.
- Давай-давай, старина, - напутствовал его Володя. - А с генералом...
старайся говорить короче и четче. "Так точно", "никак нет" и "ура!" - старик
это любит...
Андрей вышел из дежурки. Жара набирала силу, после кондиционерной
прохлады это особенно чувствовалось. Докуривая сигарету, Обнорский огляделся
- гарнизон казался абсолютно безлюдным и выглядел довольно уныло. Три-четыре
невысокие пальмы, какие-то чахлые кусты перед трехэтажками, несколько кривых
деревьев у каменного барака. На пальмах и деревьях густо сидели неподвижные
крупные вороны, похожие на чучела. Стену открытого кинотеатра украшал
выгоревший под солнцем до противного бледно-розового Цвета транспарант:
"Специалист! С честью выполни интернациональный долг!" Этот призыв почему-то
развеселил Обнорского, он хмыкнул, бросил окурок на землю и придавил его
каблуком.
Аппаратом в Южном Йемене называли штаб Главного военного советника,
который находился на территории комплекса Министерства обороны НДРЙ. Путь
туда из гарнизона Тарик лежал через Стиммер - один из наиболее
цивилизованных и более-менее европеизированных районов Адена. Основные
постройки в Стиммере были сделаны еще при англичанах, да и само название -
Стиммер - осталось в наследство от колонизаторов. Обнорского больше всего
поразил в этом районе Малый Биг-Бен - точная копия лондонского Биг-Бена, но
в уменьшенном варианте.
По дороге в Аппарат Пахоменко расспрашивал Андрея об учебе, увлечениях и
склонностях. Узнав, что первые три курса Обнорский выступал за сборную
университета по дзюдо, референт пробормотал, что "это как раз то, что
нужно", и надолго задумался о чем-то, поглаживая указательным пальцем правую
щеку. Остаток пути до Министерства обороны они проделали молча. У Андрея,
конечно, уже накопилось немало вопросов, но он решил пока придержать их при
себе - слишком странным и необычным было все, что он увидел и услышал в
Йемене за первые часы.
"Тойота" миновала укрепленный КПП, который охраняли около десятка
автоматчиков в красных беретах. Видимо, машину Пахоменко здесь хорошо знали
- офицер приветственно махнул рукой, не спрашивая никаких документов.
- Мухоморы, - кивнул референт в сторону красных беретов, - войска
местного управления безопасности. Слышал про Мухабарат <Мухабарат - служба
йеменской контрразведки и безопасности.>. студент?
Про Мухабараты арабских стран Обнорский, конечно, слышал - кое-что про
эти организации рассказывали на восточном факультете преподаватели,
некоторым из них приходилось сталкиваться с этими службами довольно плотно.
Как, впрочем, и с Моссадом, и Шин-Бетом. Тем не менее на вопрос Пахоменко
Андрей ответил лишь неопределенным пожатием плеч.
- Ну да, - засмеялся референт. - Ты же с востфака. У вас там
"академический профиль" - древние тексты, исследования, Коран с хадисами..."
Ничего, мы тебя быстро тут с теоретических высот на грешную землю спустим...
Андрей хотел было сказать, что у них на востфаке преподавали совсем не
только древнюю историю и занимательную этнографию, но передумал. В издевке
Пахоменко прозвучало эхо старой и довольно лютой вражды между
востоковедческими школами Москвы и Питера - москвичи считали себя
"практиками", а ленинградцев с легким презрением называли "академиками". В
Москве было больше учебных заведений, где готовили специалистов для работы в
странах Азии и Африки, но, как говаривал куратор группы Обнорского Олег
Петрович Голузякин, "в данном случае количество не перешло в качество. У
нас, в Ленинграде, вы, обормоты, сможете получить такие знания, которые вам
никто не даст в Москве. А практические навыки приобретаются в процессе
работы - если вы не совсем идиоты, конечно. А вы не должны быть идиотами, по
крайней мере так гласит заключение трех медицинских комиссий, которые вы,
молодые люди, прошли, прежде чем попали на наш факультет... Что же касается
москвичей, с которыми вам часто придется потом сталкиваться, - никогда не
спорьте с ними. Себе дороже".
Вспомнив наставления куратора, Обнорский еле сдержал улыбку и с
преувеличенным вниманием уставился в окно машины. "Тойота" медленно
поднималась в гору по серпантинной дороге. Собственно, эта гора и все
строения на ее склонах и назывались комплексом Министерства обороны. Место,
видимо, было выбрано не случайно - внизу как на ладони лежал Аден,
Министерство обороны грамотно заняло господствующую высоту.
Аппарат Главного военного советника располагался в большом двухэтажном
доме, прилепившемся к крутому склону, - с его крыльца к подъехавшей машине
сразу же бросился человек в рубашке и брюках такого же покроя и цвета, как у
референта и водителя. (Обнорский уже догадался, что это была местная военная
форма, правда, советские офицеры носили ее без знаков различия.)
- Где вас носит? - испуганно-возмущенно выдохнул человек. - Главный о вас
уже четыре раза спрашивал...
- Това-арищ полковник, - с насмешливой укоризной протянул Пахоменко, -
нас не носит... Мы вот нового товарища встречали, только что прибыл, надо же
было потом его вещи в Мааскер закинуть.
Полковник возмущенно хрюкнул, а референт подтолкнул вперед растерявшегося
Андрея. Они вошли в здание - Обнорский с наслаждением окунулся в прохладный
воздух, нагнетаемый кондиционерами. После уличной жары в Аппарате, казалось,
было даже холодновато.
Перед обитой черной кожей дверью, на которой была прицеплена табличка с
лаконичной аббревиатурой "ГВС" <ГВС - Главный военный советник>, референт
шепотом сказал Андрею:
- Молчи, в основном говорить буду я, ты только поддакивай.
Потом он тихонечко постучал в дверь, приоткрыл ее и спросил:
- Разрешите, товарищ генерал? Из кабинета раздалось какое-то глухое
ворчание, и Пахоменко махнул Обнорскому рукой - мол, заходи давай.
Войдя в кабинет, референт молодцевато щелкнул каблуками, вытянулся и
сказал, показывая рукой на Андрея:
- Неожиданное пополнение прибыло, товарищ генерал. Пришлось встретить,
вещи отвезти...
Генерал оказался еще не старым мужиком со свежим лицом, седым ежиком
волос и сердитым взглядом холодных серых глаз. На его форме также не было
никаких знаков различий, но Обнорский заметил, что фактура ткани отличается
от формы Пахоменко - у генерала она была более светлой и тонкой. Вскинув
подбородок, генерал выжидающе посмотрел на Андрея. Референт незаметно пихнул
Обнорского локтем и прошипел утлом рта:
- Представься!
Андрей встрепенулся, постарался молодецки выпятить грудь и гаркнул:
- Обнорский Андрей Викторович, переводчик!
- Звание?
- Нету у него еще звания, товарищ генерал, - вмешался Пахоменко. -
Студент он, практикант.
Генерал катнул желвак по щеке, нахмурился, потом резко поднялся, вышел
из-за стола и, подойдя к Андрею, стал в упор его рассматривать. У Обнорского
возникло неприятное ощущение, что он уже успел чем-то провиниться.
- Главный военный советник генерал-майор Сорокин, - нарушил наконец
молчание генерал и выбросил вперед правую руку.
Андрей чуть было не попятился от неожиданности, но вовремя сообразил, что
руку нужно пожать.
- Это ваша первая командировка?
- Так точно.
- Женат? Как с языком? Откуда родом? Кто родители?
Вопросы посыпались на Обнорского один за другим. Андрей, помня
наставления Гридича, старался отвечать как можно короче. Все это походило на
допрос, но Обнорскому показалось, что генерала Сорокина не очень
интересовали ответы.
Вернувшись за свой стол, генерал помолчал с минуту, рассматривая карту
Южного Йемена, висевшую на стене, потом снова перевел взгляд на Обнорского.
- Обстановка у нас тут очень сложная - в подробности я вдаваться не буду,
майор Пахоменко доведет позже... Каждый человек на счету. Особенно -
переводчики. Особенно - хорошие переводчики. - Сорокин сделал ударение на
слове "хорошие". - Бывают, правда, такие, что ни бэ ни мэ по-арабски, да и
русского толком не знают. - Генерал перевел взгляд на референта и рыкнул:
- Я по поводу этой таджикской мафии с тобой хочу отдельно
переговорить.... А то сегодня, понимаешь, Кордава с Центрального направления
прибыл, его аж колотит - переводчик его, как его... Мирзоев...
- Мирзаев, товарищ генерал, - поправил Пахоменко.
- Да какая разница! - окончательно вышел из себя генерал. - Чурка, он
чурка и есть... Кордава докладывал, что по-арабски он, кстати, чего-то
лопочет, а по-русски его вовсе не понять - "моя-твоя"...
- Может быть, полковнику Кордаве сложнее понимать потому, что он сам не
русский? - осторожно спросил референт.
Главный махнул рукой:
- Отставить! Я-то почему-то Кордаву прекрасно понимаю, хотя он и грузин.
Грузины, они, считай, такие же русские, не то что все эти мусульмане...
Ладно, об этом после.
Генерал снова повернулся к Обнорскому, застывшему по стойке "смирно".
- Так вот! Родина доверила нам выполнение интернационального долга в
условиях сложной международной обстановки, и вы это высокое доверие обязаны
оправдать! От того, насколько добросовестно вы будете относиться к своим
обязанностям, во многом будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Майор
Пахоменко!
- Я! - вытянулся референт.
- Куда вы его предлагаете определить?
- Бригадным переводчиком...
- Это ясно, - нетерпеливо перебил его Главный. - В какую бригаду, я
спрашиваю?
Пахоменко на секунду замялся, потом, глянув искоса на Андрея, предложил:
- Он мастер спорта по дзюдо, товарищ генерал... Может быть, в Седьмую
бригаду его?..
- В спецназ? - Генерал пожевал губами и вопросительно глянул на
Обнорского. - Возражения есть?
Что такое спецназ, Андрей представлял себе весьма смутно. В то время это
слово еще не было таким затасканным и истертым, как потом - в первой
половине 90-х, когда разных спецназов развелось, как кур нерезаных. В
середине 80-х более-менее известным (в узких кругах) был лишь спецназ
Главного разведывательного управления Генерального штаба... Обнорский,
правда, и о нем ничего не слышал, но слово начинающееся с сокращения "спец",
явно означало что-то крутое, особое, выделяющееся, - поэтому Андрей не
задумываясь ответил:
- Никак нет, товарищ генерал!
- Ну что же!.. Пахоменко, подготовьте приказ, отдайте его в кадры.
Введите товарища, - Сорокин кивнул на Обнорского, - в курс дела, проводите в
финчасть, через два час зайдите ко мне. Свободны. - И генерал опустил взгляд
в бумаги, разложенные на столе.
- Есть, товарищ генерал, разрешите идти, товарищ генерал. - Не дожидаясь
ответа, референт подтолкнул к двери несколько ошалевшего Андрея.
В предбаннике оба перевели дух.
- Повезло тебе, - сказал Пахоменко, - старик сегодня в прекрасном
настроении.
"Интересно, - подумал Обнорский. - Что же здесь творится, когда старик в
плохом настроении? Трескаются стены и вылетают двери?" Вслух же он спросил:
- Виктор Сергеевич, а спецназ - это что за бригада?
Пахоменко откинул волосы со лба и, усмехнувшись, ответил вопросом на
вопрос:
- А чего же ты, студент, соглашался, даже не зная на что?
Обнорский молча пожал плечами и отвернулся. Он почувствовал усталость и
раздражение от постоянных подначек, ухмылок, недоговоренностей. Видимо,
референт что-то почувствовал, потому что перестал улыбаться и ответил
серьезно:
- Седьмая бригада - парашютно-десантная бригада специального назначения:
борьба с бандитизмом, мятежами, контрреволюцией, контрабандой. Кроме того -
глубинная разведка и некоторые другие... гм... задачи.
У Обнорского захватило дух. В его сознании сразу замелькали кадры из
известного фильма "В зоне особого внимания" - представление Андрея о
десантных войсках было исключительно романтическим.
- Собственно, бригады-то как таковой еще нет, - продолжал рассказывать
Пахоменко, ведя Обнорского в свой кабинет. - Она еще только формируется на
основе бывшей бригады военной полиции. Эта бригада... Они тут пару месяцев
назад пытались устроить мятеж.. Кого-то расстреляли, кого-то разогнали по
дальним гарнизонам... Короче, остался один батальон - сборная солянка из
самых преданных и надежных... Старшего советника еще нет - он прибудет из
Союза где-то через месяц, пока есть только младший - майор Дорошенко, но он
занимается только вопросами парашютной подготовки, пэдээсник*. Планируется
вывести бригаду из самого Адена, но не очень далеко, чтобы она всегда была
под рукой... Седьмая бригада будет находиться в центральном подчинении
непосредственно Генерального штаба Министерства обороны НДРЙ, а точнее - в
подчинении местного Главного разведуправления... Так что считай, что попал в
элиту - хоть и бригада, но "придворная"...
ПДС - парашютно-десантная служба, занимающаяся прыжковой подготовкой,
изучением материально-технической части и т.д.
Разговаривая, они поднялись на второй этаж, и референт запустил Андрея в
отделение кадров. В кадрах у Обнорского отобрали паспорт и взяли три
фотографии, объяснив, что свою синюю паспортину Андрей теперь не увидит
вплоть до окончательного дня отъезда в Союз (все паспорта хранились в особом
сейфе в Аппарате), а взамен ему скоро выдадут местную битаку <Битака -
карточка, удостоверение, вид на жительство (арабск.)>.
Потом Пахоменко отвел Андрея в финчасть, там Обнорский сдал свой
авиабилет и денежный аттестат, выданный в "десятке", а потом долго слушал
непонятные объяснения, сколько денег и в чем именно он будет получать.
Начфин - полковник с интересной фамилией Рукохватов - даже рисовал
специально для Обнорского на листке бумаги схему пересчета мифических
инвалютных рублей (таких денег на самом деле не существовало, и никто
никогда не видел их бумажного воплощения, но в аттестате зарплата
исчислялась именно в инвалютных рублях) в чеки Внешпосылторга и местные
динары.
Андрей уяснил главное. - всего в месяц ему пойдет коло тысячи семисот
чеков, чеки можно копить, "класть на книжку", но часть содержания положено
брать в местных динарах - не меньше тридцати пяти динар. Обнорскому выдали
на руки сорок динар, и Андрей покинул финчасть с неприятной мыслью о том,
что он скорее всего самый настоящий финансово-экономический идиот. Мысль эта
пришла, когда под занавес лекции полковник Рукохватов начал рассказывать о
взаимоотношениях курсов доллара, динара и инвалютного рубля.
Наконец Пахоменко привел Андрея в свой кабинет, расположенный рядом с
генеральским, усадил за стол и положил перед Обнорским несколько папок.
- Вот, почитай пока, - сказал референт. - Это тебе обязательно нужно
знать. Здесь справки и документы о положении в Йемене, основные приказы о
правилах поведения и регламентации жизни, некоторые разработки... Начинай с
приказов. Основной и самый важный из них для тебя - приказ ј010. Он,
конечно, как бы это помягче... а помягче никак и не скажешь... ладно, ты
читай его, все равно тебе, впрочем, как и всем нам, придется с ним
считаться...
На неподготовленного человека приказ ј010 Главного военного советника "О
нормах и правилах проживания советских военных советников, специалистов,
переводчиков и членов их семей в НДРЙ" производил глубокое и сильное
впечатление. На трех листах убористого машинописного текста подробно и
обстоятельно перечислялось все, что запрещено было делать советскому
человеку "в Адене и других точках НДРЙ".
Запретов было настолько много, что Обнорский, несмотря на хорошую память,
вряд ли смог бы все их воспроизвести вслух, если бы кто-нибудь его попросил
сделать это после двукратного прочтения текста. Много чего было нельзя -
выходить по одному в город, заводить "несанкционированные" контакты с
иностранцами, торговаться на базаре и в лавках, выходить из домов после
23.00, купаться в неустановленных местах, брать взаймы у коллег деньги, а
равно и давать деньги в долг... Венчал приказ призыв: "...достойно нести
звание советского человека и офицера за рубежом".
Неясным в приказе оставался лишь один, не самый важный, видимо, момент: а
что все-таки можно было "советскому человеку и офицеру"?
- Прочитал? - спросил Пахоменко, не отрывая глаз от листа бумаги, на
котором он быстро и аккуратно писал что-то справа налево хорошо поставленным
арабским почерком.
- Да, - ответил Обнорский. - Простите, Виктор Сергеевич, а какие санкции
предусмотрены за нарушение этого приказа?
Референт хмыкнул и взглянул Андрею в глаза.
- Высылка из страны в двадцать четыре часа. Это для начала, как ты
понимаешь. Ну а потом, в Союзе - продолжение банкета в зависимости от того,
на чем ты залетел, сам понимаешь. От совсем плохих раскладов до просто
плохих. Но в любом случае - если кого-то отправляют досрочно в Союз, считай,
на этом человеке навсегда поставлен крест. Так что лучше, студент Андрюха,
не залетать.
На самом деле и переводчики, и советники со специалистами, и их жены
постоянно нарушали этот пресловутый приказ ј 010 - ежу было ясно, что
нормальный человек просто не в состоянии следовать всем этим идиотским
запретам. Скорее всего это изначально понимали и составители приказа, но в
том-то и была соль: раз нарушали приказ, то, значит, каждый был как бы
"подвешен на ниточке" - исключительно от отношения руководства к каждому
конкретному офицеру зависело, продолжится его карьера или будет безжалостно
оборвана.
Пахоменко смотрел на Обнорского вроде бы серьезно, но в глазах его
скакали лукавые смешинки. Он достал из ящика своего стола толстую черную
книгу, напоминающую амбарную, и открыл ее. На титульном листе красивым
почерком было выведено: "Книга учета доведения приказов".
- Давай-ка, практикант, распишись тут за то, что с приказом тебя
ознакомили. Чтобы потом в случае чего не говорил: "А я, мол, не знал!.."
- А что, незнание приказа освобождает от ответственности? - улыбнулся
Андрей.
На этот раз Пахоменко ответил ему абсолютно серьезно, даже постоянные
смешинки в глазах погасли:
- Это хорошо, что у тебя есть чувство юмора. Но с этим приказом шутить я
тебе не советую... Очень много народу на нем свои зубы пообломало. Я тебя не
пугаю, но... Здесь уже взрослые игры - и у тебя... у тебя всегда должна быть
голова на плечах. Желательно трезвая и ясная. Понял?
Обнорский почему-то вспомнил пьяного Володю Гри-дича в дежурке Тарика и
кивнул:
- Понял.
Хотя на самом деле он по-прежнему толком ничего не понимал. Андрей открыл
черную книгу и отыскал страницу, на которой расписался его предшественник, -
последняя запись была сделана две недели назад. Обнорский глянул на подпись,
там значилось:
"Курсант Новоселов И. П.".
"Интересно, - подумал Андрей, расписываясь по образцу и подобию. - Кто
этот Новоселов? Судя по званию - тоже переводчик-практикант. Виияшник,
наверное..."
Потом Обнорский долго разбирал документы и справки о положении в Южном
Йемене. Судя по всему, оно было явно не фонтан. Как явствовало из справок,
республику с трех сторон окружали враждебные государства - Оман, Саудовская
Аравия и Йеменская Арабская Республика (Северный Йемен). Эти три страны вели
неустанную подрывную и террористическую деятельность в НДРЙ. Президентом
Южного Йемена был "верный марксист-ленинец" Али Насер Мухаммед, которого
незадолго до своей кончины обласкал сам Леонид Ильич Брежнев: генсек КПСС по
своему обыкновению долго целовался взасос с южнойеменским президентом, а
потом наградил его орденом Ленина. При всем при том в правительстве НДРЙ,
"взявшем курс на построение социализма", и в партии (которая почему-то
называлась социалистической, хотя ее устав явно сдирался с Устава КПСС)
единства не было - наоборот, все более явно обозначалось противостояние
между сторонниками президента Али Насера и теми, кто группировался вокруг
"основателя" социалистической партии Абд эль-фаттаха Исмаила. Некую
пикантность всей этой совсем невеселой ситуации придавало то обстоятельство,
что Абд эль-фаттах, лидер необъявленной оппозиции, последние несколько лет
проживал не в Адене, а в Москве (видимо, опасаясь за свою жизнь) То в одной,
то в другой провинции НДРЙ вспыхивали мятежи, которые, правда, быстро
локализовывались и подавлялись. За условной границей с Саудовской Аравией
(демаркации как таковой не было проведено - видимо, в свое время сделать это
в безжизненной пустыне было чисто технически сложно, а потом этот вопрос
стал слишком политически острым) базировалась так называемая Армия
освобождения Южного Йемена, чьи боевые группы часто проникали в глубь
территории НДРЙ, иногда умудряясь доходить даже до самого Адена. В августе
1984 года одну такую группу обезвредили в столице Южного Йемена. (Обнорский
сразу вспомнил, как Пахоменко вскользь упомянул о попытке мятежа в бригаде
военной полиции - по времени эти два события совпадали.) После публичного
показательного процесса все диверсанты (группа должна была взорвать
нефтеперерабатывающий завод) были принародно расстреляны...
Собственно говоря, информация в справках была явно неполной, подчас
противоречивой и очень-очень осторожной. Другой она, видимо, и не могла
быть, поэтому, листая прошитые страницы, Андрей мысленно сказал спасибо
преподавателям своего факультета, которые помимо прочего учили студентов
читать между строк, понимать недосказанное и стараться видеть то, что
пытались скрыть. Несколько раз Обнорский вопросительно поднимал глаза на
Пахоменко, но тот был так занят своими бумагами, что не замечал этих
взглядов, Или делал вид, что не замечал.
Странное чувство начало все больше и больше охватывать Обнорского по мере
чтения: ему казалось, что он попал на другую планету, в чужой,
негостеприимный мир. Этот мир был загадочным, и от него, несмотря на уличную
жару, веяло холодом. Холодом опасности.
Пахоменко глянул на гостя и присвистнул:
- Ото! Мы с тобой, студент, переработались! Час уже - пора домой ехать!
<В Южном Йемене, как и во многих других арабских странах Ближнего Востока,
рабочий день из-за жары начинался очень рано - в шесть утра.>
Они вышли в аппаратовский дворик, где уже ждал автобус, маленький "фиат".
В нем сидели мужчины в форме и какие-то женщины, видимо жены офицеров,
оаботавшие на каких-то вспомогательных должностях.
- Ну, Сергеич, тебя, как всегда, ждать приходится - заворчал на референта
какой-то пузатый мужик, истекавший потом в нагретом автобусе. - Полковники
понимаешь, вынуждены майоров ждать...
- Так уж и всегда, товарищ замполит? - хохотнул Пахоменко. - Это сегодня
день такой выдался - пополнение прибыло, вот и пришлось мне молодежью
заняться, в курс, так сказать, ввести, то да се...
- Куда-куда ты ему ввел? - дурашливо спросил кто-то с задних сидений.
Весь автобус загоготал, даже женщины оценили шугку положительно.
Обнорский закусил губу - он очень не любил, когда из него делали
общественного клоуна.
- Что вы молодого человека засмущали, он к таким шуткам еще не привык, -
игривым голосом сказала крашеная блондинка средних лет. (Позже Обнорский
узнал, что это была жена начфина - полковника Рукохватова.) Сквозь ее легкий
сарафанчик просвечивал внушительного размера бюстгальтер. Андрей уткнулся в
него взглядом и смутился еще больше...
...В Мааскере Пахоменко передал Обнорского коменданту гарнизона, некоему
Струмскому. Маленький, похожий на вылезшего из моря осторожного краба,
Струмский щеголял в шортиках, маечке и детской панамке с корабликом на
тулье. Андрей чуть не открыл рот от изумления, когда выяснилось, что это
чучело - капитан второго ранга. Струмский полистал свой потрепанный
гроссбух, пошевелил губами и наконец принял решение:
- Жить будешь в тридцать четвертой комнате, вместе с курсантом
Новоселовым.
Обнорский обрадовался - по записи в "Книге учета доведения приказов" он
помнил, что этот Новоселов сам только что прибыл в Йемен, - двум новичкам
всегда вместе легче.
Струмский выдал Андрею две простыни, две наволочки, полотенце и повел его
на второй этаж каменного барака. На лестнице Обнорский обратил внимание, что
сквозь краску на стенах кое-где просвечивают надписи на английском языке.
- Здесь до независимости английский гарнизон был. Как раз на втором этаже
их сержантская казарма располагалась, - пояснил Струмский, перехватив взгляд
Андрея.
Второй этаж казармы представлял собой длинную балконную террасу, на
которую выходили пронумерованные двери комнат.
Когда Струмский подошел к двери за номером тридцать два, он вдруг встал
на цыпочки и, не стесняясь Обнорского, приложил ухо к замочной скважине.
Обнорский оторопел от неожиданности, потом вспомнил, что тридцать вторая -
это та самая комната, куда приглашал его Володя Гридич. Андрей громко
кашлянул, и комендант отпрянул от двери, покосившись на Обнорского.
Пробормотав что-то недовольно себе под нос, Струмский подошел к двери в
комнату номер тридцать четыре и открыл ее маленьким блестящим ключом.
Едва Андрей переступил порог своего будущего жилища, как в нос ему ударил
затхлый запах нежилого помещения. Обнорский удивленно обернулся к
Струмскому, и тот успокаивающе махнул рукой:
- Илья, сожитель твой, только вещи и успел сюда забросить, его сразу
советники в Эль-Анад забрали, Так что он даже обжиться не успел, придется
тебе самому тут порядок наводить.
После яркого йеменского солнца в комнате было довольно темно -
объяснилось это просто: стекла единственного окна были наглухо закрашены
зеленой краской. Вдоль стены изголовьями друг к другу стояли две пружинные
кровати, у окна белела раковина с водопроводным краном. Большой, обшарпанный
временем и людьми шкаф делил комнату как бы на две части. Ближе к входной
двери стояли круглый журнальный столик и три бывших кресла. Назвать эту
рухлядь просто креслами или даже очень старыми креслами смог бы, наверное,
только очень добрый человек, наделенный к тому же богатой фантазией. Ближе к
окну за шкафом стояли холодильник, маленький буфет и стол, покрытый
клетчатой клеенкой. На стене между буфетом и умывальником была привернута
мощная стойка с двухконфорочной электроплитой. Под окном в стене торчал
кондиционер советского производства БК-1500. В комнате было очень тесно и
жарко.
- Сейчас кондей подключим, и сразу станет веселее - сказал комендант,
подходя к окну. - Кондей здесь главный друг человека, без него не жизнь, а
мучение.
Он щелкнул выключателем, и кондиционер радостно взвыл, словно приветствуя
своего нового хозяина.
- Ну что, устраивайся, - обвел рукой комнату Струмский. - Здесь, конечно,
не дворец, но жить, в принципе, можно. Да, не забудь холодильник подключить
- у нас тут недавно электричество вырубали, у твоего холодильника защитное
реле срабатывает, он у тебя английский, каждый раз после отключки нужно
кнопку у морозилки нажимать. Если будут какие проблемы, заходи после пяти...
А сейчас у нас сон.
После ухода коменданта Андрей подключил холодильник, которому было уже,
наверное, лет двадцать, если не больше. Заочно знакомый Обнорскому Илья
Новоселов оставил в холодильнике привезенные с собой колбасу и консервы, не
зная, вероятно, что может прекратиться подача электроэнергии, - колбаса
протухла, а консервы вздулись. Андрей покидал все это хозяйство в большой
пластиковый мешок для мусора и пошел за своими вещами. Володи Гридича в
дежурке уже не было, вместо него за столом сидел какой-то сонный, но
абсолютно трезвый толстый парень, похожий на таджика или узбека.
Закинув вещи в комнату, Андрей вспомнил о приглашении Гридича. Выйдя на
террасу, Обнорский закурил, а потом решил все же постучаться к Володе. За
дверью, которую украшал номер "32", послышалось какое-то невнятное
бормотание. Андрей нажал на ручку и вошел. Картина, представшая его глазам,
была довольно живописной. Планировка и мебель, в общем, копировали комнату
Обнорского, но здесь чувствовался дух обжитости. Стены были сплошь заклеены
пикантными картинками из разных журналов. Особенно радовал глаз плакат во
всю дверцу шкафа: голая женщина, наклонившись и выставив задницу, смотрела
прямо в глаза любому посетителю. На кровати, что стояла ближе к окну, лежал
Володя Гридич в полной форме и даже в высоких черных шнурованных ботинках.
Похоже, Володя был вдребезги пьян. На полу рядом с его свесившейся с кровати
рукой валялся АКМС. Журнальный столик был заставлен пустыми и полупустыми
бутылками, вскрытыми консервными банками и грязными стаканами. В одном из
кресел, в подлокотник которого была воткнута финка, сидел голый по пояс
парень. Несмотря на работавший кондиционер, в комнате плавали сизые клубы
сигаретного дыма.
- Добрый день, - сказал Обнорский. - Меня Володя приглашал зайти... Но я,
похоже, не совсем вовремя.
Парень в кресле сконцентрировал взгляд на Андрее и протестующе моткнул
курчавой головой:
- Заходи. Са-адись. Но-овенький? Грида говорил. Парень говорил, как-то
странно булькая, словно все, выпитое им, стояло у самого горла.
- Леха. - Полуголый парень вытянул вперед руку, и Обнорский пожал ее.
"Наверное, это тот самый Леха Цыганов, которого подменял Гридич в
дежурке", - подумал Андрей.
- Грида. Завтра. В бригаду едет. Два часа. Назад. Сказали. - От бульканья
Леха перешел к коротким, рубленым фразам. - Выпьем!
Движениями, напоминавшими плавание стилем брасс, Цыганов поймал за горло
бутылку джина и налил по полстакана Андрею и себе.
- За. Твой. Приезд.
Не дожидаясь, пока Обнорский выпьет, Леха начал заталкивать джин в себя.
Было очевидно, что джин в Леху идти не хотел, а просто подчинялся грубому
насилию. Андрей лишь осторожно пригубил - он любил джин, но жара отбивала
всякую охоту пить крепкое. Между тем Леха несколько раз поменялся в цвете,
увлажнился потом, блеснул глазами и, вытянув руку в направлении
холодильника, просипел:
- Пи-ива!
Андрей поставил свой стакан на столик и, открыв холодильник, вытащил
оттуда сразу две запотевшие пол-литровые банки финского пива. Открыв обе, он
протянул одну Цыганову, а другую взял себе. Леха надолго присосался к пиву,
Андрей тоже с удовольствием сделал несколько глотков. Как ни странно, пиво
не отключило Цыганова напрочь, а наоборот - взбодрило и оживило его. Он даже
смог отбыть самостоятельно банку колбасного фарша и гостеприимно подвинуть
ее Обнорскому. Андрей упрашивать себя не заставил - отыскал на столе
более-менее на вид чистую вилку, отломил кусок от валявшейся тут же лепешки
и с удовольствием принялся за еду.
- Вопросы будут? - спросил между тем Леха почти нормальным голосом.
Обнорский кивнул и, не переставая жевать, спросил:
- А куда Володя уезжает?
- Мукейрас, Тридцать вторая пехотная... Дыра жуткая. - Леха допил свое
пиво и смял банку в руке.
- Там что, воюют? - Андрей кивнул на автомат, валявшийся на полу рядом с
кроватью бесчувственного Гридича.
- Сейчас вроде бы нет... Тихо. А это еще хуже - сидеть и ждать, когда
начнется... Тут когда долго тихо - очень душно и тоскливо становится, как
перед грозой. Думаешь, скорей бы уже ебнуло, чего душу-то мотать.
Голос Цыганова начал постепенно угасать, его потянуло в сон. Обнорский
задумчиво посмотрел на него и вдруг неожиданно для самого себя
поинтересовался:
- Слушай, Леха... Если о моем прилете сюда никто не знал, из "десятки" не
предупредили, то что там делали Пахоменко и Гена, водила генеральский?
Цыганов икнул и слабо улыбнулся:
- Почту ждали скорее всего... Третий рейс уже пустой прилетает... Ну и,
может, свои какие дела... У Пахома связь с Союзом налажена: он оттуда
постоянно посылки получает - и хлеб черный, и селедочку, и всякое другое
разное... Только ты, Андрюха, запомни - по дружбе говорю: у нас в чужие дела
нос совать не рекомендуется - прищемят... Тем более в дела Пахома. Он у нас
папа - как скажет, так и делать надо, потому что, кроме него, защищать нас
от этого хабирья" озверелого некому.
Хабирье - от арабского "хабир" тсльная кличка всех советских офицеров
арабских странах.
Леха пробормотал еще что-то, но уже совсем глухо слов было не разобрать,
потом он несколько раз дрыгнул ногой и уснул прямо в кресле.
Андрей доел весь фарш, допил пиво и с удовольствием выкурил сигарету.
Потом он подошел к кровати Гридича и повернул Володю на бок, чтобы тот не
захлебнулся, если вдруг надумал бы блевать во сне. Потом Обнорский поднял с
пола автомат и отсоединил магазин - рожок был под завязку набит боевыми
патронами. Андрей хмыкнул, вставил рожок обратно и прислонил автомат к
шкафу. Перед тем как уйти из гостеприимной тридцать второй комнаты,
Обнорский взял на руки Леху и переложил его на свободную кровать...
...Свои вещи Андрей разобрал довольно быстро и отправился в душ - общий
на всю казарму. У этого душа была одна любопытная особенность; вентиль для
пуска воды был один - понятия холодной или горячей воды не было, вода всегда
была теплая, нагретая беспощадным солнцем...
После душа его разморило, он прилег на кровать и не заметил, как уснул.
Разбудил его протяжно-тоскливный напев муэдзина, несшийся из невысокой
мечети, стоявшей рядом с гарнизоном... Чувствуя во всем теле вялость, Андрей
прибрал комнату до конца, переоделся и вышел на террасу. По местному времени
было около семи, но на улице уже было совсем темно - на арабском Востоке
вообще темнеет быстро, как будто кто-то просто берет и выключает свет. В
гарнизоне чувствовалось какое-то оживление - люди, в основном почему-то
женщины, стекались к кинотеатру. Показывали какой-то старый
"производственный" фильм, Андрей сел было на одну из лавок в амфитеатре,
быстро понял, что фильм этот уже видел в Союзе, и собрался уходить, как
вдруг заметил, что у мужчины средних лет, сидевшего рядом, из глаз текут
слезы. При этом лицо мужика было совершенно спокойным, казалось, слезы текут
сами по себе. Присмотревшись, Обнорский заметил еще одного такого же и
еще... Андрею стало не по себе, он достал сигарету и выскочил из кинотеатра.
"Дурдом какой-то! Псих на психе, их тут всех лечить надо. - Обнорский,
нервно затягиваясь, пошел к дежурке. - Неужели здесь все такими становятся?"
Андрей был недалек от истины. Тяжелые климаческие условия Йемена и
постоянно испытываемые стрессы очень сильно влияли на психику европейцев,
прибывших в эту страну. Позже Обнорскому рассказали, ото прагматичные
англичане якобы лишали на два года избирательных прав своих
соотечественников, проведших в Йемене более года, - считалось, что психика
этих людей серьезно подорвана и требует реабилитации Что же касается
слезливости, то в ней опять же виноваты были солнышко и климат, не случайно
даже в сказках "Тысячи и одной ночи" все великие герои и воины постоянно
плачут, как дети...
Андрей присел на лавочку у дежурки - в тусклом свете фонаря хорошо были
видны огромные тараканы, деловито сновавшие по двору.
- Вот ведь твари какие, - кивнув на тараканов, сказал вышедший из дежурки
мужик средних лет, садясь на лавку рядом с Андреем. - Ничем их, гадов, не
вытравишь, они ведь в дома только пожрать приходят, а живут на улице...
Летают еще...
Мужик придавил одного таракана ногой, Обнорского передернуло от
неприятного хруста.
- А ты что, новенький?
- Да, - обреченно вздохнул Андрей и, не дожидаясь следующих вопросов,
начал отвечать:
- Переводчик, практикант из Ленинграда. Москва еще стоит.
- Холодно уже, наверное? Снег выпал? Обнорский пожал плечами:
- Не жарко, естественно, но снега еще нет. Дежурный грустно покачал
головой:
- А я, хлопчик, снега уже три года не видел. Отпуска - летом. Снится мне
снег все время.
Мужик вздохнул и стрельнул у Андрея сигарету. Посидели молча, потом
Обнорский поднялся:
- Пойду с ужином что-нибудь придумывать.
- Давай, только воду кипяти как следует. Вода здесь - полное говно, я
тебе скажу, почки у всех летят...
"Интересно, - думал Андрей, поднимаясь на террас-А есть здесь что-нибудь,
что не говно?"
Ничего придумать с ужином он не успел - его приготовления прервал
короткий стук в дверь. Обнорский, удивляясь про себя, кто бы это мог быть,
открыл увидел на пороге маленького круглого человечка в странной пятнистой
форме и кроссовках. Лицо незнакомца выражало радость и вообще
свидетельствовало о большом внутреннем жизнеутверждающем потенциале.
- Салям алейкум! - воскликнул пятнистый человечек, входя в комнату. - Ну
наконец-то! А то я тебя вже так ждал, шо прям и не знаю аж как!
У гостя был забавный южнорусский говорок, и ничего не понимающий
Обнорский невольно улыбнулся.
- Здравствуйте... Вы меня ждали?
- Та ты шо! Как невеста первого разу!
- Да вы проходите, проходите, - засуетился Андрей. - А вы меня ни с кем
не путаете?
- Ха! Спутаешь тебя! Мне вже тебя так расписали - ты шо! Высокий,
красивый, чернявый... Андреем зовут?
- Да, - промямлил Обнорский. - А собственно...
- Ну вот, - продолжил мужичок, разглядывая комнату. - А я Дорошенко Петро
Семенович, майор Советской Армии, так шо люби и жалуй. Тамам?* (Хорошо?
(арабско-йеменский диалект).)
- Тамам, - машинально ответил Андрей и, догадавшись, воскликнул:
- А, так вы, наверное, мой советник?
Дорошенко залился мелким заразительным смехом и хлопнул себя по ляжкам.
- Не, хлопчик, ты еще трошки не дорос, чтоб у тебя майоры в советниках
были. А советник я командира Седьмой парашютно-десантной бригады спецназа
подполковника Абду Салиха Юсуфа - кстати, он классный мужик, у нас в Союзе в
академии учился... Мафгум?
- Мафгум, - кивнул Андрей. - А мне сказали...
- Плюнь! - посоветовал Дорошенко. - Плюнь и забудь, тут все кому не лень
плетут разное, ты меня слушай. Со мной, хлопчик, не пропадешь. Но горя
хватишь.
И он снова залился смехом.
- Да вы садитесь, - спохватился Андрей. - Сейчас я чего-нибудь
быстренько...
- Ни-ни-ни, - замотал головой Дорошенко. - Ни быстренько, ни средненько.
Собирайся-обувайся и пошли буду тебя кормить и одевать. Кто из нас из Союза
прибыл? Ты или я? Так шо - без всяких марципанов. Как-никак я тебе
начальство. Мафгум?
Андрей кивнул и улыбнулся. (Позже выяснилось, слово "марципан" было
излюбленным выражением Дорошенко - им он обозначал такие понятия, как
"церемонии", "проблемы", "сложности" и ряд других, выражаемых обычно в
офицерской среде матерными эквивалентами. За это Петр Семенович получил,
естественно соответствующую кличку - Марципан, которая очень подходила к его
забавному внешнему облику.) По дороге майор не переставая сыпал словами:
- Здесь шо главное? Хотя бы раз в день горячая пища! И - горячая
жидкость, тот же чай, если супа нет. Это лязим <Надо, нужно (арабск.).>
помнить. А всякая сухомятка, лимонада - это сплошной муштамам <Нехорошо
(арабск.).>".
Квартирка у Дорошенко оказалась маленькой, но чистой: холл, спальня,
кухня и совмещенный санузел.
- Ну как? - спросил Петр Семенович, обводя свою квартиру довольным
взглядом. - Хоромы! Ты б видел, в каких общагах мы с моей жинкой в Союзе
жили... Жуть кошмарная, вспоминать на ночь не хочется - стенки тоненькие,
фанерные, все слышно, ни потрахаться толком, ни поскандалить со своей бабой
от души нельзя - соседи советами замучают... А ты женат?
- Женат, - кивнул Андрей, - но супруга в Москве осталась.
- Приедет?
- Нет, я же на год всего. Я практикант.
(К советским офицерам в некоторых странах разрешалось приезжать женам, но
только в том случае, если срок командировки был более полутора лет. Все
остальные вне зависимости от семейного положения считались холостяками и
получали за это не полный оклад а 80 "Роцентов. Это дикое положение было
отменено лишь 1990 году.)
- Да, - сочувственно вздохнул Дорошенко. - То муштамам. Мужику без бабы
плохо. Да и бабе тоже - они ж, если честно, тоже люди, заблядовать могут...
Я, конечно, твою в виду не имею... А мужику так вообще тоска - я свою два
месяца не видал, спать ложусь - одежную щетку под руку кладу.
- Зачем? - удивился Обнорский.
- Так ночью погладишь - вроде как она рядом И Дорошенко снова
жизнерадостно захохотал. Разговаривая, он успел в мгновение ока собрать на
столе немудреную закусь, порезать помидоры с луком и пожарить яичницу на
сале. Посмотрев на стол Петр Семенович задумался и искоса взглянул на
Андрея.
- Грех, однако, с дороги-то не выпить... Да под такую закусь...
- Я сейчас, - вскочил Обнорский. - У меня...
- Сиди спокойно. Все имеется. Только так: то, шо мы тут с тобой выпиваем,
- между нами. Тамам?
- Тамам, - улыбнулся Андрей. Они выпили по первой и навалились на еду.
Дорошенко продолжал разговаривать с набитым ртом:
- Один на один можешь звать меня просто Семеныч, но когда люди кругом -
будь любезен по имени-отчеству, а при начальстве - по званию. Потому как
панибратства в армии не любят.
После второй стопки Семеныч начал рассказывать о себе. Когда-то Дорошенко
был летчиком-истребителем, при этом увлекался парашютным спортом. Потом его
списали с летной работы по здоровью, и он переквалифицировался в начальники
ПДС полка. С помощью бывших друзей, сделавших карьеру, Семеныч получил
возможность поехать на заработки в за-грэнку.
- Я, Андрюша, в этом спецназе сам ни хера не понимаю. Мое дело - научить
людей прыгать, техникой пользоваться. Через месяцок приедет старший советник
в бригаду, он и начнет их всем остальным премудростям обучать. Но что это
будет за фрукт или овощ - тайна, покрытая мраком. А ты-то как? Боишься
прыгать?
- А я что, тоже должен буду прыгать? - удивленно спросил Обнорский.
- А то как же?! Это ж наша техника, местные должны ей доверять, видеть,
что мы все прыгаем - и ничего. И потом, в спецназе прыгают все - даже повара
и завскладами. Ты не бойся.
- А я не боюсь, - пожал плечами Обнорский.
- Не боишься? Ну молодец, а я вот восьмую сотню прыжков разменял - все
одно страшно, перед прыжком уснуть не могу.
После третьей рюмки о себе начал рассказывать Андрей. Обнорский говорил и
удивлялся самому себе:
- Этому простому мужику, человеку совсем не его круга, он рассказывал то,
что, наверное, не стал бы говорить многим близким знакомым.
- А форму мне в бригаде выдадут? - спросил Андрей.
Дорошенко успокаивающе махнул рукой:
- За форму не волнуйся - получишь полный набор: обычную песчанку,
камуфляжку, ну и парадку - ее тебе шить будут.
- А оружие? Тоже выдадут? Семеныч вдруг аж пригнулся, зачем-то оглянулся
и спросил почему-то шепотом:
- Какое оружие? Ты шо?! Даже и думать не думай! Генерал брать оружие
запретил!
- Как? - растерялся Андрей. - А я видел...
- Шо ты там видел - я и знать не хочу, - перебил Дорошенко. - То мужики в
бригадах берут стволы, но подпольно, шоб никто ничего не видел... А мы тут -
люди еще новые, вот оботремся малость, видно будет... Старший советник
приедет - он и решит. И скажу тебе по опыту - чем дальше от оружия, тем
меньше всякой херни случается.
"Ничего себе подпольно", - подумал Обнорский, вспомнив автомат,
валявшийся совершенно открыто рядом с пьяным Гридичем. Однако возражать
Дорошенко не стал, поняв, что столкнулся с очередной загадкой, отгадку на
которую предстояло искать самому.
Ближе к полуночи выпили на посошок.
- Утром подходи ко мне часов в семь - в бригаду поедем, знакомить тебя со
всеми буду. Раньше там нам делать нечего. Да и ты поспать должен...
Андрей, слегка покачиваясь от усталости и выпитой водки, пошел к себе
через тускло освещенный низкими фонарями гарнизон. Темная казарма казалась
совсем нежилой. В тридцать второй комнате было тихо. Андрей зашел к себе,
лег и еще раз перебрал по эпизодам весь бесконечный день, свой первый день в
Южном Йемене. Обнорский не мог понять, отчего у него душе осталось ощущение
немотивированной вроде бы тревоги.
"Наверное, просто от новых впечатлений. Все не так уж и плохо", - подумал
Андрей, засыпая.
...В ритм новой жизни Андрей вошел быстро - работы хватало, и скучать не
было времени. Каждое утро он с Семенычем уезжал на стареньком, оставшемся
еще от англичан "лендровере" в бригаду, базировавшуюся в пятнадцати
километрах от Адена. Это местечко называлось "Красный пролетарий" и
находилось уже в провинции Лахедж - точнее, на административной границе
между провинциями Аден и Лахедж. Дорошенко в основном проводил занятия с
личным составом - предпрыжковая подготовка, укладка парашютов, методика
действий в случае возникновения нештатных ситуаций...
Андрей пытался переводить йеменцам объяснения Семеныча; сначала у него
это получалось довольно жалко, но в бригаде было несколько офицеров,
учившихся в Союзе и хорошо говоривших по-русски, они начали помогать
Обнорскому, и уже через неделю он стал. что-то понимать в местном диалекте.
Командование бригады - командир подполковник Абду Салих и замполит майор
Мансур окончили в Москве академии:
Абду Салих учился в Академии имени Фрунзе, а замполит, как и положено, в
Академии имени Ленина. Они оба относились к Обнорскому доброжелательно,
понимали, что парню сложно, и не выражали неудовольствия новым переводчиком.
Кстати, с первого дня Андрей заметил, что отношения между Мансуром и Абду
Салихом довольно напряженные. Обнорский сначала подумал было, что дело в
извечной неприязни командиров к замполитам, но потом выяснилось, что Мансур
родом из провинции Абьян, родины президента Южного Йемена Али Насера
Мухаммеда, а Абду Салих родился в горах Радфана - там, где начиналось
когда-то национально-освободительное движение против англичан, - и был
дальним родственником Абд эль-Фаттаха Исмаила, председателя Йеменской
социалистической партии. О том, что вражда между этими ошными кланами
расслаивала страну на два противостоящих лагеря, Обнорский узнал в Аппарате
в день приезда из справок Пархоменко.
Семеныч гонял Андрея точно так же, как йеменских солдат и офицеров, -
заставлял до одури прыгать на землю со специального трамплина так, чтобы при
приземлении ступни и колени оставались плотно сжатыми, учил укладывать
парашют. В бригаде на вооружении стояли парашюты Д-1-5-У - Дорошенко по
секрету рассказал Обнорскому, что на этих системах в Союзе давно уже никто
не прыгает, но техника, в принципе, надежная, хоть и старая...
Перед первым прыжком Семеныч сказал Андрею:
- Такого подарка, какой ты получишь сегодня, тебе больше не сделает никто
в жизни, потому что я подарю тебе целое небо.
Свой первый прыжок Обнорский действительно запомнил навсегда - прыгали на
рассвете (утром в пустыне, как правило, утихал ветер), солнце едва
показалось из-за гор, отбрасывая от фигур десантников длинные тени. Андрей
ощущал себя довольно спокойно вплоть до посадки в "М-8", а вот в вертолете
уже навалился настоящий страх. Когда геликоптер набрал высоту и Семеныч
распахнул дверь, Обнорский вдруг понял, что ему сейчас придется шагнуть в
пропасть с каким-то мешком за спиной, и буквально прирос к скамье. Дорошенко
между тем хохмил, пытаясь поднять дух всех, кто находился в вертолете: сел
на пол, свесил ноги в открытую дверь и начал ими болтать. От этой "веселой"
картины Андрея вовсе замутило, он оглянулся на своих йеменских коллег - их
лица также не выражали особой радости, потому что опытных десантников в
бригаде просто не было, лишь некоторые успели сделать по два-три прыжка.
Семеныч между тем встал, поправил подвесную систему своего парашюта
(Дорошенко прыгал не на "дубе", как все остальные, а на "крыле" - система
его парашюта называлась УТ-15) и помочился в открытую дверь. наорала сирена,
и первая пятерка, в которую входил Андрей, поднялась и начала цеплять за
трос карабины своих вытяжных. На негнущихся ногах Обнорский приблизился к
двери, глянул вниз, понял, что не прыгнет никогда в жизни и ни за какие
деньги или ордена, хотел повернуться к Дорошенко и честно заявить ему об
этом но не успел - майор левой рукой хлопнул Андрея по плечу, давая сигнал
на отделение, а правым коленом незаметно толкнул Обнорского в зад, так что
тот не успев, что называется, даже мяукнуть, вывалился из вертолета.
Воздушный поток подхватил и завертел Андрея, с испугу померещилась ему перед
глазами собственная задница, однако через несколько бесконечных секунд
Обнорский почувствовал сильный рывок, его тряхнуло, а когда он поднял глаза,
то увидел над головой раскрывшийся белоснежный перкалевый купол, заслонивший
почти все ярко-голубое утреннее небо. Андрей заорал от счастья, что-то
запел, глянул вниз - высота уже не казалось ему такой страшной. Было
ощущение, что он неподвижно висит в хрустально-чистом воздухе, напоенном
солнечным светом и тишиной, - вертолет тарахтел уже где-то вдали, и от него
продолжали отделяться крошечные человеческие фигурки...
Приземлился Андрей удачно, войдя сведенными ступнями в мягкий песчаный
бархан, быстро погасил купол, собрал парашют и лег на спину, глядя в
подаренное ему небо. Накал испытываемой им эйфории был настолько силен, что
ему немедленно захотелось прыгнуть еще раз, чтобы снова испытать это ни с
чем не сравнимое удовольствие мгновенного перехода от дикого ужаса к полному
счастью...
Так оно потом и пошло - в ночь перед прыжками Обнорский не спал, мучимый
страхами (ему постоянно казалось, что он сделал какую-то роковую ошибку при
укладке парашюта), зато прыгнув, он чувствовал себя на вершине блаженства,
хозяином своей судьбы, суперменом, победителем и бог знает кем еще...
Постепенно прыжки начали засасывать Андрея, как настоящий наркотик. Семеныч
видел, что происходило с парнем, посмеивался, говорил, что пока это все еще
цветочки, а потом начнутся сложные выброски - с оружием, ночью, на море...
Возвращаясь каждый вечер в Аден (ночевать в бригаде Семеныч не любил,
хотя Абду Салих и Мансур постоянно намекали на то, что, мол, было бы лучше,
если бы советник всегда, что называется, находился под рукой), Андрей
окунался совсем в другую среду - жизнь советского военного гарнизона Тарик
была полна скрытых и явных противоречий и интриг.
Все население гарнизона делилось на несколько неоднозначно относящихся
друг к другу групп. Самым бросающимся в глаза было некое - официально,
естественно, никем не декларируемое - противостояние хабиров и мутаргимов. В
категорию хабиров автоматически попадали все советские офицеры - не
переводчики независимо от того, были ли они на самом деле специалистами или
занимали ступень повыше и назывались мусташарами". Myтаргим - переводчик
(арабско-йеменскиц диалект), мусташары - советники (арабск.).
Как правило, хабиры и мусташары были старшими офицерами от майора и выше,
не моложе тридцати четырех - тридцати пяти лет. Их юность прошла по разным
отдаленным гарнизонам и была наполнена безденежьем и всем тем, что в Уставе
называлось "тяготами и невзгодами воинской службы". Первые относительно
большие (в советском понимании, конечно) деньги они увидели в Йемене, и,
естественно, далеко не все смогли перенести такой шок. Y многих хабиров
развилась настоящая болезнь, которую в Йемене называли "чековая лихорадка",
или "чеканка". Желание накопить как можно больше чеков подчас принимало
просто уродливые формы - люди экономили на всем: на еде, одежде, даже на
предметах личной гигиены (был, например, один хабир, который, чтобы не
покупать в магазине зубную пасту, чистил зубы... хозяйственным мылом).
Конечно, не все хабиры доходили до откровенного скотства, но, как
показывала практика, "чеканка" была болезнью опасной и заразной.
Переводчики (мутаргимы) были в основе своей либо младшими офицерами (до
капитана), либо вовсе курсантами или студентами. Их было меньше - в среднем
один переводяга на четырех хабиров, - они были моложе и в основной своей
массе учились или служили в столицах или крупных центрах. А потому смотрели
на хабиров как на убогих, как городские на деревенских. Хабиры, естественно,
платили мутаргимам лютой "взаимностью". Однажды квинтэссенцию отношений
между этими двумя группами четко сформулировал сожитель Андрея Илья
Новоселов.
Этот симпатичный веселый курсант пятого курса ВИИЯ понравился Андрею с
первого взгляда - он вернулся на побывку в Аден через неделю после приезда
Обнорского. Ребята поладили сразу - им было о чем поговорить, Илья оказался
парнем начитанным и остроумным, в нем совершенно не было тяжелого военного
дубизма. Илья, как почти все курсанты ВИИЯ, прекрасно знал традиции, легенды
и предания военных переводчиков - в его институте их передавали от поколения
к поколению. Новоселов бескорыстно решил просветить абсолютно серого в этих
вопросах Обнорского.
- Ты пойми, Андрюха, - вещал Илья, валяясь на кровати. - Почему хабиры
нас ненавидят? Потому что они пыхтели лет пятнадцать-двадцать в каком-нибудь
Усть-Ужопинске и командировку сюда получили всеми правдами-не правдами,
вылизыванием задницы начальству и еще черт знает чем, о чем даже им
вспоминать противно. И тут они видят молодых, наглых, шибко грамотных,
которые уже в своем сопливом возрасте за кордоном - и имеют все, о чем
нормальный пехотный офицер даже мечтать не может. Притом ведь многие наши
начинают в загранку ездить с курсантских времен и знают, что еще поедут, а
потому не жмутся и не экономят, как те, кому обратно в Усть-Ужопинск
возвращаться. Может это хабиру нравиться? Нет! Поэтому он спит и видит, как
бы переводяге подлянку скроить, чтоб служба медом не казалась. Это с одной
стороны. С другой стороны, они нашу работу за работу не считают - чего, мол,
там сложного, знай языком мели... Но есть еще одно немаловажное
обстоятельство: они нас боятся. Они считают, что мы все работаем либо на
ГРУ, либо на Комитет и постоянно закладываем своих советников. Хотя этим
фирмам информация про наших придурков просто даром не нужна - без них дел
хватает. Ну а мы, естественно, друг другу помогаем, мы друг друга знаем, у
любых двоих переводяг всегда найдется куча общих знакомых - отсюда и
возникают все эти кошмарные хабирские страшилки про переводческую мафию,
которая может все... Тьфу, уроды!
- Ну ты уж не преувеличивай, - смеялся в ответ Обнорский. - Не все они
такие монстры, взять хоть моего, например, - вполне нормальный мужик. И не
жадный - все небо мне подарил...
- Исключения лишь подтверждают правило, - не соглашался Илья. - Да и ты
насчет своего не торопись с выводами - неизвестно, как он поведет себя в
пиковой ситуации... Хабир - он по природе своей жаден, завистлив, туп и
труслив... Раньше знаешь как ребята говорили, которые еще в Египте и Сирии
воевали: хороший хабир - мертвый хабир.
- Типун тебе на язык, Илюха! - Андрею стало уже не смешно. - Не дай бог
накаркаешь... Просто тебе с твоими советниками не повезло.
- Да уж, это точно, - мрачно согласился Новоселов. - Знаешь, что тут
недавно товарищ полковник Кий задвинул? Высчитал, сколько чеков ему капает
за то время, что он в сортире сидит. Чуть не рехнулся от этой цифры,
говорит: я, мол, за такие деньги даже в тюрьме сидеть согласен...
(Иван Богданович Кий был старшим советником командира Эль-Анадской
бригады, где переводчиком работал Илья. Позже этот полковник прославился
тем, что, уезжая окончательно из Йемена, увез с собой все что мог - даже
дверные ручки из занимаемой квартиры.)
- Справедливости ради нужно признать, - добавил Илья, - что хабиры
попадаются и среди переводяг. Хабир - это слово ругательное, и обозначает
оно не профессию, а социально-психологическую суть человека. А среди
переводяг редко, но тоже встречаются такие, которые начинают писать книги
"ГУК и ЧЕК"*. (Игра слов: произведение А. Гайдара называется "Чук и Гек";
ГУК - Главное управление кадров.)
Только таких наши вовсе за людей не считают, и куда бы они потом ни
приехали - о них все будут знать. Переводяги - это, конечно, не мафия, но
каста. Или клан, если хочешь... Мы должны держаться друг за друга и за
традиции - иначе хабирюги нас сожрут...
Вторая линия противостояния в гарнизоне Тарик проходила перпендикулярно
первой и делила всех на бригадных и аппаратных. Эти две группы относились
друг к другу неприязненно уже вне деления на хабиров и мутаргимов, это была
старая как мир взаимонеприязнь окопников и штабных. Бригады в основном были
раскиданы по всей стране, и добираться до них было долго и сложно. Общий
порядок был такой: двадцать пять дней советники и переводчики сидели по
своим бригадам (живя подчас просто в кошмарных условиях - землянках,
пещерах, хижинах из консервных банок), а на пять дней в конце каждого месяца
все съезжались в Аден на "командирскую учебу" и короткий отдых.
Так было в теории. На практике же бригадные зависали на своих точках и на
два месяца, и на три - то транспорта до Адена не было, то обстановка
обострялась. Связь со столицей была очень плохой, и подчас о людях неделями
не было, что называется, слуху и духу, жены советников впадали в истерики,
не зная, живы ли еще их мужья или уже нет. (На острове Сокотра в Индийском
океане, на котором, как сказал однажды в передаче "Клуб
кинопутешественников" Юрий Сенкевич, побывали лишь считанные европейцы,
четверо русских просидели однажды безвылазно четыре месяца, потому что, как
только к ним собирался самолет или вертолет, по закону подлости портились
метеоусловия, а когда устанавливалась погода - почему-то не было либо
исправных вертушек, либо топлива для их заправки.)
Ко всем этим прелестям добавлялось то обстоятельство, что в отдаленных
провинциях было неспокойно - на границах периодически постреливали,
туда-сюда шастали банды контрабандистов, муртазаков (наемников) и племена
бедуинов, не подчинявшиеся никому, кроме своих шейхов. Да и сами отдаленные
бригады далеко не всегда были лояльно настроены по отношению к аденскому
режиму, поэтому бригадные подчас не знали, от кого скорее ждать пули - от
"своих" или "чужих". Измученные, грязные, вшивые, они, приезжая на короткий
отпуск в столицу, с ненавистью и завистью смотрели на чистеньких и ухоженных
аппаратских, живших в Адене в относительной безопасности.
С другой стороны, у бригадных часто открывались каналы "дополнительных
заработков" - при разгромах караванов контрабандистов советским офицерам
порой перепадало кое-что от йеменских друзей - магнитофоны, тряпки,
сигареты... Несмотря на то что это было абсолютно незаконно, бригадные
по-тихому перепродавали "трофеи" в Адене по ценам ниже государственных. Было
у бригадных и оружие, которого не было у аппаратских, - поэтому штабные
слегка побаивались тех, кто, одичав вдали от столицы, приезжал на короткие
побывки. (Аппаратчики иногда покупали у бригадных гранаты, чтоб глушить рыбу
в океане и экономить таким образом деньги на еде. Такса была известной: одна
лимонка - две бутылки водки.)
В первые дни возвращения бригадных аппаратские старались не попадаться им
на глаза - бригадные сильно пили, становились буйными и опасными, могли
выкинугь что-нибудь этакое, о чем и сами бы потом пожалели, но ведь это было
бы уже потом... О том же, что происходило в самих бригадах, по-настоящему не
знал никто. Даже если отношения между тремя-четырьмя офицерами складывались
не самым лучшим образом, они были едины в одном - в Адене болтать поменьше.
Переводчики тоже рассказывали друг другу не все и не всегда, а задавать
лишние вопросы быстро отучали...
Но был в Тарике еще один водораздел, линия которого шла не сплошняком, а
как бы пунктирно - о ней все знали, но предпочитали не замечать, потому что
она рассекала на две половинки сферу исключительной деликатности.
В гарнизоне жили два хабира, которых за глаза называли резидентами: майор
Царьков Николай Васильевич, который считался советником автомобильной
бригады, расквартированной в Адене, и полковник Грицалюк Петр Борисович - в
"подсоветных" имел начальника Главного разведуправления генштаба Минобороны
Южного Йемена. При этом ни для кого не было секретом, что оба эти офицера
советниками числились лишь формально, а на самом деле занимались совсем
другими делами: майор Царьков выполнял задачи, поставленные ему в КГБ СССР,
а Грицалюк - в ГРУ генерального штаба. Отношения между представителями этих
двух издавна конкурирующих спецслужб напоминали "взаимолюбовь" кошки и
собаки, они даже внешние манеры поведения выбрали диаметрально
противоположные: Царьков был всегда молчалив, неулыбчив, в глаза собеседнику
смотрел не мигая и имел кличку "Добрый вечер", потому что именно этой фразой
он приветствовал всех даже ранним утром. Грицалюк же, наоборот, держал себя
этаким рубахой-парнем, хохотал жизнерадостно по всякому поводу и держал
имидж бабника, пьяницы и бильярдиста.
Эти два офицера, официально не будучи заместителями Главного, имели
огромную власть и делили ее между собой, ненавидя друг друга и неустанно
интригуя. Их настоящих званий и имен никто в Йемене не знал, да и, наверное,
круг обязанностей мало кто представлял в достаточно полной мере. Но,
естественно, v один и другой должны были собирать и отправляв наверх
информацию о "положении на местах", поэтому почти все бригадные имели те или
иные отношение либо с Грицалюком, либо с Царьковым. Резиденты постоянно
стремились расширить сферы своего влияния, но соблюдали негласное соглашение
- от одного и того же источника информацию не сосать; другое дело - побиться
за источник между собой они могли, да так, что в пылу битвы этот самый
источник мог оказаться и вовсе засыпанным. Бессмертна старая русская
традиция, сформулированная еще Островским в "Бесприданнице": "Так не
доставайся же ты никому!"
Весь этот пасьянс откровенно разложил Обнорскому все тот же Новоселов,
однако когда Андрей впрямую спросил его, с кем лучше иметь дело, раз уж с
кем-то придется все равно, Илья сказал:
- Стоп! Дальше вопросы не комментируются - здесь уже мертвая земля, где
каждый умирает в одиночку.
Впрочем, для Обнорского все разрешилось довольно быстро.
В середине второй недели его пребывания на благословенной йеменской земле
к Андрею в гости по-простому зашел Царьков (Илья как раз ушел в дукан (Дукан
- лавка (арабск.)) за хлебом и сигаретами) и, сказав сакраментальное:
"Добрый вечер", завел долгий разговор, в ходе которого изложил свое
видение того, как именно молодой переводчик должен выполнять
"интернациональный долг". Поскольку в самом начале беседы комитетчик
упомянул Машу и сказал, что "в Москве о ней очень хорошо отзываются",
Обнорский понял, что могучим ураганом уже давно все учтено и смысла рыпаться
нет никакого.
Поэтому Андрей на общие рассуждения Царькова отвечал кивками и ждал,
когда майор перейдет к конкретике. Ждал с внутренним напряжением, потому как
не знал, что именно может прежде всего интересовать Царькова: "внешняя"
информация, касающаяся йеменской стороны, или "внутренняя", то есть
"доверительные рассказы" о своих сослуживцах, или, проще говоря,
элементарное стукачество. На восточном факультете, естественно, стучали,
причем безусловно чаще и громче, чем в других вузах, как-никак заведение все
же было не совсем обычным, однако и Андрей, и его близкие друзья относились
к "барабанам" с нормальным презрением, правда, не ко всем. Официальный
стукач их группы Сашка Дорофеев не только не делал тайны из своих
"обязанностей" для одногруппников, но и советовался с ними, что на кого
писать, честно предупредив, что писать только хорошее нельзя - не поверят.
Поэтому ребята старательно выдумывали сами себе мелкие грехи и правдоподобно
"легендировали" их так, чтобы у кураторов Дорофеева не возникало сомнений
относительно того, каким образом Сашка добывал сведения. Впрочем, курсе на
третьем Обнорский начал подозревать, то кроме Дорофеева в их группе есть еще
один информатор - в Сашкиной тени, "свой в доску, носки в полоску". Это было
бы вполне в духе их факультета - коробочки с двойным дном. Или с тройным.
Самому же Обнорскому за все время учебы ни разу никто даже не намекнул о
том, что неплохо, мол, было бы "поярче осветить ряд вопросов" - в самых
благих для Родины и самого "освещаемого" целях, разумеется... Поэтому,
слушая, как Царьков "разминает его", Андрей хмурился, нервничал и курил
сигарету за сигаретой. Царьков, видимо, понял его внутреннее состояние,
потому что скупо улыбнулся и сказал:
- Ваши сослуживцы и вообще наши с вами соотечественники меня практически
не интересуют. Этим занимаются другие люди, а я этих вопросов не касаюсь. За
исключением, конечно, каких-нибудь экстраординарных ситуаций, когда никто из
нас, офицеров и коммунистов, просто не может остаться в стороне.
Обнорский хотел было сказать, что он, будучи студентом и комсомольцем, не
попадает в категорию коммунистов и офицеров, но благоразумно промолчал,
вовремя вспомнив, что несдержанность уже не раз его подводила и даже чуть
было не сделала невыездным.
Комитетчик сделал грамотную паузу, во время которой просверлил Андрея
насквозь своими холодными бледно-серыми глазами. Обнорский взгляд выдержал,
и Царьков продолжил:
- По-настоящему меня интересует ваша бригада, ее боеготовность,
командиры, ориентация офицеров. Вы знаете о том, что... в последнее время в
республике... э-э... достаточно четко обозначается некое размежевание ?
Андрей молча кивнул. Майор, будто не заметив кивка, продолжал ровным
голосом:,
- Оба лидера - Али Насер и Абд эль-Фаттах, безусловно, не выходят за
рамки социалистической ориентации... По крайней мере заявляют об этом. Но мы
должны быть готовы к любому развитию событий. Для этого важно, я бы даже
сказал - архиважно - представлять реальное соотношение сил и средств...
Йемен - наша база, наш плацдарм, имеющий огромное стратегическое значение -
Баб-эль-Мандебский пролив, Африканский рог, Индийский океан... Вы все это,
конечно, знаете... А вот то, что именно в вашей бригаде возможно в ближайшем
будущем пересечение самых... э... э... серьезных интересов разных сил,
наверное, для вас новость? ;
- Каких сил? - несколько растерялся Обнорский.
- Разных, - спокойно ответил Царьков. - Самых разных. Не будем
останавливаться на этом сейчас подробно. Возможно, позднее... Не скрою от
вас, я вначале был несколько удивлен, что на должность переводчика именно в
эту бригаду, на которую сделали ставку многие серьезные люди, попали именно
вы. Но вы знаете, очевидно, как у нас обстоят дела с кадрами?
- Да, - кивнул Андрей. Майор усмехнулся и продолжил:
- Поэтому именно вам придется заниматься тем, чем, по идее, должен был бы
заняться чуть более опытный товарищ. Но вы не волнуйтесь, можете всегда на
нас рассчитывать - если что, мы поможем, подкорректируем. Я думаю, у вас
более чем достаточно стимулов справиться с тем грузом ответственности,
который вам доверили - особенно учитывая ваше семейное положение...
"Опять на Машу намекает". Обнорский закурил новую сигарету.
- Что же касается наших йеменских друзей... - Царьков помахал рукой,
разгоняя сигаретный дым. - Не будем обманывать себя - идеологически они
далеко не всегда тверды в своих убеждениях, поэтому нам и нужно за ними
деликатно присматривать - как старшим товарищам, чтобы вовремя подправить
что-то, не дать возможности мелким ошибкам превратиться в неисправимые...
Кроме того, вы вскоре убедитесь, что в вашей бригаде народ соберется
довольно пестрый. Могут среди прочих быть и откровенные враги. К этому нужно
быть готовым и не спешить доверять любому и каждому. Чтобы не получить в
итоге пулю в спину.
Андрей вскинул на Царькова вопросительный взгляд, и тот кивнул:
- В прямом и переносном смыслах, Андрей Викторович... Через некоторое
время у вас в бригаде объявятся палестинцы... Мне бы хотелось, чтобы вы
обратили на них особое внимание.
Они побеседовали еще минут десять, оговаривая "режим взаимодействия" -
периодичность и места встреч (Царьков, естественно, не хотел разговаривать и
встречаться с Обнорским у всех на виду, как он выразился, "во избежание
ненужного ажиотажа"), а также механизм экстренных вызовов. Учитывая, что в
Йемене с такими цивилизованными средствами связи, как телефон, например,
было не то что напряженно, а просто никак, - все эти экстренные сигналы
сильно напоминали цветочные горшочки Плейшнера из "Семнадцати мгновений
весны".
- Да, вот еще что, - добавил комитетчик, уже уходя, остановившись в
дверях. - Седьмая бригада спецназа напрямую подчинена местному ГРУ.
Возможно, советник начальника этого управления полковник Грицалюк захочет
вскоре также побеседовать с вами... Не стоит чего-то опасаться, если он
начнет как-то давить на вас. Только скажите об этом мне - как можно
раньше...
После его ухода настроение у Обнорского как-то упало, и, чтобы поднять
его, потребовалось вливание некоторого количества алкоголя в организм,
переросшее после прихода из дукана Ильи в обычную холостяцкую пьянку. Кстати
говоря, в Южном Йемене никаких проблем со спиртным не было - в этой стране
ислам не был продекларирован государственной религией, а следовательно,
многие его запреты попросту игнорировались. Крепкие спиртные напитки, вино и
пиво можно было купить и в барах, и в государственных магазинах. Правда, там
все это стоило достаточно дорого, но советские офицеры получали так
называемый паек, распространяемый через кооперативный магазин в Аппарате. В
ежемесячный паек, помимо разной, в основном консервированной, еды, входили
бутылка водки 0, 75, две бутылки по 0, 5, две бутылки коньяку, две -
шампанского, две - крепленого вина, две - сухого, бутылка рижского бальзама
и ящик финского пива. Вся эта радость, естественно, не была абсолютно
бесплатной, но стоила сущие копейки. Если был какой-нибудь государственный
праздник, алкогольный ежемесячный паек автоматически удваивался.
Прибывший в Аден в конце октября Обнорский уже через несколько дней
получил на руки двойную норму на себя и на Илью, он еле дотащил все банки и
бутылки до дома. Маленькая тридцать четвертая комната стала напоминать
винный склад, что, естественно, способствовало быстрому сближению Андрея и
вернувшегося через день из Эль-Анада курсанта Новоселова.
Вскоре на огонек к ним заглянул Леха Цыганов, обладавший замечательным
нюхом на те места, где наливают. Ребята еще не успели дойти до кондиции,
когда в дверь постучали. Илья со вздохом пошел открывать - бригадные
переводчики не любили неожиданных вечерних стуков в дверь, потому что часто
оборачивались они срочным незапланированным отъездом в родную бригаду или
какой-нибудь работой, которую поручал отпускникам референт Пахоменко,
справедливо полагавший, что чем сильнее молодежь грузить, тем быстрее они
станут профессионалами. Ну и пить опять же будут меньше.
Но в этот раз гость пришел без неприятных известий: молодежь почтил своим
вниманием свой - капитан Виктор Кукаринцев, переводчик полковника Грицалюка.
Кукаринцев окончил в свое время ВИИЯ, был кадровым переводягой, за глаза
ребята называли его Кукой. Кука был удивительно похож на Пашку Америку из
знаменитого кинофильма "Трактир на Пятницкой", только глаза у капитана были
не живыми и веселыми, как у киногероя, а холодными и неподвижными. В отличие
от большинства переводчиков, походивших своей чернявостью и чертами лица на
представителей разных народов Востока, Кука был светло-русым и голубоглазым,
а вот черты его лица имели некую особенную размытость, абсолютную
заурядность. Андрей как-то раз поймал себя на мысли о том, что капитана
Кукаринцева можно было бы принять за человека любой профессии и
национальности - в зависимости от того, во что его одеть. Арабским Кука
владел не просто хорошо - он владел языком в совершенстве, правда, говорил
на нем с ярко выраженным мягким сирийским акцентом. В нем было что-то
неприятное - то ли холодный взгляд, плохо сочетавшийся с постоянной
полуулыбкой на тонких губах, то ли чрезмерная, какая-то змеиная гибкость
фигуры. Обнорский, отдавший занятиям дзюдо много лет и автоматически
оценивавший людей по их движениям как потенциальных противников, не хотел бы
встретиться с капитаном на узкой дорожке - несмотря на то, что Кука весил
килограммов на десять меньше Обнорского, его плавные движения выдавали
глубокое знание секретов рукопашного боя.
Странное впечатление производил капитан Кукаринцев... Тем не менее он был
"законным" переводягой, да еще старшим, поэтому его по традиции полагалось
встречать со всем возможным почетом и уважением.
Что ребята и сделали - без особого, впрочем, восторга. Однако Кука сразу
же легко вписался в вечеринку, начав с ходу травить разные смешные байки про
хабиров, от одной из которых Андрей чуть не лопнул от смеха.
- Я тогда в Сирию курсантом попал - вот как Илюха, - рассказывал Кука,
приняв две рюмки водки и расслабленно развалившись в кресле, - как раз война
с евреями шла. Ну, меня как положено - в бригаду и на фронт. Советник
попался - полный мудак, полковник Милосердов. Он почему-то вбил себе в
башку, что лучшая смерть для военного - это героическая гибель на поле боя,
так и лез под пули, и ладно бы сам, так и меня, сука, с собой тянул. Слава
богу, война быстро закончилась, и нас в Дамаск отозвали. Тамошний Аппарат в
так называемом Белом доме располагался, старшие офицеры по нему периодически
на дежурство заступали. И надо же такому случиться, что мой пенек дежурил,
как раз когда Хафиз Асад надумал по итогам прооранной кампании речь к народу
двинуть. Причем надумал к ночи: всех свободных переводяг сразу в Белый дом
дернули через приемник речугу слушать и переводить с ходу - каждый
предложение по очереди выхватывает и толмачит, а потом все это вместе
сводится на бумаге - и Главному, чтобы в курсе был.. А тогда в Дамаске
истерия была, все почему-то израильского десанта ждали, поэтому и мы прибыли
в Аппарат с автоматами и в касках. Расселись. вокруг стола, на котором
приемник стоит, автоматы на пол положили. Ждем. Тут Асад начинает говорить:
мы, мол, чуть было не взяли такие-то и такие высоты и населенные пункты
противника... А конструкцию такую выбрал для этого предложения, что
по-арабски это звучало так: мы взяли такие-то и такие-то высоты и населенные
пункты противника, а "чуть было не" выносилось в самый конец предложения
после длинного перечисления названий всех высот и населенных пунктов,
которые так и остались у жидов. Так вот, когда Асад начал перечислять все
эти названия, население ничего не поняло - решили, что свершилось чудо и что
все это на самом деле взяли. И начали салютовать выстрелами вверх из
автоматов и пистолетов. Так резво салютовали, что впечатление было - по
всему Дамаску начался ожесточенный бой... Мой Милосердов всю эту канонаду
услышал и как заорет: "Израильский десант!" И ничего умнее не придумал, как
послать на крышу нашего Белого дома Марата Сайфулина, переводчика из
мгимошников, которого по зрению на фронт не отправили - у него очки были со
стеклами сантиметровой толщины. Ну и папа - крупный политический
обозреватель, "Международную панораму" вел... Ма-ратик, естественно, хватает
автомат - и на крышу. Мы сидим спокойно - какой, в жопу, десант, все ведь
уже закончилось. Но тут вдруг слышим - с крыши длинными автоматными
очередями лупить начали... Тут даже мы растерялись - если нет десанта, то в
кого же тогда этот мгимошник лупит? А Милосердов, которому не удалось
героически погибнуть на поле брани, весь аж расцвел - хватает телефонную
трубку и кому-то докладывает, что Белый дом, мол, окружен израильским
десантом, ведем бой и т.д. А среди прочего вдруг заявляет: "Принимаю решение
на подготовку к ликвидации". Вот тут мы все по-настоящему перепугались,
потому что ходили слухи, что, дескать, весь Белый дом нашпигован взрывчаткой
и если что - достаточно нажать какую-то кнопочку, и общий привет... Бог его
знает, была эта кнопка или нет, но я-то знал, что, если она есть, - мой псих
ее обязательно нажмет. Очень уж ему хотелось героем стать. А Маратик, между
прочим, наверху не унимается - лупит себе и лупит из автомата, он ведь, гад,
на крышу с подсумком полез - как-никак четыре рожка... Мы с ребятами
переглянулись - и у всех на рожах мысль одна: про эту кнопку. Милосердов
между тем по всем советским учреждениям в Дамаске названивает - израильским
десантом пугает. Мы пере-шептнулись и, чтоб не дай бог этот мудак до кнопки
не дополз, решили электричество вырубить. Думали, что кнопка-то - она тоже
электрическая... Это потом уже нам объяснили, что если такая кнопочка и
была, то с автономным питанием... Короче, когда свет погас, Милосердов
совсем обезумел, заорал: "Провода перерезали, суки!" - и куда-то понесся,
завывая на ходу. Видать, кто-то в темноте, решив, что полковник к кнопочке
бежит, ему ногу подставил - и вошел мой хабир своим лбом аккуратно в дверной
косяк. И вырубился. А мы на крышу полезли за Маратиком, помню, радовались
еще, что этот ухарь гранат с собой не захватил... Там ведь что оказалось...
Когда Маратик из кондиционированного помещения вылез, у него очки сразу
запотели - ночь-то была душная, он их решил, было протереть, но от волнения
так руки тряслись, что уронил их с крыши-то. А без очков он не видел ни
хрена. Только размытые какие-то очертания. Напротив Белого дома стояло
здание корейского торгового представительства, мирный дом, где на крыше
простыни сушились, как на Востоке принято. Маратик с перепугу и сослепу эти
простыни за парашюты десантников принял и открыл беспощадный огонь... Слава
богу, не убил никого: корейцы люди дисциплинированные, как только стрельба
по дому пошла - попадали все на пол, так и лежали потом всю ночь...
Единственной жертвой "отражения еврейского десанта" стал один бедолага
прапорщик: он приперся в наше торгпредство водки шлепнуть, когда Милосердов
туда позвонил и сказал, что сброшен на город десант. Этого прапора выкинули
в сад и заперли двери: мол, ты военный, вот и охраняй нас. И этот прапор с
пистолетом Макарова всю ночь в саду просидел, от ужаса поседел полностью и
малость головой двинулся...
К концу рассказа Куки Обнорский смеяться уже не мог, а только подвывал
обессиленно. Леха Цыганов тоже ржал как сумасшедший, а вот Илья - обычно
смешливый - почему-то лишь улыбался.
Когда Обнорский выскочил в туалет, Новоселов увязался за ним и в сортире,
располагавшемся в левом конце террасы, негромко сказал Андрею:
- Я эту байку уже раньше слышал - от других людей и немного в другой
интерпретации... Если верить всем, рассказывавшим ее, получается, что в
Белом доме вокруг этого приемника чуть ли не весь наш институт сидел...
Обнорский удивленно поднял глаза на Илью, а тот торопливо зашептал:
- Ты с Кукой поосторожнее... Его после выпуска из нашей конторы никто
несколько лет не встречал и не видел... Слухи ходили, что он сразу в ВДА*
попал...
(ВДА - сокращенное разговорное название специального учебного заведения,
которое переводчики между собой называли Военно-дипломатической академией.
Официально это заведение называлось по-другому - Академией Советской Армии,
в ней готовили офицеров для выполнения специфических поручений партии и
правительства как за рубежом, так и на территории СССР.)
Андрей хотел было что-то сказать, но Илья взмахом руки оборвал его.
- Прикинь - он полгода уже в Йемене, живет без жены, но в отдельной
квартире. Всем рассказывает, что жена вот-вот приедет... Это притом, что с
квартирами полная напряженка, не хватает... И потом - подумай, зачем
Грицалюку переводчик, если он сам по-арабски чешет получше нас с тобой,
вместе взятых... Я сам однажды слышал случайно...
- И к чему ты это мне говоришь? - спросил начавший трезветь Обнорский.
- К тому! - огрызнулся Новоселов. - Ты что, совсем деревянный? Чтоб ты
повнимательнее был, вот к чему... А то есть у нас такие - "свои в доску,
носки в полоску", а потом, правда, по-другому выходит - "соски в тиски -
снимай носки". Понял?
- Понял, - ответил Андрей. - Спасибо, Илюха.
- Спасибо не булькает, - хмыкнул Новоселов, подходя к двери их комнаты.
Они застали у себя только Кукаринцева, сообщившего, что Цыганов принял
посошок и пошел баиньки.
- Мне тоже пора, - сказал Кука, пожимая ребятам руки и направляясь к
двери. - Да, я что сказать-то хотел - забыл совсем... Андрей, у тебя ведь
завтра в бригаде большое событие - "тропу разведчика" открываете? Мы с
шофером к вам заедем посмотреть, так что - готовьтесь принимать гостей. До
завтра...
После его ухода ребята несколько минут молчали, - а потом Андрей,
задумчиво почесав нос, сформулировал риторический вопрос:
- Интересно, а откуда он про "тропу разведчика" узнал? Семеныч сказал,
что ли?..
- В Управлении своем узнал, - ответил Илья и предложил:
- Давай перед сном на терраске покурим, а то у нас не продохнуть. Заодно
и проветрим...
Облокотившись на перила террасы, ребята закурили, глядя на невероятно
яркие звезды в бархатно-черном небе. Докурив свою сигарету до половины, Илья
негромко сказал Обнорскому:
- Андрюха, давай теперь так: все серьезные разговоры - только на улице. В
комнате - про баб, водку и книжки. Впитал?
- Ты что, думаешь, что Кука... - начал было Обнорский, но Новоселов
перебил его:
- Ничего я не думаю... Просто так лучше будет. У меня дружок один был с
"курса дураков"*, так вот он любил приговаривать: "Лучше перебздеть, чем
недобздеть".
("Курс дураков" - так называемые ускорники в ВИИЯ - афганисты и
португалисты; эти ребята получали через одиннадцать месяцев обучения звания
младших лейтенантов и направлялись соответственно переводчиками в
Афганистан, Анголу и Мозамбик. Те, кто возвращался через два года,
доучивались уже офицерами.)
- А почему в прошедшем времени? Почему был?
- Сбили его в прошлом году в Анголе - он на транспортнике
бортпереводчиком летал...
Ребята помолчали, потом Андрей швырнул вниз, на землю, взорвавшуюся
оранжевыми искрами сигарету и искоса глянул на Новоселова:
- Илюха, ты ведь меня не знаешь совсем... И я ведь не ваш - я
гражданский...
- Какая разница - гражданский, кадровый, вместе живем, вместе едим... А
насчет того, что мало знакомы, так я тебя проинтуичил. Вроде не похож ты на
суку потную...
Обнорский хмыкнул польщенно и скептически одновременно:
- А если ты все же ошибаешься?
Илья сделал последнюю затяжку, выкинул окурок и насмешливо глянул на
Андрея:
- Если ошибаюсь, - значит, ты гениальный актер, а я - мудак и мне не
повезло. Хотя ничего такого особенного я ведь тебе и не говорил, правильно?
Ладно, пошли спать, поздно уже, тебе завтра вставать сосранья...
"Тропой разведчика" в Седьмой бригаде называли полосу препятствий,
которую начали строить в месте новой дислокации бригады еще до прилета
Андрея в Аден. В Советской Армии эта полоса вряд ли кого-нибудь могла сильно
удивить, но в Йемене ее открытие стало довольно значительным событием в
жизни местных вооруженных сил.
"Тропа разведчика" занимала площадь, равную примерно футбольному полю, и
состояла из двадцати объектов разной категории сложности - трамплины, горки,
лесенки, лабиринты, рвы и стены, имитирующие развалины домов. Собственно
говоря, торжественное открытие "тропы разведчика" было несколько
преждевременным - полосу оставалось оборудовать огневыми рубежами, чтобы
проходящие ее десантники могли вести на ходу огонь по появляющимся с разных
сторон мишеням. Тем не менее ждать не стали, поскольку на мероприятие
заранее были приглашены большие шишки - начальник генерального штаба Алейла
и министр внутренних дел Али Ангар. Генерал Алейла был в Южном Йемене
человеком очень авторитетным и влиятельным, пожалуй, реальной власти у него
было побольше, чем у министра обороны. Поговаривали даже, что сам лидер
оппозиции Абд эль-Фаттах Исмаил - не более чем игрушка, марионетка в руках
Алейлы. Министр внутренних дел Али Ангар также принадлежал к клану
оппозиции, и то, что на открытие "тропы разведчика" в бригаду спецназа
приехали сразу два крупных оппозиционера и ни одного серьезного
представителя президента Али Насера, говорило о многом. Это была своего рода
демонстрация силы. Комбриг Абду Салих целовался и обнимался с высокими
гостями, а замполит майор Мансур выглядел мрачнее тучи - не улыбался, а
как-то нехорошо щерился... Разных офицеров понаехало много, прибыл и
Грицалюк со своим "подсоветным" - начальником местного ГРУ. Кука держался
поодаль от них, и Андрей убедился в справедливости слов Ильи о том, что
переводчик полковнику абсолютно не нужен - Грицалюк тараторил по-арабски,
как исправный пулемет.
Поначалу открытие "тропы разведчика" шло в лучших советских традициях:
длинную и маловразумительную речь о необходимости защиты революции от
посягательств империалистов сказал Алейла, его сменил Али Антар, а потом на
маленькую импровизированную трибуну забрался Грицалюк. Обнорский слушал его
вполуха: думал о своем и мечтал о том, чтобы эта нудная церемония поскорее
закончилась - стоять в строю бригады под набиравшим с каждой минутой силу
солнцем было утомительно. Между тем Грицалюк перегнулся с трибуны и что-то,
улыбаясь, сказал Алейле, начальник генштаба оживился и закивал. Грицалюк
выпрямился и закончил свое выступление неожиданно:
- Для того чтобы открытие полосы препятствий было настоящим, ее надо
обновить, как говорят в Союзе. Сейчас ее показательно пройдут два офицера -
йеменский и русский.
Бригада оживилась, загомонила в предвкушении зрелища. "Интересно, -
подумал Андрей, - кого из pycских он имеет в виду? Кукаринцев, что ли,
побежит?"
Однако Кука, одетый в легкие брюки и рубашку с короткими рукавами, явно
был экипирован не для физических упражнений. Грицалюк что-то сказал ему, и
капитан направился к Обнорскому:
- Ну, студент, не подведи - не зря же тебя шеф в своей речи в офицеры
произвел...
Андрей непонимающе закрутил головой, а Кука продолжил, улыбаясь:
- Давай, давай, выходи на рубеж и не срами отечество. Ты же у нас
спортсмен, для тебя эта полоса - раз плюнуть...
- Да, но... - растерялся Обнорский. - Я же никогда не пробовал...
- Вот и попробуешь заодно, - засмеялся Кука. - Все когда-нибудь случается
в первый раз...
Андрей обернулся к Дорошенко, но Семеныч ответил ему лишь
растерянно-умоляющим взглядом. Обнорский вспомнил слова Ильи о хабирах, сжал
зубы из пошел к двухметровому трамплину, с которого начиналась тропа. Там
его уже поджидал старший лейтенант Али Касем - командир взвода из
парашютного батальона (условно Седьмая бригада делилась на три батальона -
парашютно-десантный, диверсионный и батальон морской пехоты). Али Касем
ободряюще подмигнул Андрею. Этот офицер внешне сильно отличался от своих
йеменских собратьев и больше походил на европейца, чем на араба. Объяснялось
это просто - его мать была англичанкой, а отец - йеменцем.
Одетые в одинаковую пятнистую форму кубинского производства и обутые в
высокие шнурованные ботинки, Андрей с Али Касемом были похожи, как родные
братья, - оба смуглые, черноусые, с вьющимися волосами и прищуренными карими
глазами. Правда, Обнорский был выше старшего лейтенанта почти на голову, но
в Йемене практически нет высоких мужчин...
Генерал Алейла вынул из кобуры пижонский никелированный кольт и выстрелил
в воздух - Андрей понял, что старт дан, и, набирая темп, побежал к
трамплину...
Уже на середине тропы Обнорский очень пожалел о выпитом накануне - пот
заливал лицо, сердце вышибало изнутри ребра, а горячий воздух обжигал
ссох-шую гортань. Утешало лишь то, что Али Касему было явно не легче, хоть
он и опережал Андрея на несколько метров. Обнорский представил себе, с какой
иронией будут смотреть на него Кука с Грицалюком, если он проиграет этот
экспромтный забег, и у него открылось второе дыхание. Развалины дома он
прошел с Али Касемом ноздря в ноздрю, а на лесенке и переправе через ров
"по-тарзаньи" сумел вырваться вперед. Дальше шел лабиринт из колючей
проволоки, где нужно было передвигаться ползком по-пластунски, на этом
объекте Али Касем снова обогнал его, потому что в отличие от Андрея, видимо,
не боялся разорвать в клочья форму. Обнорский же, получивший камуфляжку
несколько дней назад, инстинктивно берег ее и из-за этого полз медленнее и
осторожнее. Снова стенка, потом бревно, кувырок в окно, прыжок через яму,
еще один ров с канатным мостом... У Андрея перед глазами начали плыть
оранжевые круги, он уже не слышал ничего, кроме собственного хриплого
дыхания, хотя Семеныч потом рассказывал, что, когда Обнорский и Али Касем
одновременно подбежали к последнему объекту, гвалт в бригаде стоял такой,
"будто сто тысяч обезьян перецарапались".
Последним объектом была семиметровая кирпичная стена, по обе стороны
которой сверху свисали по два каната: сначала надо было, упираясь ногами в
стену, вскарабкаться по канату наверх, а потом спуститься вниз таким же
макаром. Андрей не помнил, как ему удалось забраться наверх. Обессиленно
перевалившись через кромку стены, он с каким-то тупым равнодушием обернулся
и увидел, что Али Касем, которому до верха оставалось метра полтора,
сорвался вниз, растянулся на жестком песке, потом медленно встал и, шатаясь,
снова вцепился в свой канат... Обнорский свесил ноги на другую сторону стены
и начал спускаться. Сил ему хватило метра на два, потом ноги потеряли упор,
и он съехал по канату вниз, раздирая в клочья кожу на ладонях и пальцах...
Все плыло у него перед глазами, когда он подходил, качаясь, к генералу
Алейле. Начальник генштаба что-то сказал ему, Андрей ничего не понял, но на
всякий случай кивнул.
- Он поздравляет тебя и благодарит за пример, поданный йеменским
десантникам, - перевел Кукаринцев слова Алейлы и добавил от себя тихо:
- Поблагодари и честь отдай, рейнджер...
Обращать внимание на издевку уже не было ни сил, ни желания. Андрей молча
вытащил из-под пояса свой зеленый берет, надел его и поднес к правому виску
трясущуюся окровавленную ладонь. Алейла хмуро глянул ему в глаза, было
видно, что его расстроила неудача йеменского офицера, но потом генерал
улыбнулся, снял со своей руки массивные золотые часы и протянул их
Обнорскому.
- Держи, переводчик. Это тебе на память. Благодарю за службу.
На этот раз Андрей понял всю фразу без помощи Куки, он растерянно взял
часы и снова отдал честь...
Между тем высокие гости хлопали его по плечам, говорили комплименты, а
Обнорский только тупо кивал в ответ... Очухиваться он начал лишь в комнате
советников, куда его увел Семеныч, когда визитеры отправились на экскурсию
по бригаде. Дорошенко промыл ему руки перекисью водорода и наскоро
перебинтовал, он постоянно что-то говорил, бросая на Андрея виноватые
взгляды, но в смысл его слов Обнорский не вслушивался. Несмотря на то что он
выиграл и даже получил сказочный подарок (часы, судя по всему, действительно
были золотыми, да еще с какими-то камнями на циферблате), у него на душе
было муторно, как будто Грицалюк заставил его плясать голым перед арабами...
Если бы Грицалюк заглянул к ним в комнату чуть попозже, может быть, их
разговор и сложился бы по-другому. Но полковник ворвался к ним, когда Андрей
еще не успел прийти в себя. Хохоча, полковник шлепнул его по плечу и
обласкал:
- Молодцом, молодцом! Я Алейле сразу сказал, что мои люди круче! С меня -
сто грамм и пончик!
Он жизнерадостно засмеялся, а Обнорскому стукнула в голову дурная кровь.
Не раз ему говорила мама:
"Тяжело тебе будет в жизни, сынок, с таким характером..." Андрей медленно
выпрямился и, взглянув Гри-цалюку в глаза, вдруг выдал неожиданно для самого
себя:
- А я, товарищ полковник, не ваш!
В комнате стало очень тихо, Семеныч закрыл глаза от ужаса, а Грицалюк
удивленно повел головой и спросил:
- Ух ты! А чей же, если не секрет?
- Папин и мамин, - зло ответил Обнорский, стараясь унять противную дрожь
в коленях.
Грицалюк снова хохотнул, но уже без прежнего энтузиазма. Потом он перевел
взгляд на Дорошенко и бросил ему:
- Семеныч, будь другом, сбегай, найди моего Витю, пора домой
собираться...
Дорошенко с облегчением выскочил из комнаты на улицу, а Грицалюк медленно
опустился в пластиковое кресло и с интересом начал разглядывать Андрея.
- Ишь ты какой, прям конек-горбунок... А я-то надеялся, что мы будем
друзьями, поработаем вместе...
Обнорский сильно прикусил губу, чтобы не сказать еще чего-нибудь, - он
чувствовал, что и так уже наговорил лишнего. Грицалюк хмыкнул и продолжил:
- Да, видать, с тобой уже другие поработали... Не иначе как Колька Добрый
Вечер тебе мозги засрал... Не на тех ставишь, юноша...
- Я не понимаю, товарищ полковник, о чем вы... - начал было Андрей, но
Грицалюк властно перебил его:
- Хорош пиздеть. Все ты понимаешь! И я все понимаю... Смотри - тебе жить,
тебе карьеру начинать...
Полковник замолчал, словно давал Обнорскому возможность одуматься и
загладить вину, которой Андрей за собой не чувствовал, поэтому и не стал
прерывать паузу, просто стоял и смотрел в стенку перед собой.
Неизвестно, сколько бы продлилось это напряженное молчание, но тут
раздался стук в дверь и в комнату вошел Кука.
- Петр Борисович, машина подана. Алейла с Антаром дальше в Лахедж
собираются...
Полковник медленно встал, цыкнул зубом и, усмехнувшись, бросил Обнорскому
вместо прощания:
- Ну, как знаешь, юноша, как знаешь... Кстати, не забудь часы начфину
сдать - принимать от местной стороны подарки дороже пяти динаров
запрещается. Приказ 010 помнишь еще?
Кука, почувствовав настроение шефа, еле кивнул Андрею, как будто не сидел
накануне у него в гостях и не пил его водку...
...Весь оставшийся рабочий день Дорошенко в ужасе бегал по кабинету и
"дрочил" Обнорского, объясняя ему тонкости армейской субординации, а также
личные возможности полковника Грицалюка по стиранию в порошок и Андрея, и
его, Семеныча... Обнорский с тоской слушал нравоучения хабира, который так
разошелся, что даже выдал под конец настоящую притчу:
- Однажды в очень морозный день глупый воробей вылетел из дома и от
холода упал на дорогу. Приготовился вже помирать. Но мимо шла корова, решила
посрать и накрыла воробья лепешкой. В теплом говне воробей, мудак, отогрелся
и зачирикал от счастья, шо живой остался. То услышала кошка, вытащила
воробья из говна и съела. Мораль: не всякий, кто тебя обосрет, - твой враг,
не всякий, кто тебя из говна вытащит, - друг. А уж если попал в говно - то
сиди и не чирикай.
Как ни паскудно у Андрея было на душе, он не смог удержаться от улыбки и
мальчишеского вопроса:
- Да что я такого сделал, чтоб считать, что в говно попал?
Семеныч махнул рукой и ответил без своей обычной улыбки:
- Все мы тут, сынок, в говне по уши, кроме начальства... Хотя и оно
тоже... Только, может, не по уши, а по пояс...
Андрей не стал спорить с Дорошенко, понимая, что определенная
крестьянская сермяга в его наставлениях и опасениях была. Понимал он и то,
что из-за своего характера приобрел весьма могущественного врага. Или если
не врага (будет ли полковник ГРУ опускаться до вражды с сопляком
практикантом), то, во всяком случае, недруга...
...Руки у Обнорского зажили быстро благодаря Лехе Цыганову. В Адене из-за
жары и чудовищной влажности любая царапина могла стать проблемой и гнить
неделями, но у Цыганова, сидевшего с советниками на загадочном и
таинственном острове Сокотра в Индийском океане, было в загашнике
чудодейственное снадобье, которое сокотряне называли "кровь дракона" (в
Адене оно было известно как "кровь семи братьев"). Снадобье это представляло
собой особым образом обработанную смолу какого-то дерева. (На Сокотре
встречались десятки видов флоры, которые не росли больше нигде в мире.) Эта
смола цвета темного рубина считалась в Йемене национальным достоянием и была
запрещена к вывозу. По легендам, "кровь семи братьев" помогала от всех
болезней и даже якобы могла восстанавливать утраченную девственность.
Цыганов же, у которого был небольшой запас этой смолы, отрекламировал ее
коротко: "Рядом с ней разное мумие сра-ное просто отдыхает". Андрей во
всякое шаманство, знахарство и колдовство не верил, но после того как Леха,
разжевав несколько кусочков смолы, растер получившуюся кашицу по ободранным
ладоням и пальцам Обнорского, раны затянулись буквально за пару дней, а на
месте сорванной до мяса кожи появилась новая, молодая...
В Тарике о событиях в Седьмой бригаде в день открытия "тропы разведчика"
известно стало моментально - не иначе Семеныч растрепал, - и Андрей начал
превращаться в фигуру если не широкоизвестную, то, по крайней мере,
популярную. Сплетни, как всегда, круто преувеличивали его подвиги.
Докатившаяся до Обнорского волна слухов, в частности, утверждала, что он
успел пройти полосу препятствий дважды, пока йеменский офицер плелся до
финиша, а за это Алейла подарил ему личное именное оружие, двухкассетный
магнитофон "Sharp 777", часы, платиновую зажигалочку и французский столовый
сервиз на двадцать четыре персоны.
В бригаде же авторитет Андрея едва ли не сравнялся с авторитетом
Дорошенко, которого солдаты и офицеры называли Абу Мазалла и считали кем-то
вроде заместителя Господа Бога по парашютным делам. К Обнорскому с детской
непосредственностью постоянно подбегали поздороваться молодые солдаты и
офицеры - некоторые делали это по несколько раз в день. Что касается
старшего лейтенанта Али Касема, то он, естественно, переживал свое
поражение, но на Обнорского зла не затаил, наоборот, пока у Андрея были
забинтованы руки, он раскуривал ему сигареты, бегал за лимонадом в дукан и
вообще старался всячески ухаживать и выказывать свое расположение. Впрочем,
мирская слава, как известно, недолговечна, и через несколько дней в бригаде
появились новые кумиры - палестинские инструкторы.
Их было трое: майор, капитан и старший лейтенант. Представляясь
командованию бригады и присутствовавшим при этом Дорошенко с Обнорским, они
называли лишь свои воинские звания и клички. Майора звали Профессором,
капитана - Сандибадом", а старшего лейтенанта - Мастером. В Южном Йемене
жило много палестинцов - вокруг Адена кольцом располагались лагеря беженцев,
ушедших из Ливана в 1982 году, пос - ле сдачи Бейрута израильтянам, но в
этих лагерях концентрировались в основном бойцы арафатовских соединений
"Фатх" и их семьи. Троица, всплывшая в Седьмой бригаде, относилась к
враждовавшему с Арафатом Фронту национального спасения Палестины - эта
организация имела более левую, почти прокоммунистическую ориентацию. Членов
ее боевых отрядов называли федаинами, и даже друг друга они знали лишь по
кличкам - подлинные имена держались в строгом секрете, чтобы затруднить
работу израильским спецслужбам. Да и клички время от времени менялись и
перетасовывались.
(Абу Мазалла - отец парашюта (арабск.). Сандибад - арабское произношение
имени героя сказок, известного в нашей стране как Синдбад-мореход.)
Андрей не знал, кто и почему принял решение о направлении к ним в бригаду
палестинских инструкторов, но догадывался, что этот вопрос обсуждался на
самом-самом верху. Вспомнил он и о том, что Царьков предупреждал его о
скором появлении палестницев и даже прямо обозначил свой чрезвычайный к ним
интерес. Почему? Этого Обнорский также не понимал и не знал, но он уже
постепенно учился не мучить себя понапрасну теми вопросами, ответы на
которые может дать лишь время или случай...
К слову сказать, Царьков был прав и в том, что народ в бригаде спецназа
подобрался действительно пестрый: двое русских и трое палестинцев были в ней
далеко не единственными иностранцами, одна рота из батальона коммандос,
например, полностью состояла из северян - эмигрантов из Северного Йемена,
которых в Сане давно заочно приговорили к смертной казни за подпольную
"революционную деятельность"; в других ротах и батальонах попадались иранцы,
индусы, пакистанцы, сомалийцы, эфиопы, афганцы, а также какие-то странные
типы неопределенной национальности. Правда, практически все офицеры были
все-таки гражданами НДРЙ, но они почти поровну делились на сторонников
президента Али Насера и приверженцев клана Абд эль-Фаттаха. Андрей с трудом
понимал, как такой взрывоопасный человеческий коктейль смог бы в случае
необходимости выполнять боевые задачи, но пока все умудрялись сосуществовать
довольно мирно - по крайней мере на первый, не очень глубокий, взгляд.
Палестинские инструкторы быстро влились в повседневную жизнь бригады.
Капитан Сандибад начал преподавать личному составу рукопашный бой, Мастер
учил ставить и обезвреживать мины, взрывные устройства и разные ловушки, а
Профессор... С Профессором было сложнее. Угрюмый красивый майор, чье лицо
несколько портили странные белые пятнышки, занимался только с офицерами и
читал им какие-то лекции. О чем шла речь на этих занятиях, Андрей не знал -
под разными предлогами русских тактично, но достаточно твердо в аудиторию,
где работал Профессор, не пускали. Однажды Обнорский не выдержал и попросту,
в лоб спросил комбрига Абду Салиха: что за лекции читает Профессор?
Подполковник улыбнулся неподражаемой улыбкой, в которой одновременно таилось
с десяток оттенков, и ответил:
- Он рассказывает об истории арабского народа... И быстро перевел
разговор на другую тему.
При всей своей таинственности и загадочности палестинцы относились к
Дорошенко и Обнорскому весьма доброжелательно, и Андрею было нетрудно
сблизиться с ними, в основном, правда, с Мастером и Сандибадом. Помогло
этому то, что палестинский диалект Обнорский понимал гораздо лучше
йеменского, к тому же инструкторы были людьми достаточно образованными,
говоря с Андреем, учитывали, что он всего лишь практикант, и старались
произносить слова отчетливо и не так быстро, как йеменцы. Мастер не делал
секрета из своих занятий, Андрей ходил к нему каждый день и вскоре мог уже
не только навскидку различать типы мин и взрывчатых устройств, не только
устанавливать и снимать их, но и смастерить "бомбу" своими руками из
подручных средств - в руках Мастера взорваться могло, казалось, что угодно,
он показывал, как изготовить взрывчатку из мыла, стирального порошка,
жидкого газа для заправки зажигалок... Его пальцы казались пальцами
пианиста, но больше всего Андрея поражало невероятное спокойствие Мастера,
когда он держал в руках, разные штучки, способные разом уничтожить чуть ли
не треть бригады... Мастер видел любопытство Обнорского, и ему это было,
видимо, приятно - каждый профессионал нуждается в благодарном зрителе и
слушателе, йеменцы же занимались не очень хорошо, часто отвлекались, зевали
и на следующий день забывали половину из того, чему научил их инструктор. Но
Мастер был терпелив и повторял одно и то же десятки раз, вырабатывая у своих
учеников почти рефлекторный автоматизм...
С Сандибадом Андрей сошелся еще ближе. Как только у Обнорского зажили
руки, он взял за правило начинать каждый день в бригаде с прохождения "тропы
разведчика". Андрею нравилось ощущение растущей силы и ловкости, да и было у
него какое-то странное предчувствие, какое-то предощущение, что все
приобретаемые им в бригаде спецназа навыки очень скоро должны ему помочь...
Однажды Обнорский заметил, что за тем, как он проходит "тропу", наблюдает
палестинский капитан. Андрей смутился, как будто его поймали за игрой в
куличики в детской песочнице, однако в темных прищуренных глазах Сандибада
не было даже тени насмешки. Палестинец внимательно разглядывал Обнорского,
как будто решал для себя что-то. Потом он подошел к Андрею и абсолютно
серьезно сказал:
- Ты убит.
- Что?! - растерялся Обнорский. - Я не понял... В каком смысле?!
- Смотри, - палестинец зашагал к объектам "тропы", - как ты преодолеваешь
препятствия? Ты же живая мишень! Как ты перелезаешь через стенки? Хватаешься
за край, подтягиваешься, высовываешься из-за стены по пояс... Если с той
стороны идет стрельба, все пули - твои!
- А как надо?
Странное дело, Обнорский всегда был крайне самолюбивым парнем, болезненно
переживавшим замечания и критику, однако Сандибад говорил настолько спокойно
и доброжелательно, что гонор Андрея продолжал мирно спать. Сандибад молча
снял с головы берет, сунул его сзади за ремень и все так же молча, без паузы
и подготовки пошел по объектам. Он двигался не особенно быстро, но
удивительно плавно и в то же время - резко, уверенно, сильно... Его
движения, наверное, отличались от движений Обнорского в той же степени, в
какой отличался бы бег по лесу матерого волка и пусть сильного, но домашнего
городского пса. Для Андрея само прохождение "тропы" было в каком-то смысле
целью, для Сандибада - только средством, и не более того. Целью для
палестинца было - выжить, не позволить себе стать мишенью. У Обнорского по
спине побежали невольные мурашки, когда он попытался представить себе, какую
страшную школу пришлось пройти капитану, чтобы научиться так двигаться...
Сандибаду было, видимо, немногим больше тридцати, но его очень старила
густая проседь в черных, слегка вьющихся вопросах, поэтому при первом
знакомстве он показался Андрею чуть ли не стариком. Однако этот "старик",
легко пройдя "тропу", почти даже не вспотел и уж никак не качался, как
Обнорский после своего дебюта. Глянув на изумленное лицо Андрея, Сандибад
мягко улыбнулся в густые усы, а Обнорский неожиданно для себя попросил:
- Научи меня так же.
Капитан кивнул, как будто ждал этой просьбы, и с того дня начал свои
индивидуальные занятия с Андреем. Теперь Обнорскому приходилось не просто
бежать, ползти, прыгать и перекатываться по объектам "тропы", но и
уклоняться от мелких камешков, которые метал в него прячущийся за различными
укрытиями Сандибад. Надо сказать, что палестинец Андрея не жалел - камни
хоть и были мелкими, но летели с такой силой, что после их попадания на теле
оставались заметные синяки...
Постепенно Сандибад начал показывать Обнорскому некоторые элементы
странного рукопашного стиля - эти приемы не были похожи ни на один из
известных Андрею видов единоборств, в них не было абсолютно никакой внешней
красивости, но они были действенны и опасны, как боевой нож.
- Забудь о своем дзюдо! Это все танцы, - с легкой иронией советовал
капитан Обнорскому, и Андрей даже не пытался с ним спорить - в самом начале
он однажды попробовал потягаться с палестинцем (все-таки Обнорский был
мастером спорта по дзюдо, а на тренировках в сборной "Буревестника" ребята
показывали друг другу и кое-какие штучки, никак не относящиеся к спортивной
борьбе). Сандибад, казалось, даже не сопротивлялся, - Андрей легко поймал
его на прием и красиво перебросил через себя, но в тот момент, когда капитан
уже падал на песок, на Обнорского вдруг навалилась мягкая тьма, и очнулся
он, лежа на горячем песке и глядя в блеклое, словно застиранные джинсы,
небо... Сандибад спокойно сидел рядом на корточках и курил. Увидев, что
Андрей очнулся, палестинец вдруг неожиданно погладил его жесткой ладонью по
волосам. - Твоя проблема в том, что ты запрограммирован на бой по правилам.
А в настоящем бою их нет. Пока ты бросал меня, я мог убить тебя раз пять...
Вставай.
Обнорский молча встал, мотая кружившейся головой. Палестинец глянул ему в
глаза.
- Я бью тебя в голову - что ты делаешь? - Сандибад замедленно обозначил
движение своей правой руки к голове Андрея, тот немедленно выставил левый
блок. - Ошибка, - покачал головой капитан. - Забудь про блоки, ты должен
бить сквозь удар. Блоки - это потеря времени, которого в бою нет. Твой удар
должен быть единственным и окончательным. Смотри внимательно...
В тот день Андрей еле доплелся до комнатки советников, где обычно они с
Семенычем приводили себя в порядок перед окончанием рабочего дня. Сандибаду
он на прощание угрюмо сказал:
- Я никогда не смогу этому научиться. Капитан рассмеялся и взъерошил
Андрею волосы.
- Когда я начинал, я был старше, чем ты сейчас, и намного хуже
подготовлен... Я не так уж многому могу тебя научить, как тебе кажется. Есть
два более серьезных учителя, пусть Аллах убережет тебя от встречи с ними.
- Кто это? - вскинул голову Обнорский. Сандибад улыбнулся своей странной,
совсем невеселой улыбкой и ответил после короткой паузы:
- Первый учитель - это день, когда будут хотеть убить тебя, а ты сумеешь
прожить его... А второй - это день, когда ты сам возьмешь чью-то жизнь. То,
чему тебя могут научить эти два учителя, нельзя получить ни от какого
сэнсэя-человека.
Палестинец о чем-то задумался, лоб его прорезала вертикальная морщина, а
потом он медленно провел ладонью по лицу, словно стирая с него следы
каких-то очень невеселых воспоминаний.
- Сандибад, - тихонько окликнул его Андрей, - почему ты согласился меня
учить?
Капитан еле заметно вздрогнул, мотнул головой и сказал хрипло, глядя в
сторону:
- Ты очень похож на моего младшего брата...
- Правда? - улыбнулся Обнорский. - Мне дома всегда говорили, что лицо у
меня восточное. Это от отца, его даже в институте чеченом звали... А где
твой брат сейчас?
- Он... умер.
Сандибад быстро пожал Андрею руку, резко повернулся и пошел прочь, а
Обнорский долго смотрел ему вслед и думал о том, какое странное,
двойственное впечатление производит палестинский капитан: с одной стороны, в
нем чувствовалась доброта, доходящая почти до незащищенности, а с другой -
страшная уверенная сила, потенциальная смертельная опасность...
Дорошенко был не в восторге от того, что Андрей столько времени проводил
с палестинцами, ворчал, но ничего Обнорскому не запрещал, казалось, что
после случившегося на его глазах конфликта с Грицалюком он начал немного
побаиваться своего переводчика. Ничего не сказал Семеныч даже тогда, когда
Сандибад подарил Андрею зеленую палестинскую форму. Форма была замечательной
- легкой, с накладными карманами на брюках и на рукавах рубашки, ее можно
было надевать прямо на голое тело, и она не драла, не царапала кожу, как
родная камуфляжка Седьмой бригады. Обнорский так обрадовался подарку, что
немедленно облачился в обновку, подсознательно представляя, какое
впечатление он произведет на хабирских жен в Тарике.
После первого месяца воздержания Андрей заметил, что его мысли, о чем бы
он ни думал, в конечном счете с маниакальным упорством сворачивают в сторону
баб. Ничего удивительного в этом, в принципе, не было - ну о чем, интересно,
может думать месяц не трахавшийся здоровый парень, которому совсем недавно
стукнул двадцать один год? Между тем с женским полом налицо были явные
проблемы - сложность сложившейся в этой сфере обстановки Обнорскому доступно
растолковал Леха Цыганов накануне своего отлета на Сокотру. К тому времени,
когда Лехе и его советникам выделили наконец транспорт для убытая на их
забытый Богом и Аллахом остров в Индийском океане, все остальные бригадные
советники и переводчики уже разъехались по своим точкам. Леха и Андрей
остались в каменной казарме одни, поэтому проводы Цыганова (самолет улетал
утром) были совсем невеселыми. Леха от предвкушения тоски очередного долгого
сидения на Сокотре пил как зверь и безостановочно матерился. Обнорский
старался алкоголем не увлекаться, помня о том, что на следующий день его
снова будет гонять Сандибад. Взгляд Андрея упал на плакат с полуголой дамой,
прикрепленный к стене в Лехиной комнате, и Обнорский заегозил в кресле:
- Слушай, Леха, а как тут с бабами?
Цыганов влил в себя очередную порцию водки, судорожно закурил и ответил,
гадко улыбаясь:
- С бабами, старичок, здесь хорошо. Вот без баб - плохо.
- Да я серьезно спрашиваю...
- А ты что, думаешь, я шучу? Очень плохо тут без баб, сперма на уши
давит.
Андрей крякнул и решил тоже выпить. Запив водку апельсиновым соком, он
отдышался и продолжил расспросы с деланным безразличием:
- Ну и как вы эту проблему решаете?
- Какую? - прикинулся валенком Леха.
- Ну эту... со спермой на ушах?..
- Что, Андрюха, приперло?
- Да нет, - в свою очередь дурканул Обнорский. - Это я так, из чисто
этнографического интереса...
- Ну, если из чисто этнографического интереса, то я тебе скажу как
родному - бляди в Адене есть... Но! - Леха поднял вверх указательный палец и
выдержал эффектную паузу, с садистским наслаждением глядя на замершего
Андрея. - Но! Все, старичок, непросто. Диспозиция тут такая: основной боевой
отряд аденских шлюх базируется в Шейх-Османе, есть там милое местечко с
душевным названием Дар-эс-Саад. И в общем, не сказать, чтоб цены там были
атомные - пять динаров всего за удовольствие. Но вот какие перед нашим
братом проблемы встают: то, что эти бляди страшны, как вся моя жизнь, это
еще ничего, нет некрасивых баб, бывает мало водки. Хуже другое - они почти
поголовно болеют разными кошмарными болезнями, по крайней мере сами арабы
так говорят... Но и это не самое страшное. С трудом, но в Адене можно найти
гандоны. Серьезнее другое: для того чтобы потрахаться, здесь нужна машина -
подъезжаешь, снимаешь, увозишь, трахаешь, привозишь. У нас с машинами
печально. Это один аспект проблемы. Второй заключается в том, что, если тебя
возьмут за жопу - грубо говоря, засекут или заложат, - как говорится, пишите
письма мелким почерком: Союз, волчий билет, кандалы - каторга - Сибирь.
Прецеденты были. Месяцев пять назад один хабир из Бадера приволок к себе
домой шармуту. И по причине невероятной своей чистоплотности погнал эту
красавицу в душ. Но хабир есть хабир - мыла нормального он ей дать
пожмотничал, отсыпал полстакана китайского стирального порошка... Потом все
было нормально, ночь любви, туда-сюда, а через день эта шлюха явилась к заму
Главного жаловаться - у нее вся кожа пошла чирьями, она решила, что хабир ее
чем-то заразил. Это уже потом выяснилось, что у нее было банальное
раздражение от китайского порошка... Ну а хабира, ясное дело, выслали...
Второй кошмарный случай был у нас в Тарике - месяца за два до твоего приезда
был тут переводяга один, Юрка Белоусов, лейтенант из мгимошников. Этот
умудрился с одной здешней мадам столковаться - она от гарнизона недалеко
живет. Юрика сгубила жадность. Он за любовь расплачивался стульями из
ленинской комнаты - в Йемене, как ты знаешь, лесов нет, дерево на вес
золота, а стулья в нашей ленинской комнате раньше все были деревянными, из
Москвы привезенными. Юрка каждый раз, когда ночью на свидание шел, два стула
с собой прихватывал в качестве гонорара. На них, кстати, и трахался. Ему бы
вовремя остановиться - да увлекся пацан, осторожность потерял. А наш
замполит товарищ Кузнецов заметил, что стулья из ленинки пропадают, ну и
устроил засаду - у замполита времени-то вагон, сам понимаешь. Он днем спал,
а ночью караулил и выследил Юрку все-таки... Скандал был жуткий, поскольку
стулья были не откуда-то, а из ленинской комнаты. Юрику сгоряча чуть было
даже политику не пришили, но потом решили обойтись одной аморалкой -
парню-то все равно хватило, его отсюда с такой сопроводиловкой выслали - ни
одна тюрьма не примет...
Леха прервал свою лекцию для приема очередной дозы, видно было, что он
тоже разволновался.
- Ну и... - поторопил его Обнорский, подождав, пока Цыганов заест водку
ложкой кабачковой икры.
Леха вытер рот ладонью и продолжил:
- Ну и жопа полная... В принципе, в гарнизоне полно хабирш. Некоторые
бабы месяцами не видят своих мужиков, которые в бригадах торчат, - сам
понимаешь, можно было бы тут попробовать чего-нибудь поймать... Но тут
другая проблема - этическая. Кстати, не смейся, это я серьезно. Понимаешь,
не принято тут так - свои же не поймут. Прикинь - мужик в бригаде парится,
неизвестно, вернется в Аден живым-здоровым или нет, а ты с его бабой
трахаешься... Совсем западло получается...
- Ну а как же проблему решаете-то?! - чуть было не взорвался Обнорский,
заподозрив, что Леха снова начал над ним глумиться.
Однако Цыганов был абсолютно серьезен:
- Не ори, не дома. И дома, кстати, не ори. На безрыбье, Андрюха, как ты
понимаешь, и рак рыба, на бесптичье и жопа - соловей, а на безбабье... на
безбабье и кулачок - блондинка...
Леха тяжело вздохнул и снова налил себе водки в стакан. Обнорский в
полном обалдении уставился на него и надтреснутым голосом промямлил:
- Не понял... В каком смысле? Цыганов выпил и со снисходительной
мудростью старшего товарища пояснил:
- В том смысле, что "да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое" -
все в душ. И там тихо сам с собою, левою рукою... Только так.
- Не может быть!! - подскочил в кресле Андрей. Леха усмехнулся, хотел
было что-то объяснить, но сил у него хватило лишь на то, чтобы выразительно
махнуть рукой и уснуть прямо в кресле.
Лекция Цыганова тягостно подействовала на психику Обнорского, и он начал
бороться со своими нормальными мужскими желаниями увеличением физических
нагрузок во время тренировок в бригаде. Тем не менее подсознательно Андрей
все же пытался произвести какое-то впечатление на женщин гарнизона, в
смутной, полупризрачной надежде на то, что "вдруг что-нибудь да обломится".
Потому так и обрадовался Обнорский подарку Сандибада - зеленая палестинская
форма ему определенно шла. Впрочем, пощеголять в ней Андрей не успел -
буквально в первый же день, вернувшись из бригады в обновке, Обнорский
нарвался на заместителя Главного военного советника по политической части
полковника Кузнецова, замполит сразу поставил Андрея по стойке "смирно" и
долго распинался на тему "единообразия установленной формы одежды".
Кузнецову делать в Тарике было особенно нечего, поэтому он радовался
малейшей возможности употребить власть в отношении "любимого личного
состава". Пропесочив Обнорского вдоль и поперек, замполит приказал
немедленно переодеться, закончив выволочку фразой:
- А то ишь палестинец какой выискался!
Поскольку товарищ полковник "имел" Андрея прямо посреди гарнизона, многие
эту сцену наблюдали, и с того дня к Обнорскому прочно прилепилась кличка
Палестинец. (Кстати сказать, его многие йеменцы принимали за палестинца: во
время нечастых вылазок в Аден торговцы в Кратере так и зазывали его к себе:
"Йа Фалястини, йа Фалястини! Идхуль бнашрибу, ш-шай!"") (Эй, палестинец, эй,
палестинец! Заходи, чаю попьем! (арабско-йеменский диалект).
Ну а форму, подарок Сандибада, пришлось Андрею спрятать на дно чемодана,
как он думал - до возвращения в Союз. Судьба потом распорядится иначе, и
если бы Обнорский заранее знал о ее жестоком капризе - он, возможно, просто
сжег бы свою палестинку... А может быть, и нет... Да и что толку гадать на
тему: а что было бы, если...
Дни мелькали с удивительной быстротой, похожие один на другой, но скучать
Обнорскому было вовсе некогда - в начале декабря из Союза прибыл наконец
старший советник командира бригады подполковник Громов. Этот абсолютно
квадратный (по габаритам) офицер до прибытия в Йемен занимал должность
начальника штаба Изяславской бригады спецназа.
Громов с первого же дня дал понять Семенычу и Обнорскому, что с ним "не
пропадешь, но горя - хватишь". Представившись своим новым подчиненным по
званию и фамилии, Громов честно предупредил:
- Драть буду обоих - как котов!
После чего помолчал, подумал немного и добавил:
- Но называть меня можете Дмитрием Геннадиевичем...
На самом деле старший советник оказался вовсе не таким уж грозным
солдафоном, каким хотел казаться, - он даже приятно поразил Андрея своей
начитанностью, которая, впрочем, объяснялась просто: жена Дмитрия
Геннадиевича всю жизнь проработала в школе учительницей литературы и
русского языка. Видимо, от нее Громов перенял страсть не только к чтению, но
и к писанию - он с ходу начал заваливать командование бригады письменными
методическими разработками и рекомендациями, которые Андрей должен был
переводить на арабский в письменном же виде. Работы у Обнорского резко
прибавилось, но он не жаловался - чем больше на него наваливали, тем быстрее
проходил день, да и в освоении языка у Андрея наметились явные успехи: к
новому, 1985 году он, конечно, еще не владел арабским в совершенстве, но
говорил и понимал уже вполне сносно.
Второй страстью Дмитрия Геннадиевича была стрельба. Именно с подачи
Громова ускоренными темпами в бригаде закончилось оборудование огневых
рубежей и началась каждодневная подготовка. К тренировкам Обнорского с
Сандибадом старший советник относился почему-то иронически, часто повторяя:
- Запомни, Андрюша, самый лучший прием в бою - это автомат Калашникова.
Стрелял подполковник действительно классно - с обеих рук и из любых
положений, практически из любых видов стрелкового оружия. Он же начал
стрелковое обучение личного состава бригады по сложной программе - стрельба
лежа, стоя, сидя, на бегу, днем, ночью, по звуку, по силуэту, по шороху...
Поскольку Андрей присутствовал на каждом занятии и переводил наставления
Громова, то и сам смог вдоволь попрактиковаться, довольно прилично освоив
вскоре автомат, пистолет, ручной и станковый пулеметы, а также гранатомет
РПГ и безоткатное орудие Б-10.
Успехи Обнорского признал даже не склонный к комплиментам Громов.
Однажды, когда Андрей сумел пройти "тропу разведчика" со стрельбой из
автомата и двух пистолетов - и не просто прошел, а поразил все мишени, да
еще сэкономил патроны, - подполковник только крякнул.
- Тебя так погонять еще - глядишь, и нормальный десантный офицер
получился бы. Мог бы бросить свои иероглифы и служить, как нормальные
люди...
Иероглифами Громов называл арабскую вязь переводов.
Как ни странно, больше всего Обнорский выматывался не на практических, а
на теоретических занятиях: Дмитрий Геннадиевич читал офицерам лекции по
тактике, а Андрей потел от огромного количества незнакомых терминов,
значения которых он и по-русски-то не очень понимал. Но Громов, как ни
странно, оказался мужиком терпеливым и способным к пояснениям, не то что
один советник из Шибама, который, говорят, орал на своего
переводчика-таджика: "Как я тебе, мудаку, объясню, что такое
рекогносцировка, если это слово и так понятное?! Рекогносцировка - это
ре-ког-нос-ци-ров-ка! Понял?"
Не мучил подполковник Андрея и дурацкими хабирскими вопросами типа: "Если
в арабском языке нет мягкого знака, то как же ты переводишь слово "конь"?"
Обнорскому вообще иногда казалось, что солдафонство Громова - это всего лишь
маска, удачно выбранный способ существования... Впрочем, вполне могло
статься, что на самом деле подполковник был еще более непростым - пару раз
почудилось Андрею, что Громов понимает арабскую речь, но, с другой стороны,
это могло быть всего лишь игрой воспаленного воображения, постепенно
въедающейся в кровь привычки предполагать в любом малознакомом человеке
двойное-тройное дно. Мощный импульс для развития такого взгляда на
окружающих его людей дал палестинский майор Профессор. Однажды он подошел к
Обнорскому, долго оживленно говорил ни о чем, а потом, изменив интонацию,
вдруг сказал медленно и отчетливо на классическом литературном арабском:
- Нам очень трудно - мы ждем писем, но никто не пишет... Это большая
проблема, когда долго нет писем от друзей. Начинает казаться, что друзья
просто забыли про тебя...
- Какие друзья? - растерялся Обнорский. Профессор улыбнулся в ответ и
сказал так же медленно и отчетливо:
- У каждого человека есть друзья. Или были в прошлом. Важно понять - были
они или есть..,
Обнорский понял, нет, скорее почувствовал, что за этими словами кроется
какой-то подтекст, прочитать его он, естественно, не смог, но в тот же день
пересказал дословно разговор Царькову. Комитетчик никак своего удивления не
выказал, но нахмурился и долго сидел молча, о чем-то напряженно размышлял.
Пару раз он оценивающе окидывал взглядом Обнорского и наконец сказал:
- Им действительно тяжело: палестинцы - люди без родины. Не дай бог
никому такого. Вы, Андрей Викторович, должны морально поддерживать этого
Профессора, скажите ему как-нибудь невзначай, что у вас те же самые проблемы
- перебои с почтой из Союза, то да се, но, несмотря на задержки с письмами,
вы в своих друзьях уверены, а письма - письма просто в пути...
Андрей удивленно поднял глаза на комитетчика и сначала хотел было его
спросить: зачем, мол, ему говорить про своих друзей Профессору, - но в
последний момент он почему-то передумал и просто молча кивнул. Царьков еще
некоторое время испытующе смотрел на Обнорского, анализировал выражение его
глаз, потом доброжелательно улыбнулся:
- Вы способный человек, Андрей Викторович. У вас есть все данные для...
Для хорошей карьеры. И главное - я слышал, что вы совсем не болтливы. Это
качество особенно редко встречается у современных молодых людей...
На следующий день Профессор вновь подошел к Обнорскому, и Андрей поведал
ему про свои проблемы с почтой от друзей. Кстати, сказал он палестинцу
чистую правду: заканчивался уже второй месяц его пребывания в НДРЙ, а он еще
не получил из дому ни одного письма, хотя свой йеменский адрес отослал
родным и друзьям буквально сразу же. (Этот "йеменский" адрес был весьма
занятным - Москва-500, п/я 717-"Т".)
Профессор после слов Обнорского повеселел и закончил разговор
фаталистической арабской присказкой:
- Куллюна фи йад-улла*.
Все мы в руке Аллаха (арабск.).
Обнорский, естественно, не задавал никаких вопросов Профессору, но с
этого момента он не сомневался, что между палестинским майором и Царьковым
существовала некая странная связь, позже он окончательно утвердился в этом:
Профессор подходил к Андрею еще несколько раз и говорил какие-то
малозначащие фразы, выделяя их значительностью интонации. Царьков, после
того как Обнорский пересказывал ему эти фразы, обязательно "советовал", что
сказать в ответ. Как ни был Андрей несведущ в разных шпионских играх, но и
то сразу догадался, что у Царькова с Профессором идет странный диалог, в
котором Обнорскому уготована роль почтового ящика.
Андрей долго недоумевал, почему его, неопытного практиканта, включили в
какую-то явно серьезную игру, но потом понял, что у Профессора с Царьковым,
видимо, просто не было другого выхода - палестинские инструкторы жили в
бригаде практически безвыездно, словно опасались чего-то... Постичь смысл
диалога Обнорский даже не пытался, но интуитивно ему казалось, что Профессор
все время спрашивает о чем-то Царькова, а комитетчик просит подождать и не
волноваться.
Впрочем, вскоре и этот непонятный разговор палестинского майора и
русского комитетчика потерял для Андрея остроту новизны, стал привычной и
немного скучной обязанностью, более того, поскольку ничего экстраординарного
не происходило, Обнорский начал относиться к пустым, но многозначительным
фразам! Царькова и Профессора иронически, как к неинтересной игре, в которую
вдруг решили поиграть впавшие в детство серьезные дяди.
Кстати говоря, похожие чувства Андрей начал испытывать и ко всей
окружавшей его действительности. Вс„ ему казалось немного театральным,
декоративным, как будто взрослые люди, сговорившись, напустили на себя
важность, таинственность и озабоченность, играя на самом деле в
широкомасштабную версию "Зарницы". Происходящая переоценка была естественной
- ни в Седьмой бригаде, ни в Адене ровным счетом ничего интересного или
опасного не происходило, поэтому острое чувство тревоги, нахлынувшее на
Андрея в день его прилета в Йемен, постепенно почти полностью исчезло. Но,
как оказалось, ненадолго.
Сразу после Нового года (его в Тарике отметили шумно и очень по-русски -
весь гарнизон перепился до зеленых соплей), через неделю после того как
бригадные группы разъехались по своим точкам, Илья и двое советников из
Эль-Анада незапланированно вернулись в Аден. Причина их возвращения была
веской - они привезли с собой труп.
Подполковника Смирнова, советника по артиллерии командира Эль-Анадской
бригады, в Тарике за глаза звали Слоном - отнюдь не за его габариты, кстати.
Просто Смирнов был жутким матерщинником, он не мог не употреблять сильных
слов даже в присутствии женщин, а особо любимым его выражением почему-то
было словосочетание "ебаный слон", которое он употреблял минимум дважды в
одном предложении.
Чем досадило добродушное животное подполковнику, так и осталось для всех
загадкой, потому что вечером 8 января 1985 года кто-то всадил Смирнову одну
пулю из пистолета в лицо и две - в спину, на добивание. По официальной
версии это произошло, когда Смирнов перед сном вышел из хабирского трейлера
и решил прогуляться по пустыне. Труп советника обнаружили только на
следующий день, когда ветер уже наполовину занес его песком, - ни о каких
следах вокруг тела, естественно, не могло быть и речи. Йеменская сторона
принесла свои глубокие сожаления и соболезнования, но при этом настаивала на
чисто уголовной трактовке случившегося: дескать, подполковника пыталась
ограбить какая-то случайно оказавшаяся в нужное время в нужном месте шайка
бандитов. Однако абсолютно неясным в этой версии оставалось одно
обстоятельство - какого черта подполковник поперся в пустыню на ночь глядя?
Поскольку вопрос этот буквально вертелся на языке, Обнорский не удержался
и задал его Илье, когда вечером во время импровизированных поминок по Слону
они вышли перекурить на террасу. Илья, казавшийся абсолютно трезвым,
несмотря на большое количество выпитого, весь перекосился от этого вопроса,
долго матерился, а потом ответил с горечью:
- Да с агентом он ходил встречаться, с агентом... Сволочи, господи, какие
сволочи...
Андрей не понял, кого Илья называл сволочами - йеменцев, выдвинувших
версию уголовно-бытового убийства, или советское командование, принявшее эту
версию, - но уточнять не стал...
Новоселов в тот вечер напился до такого состояния, в каком Андрею его
видеть раньше не приходилось: ближе к полуночи речь Ильи стала абсолютно
бессвязной и бессмысленной, русские слова он мешал с арабскими и
английскими, то всхлипывал, то смеялся и никак не хотел ложиться спать.
Потом он вроде бы как протрезвел внешне, достал из-под кровати свой
вещмешок, порылся в нем и вытащил пистолет Макарова, деловито передернул
затвор и сказал Андрею, что сейчас вернется, только вот сходит к "одному
человеку" сказать "спокойной ночи".
Обнорский еле успел оттащить Илью от дверей, пистолет тот отдавать не
хотел, начал сопротивляться, и Андрею пришлось тихонько выключить его одним
надежным, перенятым у Сандибада способом... Утром Новоселов ничего не
помнил, благодарил Обнорского, извинялся, а в ответ на все вопросы только
морщился и матерился...
Правду говорят, что беда никогда не приходит одна - не успел Илья с
оставшимися двумя советниками вернуться в Эль-Анад из Хоши, местечка близ
условной границы с Саудовской Аравией, пришел транспортный борт, принесший
двух тяжело раненных советников из бригады Аббас, прикрывавшей Хошу от
набегов муртазаков из Армии освобождения Южного Йемена. Советники
подорвались на мине, установленной по дороге от их хижины до штаба бригады,
- мина явно была установлена кем-то ночью, потому что накануне по этой
тропинке ходили десятки людей...
Андрей уже после случая со Смирновым утратил чувство безопасности,
ранение советников из Хоши заставило его проснуться окончательно, но
трагедии сыпались на советский военный гарнизон уже почти непрерывно. В
начале февраля на границе с Оманом пропал без вести переводчик из Душанбе
Рустам Умаров. Поиски ничего не дали, недавно окончивший Душанбинский
университет парень словно растворился в песках: то ли его убили и закопали,
то ли увели с собой (у муртазаков голова переводчика ценилась иногда даже
выше, чем голова советника, - в том случае, конечно, если эта голова еще
могла говорить), то ли он сам свихнулся и ушел в пустыню. Старики в тех
местах говорили, что время от времени такое случается, далекие барханы
начинают вдруг манить к себе человека, и он, потерявший волю и разум, бредет
за миражами до тех пор, пока не упадет и не начнет жадно пить горячий песок,
принимая его за воду... В принципе, этот особый, "пустынный" вид безумия
излечим - нужно только вовремя поймать заболевшего, связать его покрепче и
дня три кормить и поить насильно, тогда пустыня может и отпустить свою
жертву...
15 февраля ночью неизвестные выпустили несколько пулеметных очередей по
Тарику с одной из вершин двуглавой горы Шамсан (Аден находится как бы в
полукольце потухших вулканов), никто от этой стрельбы в гарнизоне не
пострадал. Несколько пуль попало в стены домов, не разбив даже оконных
стекол, но этого оказалось достаточно, чтобы убедить советский военный
контингент в том, кто кто-то в Йемене сознательно и целенаправленно
обостряет обстановку, пытаясь подтолкнуть советское руководство к занятию
более четкой позиции во все более и более обостряющемся конфликте между
сторонниками президента Али Насера и приверженцами Абд эль-Фаттаха Исмаила.
И та и другая сторона явно нуждались в официальной поддержке СССР, где,
похоже, все никак не могли решить, на какую лошадку поставить. Шла
подковерная и закулисная игра в большую политику, где разменными пешками
выступали советские военные и гражданские советники и специалисты, а также
их семьи. Впрочем, многие из них тогда еще не понимали, что фактически уже
стали заложниками...
Хуже всего было то, что по каналам разведрезидентур в Москву шла просто
взаимоисключающая информация, в результате чего в Центре де-факто, видимо,
было принято решение заигрывать сразу с обеими противостоящими сторонами,
чтобы окончательно определиться в своих симпатиях тогда, когда окончательно
стянет ясно, кто из двоих сильнее... Фактически эта двурушническая политика
Советского Союза подталкивала Южный Йемен к большой крови гражданской войны,
но кого это могло интересовать в Москве тогда, в начале 1985 года? Черненко
уже умирал, а Горбачев еще не взял бразды... Проблемы маленькой арабской
страны на юге Аравийского полуострова были такой мелочью...
20 февраля вечером в Салах-эд-Дине автомобиль без номерных знаков сбил
возвращавшегося из кино домой полковника Белокопытова, советника командира
местной танковой бригады. Травмы у советника оказались настолько серьезными,
что его, так и не пришедшего в сознание, пришлось срочно эвакуировать в
Москву.
После случая с Белокопытовым в советском контингенте чуть ли не в
открытую заговорили о начале охотничьего сезона на русских, и в Тарике
постепенно стала раскручиваться естественная в таких случая истерия.
Обнорский (так же, наверное, как и многие другие) инстинктивно чувствовал
растущий страх перед неумолимо надвигающимся взрывом. Однажды он не выдержал
и во время очередной встречи с Царьковым спросил комитетчика в лоб: понимают
ли в Москве складывающуюся в Южном Йемене ситуацию? Царьков невозмутимо
ответил, что в Центре знают все, посоветовал держать себя в руках и не
реагировать на провокации.
Между тем не реагировать на эти самые провокации становилось все труднее.
2 марта в Седьмой бригаде спецназа проходили очередные учебно-тренировочные
прыжки с отработкой стрельбы холостыми патронами с воздуха. Командир бригады
Громов, Дорошенко и Обнорский на этот раз сами не прыгали, а наблюдали за
десантированием двух взводов, сидя в пустыне за тремя специально
привезенными столами и попивая кофе.
Сначала все шло как обычно: в блеклом небе открылись первые белые купола,
еле слышно загавкали с высоты автоматы... Вдруг прямо перед столами "центра
управления прыжками" взметнулись фонтанчики песка ровной пунктирной линией,
а мгновение спустя такие же фонтанчики прыснули сзади и слева метрах в трех
от пластикового кресла, на котором покачивался Андрей с чашкой в руке.
Все замерли. Первым сообразил, что происходит, подполковник Громов. Он
аккуратно поставил чашку на стол, сказал спокойным голосом: "Полундра!" - и
в стремительном кувырке прямо со своего кресла ушел вперед и вправо от
столов. Остальные словно дожидались этого сигнала - прыснули кто куда,
Обнорский потом не мог вспомнить, как оказался вместе с Семе-нычем под
грузовичком, привезшим их в пустыню...
Пулевой дождь с неба прекратился так же неожиданно, как и начался. Стоит
ли говорить, что расследование этого инцидента также ни к чему не привело?
Определить, кто из двадцати пяти десантников, находившихся в воздухе,
обстрелял боевыми патронами советников и комбрига, не удалось. У всех
приземлившихся на стволы автоматов были навернуты так называемые
компенсаторы, исключавшие возможность стрельбы боевыми патронами... Но
Обнорскому показался не случайным факт, что рядом с советниками и комбригом
в то утро не сидел замполит майор Мансур - накануне он сказался больным и не
выезжал из бригады на прыжки...
Впрочем, уже через три дня после этого более чем странного инцидента
стало не до выяснения причин и предпосылок его возникновения: днем 5 марта
стало известно, что Северный Йемен выкинул десант на территорию Южного
Йемена.
Собственно говоря, местечко Шакр, захваченное северянами, считалось
спорной территорией, поскольку граница между ЙАР и НДРЙ не была
декларирована. В некоторых населенных пунктах приграничья понятие
принадлежности к одному или другому государству было весьма условным. По
негласному уговору эти деревушки были на особом статусе - "не наши и не
ваши", но южане на своих картах всегда рисовали условную границу несколько
севернее Шакра...
По большому счету и этот Шакр был никому не нужен - там проживали всего
около полутора сотен полуоседлых бедуинов, промышлявших в основном мелкой
контрабандой, и не стали бы его северяне никогда захватывать, если бы не
одно обстоятельство. Когда-то давно в этих примерно местах англичане вели
геолого-разведочные работы, которые в конце концов увенчались-таки успехом -
британцы нашли нефть. Но нашли они ее несколько не вовремя - шел 1967 год,
Англия уходила из Йемена.
Все следы геолого-разведочных работ были тщательно уничтожены, а местные
жители, помогавшие английским геологам, исчезли неизвестно куда... Остались
только легенды о необычайно богатом месторождении, которыми тешило себя
бедное, как церковная крыса, правительство НДРЙ. Однако со временем этими
легендами заинтересовались "друзья" из Советского Союза, направившие в Южный
Йемен целый отряд геологов. (В Адене даже был такой городок советских
геологов - в районе Хур Максар.)
Советские ученые несколько лет бродили по безжизненным йеменским
пустыням, ища эту распроклятую нефть, как мифические копи царя Соломона, -
никто уже не верил в успех, когда в конце февраля 1985 года малочисленная,
не основная экспедиция наткнулась-таки на месторождение как раз невдалеке от
этого самого Шакра...
Ничего сверхъестественного в том, что координаты нефтеносного пласта
стали известны в Сане в то же самое время, что и в Адене, не было. Геологи
ведь не работали в режиме абсолютной секретности, наоборот, они активно
общались с местным населением, покупая у него дешевые контрабандные шмотки
из "капиталистического" Йемена, а контрабандисты народ такой, что среди них
почему-то всегда оказывается масса агентов самых разных разведок, иногда
вовсе даже экзотических...
Пока в Адене тихо балдели от неожиданной радости, северяне выкинули в
этот самый Шакр батальон из трех рот глубинной разведки и заявили, что
"город Шакр всегда был исконной северной провинцией". В Адене к такому
заявлению отнеслись очень нервно и потребовали немедленно отвести войска.
Сана это требование проигнорировала, а батальон, занявший Шакр, начал
усиленно окапываться и оборудовать линию обороны.
Тогда президент Южного Йемена совсем рассвирепел и, грохнув по столу
кулаком, повелел немедленно уничтожить "захватчиков и оккупантов", в чем
его, кстати, с трогательным единодушием поддержала вся оппозиция. Чтобы
северяне много о себе не думали, им решено было показать, что в Южном Йемене
тоже есть десантные войска, поэтому почетная обязанность "отразить
вероломную агрессию" была возложена на Седьмую бригаду спецназа. Но
поскольку даже самые горячие головы в аденском генштабе понимали, что
Седьмой бригаде всего несколько месяцев и она пока может только на параде
пройтись (и то, если честно, довольно хреново), десантникам были приданы для
усиления еще пять рот курсантов офицерского колледжа в Салах-эд-Дине и
Восьмая танковая бригада, базировавшаяся там же.
Обнорский ничего этого, естественно, сначала не знал. Около пяти вечера 5
марта он вернулся вместе с Громовым и Дорошенко в Тарик из бригады, с
наслаждением стянул с себя насквозь пропыленную и влажную от пота форму,
сходил в душ, переоделся в гражданку и собрался идти в дукан за продуктами.
Андрей надеялся, что к 8 марта съедутся все бригадные, вернется и Илюха из
Эль-Анада, и Володька Гри-дич из Мукейраса, даст бог, и Леха с Сокотры
прилетит, да и все остальные подтянутся - и будет у переводяг самый что ни
на есть законный повод сесть за праздничный стол и отметить международный
бабский день.
Поскольку из всех бригадных переводчиков Андрей один постоянно жил в
Адене, на него, естественно, и пали все хлопоты по торжественной встрече
коллег. Обнорский уже предвкушал, как они все соберутся, как сядут и выпьют
по первой, а потом не торопясь пойдет неспешный мужской разговор о разных
разностях... Ну а потом, уже после хорошей дозы, ребята начнут врать друг
другу о бабах, и не важно, что все знают - вранья в рассказе очередного
спикера минимум процентов шестьдесят, все равно слушать интересно... Правду
говорят, что канун праздника гораздо приятнее самого праздника... и вот этот
самый канун предвкушения и был безжалостно порушен Семенычем, который влетел
в комнату к Андрею с безумными глазами и выпалил:
- Одевайся в камуфляжку, в бригаду едем!
Андрей недоуменно посмотрел на Дорошенко и спросил:
- Зачем? Ночные прыжки, что ли, решили провести?
Семеныч скривился, как от зубной боли, и перешел почему-то на шепот:
- Какие прыжки, сынок, какие, в жопу, прыжки... Война, похоже,
началась...
Собрался Обнорский быстро - да и что там было собирать-то? Запасной
комплект формы в вещмешок, пару банок консервов, блок сигарет, бутылку
коньяка да разные туалетные мелочи...
Перед отъездом из Тарика Громова, Дорошенко и Обнорского вызвал к себе
Главный. Генерал долго молчал. Андрей впервые видел Сорокина таким
растерянным и явно не знающим, что, собственно, говорить. Наконец Главный
собрался и, хмурясь, сказал по-простому:
- Вы, мужики, давайте там поосторожнее... На рожон не лезьте - ваше место
с командиром бригады, и не более того. Поставленная задача ясна?
- Так точно, товарищ генерал, - ответил за всех Громов, но по его
невеселому тону было понятно, что ничегошеньки на самом деле не ясно - как
себя вести, брать ли оружие, что делать, когда все подойдет к
непосредственному огневому контакту.
Видимо, некую двусмысленность ситуации понимал и Сорокин, но что он мог
сказать офицерам? Что четких и ясных директив из Москвы не поступило? Легче
ли от этого стало бы этим троим, стоявшим перед ним навытяжку? Генерал
вздохнул и махнул рукой, скрывая досаду.
- Насчет оружия... и прочего... Действуйте по обстановке... Да, вот еще
что. У нас есть данные... не очень, правда, проверенные. Относительно этого
батальона в Шакре - там могут оказаться несколько наших... Вполне такое
может быть, и вы... постарайтесь, чтобы это как-то поделикатнее, если...
Главный окончательно запутался, от этого разозлился и оборвал сам себя
энергичным взмахом руки:
- Ладно, долгие проводы, как известно... Можете идти.
...Дорошенко и Громова из Тарика провожали жены - обе приехали в Йемен к
мужьям почти одновременно, вскоре после Нового года. Советники сказали своим
супругам, что уезжают на несколько дней на внеплановые КШУ, жены сделали
вид, что поверили, но у обеих глаза были на мокром месте...
В бригаду приехали уже затемно. Там творился настоящий кавардак, все
суетливо носились туда-сюда, получали оружие, патроны и сухпай, о времени
выступления не знал даже Абду Салих, взвинченный до белого каления. После
короткого совещания советники решили вопрос с оружием - Дорошенко и Громов
взяли себе по ПМ и по "эфке". Обнорский же получил полный набор: пистолет,
автомат с четырьмя рожками, три гранаты, боевой нож десантника и маленькую
аптечку, которая совсем уж направила его мысли в невеселое русло.
Из Красного Пролетария выступили уже за полночь, когда из Адена пришли
тяжелые грузовики, в которые полезли солдаты и офицеры, - по штату Седьмой
бригаде полагались собственные автомобили и бээмдэшки, но они существовали
пока лишь на бумаге штатного расписания: сроки поставки техники из Союза,
как обычно, затягивались и срывались...
Дальше все происходило как в дурном сне. Сначала колонна зачем-то
направилась в Салах-эд-Дин - очевидно, чтобы узнать о том, что курсантские
роты смогут выступить не ранее чем вечером следующего дня, а Восьмая
танковая бригада реально в состоянии поддержать спецназовцев всего лишь
двенадцатью машинами - остальные танки были либо вовсе не на ходу, либо не
выдержали бы дальний марш-бросок...
После Салах-эд-Дина колонна заходила еще в несколько населенных пунктов с
абсолютно уже непонятными целями, но Обнорский, вымотанный нервным
напряжением, голодом (дома он даже не успел толком перекусить) и духотой,
царившей в набитом под завязку командирском "ландкройзере" (там, как на
грех, сломался кондиционер), ничему не удивился. Он впал в полусонное, тупое
оцепенение, то задремывая, то просыпаясь на плече такого же прибабахнутого
Семеныча. Громов был более собран и деловит - он сидел впереди, рядом с Абу
Салихом, и они постоянно о чем-то переговаривались и даже, как равнодушно
отметил Обнорский во время очередного пробуждения, оживленно спорили. Андрей
вслушиваться в их перепалку не стал (кажется, там дискутировался вопрос о
возможности атаковать Шакр с ходу), надеясь снова уснуть и досмотреть
красивый сон: ему снилась какая-то женщина в короткой юбке, сидевшая на
скамье у осеннего пруда в Москве - пруд Андрей узнал, это было место за
недавно открывшимся в столице индийским рестораном, а вот лицо девушки
разглядеть не успел - проснулся. По фигуре вроде бы это была Маша, но...
Когда Обнорский задремал снова, картина сна сменилась. Он увидел себя,
праздно шатающегося по аэропорту Шереметьево-2. Снова знакомая фигура
женщины - на этот раз девушка торопливо шла к прозрачным дверям какого-то
служебного входа, уже у самых дверей она медленно обернулась, и Андрей узнал
стюардессу Лену из экипажа, доставившего его в Аден. Обнорский бросился было
за девушкой, но споткнулся о какой-то чемодан, начал падать, а потом услышал
знакомый голос Степаныча:
- Та не пихайся ты, Андрюха, спи мирно... Или ты меня спутал с кем?
Короткие смешки, вспыхнувшие в машине, на мгновение разрядили невеселую
атмосферу, но мгновение это быстро прошло - словно спичка вспыхнула и
погасла в угрюмой темноте...
До Шакра добрались лишь через день, и все были настолько вымотаны
дорогой, что ни о каком "штурме с ходу" не могло быть и речи - в этом
варианте скорее всего просто полегла бы вся бригада. Да и вообще, когда
Громов тщательно осмотрел при помощи специального бинокулярного аппарата
линию обороны северян, он лишь присвистнул и стал необычайно мрачен.
Решено было занять рубеж на близких подступах к Шакру, укрепиться и
послать полвзвода в поиск - надежда на "языка" была призрачной, но
все-таки... Из пятнадцати ушедших в поиск солдат (они все сами были
северянами - из той самой "северной" роты батальона коммандос) назад к утру
вернулись семеро. Перед рассветом Андрея, беспокойно спавшего на куске
поролона рядом с машиной, разбудили отзвуки очередей и взрывов вспыхнувшего
километрах в семи от позиций бригады боя. Бой длился всего минут двадцать,
но его ожесточение улавливалось даже не слухом - кожей...
"Языка" поисковики все-таки приволокли с собой - им оказался пацаненок
лет шестнадцати на вид, на котором разодранная камуфлированная песчанка
северного спецназа смотрелась снятой с чужого плеча. То, что языком оказался
именно этот щуплый солдатик, заметно повысило боевой дух бригады (даже
несмотря на первые потери). Подсознательно ведь каждый наделял противника
сверхъестественными физическими данными и бог знает каким тайным оружием...
У страха, как известно, глаза велики, и именно в таком состоянии очень важно
своими глазами увидеть, что этот страшный противник такой же человек, как и
ты, что ему тоже страшно, даже более чем страшно...
Правда, практической пользы захваченный северянин принес мало - если,
конечно, измерять эту пользу в битах выпотрошенной из него информации.
Парнишка оказался малограмотным и плохо обученным, в армии ИАР служил всего
четыре месяца, из-за чего, собственно, и позволил себе задремать прямо в
боевом охранении. По его ответам выходило, что северян в Шакре вовсе не
батальон, а немногим более роты, причем из серьезных огневых средств у
десанта было всего три тяжелых пулемета ДШК да несколько "безоткаток".
Комбрига и замполита показания пленного чрезвычайно обрадовали
(совместный марш-бросок сблизил непримиримых соперников - они начали
нормально общаться и даже шутить друг с другом), а вот Громов,
присутствовавший вместе с Обнорским на допросе, почему-то хмурился. Когда
Абду Салих сделал охране знак увести пленного, советник неожиданно попросил
разрешения задать еще несколько вопросов. Обнорский, переводя их, очень
удивился: подполковник интересовался вещами, которые, казалось бы, не имели
никакого отношения к конкретной сложившейся вокруг Шакра ситуации.
- Ты умеешь читать и писать?
- Нет, совсем немного. Буквы знаю, а читать не могу.
- Много у тебя братьев и сестер?
- Пятеро - три брата и две сестры.
- У тебя при обыске нашли сигареты - ты куришь?
- Немножко... Но я бросил со вчерашнего дня. Только перед сном одну
сигаретку курю.
- А кат ты жуешь? <Кат - распространенное в Южном и Северном Йемене
растение, разновидность индийской конопли, листья которой содержат в себе
наркотические вещества. Кат не курят, а жуют, засовывая пучок листьев за
щеку. Жевать этот пучок нужно в течение нескольких часов, тогда жующий
приходит в состояние эйфории, физического и сексуального возбуждения, может
долго не спать и переносить большие нагрузки, за которые организм
расплачивается обезвоживанием и последующим обессиливанием. Более длительное
употребление ката может вызвать эйфорические галлюцинации и наркотический
бред. В Южном Йемене употреблять кат было официально разрешено, но только
раз в неделю - в четверг, перед пятницей, которая является выходным днем во
всех арабских странах. В НДРЙ распространение ката вызвало несомненную
деградацию населения, этим растением засевались площади, на которых раньше
выращивался йеменский кофе - может быть, лучший в мире. Но за кофе надо было
ухаживать, а кат был непритязательным. Поговаривали, что личное
благосостояние чуть ли не всего правительства НДРЙ зижделось именно на
торговле катом, который культивировался в основном на севере.>.
- Да, жую, кат - это хорошо, он помогает жить.
- Тебя взяли с оружием в руках... Как называется твой автомат?
- Э... э... "Макаров".
- "Макаров" - это пистолет, а я спрашивал про автомат.
- Э... э... "Калаников"?
- "Калашников"... Что же ты даже не знаешь названия оружия, которым
воюешь?
- Зато я знаю номер автомата.
- Сколько ты получаешь денег в месяц?
- Немного, по-вашему получается примерно пятьдесят два динара... Десять
оставляю себе, остальные отсылаю домой семье.
- Старшие солдаты тебя не обижали?
- Нет, меня даже от тренировок все время освобождали, от занятий, чтобы
не уставал и привыкал постепенно.
- Какие страны на Земле ты знаешь?
- Их много... СССР, Куба, Британия, Россия, Франция... Есть еще, но я
забыл...
- Про Америку слышал что-нибудь, про США?
- Слышал, но., я забыл.
- Америка - хорошая страна?
- Да, очень хорошая.
- Понятно... А про Ленина слышал что-нибудь?
- О, Ленин, конечно, слышал...
- Что слышал?
- Не помню точно, но, клянусь Аллахом, это очень хороший человек...
С каждым новым своим вопросом и полученным ответом Громов все больше и
больше мрачнел, не обращая внимания на откровенно веселившихся Мансура и
Абду Салиха. Обнорский тоже невольно улыбался, переводя наивные ответы
маленького солдатика. Когда пленного увели (Мансур перед этим что-то шепнул
сержанту-конвоиру), Громов покрутил головой и неохотно сказал, не обращаясь
ни к кому конкретно:
- Мне кажется, его показаниям нельзя доверять...
- Почему? - Абду Салих подался вперед, а Мансур замер с незажженной
сигаретой во рту.
Громов вздохнул, пожевал нижнюю губу и пояснил:
- Это "иван", пустышка... Его специально нам подсунули, он набит дезой по
уши, только сам об этом не знает... Я про такое слышал у нас в Союзе. Даже
не только слышал...
Подполковника прервала какая-то возня в небольшом удалении от
палатки-шатра, в которой происходил разговор, потом раздался протяжный
тоненький крик-всхлип, оборванный короткой автоматной очередью, и все снова
стало тихо.
"Иваном" в воздушно-десантных войсках называли мешок с песком,
выбрасываемый с парашютом из вертолета перед десантированием личного состава
- для определения направления и скорости ветра на высоте; по "ивану"
производилась корректировка точки выброски.
- Что это? - Обнорский вскочил со складного стульчика и попытался поймать
взгляд Абду Салиха, но тот как раз занялся перешнуровкой своего ботинка.
Андрей оглянулся на Дмитрия Геннадиевича, тот вздохнул и сказал устало:
- Сядь, Андрюша... Это не тревога...
Обнорский сел, продолжая недоуменно крутить головой. Майор Мансур
раскурил наконец свою сигарету, сделал первую длинную затяжку и обратился к
Громову, старательно выговаривая русские слова (у него был характерный почти
для всех арабов акцент - Мансур не мог выговорить звук "п", вместо него все
время получалось "б"):
- Товарищ Дмитрий, по-моему, вы немного переоцениваете наших северных
друзей... Пленный был обычным солдатиком-новичком, таких много в любой
части... У нас таких тоже много... Я не думаю...
- Постойте! - До Обнорского наконец дошло, почему Мансур говорит о
пленном в прошедшем времени, - Этого парня что - расстреляли?!
Мансур пожал плечами и хладнокровно кивнул:
- В условиях боевой обстановки... У нас ограничен запас воды и еды, а
колодцы - только в Шакре. Если их еще не взорвали. К тому же для охраны
пленного надо постоянно выделять людей, а их и так немного...
- Подожди, Мансур, подожди, - затряс головой Андрей, - но он же пленный?
Замполит щелкнул языком и улыбнулся - улыбка эта могла означать все что
угодно. Обнорский вскочил и, не обращая внимания на окрик советника, выбежал
из палатки. Маленькое скрюченное тельце лежало метрах в тридцати от штаба,
отбрасывая на красноватый песок длинную утреннюю тень. Двое сержантов,
отложив автоматы, перекуривали, а трое раздевшихся до пояса рядовых лениво
копали яму. Пленный лежал, странно вывернув голову и поджав колени к груди,
словно пытался в смертной муке свернуться калачиком. Андрея замутило и
затрясло, но блевануть он не успел - сзади неслышно подошел Громов, взял
Обнорского за плечи и сказал жестко:
- Пойдем-ка!
Пустыня вокруг Шакра была каменистой, барханы желто-розового песка
чередовались с красно-коричневыми обломками старых скал, за один из которых
советник и завел Андрея.
- А куда мы идем?.. - начал было спрашивать Обнорский, но договорить не
успел - чудовищной силы удар в поддых сначала согнул его пополам, а потом
заставил и вовсе упасть на песок.
Подполковник спокойно присел рядом, пожевывая нижнюю губу, дождался, пока
Андрей перестанет судорожно заглатывать ртом воздух, и тихо, но очень твердо
заговорил:
- Детство благородное в жопе заиграло? Ты что себе позволяешь? Что ты
охаешь и мечешься, как гимназистка по казарме? Это - война, а не турпоход.
Точнее - это-то как раз еще не война, это еще цветочки, а что с тобой
начнется, когда ягодки пойдут?! В обмороки падать начнешь? Негодовать и
ручки заламывать? Тогда на хуй было сюда приезжать - капусту задарма даже
блядям не платят... Чтобы больше я таких сцен не слышал и не видел... Или
тебе хочется, чтобы мы от наших друзей по девятиграммовому шукрану в спину
получили? (Шукран - спасибо (арабск.).)
Мальчонку жалко стало? Ты бы лучше меня пожалел, Семеныча, баб наших с
детишками... да и своих мамку с папкой. Жалостливый какой нашелся... Запомни
раз и навсегда - на войне людей не убивают, на войне уничтожают врагов. Все,
точка. А по всем лирическим вопросам - к товарищам Пушкину и Лермонтову, но
в другое время и в другом месте. Еще раз истерику закатить надумаешь - пеняй
на себя! Понял?
- Понял, - угрюмо кивнул отдышавшийся Обнорский, выплевывая песок,
попавший в рот. Не глядя Громову в глаза, он полез в карман за сигаретами и
долго не мог зажечь спичку - тряслись руки.
- Дай мне, что ли... - Дмитрий Геннадиевич протянул руку к пачке.
Андрей удивленно поднял на него глаза:
- Вы же не курите?..
- А тебе что, жалко?
- Да нет, Дмитрий Геннадиевич, - засуетился Андрей. - Берите, конечно,
просто я удивился...
Они быстро выкурили по сигарете, и Громов поднялся с теплого песка:
- Все, проехали и забыли. Пошли в палатку, и сострой морду полюбезнее.
Как я тебя - не очень? В штаны не навалил?
- Нет, - невольно улыбнулся Обнорский. - Со штанами порядок.
- Значит, старею, - вздохнул подполковник. - Возраст... В Союзе если я
какому-нибудь солдатику в пузо двигал, тот обязательно обсерался. Последний
раз перед отъездом в Йемен попробовал - еще получалось...
Несмотря на возражения Громова, Абду Салих с Мансуром решили все-таки
атаковать Шакр, не дожидаясь подхода танков Восьмой бригады и курсантских
рот. Пользуясь складками местности и естественными укрытиями, бригада взяла
деревушку в полукольцо и медленно сжимала его, подбираясь все ближе и ближе.
Северяне реагировали на это довольно вялым огнем из автоматов и ручных
пулеметов. Когда до домов Шакра было уже, что называется, рукой подать, по
селению ударили Б-10, минометы и тяжелые пулеметы. Обнорский моментально
оглох от грохота, рядом с ним одновременно справа ударил гранатомет, а слева
- "безоткатка", в ушах поплыл тягучий звон, и все внешние звуки проникали в
мозг как сквозь вату.
После короткой артподготовки Абду Салих пальнул в воздух из ракетницы, и
цепи десантников в темной пятнистой форме, хорошо различимой на фоне песка и
скал, с ревом бросились в атаку. В следующее мгновение Обнорскому
показалось, что Шакр взорвался изнутри - оттуда ответили огнем такой
плотности, что отдельных выстрелов было даже не различить, автоматные и
минометные очереди, минометные хлопки и гавканье орудий слились в монолитный
мрачный вой. Громов моментально сбил Обнорского и Семеныча на песок и,
рявкнув: "За мной!" - быстро пополз за скалы. Андрей и Дорошенко последовали
за ним, не раздумывая и даже не оглянувшись ни разу в сторону атакующих
цепей.
Обнорскому показалось, что стрельба стихла довольно быстро, но когда он
глянул на часы, оказалось, что от момента начала штурма до того, как из
Шакра перестали стрелять, прошло около часа... Дорошенко, Громов и Обнорский
все это время молчали, лишь Семеныч вздохнул горько и сказал тихо, вроде как
самому себе:
- Я-то шо тут делаю? Парашюты, как я вижу, здесь никому нэ трэба...
Дмитрий Геннадиевич и Андрей сделали вид, что не расслышали его слов за
грохотом выстрелов и разрывами мин и снарядов...
Потери Седьмой бригады от неудачного штурма были впечатляющими - тридцать
девять убитых, около пятидесяти раненых и бог знает сколько контуженых.
Хорошо еще, что цепи сумели быстро откатиться назад, под защиту скал и
высоких барханов. Все могло быть и хуже. Убитых и раненых оттащить к себе
удалось не всех. Метрах в ста от первого дома Шакра лежал человек в
кубинской камуфляжке и долго, отчаянно, на одной ноте выл - страшно, дико,
обреченно... Северяне, видимо, понимали, что этот вой еще больше
деморализует личный состав южан, и поэтому не торопились добивать раненого -
очередь, оборвавшая вой, раздалась лишь минут через тридцать, но Андрею
показалось, что стреляли со стороны Седьмой бригады.
Мансур и Абду Салих были целыми и невредимыми, но подавленными и все
время виновато посматривали на Громова, словно ожидали от него каких-то
советов или распоряжений. Подполковник почесал затылок и сказал без всякой
позы, с одной только усталостью в голосе;
- Чего тут думать? Вертушки надо вызвать, - чтоб раненых и "двухсотых"
забрали да заодно чтобы с воздуха этот Шакр подолбали... Потом, дай бог,
танки подойдут, тогда и посмотрим, у кого калибр побольше...
"Двухсотый" - груз "200", покойник.
...Вертолеты появились лишь во второй половине дня, две пары сделали
несколько осторожных заходов на деревушку и, торопливо забрав раненых и
убитых, ушли в сторону Адена. К вечеру подтянулись дошедшие наконец танки
Восьмой бригады и курсантские роты. Настроение у всех как-то сразу
поднялось, если вообще возможно назвать настроением состояние отупелой
полупрострации, в которой от жары и страха находился почти весь йеменский
спецназ.
Шакр долбили почти всю ночь из всех видов огневого подавления - и Андрею
уже показалось, что в деревушке просто не может остаться хоть что-то живое.
Тем не менее когда к утру начался новый штурм, из Шакра снова ответили
огнем, правда, уже не такой плотности, как накануне. Поэтому атакующие
сумели ворваться в деревушку, а дальше там началась обычная резня, циничная,
беспощадная и страшная, не имевшая ничего общего с красивыми кадрами из
фильмов о войне, которые Обнорский смотрел в Союзе. Хорошо еще, что
советники двигались вместе с Абду Салихом и Мансуром во втором эшелоне
атаки, поэтому Андрей видел в основном уже лишь результаты резни, а не сам
процесс, но и этого хватало за глаза и за уши. Даже у комбрига с замполитом
лица стали серыми, а Семеныч с Обнорским блевали не стесняясь. В воздухе
плавал тягучий трупный запах (убитые начинали разлагаться под жарким солнцем
уже через несколько часов), перемешанный с запахом свежей крови - как на
мясокомбинате.
Три узенькие улочки Шакра были в буквальном смысле завалены трупами южан,
северян (их форма была более светлой и лучше подходила для действий в
пустыне) и странно смотревшимися на их фоне телами в гражданке - в основном
это были мужчины в футах, но попадались и женщины в черных и зеленых
драпировках, и полуголые дети... Вскоре все было кончено: то в одном, то в
другом конце села еще слышались автоматные и пулеметные выстрелы, но они уже
казались чем-то вроде потрескивания углей, после того как большой костер
все-таки прогорел...
У развалин мечети на небольшой площади, к которой сходились три
деревенские улочки, Громов отозвал в сторону Обнорского и Семеныча, достал
из кармана плоскую бутылку коньяка, выхлебал треть, занюхал рукавом и отдал
остатки Андрею с Дорошенко. Коньяк пился легко, несмотря на жару и трупный
смрад, Обнорский с удовольствием (хотя какое тут удовольствие) принял бы
еще.
- Так, хлопцы, - сказал Дмитрий Геннадиевич, - нас трое и улицы - три.
Каждый берет по улице - и осматривает... Что искать - понятно?
- Нет, - одновременно ответили Дорошенко с Обнорским.
Громов вздохнул и покачал головой:
- Русских искать, наших... Тех, про которых генерал говорил... Все,
пошли...
Этот проход по улочке взятого Шакра Обнорский потом запрещал себе
вспоминать долгие годы, боясь, что воспоминания могут привести к затяжным
ночным кошмарам, от которых одно спасение - водка... Трупы, трупы на каждом
шагу, и их еще нужно было осматривать и переворачивать... Улочка была длиной
всего в пару сотен метров, не больше, но Андрею казалось, что он никогда не
сможет пройти ее до конца. К середине своего маршрута он отупел уже
настолько, что не испытал никаких эмоций, натолкнувшись на группу
десантников, сволакивавших нескольких раненых северян в одну кучу и
добивавших их одиночными выстрелами в головы... Более того, когда десантники
(среди них был старый знакомый Али Касем) окликнули Обнорского, он
автоматически помахал им рукой и даже улыбнулся - если можно было, конечно,
принять за улыбку ту гримасу, которая перекосила его лицо...
...Русских они не нашли, впрочем, стопроцентной уверенности в том, что их
в Шакре и нет, не было - многие трупы идентификации не подлежали, попадались
экземпляры без голов, просто куски человеческих тел, смрадное, облепленное
насекомыми месиво...
Так прекратила свое существование приграничная деревенька Шакр - в ней не
уцелел никто, ни один человек... К вечеру все трупы были закопаны в братские
могилы - сколько их было, Андрей не знал, а к цифре 650 человек, на которой
настаивал Мансур, отнесся с недоверием по причине ее круглости. Седьмая
бригада потеряла убитыми 96 человек и ранеными 134, у курсантов потери
составили соответственно - 58 и 142, танкисты практически не пострадали -
огнем из минометов и "безоткаток" было подожжено три танка, но все члены
экипажей отделались контузиями и легкими ранениями.
Самое интересное заключалось в том, что буквально на следующий день после
взятия Шакра состоялись официальные переговоры между лидерами ЙАР и НДРЙ, на
которых было принято соломоново решение - район бывшей деревни Шакр
признавался спорной нейтральной территорией, из которой должны быть выведены
все войска, а вопрос о том, кто будет разрабатывать нефтеносный пласт,
решили отложить до более подходящего момента... Почему все это нельзя было
решить еще до штурма, Андрей так и не понял, как и то, почему северяне
бросили свой десант на произвол судьбы, не поддержав его ничем, хотя могли
бы... Скорее всего события вокруг Шакра были лишь звеном в длинной цепочке
взаимотестирования Севером и Югом друг друга на прочность. А про то, что
была когда-то такая деревушка Шакр и в ней жили люди, решено было забыть,
как будто ее вовсе не существовало...
К месту постоянной дислокации в Красном Пролетарии остатки двух
батальонов Седьмой бригады спецназа вернулись лишь 11 марта.
Когда до Адена оставалось всего часа два ходу, у комбрига вдруг запищала
рация. Абду Салих что-то долго выслушивал, лицо его стало озабоченным,
наконец он обернулся к советникам и, тщательно подбирая слова, заговорил,
вкладывая в свои слова максимум участия:
- Товарищи, у меня для вас печальное известие, очень жаль, что именно мне
нужно его вам передать... Все люди смертны, все когда-нибудь завершают свой
земной путь.
Абду Салих вздохнул. Громов с Дорошенко побледнели и подались вперед, на
их лицах явно читалась одна мысль: что-то случилось с женами. Андрей тоже
встревожился, но не так сильно - родных в Адене у него все-таки не было, а в
то, что по рации к комбригу может прийти какое-то скорбное сообщение из
Союза, Обнорский не очень верил.
- Ну не тяни, Абду Салих, что случилось? - не выдержал Семеныч и аж
привстал с сиденья.
Абду Салих тяжело вздохнул еще раз и медленно, торжественно-печально
объявил:
- Только что мне передали - умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин
Устинович Черненко...
- Ба-лядь! - протяжно выругался Громов с явным облегчением.
Дорошенко перевел шумно дух, а Андрей едва истерически не захохотал, но
вовремя оборвал себя - очень уж искренне-сочувственно смотрел на них
комбриг.
- Это большая потеря для всего советского народа, - фальшивым голосом
сказал, спасая положение, старший советник.
- Для йеменского тоже, - важно кивнул Абду Салих.
Обнорский изо всех сил сдерживал себя, отвернувшись к заметаемому желтой
песчаной поземкой шоссе...
Вечером того же дня Громов, Соменыч и Обнорский были уже в Тарике.
Въезжая в горо, Андрей вспомнил, как генеральский водитель Гена, везя его в
первый день из аэропорта, пообещал, что когда-нибудь Аден может показаться
Парижем...
До глубокой ночи двух советников и переводчика Седьмой бригады продержали
у генерала Сорокина, заставив вместе и поврозь подробно рассказывать все,
что они пережили за неполную неделю. Обнорский, подсчитав дни, минувшие с их
отъезда из Адена, очень удивился - ему казалось, что времени прошло намного
больше. Их расспрашивали в основном генерал и референт Пахоменко, но в
кабинете находился еще один, незнакомый Андрею мужчина в штатском, однако
незнакомец никаких вопросов не задавал, только слушал внимательно. На все
вопросы Обнорский отвечал механически, думая совершенно о другом. Его в этот
момент больше всего волновало, как избавиться от подцепленных им в пустыне
то ли вшей, то ли блох: насекомые беспокойно ползали по телу под грязной
вонючей формой, и Андрей, не обращая уже внимания на генерала с Пахоменко,
все время чесался, как шелудивый...
Когда расспросы наконец закончились, генерал долго молчал, а потом сказал
странным, чуть дрогнувшим голосом:
- Благодарю за службу, товарищи офицеры... Объявляю вам четверо. суток
выходных, отдыхайте, приводите себя в порядок... Будем рассматривать вопрос
о поощрении всех троих на более высоком уровне... И еще. В интересах службы
прошу в гарнизоне не распространять... э-э... информацию, носителями которой
вы стали. Надеюсь, причины всем понятны...
Пахоменко задержал Андрея ненадолго - сунул ему тайком за пазуху отличный
виски "Джонни Уокер", шепнув на ухо:
- Это от меня лично, переводяга...
До сих пор Андрей держался нормально но когда референт назвал его
переводягой, словно признал его официальное принятие в клан, в глазах
защипало, он шмыгнул носом и поторопился уйти, чтобы не позориться
слезами...
Бутылку виски он вскрыл, еще не дойдя до своей комнаты, и выхлебал на
лестнице грамм двести прямо из горла, потом выкурил сигарету на террасе,
постарался успокоиться и наконец постучал в дверь, из-под которой выбивалась
узенькая полосочка света. Стало быть, Илья был дома.
Новоселов открыл сразу, как будто ждал этого стука, глянул Андрею в лицо,
все понял, обнял, не говоря ни слова, затащил в комнату, помог раздеться
(Обнорского качало, словно на палубе корабля в пятибалльный шторм) и повел в
душ...
В ту ночь Андрей первый раз в Йемене напился до полной потери памяти -
утром он не мог вспомнить, что делал и о чем говорил с Ильей, на все вопросы
Новоселов только невесело улыбался. Из пикантных подробностей упомянул лишь
то обстоятельство, что Андрей, оказывается, перед тем как заснуть, слезно
умолял его не гасить свет в комнате, "иначе они придут"... Кроме того,
Новоселов, усмехнувшись, вынул из шкафа ПМ Обнорского (автомат и гранаты
Андрей оставил в бригаде) и, протягивая пистолет хозяину, сказал:
- Держи, спрячь куда-нибудь... Ты вчера им махать пытался, пришлось
изъять. Так что теперь мы с тобой квиты - у дураков мысли сходятся...
В отличие от Ильи, не задававшего никаких вопросов, пришедший в гости
днем Царьков пригласил Обнорского на прогулку берегом (Тарик находился
метрах в семистах от океана) и промурыжил почти два часа. От его вопросов и
своих ответов Андрею снова безумно захотелось выпить, что он и сделал, как
только вернулся в комнату. К вечеру он уже хорошо поднажрался, начал
потихоньку оттаивать и даже смог, несмотря на запрет генерала и собственное
нежелание вспоминать, более-менее связно рассказать Илье свои приключения,
давясь время от времени нехорошим истерическим смешком, порой очень
напоминавшим рыдание... Новоселов старался пить поменьше - нехорошо, когда
невменяемы оба, - но под конец тоже накушался изрядно, к тому же в гости
нагрянули Цыганов с Гридичем и Арменом Петросовым, переводчиком с острова
Перим. Короче, наутро Обнорский вновь не мог вспомнить, чем закончился
вечер, и, что самое печальное, никто из участников пьянки помочь ему не мог
- Цыганов авторитетно пояснил, когда все сползлись к ним в комнату
опохмеляться:
- Здесь климат такой - начисто память отшибает. Не переживай, Палестинец,
скоро привыкнешь...
Несмотря на то что запасы алкоголя вроде бы были солидными, к середине
третьего дня общего запоя ни у кого ничего не осталось, а поправить
организмы требовалось безотлагательно, потому что, как справедливо выразился
Володька Гридич, допивая последнюю банку финского "Коффа", "сердце пивом не
обманешь".
Ребята скинулись по десять динаров и решили послать гонца к Ахмеду,
хозяину маленькой гостиницы, располагавшейся неподалеку от Тарика. Гостиница
называлась "Вид на море", и в ней на первом этаже был алкогольный бар -
спиртное там стоило в полтора раза дороже, чем в государственном
супермаркете, но до магазина топать было километров пять, и никто из ребят
это расстояние просто бы не одолел. К слову сказать, Ахмед был мужиком
отличным и хорошо ладил с советскими офицерами и особенно, естественно, с
переводчиками, которые называли его палочкой-выручалочкой. К Ахмеду можно
было обратиться за выпивкой в любое время дня и ночи - у него еще со времен
английских колонизаторов сохранилось чувство уважения к похмельным или
"недогнавшимся" европейцам. Однажды Гридич рассказал про ребят из
предыдущего заезда, которых как-то раз так приперло, что они пришли к "Виду
на море" в три часа ночи. Долго кидали камешки в окно Ахмеда (он жил прямо в
гостинице), пока сонный хозяин не сбросил им с балкона ключи от бара, велев
взять самим что надо, деньги оставить на стойке и ключи потом забросить
обратно через балконную дверь...
Гонца выбирали жребием, и идти выпало Обнорскому. (Ему редко везло во
всякие азартные игры. Исключение составила, пожалуй, одна история,
случившаяся в университете, тогда Андрей вместе со своим приятелем по
университетской сборной Серегой Челищевым играли в общаге юрфака в карты с
двумя дамами на "американку". Игра была бурной - пять партий в дурака,
причем ребята сразу предупредили девушек, что желание у них будет в случае
выигрыша одно: чтобы девушки разделись по пояс, высунулись из окна во двор
общаги и трижды громко крикнули: "Здесь идет распродажа белых женщин!"
Несмотря на то что ребята выиграли, девицы с чисто женской логикой отдавать
карточный долг отказались, началась возня, сопровождаемая хохотом и визгом,
пришел комендант, и ребятам пришлось покинуть общагу через то самое окно, в
которое они пытались высунуть своих партнерш. Так что и в том случае везение
было, мягко говоря, относительное.)
Как ни ломало Андрея тащиться к Ахмеду по жаре, идти надо было - выпивка
закончилась, а трезветь Обнорскому не хотелось. Все случившееся в Шакре
вставало перед глазами, как только алкогольные пары в мозгу начинали
рассеиваться... Потом он сам не мог понять, для чего взял с собой пистолет,
- то ли из дешевого понта, то ли автоматически среагировал на рассказываемую
как раз в момент его недолгих сборов очередную байку про то, что когда-то
жил да был в Тарике некий курсант-переводчик, пропивавший у Ахмеда всю
зарплату, а когда заканчивались деньги, этот курсант вынимал пистолет, клал
его на стойку и нежно гладил. И тогда Ахмед наливал ему в кредит...
Обнорский засунул в карман мятой форменной рубашки деньги, а за пояс брюк
сзади - ПМ и в таком виде вышел на улицу. Опять же, он мог выбраться из
гарнизона узенькой, незаметной обходной тропинкой, которую в Тарике называли
"тропой переводчика", но Андрею было лень совершать обходной маневр, и он
поперся прямо через центральный КПП. Там на него наткнулся заместитель
Главного по тылу подполковник Зайнетдинов, ведавший кооперативным магазином,
распределением квартир и кондиционеров. Перед Зайнетдиновым заискивали
практически все без исключения хабиры - он, например, мог выдать хороший
холодильник в квартиру, а мог такой, который ломался бы раз в неделю... К
тому же именно Зайнетдинов распределял продуктовые и алкогольные пайки -
словом, он был большим человеком в Тарике, но несколько страдал оттого, что
у замполита, например, все равно было больше власти над личным составом.
Страдания эти Зайнетдинов вымещал в основном на молодых переводчиках, мучая
их тупыми придирками и строя из себя чуть ли не строевого офицера, хотя на
самом деле подполковник не выезжал из гарнизона дальше аденского аэропорта.
Пропустить мимо себя пьяного, небритого, мятого (прошедшую ночь Андрей,
видимо, спал прямо в форме) Обнорского Зайнетдинов никак не мог - начал
читать долгую, нудную нотацию про то, как подобный вид позорит высокое
звание советского человека и офицера, вспомнил и про приказ ј010,
естественно... А у Андрея и так-то настроение было паскуднее некуда, да еще
солнце голову напекло, а тут тыловик на эту самую голову свалился, крыса
магазинная, жизни учить начал... Чтобы прервать его словесный понос,
Обнорскому не пришло в голову ничего умнее как вытащить из-за пояса ствол
вроде как невзначай, а потом, состроив безумную рожу, посмотреть в маленькие
глазки Зайнетдинова.
Ничем иным, кроме как состоянием крепкого подпития и сильно расшатанной
Шакром психики, эту хулиганскую выходку объяснить было, конечно, нельзя.
Естественно, Андрей не собирался ни угрожать впрямую подполковнику, ни уж
тем более стрелять в него - он просто повертел ствол в руке, а потом сунул
обратно за ремень, но Зайнетдинову этого хватило: он пожелтел, как старая
газета, моментально заткнулся и вжался в стенку, окольцовывавшую гарнизон.
Обнорскому этого только и надо было: он вытянулся по стойке "смирно",
вежливо спросил: "Разрешите идти?" - и, не дожидаясь ответа, пошел к
Ахмеду...
Последствия своего идиотского поступка Обнорский сумел оценить на
обратном пути: его, затаренного джином и пивом, естественно, уже поджидали
сам Зайнетдинов, замполит Кузнецов и старший всех бригадных советников
полковник Кордава. Андрей к тому моменту уже успел немного протрезветь, но
выхлоп от него все равно шел, как от настоящего Змея Горыныча, да и в сумке
все булькало и звенело весьма красноречиво...
Короче говоря, влетел Обнорский, как выразился позже Громов, "по самое
дальше некуда", скандал разразился чудовищный, и в Аппарате был поднят
вопрос о высылке Андрея из Йемена. Зайнетдинов настаивал на том, что имела
место "угроза оружием старшему офицеру". Обнорский же, поняв, что натворил,
стоял твердо на своей версии: дескать, пистолет он вынул просто потому, что
ствол натер ему задницу, - короче, наглухо "включил дурака" и даже предлагал
продемонстрировать (на следующий день) эту потертость, которую он как алиби
сделал себе ночью по совету Ильи. Двое суток Андрей висел на волоске -
Главный размышлял, какое решение принять, но в конце концов все было спущено
на тормозах: в Аппарате ведь тоже не хотели, чтобы в Москве решили, что в
Адене у советских военных творится полный бардак и озверение, - бог с ним, с
дураком практикантом, но ведь и генералу с заместителями из "десятки" тоже
понавтыкали бы пистонов...
Все обошлось выговором. Объявляя его Обнорскому, референт Пахоменко
только плечами пожал:
- Дурак ты, Андрюша... На тебя, Дорошенко и Громова уже представления к
Красным Звездам написаны были. Твое теперь, естественно, никто в Москву
отсылать не будет. Радуйся, что легко отделался... Полковник Грицалюк, между
нами говоря, очень Зайнетдинова поддерживал и сильно давил на генерала...
Скажи спасибо Громову и... Короче, нашлись у тебя и заступники. Да и генерал
к тебе, дураку, неплохо относится... Считай, что пронесло, но вазелин готовь
- тебя теперь на каждом собрании-совещании поминать будут, пока кто-то
другой еще покруче тебя не влетит...
Надо сказать, что своей пьяной выходкой Обнорский "поднасрал" не только
себе, но и остальным переводягам - случившийся инцидент дал повод полковнику
Кузнецову заявить о весьма неблагополучном "морально-политическом состоянии
в среде переводчиков" и предпринять ряд мер для повышения этого состояния.
Первая мера касалась урезания алкогольного пайка младшим офицерам,
курсантам и студентам-практикантам. Это еще ребята пережили легко, - как
выразился Володька Гридич: "Покупали и покупать будем!" - а вот вторая
инициатива замполита была пострашнее: Кузнецов решил организовать в Тарике
патриотический хор. Каждый день в 18.00 все находившиеся в гарнизоне
переводчики (за исключением дежурных) должны были собираться в ленинской
комнате и в течение полутора часов под наблюдением товарища полковника петь
песни о Родине. Ссылки на отсутствие слуха и голоса замполитом отвергались
напрочь (ему важно было не качество исполнения, а чтоб "люди делом
занимались"), поэтому хор, прямо скажем, получился еще тот - от осатанелого
завывания ("Ро-одина-а-а, твои бо-ольши-ие по-оля-я!") даже у слабонервных
слезы на глаза наворачивались, а хабирские жены, пока переводчики пели,
просто боялись выходить из домов.
Смех смехом, но именно этот дурацкий залет с Зайнетдиновым и
последовавшая за ним демонстрация репрессивного армейского идиотизма во всей
красе по поговорке "клин клином вышибают" помогли Андрею преодолеть глубокий
шок и депрессию, в которую он начал проваливаться после экспедиции в Шакр.
Помогли, конечно, не до конца - Обнорский очень изменился, он был уже совсем
не тем веселым ясноглазым пареньком, который в октябре 1984 года прилетел в
Аден с искренними романтическими представлениями об интернациональном долге.
Сам Андрей не замечал изменений, происходивших с ним, ему просто некогда
было об этом думать, но объективно он стал более жестоким, циничным,
угрюмым, а обычное выражение его глаз, наверное, очень напугало бы его
маму...
Родителей и Машу Обнорский вспоминал часто, но теперь его мысли о Союзе
были совсем не такими, как в начале командировки. Получая приходившие в
Тарик с полутора-двухмесячным опозданием письма, Андрей все острее ощущал,
как удаляется от него тот далекий, казалось бы, совсем недавно оставленный
им мир, а к нормальной ностальгии по родине примешивалось странное,
неосознанное чувство страха от предстоящего возвращения. Окружавший его в
Адене мир - враждебный, страшный, неуютный и грязный - стал ему ближе и
понятнее, чем Союз. Обнорский стремительно взрослел, процесс этот был
закономерным, но Достаточно болезненным. Нет, конечно, было бы совсем не
правильно сказать, что Андрея не тянуло домой, - тянуло, и еще как, но, с
другой стороны, и Йемен очень глубоко вошел в него - как заноза, которую не
вытащишь...
В бригаде, быстро пополнившей потери личного состава новичками, все
постепенно пошло своим чередом, и по-прежнему Обнорский передавал Профессору
от Царькова и обратно какие-то странные фразы. Царьков, кстати, после случая
с Зайнетдиновым несколько дней не общался с Андреем, а потом сделал вид,
будто вообще ничего не слышал об этой истории, хотя ее, судя по всему, в
Адене очень быстро узнали буквально все русские - не только военные, но и
гражданские.
Впрочем, довольно скоро в советской колонии возникли новые темы для
пересудов. Ужасный климат, почти полная оторванность от родины, все более и
более накалявшаяся обстановка в Йемене (в провинциях уже стреляли вовсю, да
и в самом Адене выстрелы по ночам перестали быть редкостью) и чувство полной
незащищенности творили с психикой советских людей л довольно мрачные вещи. В
конце марта в гарнизоне Бадер между двумя летчиками произошла форменная
дуэль на топорах. Некий полковник рубился с неким подполковником из-за его
супруги - дамы, приятной во всех отношениях, несмотря на исполнившиеся ей
недавно сорок шесть лет. Обошлось без жертв. Драчунов, одному из которых
было сорок девять лет, а дутому сорок восемь, вовремя удалось разнять, но
сам факт был, конечно, неприятным. Молодых переводчиков, правда, в этой
истории больше всего взволновал скабрезный аспект и возраст участников,
ребята были поражены таким невиданным накалом страстей у "стариков", а Илья
даже, услышав эту сплетню, сказал ceрьезно и с уважением:
- Молодцы! Не стареют душой ветераны! Интересно было бы на дамочку
взглянуть...
Не успел затихнуть этот скандал, грянул другой: лейтенант Паша Рындов,
переводчик из ВМФ, нажрался в центре Адена, в баре "Аль-Казино", до такого
состояния, что, выйдя на улицу, тут же упал в воду бассейна вокруг фонтана
прямо напротив гостиницы "Аден", строительство которой всего год назад
завершили французы. Лежа в воде, Паша демонстрировал растерявшимся
полицейским отличное знание йеменского мата, оказал сопротивление при
вылавливании, потом нагадил в полицейском участке, а когда его приехал
забирать советский консул, умудрился еще качественно заблевать и самого
консула, и его машину. После такого сольного выступления, даже несмотря на
довольно мохнатую лапу в Москве, Пашу от высылки в двадцать четыре часа уже
не смогло спасти ничего, а сама высылка не повлияла положительно на
моральное состояние оставшихся. Причины срывов и инцидентов надо было
вскрывать профессиональным психологам, но в Москве не думали о том, что
выполняющие "интернациональный долг" в Йемене "штатные единицы" - живые
люди, а не запрограммированные на "высокое несение" неизвестно чего,
неизвестно кому и куда роботы...
В начале апреля началась знаменитая аденская "лихорадка самоубийств".
Сначала в Тарике застрелился в своей квартире один хабир, получивший от жены
письмо, в котором она сообщала, что не сможет приехать из-за болезни матери.
Потом в Хур-Максаре повесился какой-то геолог, и почти одновременно
отравились таблетками две женщины - одна в Бадере, другая в Салах-эд-Дине
(обе были замужем, мужья во время дознания никаких видимых причин для
сведения счетов с жизнью припомнить не смогли). Еще через несколько дней
наглоталась таблеток в Тарике жена полковника Ромашина, советника начальника
Управления боевой подготовки генштаба. Ее удалось откачать, но никаких
вразумительных ответов на вопрос "почему" она также не дала. Похоже было,
что люди просто ломались, как спички, из-за любой мелочи, из-за ерунды,
влетали в моментально развивающуюся до непереносимой душевной муки депрессию
и... Почти все оставляли перед попыткой ухода записки, пару из них Андрею
довелось прочитать (он был одним из тех, кто выламывал дверь в квартиру
застрелившегося хабира, а Ромашину он даже сопровождал в госпиталь), письма
эти поражали неимоверной болью, втиснутой в корявые, бредовые, нелогичные
строчки...
Многими овладевало предчувствие чего-то страшного, какой-то непоправимой
беды, и наползавшее на людей истерическое безумие было лишь предвестником
большой крови...
Холостые переводчики пытались искать какой-то выход, ребята договорились
внимательно следить за поведением друг друга, чтобы успеть хоть что-то
предпринять в случае возникновения опасных симптомов. Делать это было
нелегко - нараставшее нервное напряжение приводило к тому, что между
переводягами все чаще вспыхивали мало мотивированные ссоры, едва не
переходившие в драки, даже Илья с Андреем умудрились пару раз цапнуться,
слава богу, у них хватило сил вовремя остановиться. Илья тогда бессильно
опустил уже занесенную для удара руку (Обнорский молча ждал с не
предвещавшей ничего хорошего улыбочкой), упал в кресло и забормотал еле
слышно:
- Безумие какое-то... Что-то плохое в воздухе носится, оттого и мы все
головами двигаемся. Господи, неужели в Москве не понимают, что здесь скоро
будет второй Ливан?! Ведь даже мы, переводята сопливые, это знаем!
Чувствуем! Шкурой своей, глазами, ушами, жопой!!!
А Москва действительно молчала, как будто никто там ничего не понимал.
Или не хотел понимать.
Из переводчиков первой жертвой попытки самоубийства стал Вовка Гридич. В
мае у него выходил срок командировки, а оставшийся месяц всегда самый
трудный, наваливаются разные страхи, кажется, что напоследок обязательно
должно что-нибудь случиться... К тому же Володька в последнее время редко
получал письма из дому, а от его девчонки никаких вестей не было аж три
месяца. А тут еще все о самоубийствах говорят, словно каркают... Короче,
вовремя ребята заметили, что после своего апрельского возвращения в Аден
Гридич стал о чем-то постоянно задумываться, он с опозданием реагировал на
вопросы, смеялся не к месту странноватым смехом... А потом и вовсе дурное
понес, сказанул однажды Армену Петросову: чего, мол, мучиться, если все
проблемы можно быстро решить, зайдя со стволом за ближайший бархан... Ребята
сначала набили Вовке морду за такие слова, потом напоили водкой, отобрали
пистолет и три дня не оставляли его ни на минуту. Дежуря около него по
очереди, тормошили Гридича, рассказывали ему анекдоты, вытаскивали в город
бродить по лавкам Кратера... В конце концов Володя вроде бы отошел и уехал в
свою крайнюю (в Адене все быстро становились суеверными и очень не любили
прилагательное "последняя") ходку в Мукейрас более-менее нормальным
человеком.
А следующим, на кого накатило, стал Андрей, причем ему помочь не мог
никто - все ребята разъехались по своим бригадам, и Обнорский возвращался со
службы каждый день в пустую казарму, где не с кем было даже словом
перекинуться... Постепенно Андрей перестал делать в комнате каждодневную
уборку, все чаще выпивал (правда, понемногу) вечерами в одиночку, чтобы
легче уснуть было, а сон, кстати, совсем испортился. А когда все же засыпал,
снились ему Ленинград, университет, Маша - какой она была, когда у них все
только начиналось. Казалось бы, светлые, красивые сны, радоваться надо, а у
Андрея от них сдавливало сердце, он просыпался в холодном поту и торопливо
закуривал сигарету, боясь снова заснуть... Он и сам не понимал, почему эти
сны повергали его в состояние настоящего ужаса. Однажды Андрею привиделось,
что он спит у себя дома в Ленинграде, пришел отец и начал будить его:
"Андрюшка, вставай, в университет опоздаешь..."
Обнорский проснулся с диким криком - ему почудилось, что в маленькой
комнатке еще звучит эхо от слов отца, - а лицо его было абсолютно мокрым, и,
похоже, не только от пота... Постепенно он докатился до полной "ручки".
Теперь он ложился спать, оставляя включенным свет в комнате. А потом в ход
пошли и радиоприемник с магнитофоном - без них в тишине пустой казармы
чудились Обнорскому какие-то голоса, мерещились какие-то тени по темным
углам...
Короче, Андрей постепенно "доходил" и все чаще незаметно для самого себя
начал вспоминать знаменитых самоубийц - Есенина, Маяковского, Фадеева...
Советники не замечали, что с ним творится что-то неладное, потому что в
бригаде Андрей вел себя нормально, как обычно, "шиза" накатывала на него по
вечерам, когда он оставался один в казарме...
Однажды после возвращения из бригады Обнорский, спасаясь от тоски
одиночества и черных мыслей, решил смотаться в Кратер - побродить по лавкам,
вымотать себя окончательно, чтобы быстрее потом заснуть. Поодиночке выходить
в город не разрешалось - приказ ј010 категорически запрещал это, - но Андрей
ушел из гарнизона тихо, через "тропу переводчика", и надеялся, что никто его
отсутствия не заметит. В Кратер он добрался лишь около шести часов вечера,
когда в Адене уже начинало темнеть.
Первым делом Обнорский направился в кофейню Хасана Шестипалого (у этого
парня на левой руке действительно было шесть пальцев, это в Южном Йемене
вовсе не считалось сверхудивительным чудом: видимо, из-за повышенной
солнечной активности там встречалось довольно много людей с самыми разными
уродствами и отклонениями). У Хасана подавали прекрасный сок папайи, который
выдавливался прямо на глазах посетителя. Помимо того, что этот
ярко-оранжевый сок был чрезвычайно вкусным, он, как утверждали врачи, еще и
выводил накапливающийся от солнца в организме стронций, поэтому все русские
при посещении Кратера обязательно заглядывали к Шестипалому. Андрея Хасан
хорошо знал и вышел обслужить его лично. Обнорский успел выпить лишь
половину холоднющего сока из огромного стакана, когда что-то словно
подбросило его с пластикового кресла: из лавки напротив кофейни вышла
светловолосая девушка в голубых свободных джинсах и легкой желтой блузе. Это
была стюардесса Лена, и Андрей моментально узнал ее, хотя и знакомство их
прервалось полгода назад (если его вообще можно было назвать знакомством -
несколько" разговоров в самолете да украденный полудетский поцелуй в щечку).
- Лена! - заорал Обнорский, опрокидывая кресло. - Лена!..
Стюардесса недоуменно оглянулась, потом нашла глазами налетавшего на нее,
как паровоз, Андрея и чуть испуганно попятилась, явно не узнавая его. А что
в этом было странного: полгода назад в самолете она познакомилась с молодым
смешливым парнем, а тут к ней подскочил какой-то странный мужик с дикими
глазами, резкими чертами лица, худой, небритый, с обветренно-загорелой
мордой - такому на вид можно было бы дать и все тридцать лет при желании. К
тому же в Адене уже вовсю сгущались сиреневые сумерки... На Обнорского же
то, что Лена не узнала его, подействовало как холодный душ. Он резко
затормозил, затоптался на месте, забормотал:
- Извините... Я... вы... Мы в самолете вместе летели... Я Андрей,
переводчик из Ленинграда, - помните?
Вот теперь Лена его узнала, не удержалась - охнула, поднесла руку ко рту.
Не было в этом жесте ничего обидного, была просто женская жалость к
пареньку, которого за несколько месяцев всего укатали крутые горки так, что
у любой нормальной бабы сердце дрогнуло бы.
Издерганная же нервная система Обнорского расценила оханье Лены и ее
взгляд совсем по-другому: почудилась Андрею некая брезгливая досада, как от
надоедливого бесперспективного ухажера, появившегося, как на грех, не
вовремя. Обнорский моментально насупился, ощетинился и нарочито грубо
спросил:
- А че вы тут, собственно, делаете-то? Лена растерялась еще больше,
переложила из руки в руку пластиковый мешок с каким-то, видимо, только что
купленным платьем, оглянулась зачем-то и ответила торопливо, будто
оправдываясь неизвестно в чем:
- А я... Нас на экскурсию сюда привезли... Завтра-обратно в Москву...
Вот...
- Кто привез? - все так же трубо продолжил допрос Андрей, зверея
непонятно отчего.
- Виктор Сергеевич, переводчик генеральский, и Гена, шофер... Они как раз
в аэропорту были...
- Ах, Пахоменко?! Ну-как же, как же... - с максимумом идиотского сарказма
протянул Обнорский, в котором моментально проснулся комплекс обиды
бригадного на штабных. В нормальном состоянии переводят даже сами
подсмеивались над этим комплексом. (Илья очень смешно пародировал "крутого
окопника" - рвал тельник на груди и декламировал с завывом: "А где ж ты,
сука, был, когда я кровь мешками проливал? Когда с гвоздем заржавленным на
танки я кидался?") Но сейчас состояние Андрея назвать нормальным было
трудно. В нем вспыхнула злость на Лену, которая, справедливости ради
заметим, ничего Обнорскому не была должна, и на Пахоменко с Геной ("Мы
там... в бригадах... гнием, а они... баб по Адену возят?!"), и на себя
самого за то, что кинулся, как дурак, к этой красивой телке. - Ну ясно, -
противным псевдосветским тоном сказал Обнорский. - Не буду вам мешать. Вам
еще так много надо успеть... Всего хорошего. Был рад повидаться.
И не дожидаясь ответа совершенно обалдевшей Лены, он круто развернулся на
каблуках и походкой бывалого солдата, не оглядываясь, пошел прочь. Лена
бросилась было за ним, потом, пожав плечами, остановилась, потом все-таки
попыталась окликнуть его, но Андрей уже свернул в какой-то узкий переулок и
пропал из виду...
Вернувшись в Тарик, Обнорский немного успокоился, проанализировал свое
поведение и с безнадежной отчетливостью осознал, что он абсолютно полный
мудак. От этого вывода ему стало так горько и стыдно, что он чуть было не
побежал в Кратер искать Лену, но вовремя понял, что ее там уже не найдет -
время подходило к девяти вечера, все лавки закрывались. От досады и злости
на самого себя Андрей захотел выпить, но перед этим решил наложить на себя
"епитимью" - сделать генеральную уборку в комнате, которая была загажена уже
до полного свинства. Хоть и маленькая у них с Ильей была комнатка, но для
того, чтобы ее, как выражался Семеныч, "отпидорить на ять", Андрею
потребовалось часа полтора, а когда он наконец закончил и удовлетворенно
оглядел приведенное в человеческий вид жилище, в дверь неожиданно постучали.
Сердце у Обнорского почему-то бухнуло (непонятно, кого он рассчитывал
увидеть за дверью), и как был, полуголый, он бросился открывать. На пороге
стоял майор Пахоменко и с усмешкой разглядывал своего подчиненного.
- Здорово, ваше благородие! В гости пускаете?
- Кого? - тупо переспросил Обнорский.
Пахоменко заржал, и Андрей, спохватившись, сделал приглашающий жест
рукой:
- Конечно, Виктор Сергеевич, заходите, пожалуйста...
Пахоменко зашел, огляделся и уважительно присвистнул:
- Молодец, аккуратно живешь... А еще говорят, что все переводята -
засранцы... Сюда хабиров на экскурсию водить можно.
Обнорский скромно потупился и не стал пояснять, что еще два часа назад в
его комнату лучше было бы не пускать никого, кроме, может быть, режиссера
фильмов ужасов, чтобы тот поучился, какие декорации делать к своим картинам.
Между тем референт развалился в кресле и начал трепаться о всякой ерунде,
время от времени хитро поглядывая на Андрея.
Наконец собравшись вроде бы уже уходить, Пахоменко сделал вид, что
"вспомнил":
- Слушай, совсем забыл спросить-то тебя: ты завтра во сколько из своей
бригады возвращаешься?
- Часа в четыре, - пожал плечами Обнорский. - А что? Подежурить надо?
Референт усмехнулся и помотал головой:
- Да нет, с дежурством пока все по графику... Тут вот какая интересная
история вышла: возили мы сегодня в Кратер с Генкой двух стюардесс - одна его
старая знакомая, а другая молоденькая совсем, Леночкой зовут... Да ты сядь,
сядь, чего вскочил-то? Так вот, отвезли мы, значит, девчонок на шуф <Шуф -
от йеменского "смотри"; на аденском хабирском "диалекте" это слово означало
поход в лавки, "смотрины" - видимо, в связи с тем, что русские в основном
разглядывали товары, а не покупали их.>, все нормально, можно сказать,
культурно... Пока Лена себе какое-то платье выбирала, мы немного вперед
ушли, потом вернулись, а девчонка вроде как не в себе малость, злющая, как
кошка дикая, стоит, глазами сверкает... И как накинется, понимаешь, на меня,
как начала какие-то страшные ужасы рассказывать про какого-то законченного
хама - переводчика Андрея из Ленинграда, черненького такого... И на меня
попутно чуть ли не бочку говна выкатила - а за что, спрашивается?
Андрей почувствовал, как заливается краской его лицо, и попытался что-то
вякнуть:
- Товарищ майор, я...
Но Пахоменко не дал ему договорить, продолжив свой издевательский
рассказ:
- Я ей говорю: ошибка, мол, девушка, какая-то, наши переводят в одиночку
вечером по Кратеру не шляются и к советским стюардессам не пристают, потому
как парни они дисциплинированные, про приказ 010 помнят и вообще быть такого
не может, не иначе шпиен к вам подкатывался, провокацию сделать хотел... А
она меня не слушает, говорит: передайте, мол, этому шпиону ленинградскому,
что он, что он... А я ей говорю: вы, Леночка, уж лучше сами ему скажите все,
что хотите, не надо из старого майора почтовый ящик делать. Короче, студент,
у них отлет завтра в 16.50. Пусть твои мусташары завтра тебя на кругу у
гостиницы "Аден" ссадят, там хватай такси и дуй в аэропорт, может, и
успеешь. Скажешь советникам, что я разрешил, они у тебя вроде мужики
нормальные. Мы с Генкой тоже там будем - девчонки согласились с собой в
Москву пару посылок прихватить, - так и быть, довезем тебя потом до Тарика.
Только ствол с собой не бери, нам еще в аэропорту вестерна не хватало для
полного счастья.
- Спасибо, товарищ майор, - замямлил Андрей, пряча глаза. - Спасибо.
- Немае за шо, - развел руками Пахоменко и улыбнулся. - Шустрые, однако,
хлопцы в Питере, кто бы мог подумать... Совсем как я в молодости. Ну, бывай,
студент.
И Пахоменко вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, оставив Обнорского
пускать счастливые слюнки через нижнюю губу.
Пить в этот вечер Андрей не стал - некогда было.
Как только референт ушел, Обнорский, пометавшись в четырех стенах и
покурив, решил выстирать свою пропотевшую камуфляжку, потом долго сушил ее
утюгом, потом начистил до невероятного блеска высокие десантные офицерские
ботинки (новенькие, на которых, как говорил Илья, "еще муха не еблась", -
Андрей их берег на дембель).
Утром Обнорский вскочил ни свет ни заря, чтобы еще раз отгладить форму -
из-за удушливой влажности постиранные вещи в Адене сохли очень медленно.!
Когда он спустился к советникам, уже поджидавшим у КПП машину из бригады,
Дорошенко и Громов, не сговариваясь, присвистнули и спросили, какой у Андрея
праздник случился, Обнорский пробубнил в ответ что-то маловразумительное, а
приехав в бригаду, сразу же переоделся в б/у, - чтобы сохранить свой
чудовищно мужественный десантный прикид в свежести до конца рабочего дня. За
зданием штаба бригады цвело какое-то дерево, и Андрей, обдирая о колючки
руки, забрался на него, чтобы наломать несколько веток со странными красными
цветами, похожими на мак. Когда он появился в комнате советников с букетом,
Дорошенко и Громов многозначительно переглянулись, а Обнорский сказал
фальшивым голосом:
- Я сегодня должен в аэропорт успеть к отлету рейса в Союз - товарища
проводить. Земляка.
Советники откровенно заржали, глядя на букет, но Андрей упорно на их
подначки не отвечал и демонстративно погрузился в письменный перевод
очередных рекомендаций Громова Абду Салиху... День тащился бесконечно, но и
он прошел.
По закону подлости по пути из бригады на стареньком "лендровере",
выделенном группе советников, пробило колесо - машина вдруг резко вильнула к
обочине, чуть не кувырнувшись в кювет, а Громов, Дорошенко и Обнорский еле
усидели на своих местах. В последнее время из-за все более накалявшейся
обстановки они ездили через пустынный участок между Аденом и Красным
Пролетарием с приоткрытыми дверцами и в постоянной готовности немедленно
выпрыгнуть из машины в случае ее обстрела или подрыва на мине... Пока
ефрейтор Мухаммед менял колесо, Андрей проклял все на свете, но зато потом
шофер гнал как сумасшедший к кругу у гостиницы "Аден", где Обнорский
перескочил в удачно подвернувшееся такси, - и все же он чуть было не
опоздал.
Лена, ждавшая его в душном тесном зале старого, некомфортабельного
аэропорта, уже повернулась, чтобы идти через служебный выход на летное поле,
когда, сметая все на своем пути и держа полуосыпавшийся букет как гранату, в
дверях показался Андрей. Перепрыгивая через какие-то тюки и их хозяев,
развалившихся на полу, он в одно мгновение преодолел разделявшее их с Леной
пространство и чуть не сбил ее с ног.
- Лена! Я... Вы... Насчет вчерашнего - вы не сердитесь на меня,
пожалуйста, я... Просто, понимаете... как вам объяснить... это от
неожиданности... Я как-то раз вас во сне видел, а тут вы в натуре... Это
вам.
Он протянул ей букет, а Лена полыценно прижала его, понюхала красные
цветы и быстрым взглядом окинула Обнорского с ног до головы. На этот раз,
видимо, осмотр завершился более благоприятно, чем накануне, - Андрей был
хорошо выбрит и умащен французским одеколоном "Шакал", пятнистая форма
аккуратно стекала по фигуре в пижонские шнурованные сапожки, а из-под лихо
заломленного на правую бровь зеленого берета кудрявились черные волосы - не
такие длинные, как у Че Гевары на известном портрете, но тоже вполне
ничего... Стюардесса не выдержала и улыбнулась:
- Я тоже вас вспоминала... Даже чувство какое-то было вчера, что мы
встретимся. А вы... Даже не поговорили...
- Леночка, - задыхаясь, забормотал Обнорский, - я идиот, но это не я
виноват, это здесь климат такой - знаете, англичане тех, кто в Адене больше
года прожил, лишали в Великобритании на два года избирательных прав. Дело в
том, что Аден расположен в кольце гор...
И Андрей на нервной почве вдруг начал читать девушке занудную лекцию о
географическо-климатическом положении Южного Йемена вообще и Адена в
частности.
От этого кошмара Лену избавил показавшийся в служебном проходе мужчина в
аэрофлотской форме, что-то сердито крикнувший ей (слов в гомоне
переполненного зала было не разобрать) и выразительно постучавший пальцем по
часам на руке.
- Мне пора, - сказала стюардесса и чуть виновато улыбнулась. - Иначе
выйдем из графика, и командир мне устроит такое...
Андрей машинально кивнул и упавшим голосом спросил:
- А когда вы снова прилетите?
- Не знаю, - покачала головой Лена. - Мы же не постоянно в Аден летаем -
экипажи меняются, тасуют по направлениям... И потом, у меня скоро отпуск, да
еще с учебой всякие сложности, я ведь тоже студентка, только заочница...
Скорее всего в конце августа - начале сентября прилетим...
- Я в Тарике живу, это гарнизон такой, все русские знают... Через
дежурного можно всегда меня найти, у нас в дежурке телефон есть...
Позвоните, когда прилетите, ладно? Я вам сейчас быстро номер запишу... Я вам
весь Аден покажу лучше Пахоменко...
На обрывке сигаретной пачки Андрей торопливо накорябал пять цифр и сунул
стюардессе клочок в руку, а Лена вдруг качнулась к Обнорскому и тихонько
коснулась его щеки своими теплыми губами... Андрей впал в транс, а когда
очнулся - девушка уже бежала по служебному проходу к летному полю, прижимая
к белой форменной блузке колючий красный букет...
- Прилетайте скорее! - заорал ей вслед Обнорский и чуть было не бросился
вдогонку, но дверь служебного прохода уже закрылась и перед ней с важным
видом встал толстый йеменский таможенный офицер.
Андрей, закурил и только тут сообразил, что снова не спросил у Лены ни
московского телефона, ни даже фамилии... Оставалось лишь ждать сентября и
надеяться на новую встречу. Если бы тогда Обнорский хоть на мгновение мог
представить, каким будет их сентябрьское свидание... Наверное, он крикнул бы
Лене вслед не "прилетайте скорее!", а "увольняйтесь из стюардесс!" или
что-нибудь вроде этого... Но до сентября было еще четыре месяца,
предчувствия молчали... Лишь вернувшись вместе с Пахоменко и Геной в Тарик и
вспоминая вечером бегущую к летному полю Лену, поежился Андрей от
страшноватой ассоциации - букет издали казался пятнами крови на белой
форменной блузке.
Поцелуй Лены словно снял с Андрея некий черный морок и помог ему
нормально дождаться возвращения ребят из бригад к началу мая. С очередным
возвращением бригадных в гарнизоне начался настоящий разгул - первомайские
праздники плавно перетекли в юбилей Победы, а потом подошел день проводов в
Союз Володьки Гридича и Лешки Цыганова. В Тарике носились упорные слухи, что
в Союзе новый генсек Горбачев решил "запретить пьянство", и поэтому, видимо
из русского желания "надышаться перед смертью", запил весь гарнизон - и
хабиры, и переводчики.
Гридича и Цыганова провожали три дня подряд, - на второй день случился
весьма неприятный инцидент, едва не закончившийся совсем уж плачевно. Вовка
и Леха пригласили на свои проводы одного переводчика с гражданского
контракта - он был их однокурсником по ИСАА, а в Йемене работал с группой
советских строителей, сооружавших в пригороде Адена, недалеко от
Шейх-Османа, приливную гидроэлектростанцию. Звали этого парня Виталий
Лисовский, и в лице его и впрямь было что-то лисье. Кстати, Лисовского знал
хорошо и Илья Новоселов - Лис, оказывается, два курса отучился в ВИИЯ, а
потом ушел из военной системы в гражданский институт... С чего пошла
заводка, Андрей не видел, на второй день пьянки он тихо задремал в кресле,
вспоминая то Лену, то Машу, то одну студентку-медичку из Питера, с которой у
него возник бурный постельный роман за несколько месяцев до отъезда в
Йемен...
От приятных грез Обнорского заставила очнуться разбившаяся о стенку над
его головой бутылка из-под водки. Андрей удивленно заморгал: Леха Цыганов,
по пояс голый, прыгал перед Лисовским, пытаясь достать того кулаками, и
орал:
- Ты, блядюга, за это ответишь!..
В углу рядом с умывальником лежал Вовка Гридич, судя по всему, сбитый с
ног Лисом, парнем довольно крупным. Илья спокойно спал на дальней кровати,
не обращая внимания на шум, а Армен Петросов, от волнения перешедший на
армянский, пытался увещевать взбесившихся однокурсников. Цыганов сделал
удачный финт и попал Лисовскому по скуле - тот отлетел к столу, опрокинул
его и ухватился за финку, которой во время пьянки резали хлеб, сыр и
колбасу. Глаза у Лиса налились кровью, он выставил лезвие перед собой и,
присев, пошел на Цыганова. Андрей, естественно, решил вмешаться на стороне
Лехи - Лисовского он почти не знал, да и вообще этот парень ему сразу не
понравился.
Обнорскому захотелось продемонстрировать, как настоящие десантники
выбивают ножи из рук разных гражданских мудаков, но он не учел, сколько было
выпито водки и свою обувь - на Андрее были не кожаные сапоги, а вьетнамки на
босу ногу. Поэтому, когда Обнорский встал и картинно махнул нижней
конечностью, финка, пробив вьетнамку, вошла в стопу, а на пол брызнула
кровь.
От вида собственной крови Андрей протрезвел и озверел одновременно,
нырнул под руку Лисовскому, беря ее на излом и одновременно направляя Лиса
лбом в шкаф. Треск пробиваемого головой шкафа слился с хрустом ломаемой
кости, Лисовский взвыл и тут же отключился. Стало тихо. Все замерли, и тут
раздался стук в дверь.
Ребят спасла слаженность действий: Петросов и Цыганов быстро отволокли
Лиса за шкаф, Обнорский сел в кресло, а очухавшийся Гридич метнулся к двери
- пришел дежурный снизу выяснить, что за крики у переводчиков.
- Проводы, в Союз улетаю! - криво улыбнулся Володя.
Дежурный, немолодой хабир в звании майора, скептически оглядел
заплывающий после удара левый глаз Гридича, потом заметил кровь на полу и
стал очень серьезным:
- А это что?
- Это я на стекло наступил, - подал из кресла голос Обнорский, пытавшийся
пальцами зажать рану, из которой просто хлестало.
Хабир, конечно, не поверил и как-то слишком торопливо ушел.
- Заложит, сука, - пробормотал Илья, проснувшийся под финал драки и
быстро включившийся в происходящее. - Надо быстро козла этого спрятать
куда-нибудь - сейчас нагрянут шефы разбираться.
Бесчувственного Лисовского быстро перекантовали в душ, Андрей там наскоро
промыл и перебинтовал ногу, в то время как остальные участники банкета
лихорадочно наводили порядок в комнате - как оказалось, все было сделано
вовремя. Минут через пятнадцать пожаловали замполит Кузнецов и секретарь
парткома военной колонии подполковник Кораблев - оба, кстати, сами заметно
поддатые. Никакого особого криминала они не обнаружили и, как показалось
Обнорскому, сами вздохнули по этому поводу с облегчением. Но нотацию на
полчаса все же зачли и пообещали сделать соответствующие выводы. После их
ухода вздохнули с облегчением и переводяги - за пьяную драку с поножовщиной
все могли огрести "полный расклад с высылкой". И даже то, что у Гридича с
Цыгановым уже закончился срок, ничего не изменило бы - выслать ведь можно и
в последний день...
Потом ребята занялись приведением в чувство Лисовского: судя по всему, у
него, кроме перелома руки, взявшейся за нож, было еще и сотрясение мозга.
Лису быстро соорудили самодельную шину, дождались сумерек, через "тропу
переводчиков" незаметно вывели на шоссе и усадили в такси.
- Уебывай, падла, - бросил ему на прощание Цыганов. - Попробуй только
вякнуть что-нибудь кому-нибудь - в Москве встретимся... Скажешь: споткнулся,
упал, очнулся - гипс...
Лисовский сидел в такси зеленый от тошноты и боли и ничего не ответил,
но, похоже, понял, что Лехины слова не пустая угроза.
- С чего махач-то пошел? - спросил Цыганова
Обнорский, когда они возвращались в казарму. Андрей заметно прихрамывал,
но передвигался довольно бодро.
- Он Вовкину Светку блядью назвал, - сплюнув, ответил Леха. - Лис ведь
позже нас сюда приехал - вот и начал хвастаться, как после Вовкиного отъезда
он с какими-то корешами Светку на хор подписал...
Андрей подумал, что Лисовский скорее всего не врал, но сути дела это не
меняло - все равно рассказывать и так уже издерганному парню о художествах!
девушки явное западло. Тем более перед самым отъездом в Союз...
На следующий день Илья с Андреем проводили Леху с Володькой в аэропорт,
обнялись на прощание, у всех глаза завлажнелись - все-таки правду, видимо,
рассказывали про то, что местный климат способствует развитию слезливости.
Говорили мало, все уже было сказано до того.
- Мужики, спасибо за все. Берегите себя - лишь бы вы успели дотянуть до
дембеля, прежде чем здесь совсем херово станет, - только лишь и сказал
Андрею
С Ильей Гридич, отводя глаза.
А Леха и вовсе ничего не сказал, только рукой махнул. Похоже, у Володи и
Цыганова было некое чувство вины за то, что они - улетают, а ребята -
остаются... Хотя разве же была их вина в том, что они прибыли в Йемен
раньше?
Новоселов и Обнорский вернулись в Тарик словно осиротев и тихо пили весь
вечер, почти не разговаривая друг с другом...
История с дракой никакого официального хода не получила, но вскоре о ней
каким-то непостижимым образом все равно узнали все - в советской колонии,
как в деревне, трудно утаить в мешке какое-либо шило... Об этом Обнорскому
после очередного отъезда Ильи в Эль-Анад намекнул во время встречи Царьков.
Но Андрею было уже почти наплевать на глубокую осведомленность комитетчика.
Прошел еще месяц, наступило лето, ненадолго притупившее дикой жарой
напряженность ожидания неизбежного взрыва. Среди молодых переводчиков
потихоньку шла пересменка, вместо улетавших в Союз появлялись новые ребята,
почему-то сплошь таджики и азербайджанцы. Илья и Андрей с ними близко не
сходились - сказывалась разница в национальных культурах. Исключение
составил лишь попавший вместо Вовки Гридича маленький смуглый таджик
Назрулло Ташкоров: его земляки-переводчики, возглавляемые "папой" - старшим
лейтенантом Алиджаном Муминовым, - почему-то не общались с ним, поэтому
Назрулло и прибился к Обнорскому с Новоселовым. Был он молчаливым, печальным
и в отличие от многих "национальных кадров" отлично говорил по-русски. Не
отказывался и рюмку-другую опрокинуть. Постепенно Андрей с Ильей стали
считать его абсолютно своим. Своим настолько, что Новоселов однажды не
удержался и спросил:
- Нази, а почему ты со своими не очень? Ташкоров помрачнел от вопроса,
досадливо щелкнул языком, но все же ответил после долгой паузы:
- Потому что я наполовину узбек.
- Ну и что? - не понял Обнорский.
- Это у вас в России "ну и что". А у нас в Таджикистане - плохо, когда
про тебя знают, что ты полукровка... Очень узбеков не любят... Ну и потом -
у нас кланы, семьи... Без их поддержки ты - никто...
- Как же ты тогда за границу попал? - хитро улыбнулся Новоселов.
Назрулло вздохнул и абсолютно серьезно сказал:
- Один человек, сейчас большой начальник, был очень должен моему отцу.
Отец умер десять лет назад, но человек помнит про долг - он обещал дать мне
образование и работу. Если бы не он... - Маленький таджик помолчал, вздыхая
как-то очень по-взрослому, и закончил неожиданно:
- Все равно в Россию уеду, когда университет закончу. В Душанбе мне жизни
не будет...
В конце концов Назрулло настолько прикипел к Обнорскому и Новоселову, что
они, посовещавшись, провели в комнате маленькую перепланировку и втиснули в
нее еще одну кровать - для Ташкорова. В тесноте, да не в обиде, тем более
что в комнате в основном по-прежнему Андрей жил один - ребята приезжали в
Аден хорошо если дней на шесть в месяц.
В июне и июле Седьмую бригаду спецназа несколько раз бросали на границу с
Саудовской Аравией - там стало совсем неспокойно, муртазаки постоянно
переходили из одного государства в другое через мертвую пустыню, наводя
страх в приграничных деревнях Южного Йемена. Погони за этими бандитами
напоминали игры в кошки-мышки, причем десантники вовсе не всегда выступали в
роли кошки: иногда уже на территории НДРЙ группы муртазаков сливались в
такие крупные соединения, которые вполне могли дать бой двум-трем ротам
регулярных войск.
В начале июля в пятой провинции Хадрамаут парашютный батальон, преследуя
банду некоего Маамура, нарвался в вади ) Вади - река или сухое русло, ущелье
(арабск.)) недалеко от Гариса на хорошо организованную засаду - у
десантников были большие л потери, потому что никто не ожидал от Маамура
плотного минометного огня. В этой экспедиции комбрига сопровождали только
Громов и Обнорский, Дорошенко остался в Красном Пролетарии проводить занятия
по парашютной подготовке с самым "сырым" батальоном - морской пехоы. Как
только в воздухе зафыркали, словно злые куропатки, мины, Громов заматерился,
обозвав разведчиков, докладывавших о том, что в преследуемой грyппе ничего
серьезнее автоматов нет, пидорами и уебками, и скомандовал отступление, не
дожидаясь согласия Абду Салиха. Впрочем, тот не возражал.
Пока расстреливаемый батальон откатывался под защиту потрескавшихся на
солнце скал, Андрею почему-то совсем не было страшно, хотя невдалеке от него
падали сраженные осколками солдаты. Обнорский словно не понимал реальности
опасности, им овладело какое-то странное, ироническое спокойствие. Ничего не
понял он и тогда, когда вдруг ощутил на бегу легкий толчок в левую часть
черепной коробки, Андрей лишь покосился на бежавшего метрах в двух солдатика
- ему показалось, что этот паренек задел его прикладом автомата.
Через несколько секунд до Обнорского дошло, что десантник был все-таки
слишком далеко, чтобы зацепить его автоматом, потом Андрею почудилось, что
по его левой щеке ползают какие-то мухи, щекоча кожу... Не прекращая бега,
он провел пальцами по щеке, сгоняя мух, пальцы попали во что-то липкое.
Обнорский глянул - на руке была кровь... Боль почти не чувствовалась -
видимо, осколок был очень острым и ударил по голове вскользь, лишь рассек
кожу под волосами, не добравшись совсем чуть-чуть до кости черепной
коробки...
Страх пришел потом, когда Андрей с Громовым и Абду Салихом уже устроились
с удобством за крупной скалой, куда не долетали осколки, - там Обнорского
вдруг затошнило и затрясло... В батальоне был лейтенант-фельдшер, точнее
даже не лейтенант, а "кандидат в лейтенанты" - было в Южном Йемене такое
звание. Этого коновала Громов к Андрею категорически не допустил, сам
осмотрел рану, сказал, что она пустяковая, промыл ее перекисью, потом велел
двоим солдатам крепко взять Обнорского за руки, а сам быстренько
приготовился к "операции": протер руки одеколоном, ловко выбрил опасной
бритвой волосы вокруг раны и вымочил все в том же одеколоне обыкновенную
иголку с обыкновенной суровой ниткой.
- Вы что хотите делать, Дмитрий Геннадиевич? - занервничал Андрей,
поглядывая на эти приготовления.
- Не дрейфь, Андрюха, все будет, как доктор выписал... заштопаем тебя
сейчас, будешь как новый...
- Да вы что?!! - рванулся из рук державших его солдат Обнорский, но
Громов так гаркнул на них, что десантники просто не дали переводчику
пошевелиться.
Подполковник склонился к голове Андрея и абсолютно безо всякого волнения
буквально за пару минут сделал несколько аккуратных стежков - как только
Обнорский почувствовал, что игла протыкает ему кожу на голове, он уже и сам
боялся пошевелиться... Громов полюбовался своей работой - словно лопнувшую
фуражку заштопал, - промыл все еще раз перекисью, наложил марлевый тампон со
стрептоцидовой мазью и аккуратно, перебинтовал Андрею голову. Самое
невероятное заключалось в том, что Обнорскому за все время операции было
почти не больно - видимо, не только из-за шока, но и из-за безмерного
удивления хирургическими навыками советника.
- Где вы этому научились, Дмитрий Геннадиевич? - спросил Андрей,
осторожно ощупывая пальцами плотную повязку.
Подполковник хмыкнул и наставительно сказал серьезным тоном:
- Плох тот офицер, который не умеет починить вверенное ему Родиной
имущество!
У Обнорского вытянулось лицо, а Абду Салих с Громовым захохотали так, что
на мгновение перекрыли грохот от разрывов мин... I
Это было нервное веселье. Маамура они так и не достали - пока батальон
собирал убитых и раненых (двенадцать "холодных", десять тяжелых и двадцать
шесть легких), банда растворилась, пользуясь спустившейся темнотой.
Прибывшие лишь под утро вертолеты в три захода перебросили батальон на
аэродром Гураф, куда через сутки пришел из Адена "ан-12". Однако, как
выяснилось, самолет хоть и вылетал действительно из Адена, но до Гурафа
забирал еще с оманской границы персонал разгромленного наемниками кубинского
госпиталя, а также раненых из бригады народной милиции", поэтому летчики
согласились взять на борт только раненых - самолет и так был перегружен.
Народная милиция - нерегулярные вооруженные формирования Южного Йемена,
нечто вроде русских казаков. Советниками в частях народной милиции были в
основном кубинцы.
Посовещавшись с Абду Салихом, остававшимся с батальоном ждать следующего
борта, Громов решил лететь с Обнорским - каждый лишний час в пустыне был
настоящей мукой даже для здорового человека.
Этот перелет Андрей. запомнил надолго - мест не было вообще, раненые
лежали вповалку прямо на полу, и переводчику с советником пришлось
примоститься в хвосте прямо на закрытых створках люка. Перед взлетом в салон
протиснулся русский летчик с безумным лицом - он оглядел мешанину
человеческих тел, скептически цыкнул зубом и, видимо считая, что его все
равно никто не поймет (Обнорского с Громовым он, похоже, принял то ли за
кубинцев, то ли за палестинцев, но уж не за русских - это точно), сказал
вслух:
- Ни хуя не взлетим... А если взлетим, то ебнемся.
И спокойно ушел в кабину. Стоит ли описывать после этого настроение
Андрея и Дмитрия Геннадиевича за все время полета? "ан-12" все же взлетел,
но большой высоты набрать уже не мог, тащился метрах на восьмистах, скрипя
крыльями и завывая моторами. Створки люка противно покачивались под
Обнорским и Громовым, мокрыми как мыши, - Андрей впервые видел, что советник
по-настоящему испугался.
Неудобства перелета частично скрасила необыкновенной красоты кубинская
медсестра-мулатка, сидевшая метрах в двух от Андрея и время от времени
стрелявшая в него огромными глазищами. Обнорский даже начал раскручивать в
голове план знакомства, из которого, конечно, ничего не получилось. Сразу
после триумфальной посадки в Адене (русского пилота долго подбрасывали на
руках прямо на бетонке, а кое-кто из солдат даже пытался поцеловать ему
ботинки) всех кубинцев куда-то быстренько увезли. Андрей с Громовым долго
мотались по комплексу аэропорта в надежде найти попутную военную машину до
Тарика, но в конце концов плюнули на это безнадежное занятие и решили ехать
на такси за свои кровные - в складчину это было не так дорого.
Обнорский представлял себе, какой фурор произведет в гарнизоне его
перебинтованная голова вкупе с грязной камуфляжкой и мужественно небритыми
щеками: хабирши заохают, побегут с сочувствиями и предложениями помощи
раненому герою - от одного вида такой помощи (чисто женского) Андрей точно
не отказался бы... Потом подойдут мужики - более степенно, но все равно с
любопытством начнут расспрашивать, кто-нибудь обязательно запустит
какую-нибудь хохмочку типа: "В жопу раненный боец - он уже не молодец" или
еще что-нибудь в этом духе... Приятно все-таки возвращаться домой, а
Обнорский уже давно считал Тарик своим домом, где все знакомо, все понятно и
где всегда знаешь, чего ждать от соседей...
В гарнизоне, однако, было явно не до торжественной встречи советника и
переводчика Седьмой бригады. Двумя часами раньше переводчик Фархад Мирзаев
привез в грузовой "тойоте" из штаба Центрального направления труп своего
советника - полковника Георгия Пантелеймоновича Кордавы.
Как позже выяснилось, полковника расстреляли свои. Кордава, как истинный
грузин, легко вспыхивал по любым поводам, а как настоящий советский
полковник, был еще и законченным хамом - из-за этих двух обстоятельств у
него постоянно происходили конфликты с подсоветными. Рассказывали, например,
что однажды Кордава скомкал карту и бросил ее в лицо начальнику штаба
направления. В этот раз получилось что-то похожее, только начштаба больше не
стал терпеть унижения, а засадил в полковника полрожка из автомата, быстро
собрал лично преданных ему солдат и офицеров и ушел к саудидам. Поскольку
Кордава был мужиком огромным и сильным, как медведь, умер он, несмотря на
свои девять (!) пулевых ранений (ноги, живот, грудь, руки), не сразу, а уже
по дороге в Аден - истек кровью на куске поролона в грязном кузове "тойоты".
В штабе направления медпомощь полковнику не оказали, а Мирзаев то ли ничего
не смыслил в медицине, то ли просто перепугался до полусмерти - так или
иначе, в Тарик Фархад привез уже труп.
Когда Громов и Обнорский вошли в ворота гарнизона, тело Кордавы лежало на
столе перед кинотеатром - комендант Струмский обмывал его из шланга при
помощи двух прапорщиков-шифровальщиков. Вокруг стояла неплотная толпа
хабиров, переводчиков и женщин. Все молчали, лишь жена Кордавы, статная
яркая грузинка лет сорока, выла в голос, мешая русские слова с грузинскими.
- Что творится-то, господи, - шепотом сказал Громов. - Что творится-то...
Люди, стоявшие вокруг стола, начали медленно оборачиваться - среди них
была и жена Дмитрия Геннадиевича, она с криком бросилась на грудь грязному,
небритому мужу и зашлась в истерике. Вдова Кордавы, увидев, как жена
обнимает вернувшегося мужа, завыла еще громче, сорвалась на визг, упала на
землю и начала ее грызть, царапая губы и щеки... Сцена была настолько
жуткой, что все оцепенели и не сразу кинулись поднимать бившуюся в припадке
вдову...
К Обнорскому протиснулся Пахоменко:
- С возвращением... А у нас тут - видишь...
- Вижу, - кивнул Андрей и полез за сигаретами.
- А с тобой что? - Референт кивнул на повязку Обнорского.
- Осколком задело под Гарисом... Легко... Мне бы в госпиталь смотаться...
Пахоменко матерно выругался и кивнул:
- Иди к "тойоте", я сейчас к генералу подойду - скажу, что машина
нужна...
Андрей хотел было спросить референта, почему Сорокина нет рядом с телом
Кордавы, почему он не утешает вдову, но пока Пахоменко отсутствовал,
Обнорский раздумал задавать вопросы. Зачем? Что изменится? Может, у генерала
действительно важные дела...
В госпиталь Министерства обороны Андрея повез лично референт - сам сел за
руль, лихо развернул машину и выехал из Тарика. Полдороги проехали молча,
хотя Обнорский чувствовал, что референту не терпится что-то сказать.
- Болит? - наконец нарушил тишину Пахоменко.
- Так... не очень. Пощипывает чуть-чуть, и голова под бинтами чешется.
- Слушай, Андрей, - осторожно начал Пахоменко. - Если у тебя там ничего
серьезного - врач сейчас посмотрит, - ты бы не очень обиделся, если бы...
Короче, не стоит сейчас говорить про то, что тебя ранили, иначе у нас вообще
массовый психоз начнется... после Кордавы... Сам понимаешь, не та
обстановка. Как ты?
- Легко, - с деланным равнодушием кивнул Обнорский, хотя на самом деле
ему хотелось зло рассмеяться - он не сомневался, что в Адене-то все равно
узнают про ранение, притом очень быстро... А вот Москва - Москва совсем
другое дело. Поскольку там "есть мнение", что в НДРЙ все спокойно и хорошо и
никаких боевых действий там не происходит, каждый новый труп или раненый
свидетельствует прежде всего о личном недосмотре командования, "пустившего
все на самотек". Дальше - по схеме: если есть "упущения в работе", то должны
быть и виновные... От этой дикой логики Андрею самому захотелось завыть, как
выла вдова Кордавы, но он сидел молча, глядел на дорогу и курил.
- Вот и хорошо, - обрадовался Пахоменко и тут же смутился от своей
радости. - Понятливый ты хлопец, Андрюха, генерал это не забудет... Люди на
то и люди, чтобы навстречу друг другу идти... В жизни всякое бывает - кое на
что можно и глаза закрыть... Как, например, на ваши проводы Гридича и
Цыганова и на покалеченного паренька с электростанции.
Обнорский не выдержал и усмехнулся: ему казалось, что та история уже
давно быльем поросла - ан нет, кому надо - все помнят, все учитывают...
...Русский врач-хирург внимательно осмотрел громовскую штопку, подумал и
пожал плечами:
- Знаешь что, паренек? Не буду я тебе ничего перешивать - у тебя уже все
стягиваться начало, нагноения нет - заживет и так, зачем рану лишний раз
бередить... Тем более что ничего серьезного я не вижу - просто кожу тебе
рассекло... Недельки через две все зарастет - я нитки выну.
Врач сделал перевязку и велел ходить в душ с полиэтиленовым мешком на
голове. Обнорский вздохнул - грязная голова как раз отчаянно чесалась, ее
так хотелось как следует промыть...
Вечером того же дня выяснилось, что переводчик Кордавы Фархад Мирзаев,
судя по всему, сошел с ума - он никого не узнавал, выкрикивал какие-то
странные слова, которые не понимали ни его земляки-таджики, ни русские,
мочился под себя и бился головой о стенки. С помощью аминазина Фархада
удалось утихомирить, но было ясно, что его придется отправлять в Союз. Что
же касается ранения Обнорского, то официально была запущена версия о том,
что Андрей споткнулся и ударился головой об острый камень.
В это, наверное, мало кто поверил, но Обнорского никто вопросами не
терзал, даже Семеныч ни о чем не спрашивал, пряча глаза, как будто в чем-то
был виноват.
В Адене между тем подходила к концу увертюра большого противостояния: на
середину сентября было назначено проведение конференции Йеменской
социалистической партии, призванной "преодолеть подозрительность и
недоверие, существующие между отдельными группами товарищей, а также отбить
нападки арабской реакции, империалистических агентов и недальновидных
политиков, считающих научный социализм неприемлемым для арабского мира".
В начале августа в Аден прибыл из Москвы лидер оппозиции Абд эль-Фаттах
Исмаил - к великой радости своих сторонников, - чтобы как следует
подготовиться к участию в "исторической конференции". Кое-кто, наверное,
действительно верил, что на сентябрьском партийном форуме все
внутрипартийные конфликты могут разрешиться мирно, но ни Илья Новоселов, ни
Андрей Обнорский такими иллюзиями себя не тешили. В дни августовского съезда
бригадных ребята прикинули перспективы - и выходили они довольно мрачными.
- Как только одна из сторон на этой конференции начнет проигрывать -
тут-то мочилово и начнется, - рассуждал Илья, уютно развалившись в кресле с
банкой пива в руке. - Это к гадалке не ходи. Восток - дело тонкое, правда,
Нази?
Назрулло, резавшийся в нарды с Обнорским (Ташкоров научил Илью и Андрея
этой азартной игре, а ребята приобщили его к коробку - так и коротали
вечера), лишь пожал плечами - маленький таджик еще не очень хорошо
ориентировался в. сложных хитросплетениях внутренней йеменской политики и
предпочитал слушать своих русских друзей.
- А ты, Палестинец, что думаешь? - не унимался Илья.
- А что тут думать: чему быть, тому параллельно, - ответил хабирской
мудростью Обнорский и зевнул. - Я только не понимаю одного - почему баб и
детей отсюда в Союз не отправляют? Их бы хоть пожалели...
- Объясняю на раз, - оживился в своем кресле Новоселов. - Я тут как раз
недавно задавал этот вопрос... одному серьезному человеку. И знаешь, что от
ответил? Что отправка в массовом порядке жен и детей советников и
специалистов в Союз может быть расценена определенными кругами как явная
провокация и это, мол, послужит спичкой, поднесенной к пороховой бочке... А?
Нормально?
- Суки, - равнодушно сказал Андрей и бросил кости.
- Кто? - не понял Назрулло. Пояснить Обнорский ничего не успел - за
окном, явно недалеко от гарнизона, затарахтели автоматные очереди, быстро,
впрочем, смолкшие.
- Что это? - Назрулло еще реагировал с повышенной нервозностью на каждый
выстрел, он привстал со своего кресла и начал напряженно прислушиваться.
- Да ходи ты, Нази, не обращай внимания... Наверное, очередного
палестинца расстреляли, - поторопил его Андрей, не отрывавший глаз от доски.
Ему корячился "марс" - Ташкоров играл в нарды просто мастерски.
- Какого палестинца? - заинтересовался и Новоселов. - Растолмачьте, ваше
благородие...
Андрей достал сигарету и с видимой неохотой (за последние недели он
совсем потерял любовь к разговорам и пребывал в несколько приторможенном
состоянии) начал объяснять:
- Тут, пока вас не было, издали совместный приказ министров обороны и
внутренних дел. По нему палестницев, застигнутых на месте совершения
преступлений, расстреливать без суда и следствия... Они совсем распустились
- те, кто по лагерям беженцев сидит... Видать, охренели от скуки, да и
житуха у них не сладкая. Короче, начали в последнее время лавки грабить, баб
насиловать... и разной другой хуйней заниматься... Президент Насер с ними
заигрывает - надеется в случае чего на них опереться, ну а министры обороны
и внутренних дел - фаттаховцы, вот и решили показать, кто в доме хозяин.
Нескольких зеленых уже расстреляли, чтоб другим неповадно было.
( Зелеными в Адене называли палестинцев по цвету их формы.)
У меня из бригады один капитан по гражданке с женой ехал, его двое из
лахеджского лагеря остановили, он думал - просят подвезти, а они стволы
достали: мол, вали отсюда, парень, а с бабой мы потолкуем. Капитан им и
говорит: нет проблем, только куртку из багажника заберу, - а у него там под
курткой АКС лежал... Ну и все - загасил обоих. И ничего - ни
разбирательства, ни следствия... Опаньки - шесть-шесть, не фраер бог,
товарищ Ташкоров, не фраер!..
Выпавший дубль спас Обнорского от неминуемого "марса", и он обрадовался,
как ребенок.
- М-да, - протянул после недолгой паузы Илья, - веселые дела творятся в
нашем тупичке... Мне вот только интересно - как и куда сваливать, когда
мочилово начнется...
- Если бы вы, товарищ курсант, не спали вчера на командирской подготовке
в заднем проходе, - сварливым голосом сказал Обнорский, пародируя замполита
Кузнецова, - то у вас не возникало бы таких неграмотных вопросов. Товарищ
генерал вчера ясно довел: при возникновении критической ситуации вступает в
действие вариант "Ч" - из Индийского океана в аденский порт заходит
непобедимый советский флот и поэтапно берет всех на борт. Приказываю
сохранять спокойствие и не поддаваться на провокации. Вопросы?..
- Верю, - голосом Жеглова из фильма "Место встречи изменить нельзя"
откликнулся Новоселов. - Верю, что мы на пути к новой жизни...
15 августа события пошли вскачь. Обнорского вызвал на экстренную встречу
Царьков и, заметно волнуясь, порекомендовал поделиться радостью с
палестинским майором Профессором - сказать, что на днях из Союза придет
большая посылка. Андрей пожал плечами и кивнул, не задавая никаких вопросов.
Комитетчик, однако, явно хотел сказать что-то еще, но тянул паузу. Наконец
он откашлялся и заговорил вдруг почти нормальным, человеческим языком:
- Андрей Викторович... Я полагаю, вы неплохо представляете себе, какая
сейчас сложилась обстановка... более чем сложная... Поэтому мне придется
кое-что объяснить вам поподробнее. Так уж получается, что вы должны быть в
курсе того, что в ближайшее время непосредственно коснется Седьмой
бригады...
Царьков говорил долго и медленно, тщательно фильтруя слова и явно отсекая
Обнорского от того, чего Андрею, по мнению комитетчика, знать необязательно.
Однако Андрею и сказанного хватило, за глаза и за уши, чтобы совершенно
обалдеть.
Оказывается, Советский Союз должен был поставить Фронту национального
спасения Палестины, который представляли в Йемене Профессор, Сандибад и
Мастер, крупную партию оружия - пятьдесят тысяч единиц, под которыми
понимались автоматы, пистолеты, пулеметы, гранатометы, "стрелы" и
"безоткатки", плюс боеприпасы. Все это хозяйство должно было "способствовать
справедливой национально-освободительной борьбе здоровых сил палестинского
народа против израильских сионистов и сил арабской реакции".
Загвоздка заключалась в том, что передавать советское оружие палестинцам
было нельзя. В мире, одураченном сионистской пропагандой, почему-то
палестинцев считали террористами, срывающими процесс мирного урегулирования
на Ближнем Востоке. Поэтому в Москве было принято мудрое решение оружие
передать через Южный Йемен. То есть вроде как Советский Союз делает поставку
в НДРЙ, а куда оно потом пошло - суверенное дело независимой страны, от
которой ничего не зависит. Этот красивый план был принят еще в конце 1984
года, однако потом возникли споры относительно его осуществления - при этом
не последнюю роль сыграло обострение внутриполитической борьбы в самом Южном
Йемене. На какой-то период вопрос с поставкой был заморожен, однако в
результате неких сложных комбинаций в Москве все-таки решили оружие
передать... Пунктом "транзитного складирования" выбрали склады Седьмой
бригады спецназа...
Обнорский от всего услышанного просто потерял дар речи - он не верил
своим ушам и недоверчиво смотрел на Царькова: поставить партию оружия,
которым можно вооружить целую армию, в страну, которая фактически уже
находится в состоянии гражданской воины, - это все равно что щедро плеснуть
масла в огонь. Ни для кого не было секретом, что и Абд эль-Фаттах Исмаил, и
президент Али Насер Мухаммед были очень озабочены как раз тем, где бы им
раздобыть оружие для своих сторонников из провинций: армия раскололась
примерно поровну, поэтому решающее слово в назревавшем конфликте могли
сказать племена. А вот у племен-то как раз с оружием было плохо - и у
насеровцев, и у фаттаховцев... В этой ситуации гарантировать получение
оружия палестинцами мог бы только очень большой идеалист...
Царьков, видимо, все это понимал, поэтому его не удивил странный взгляд
Обнорского и невысказанные вопросы в его глазах. Комитетчик вздохнул и,
окончательно превращаясь в нормального человека, впервые обратился к Андрею
на "ты":
- Все, что ты можешь по этому поводу сказать, я знаю... Более того, я сам
в Москву передавал, что... - Царьков махнул рукой и оборвал себя. - Но
решение принято, и не нам его обсуждать. Мы солдаты и должны сделать все,
чтобы выполнить приказ.
Андрей хотел было вяло намекнуть, что он вообще-то не солдат, а студент
отделения истории арабских стран, но не стал этого делать... Какая уж тут
история арабских стран. Смешно... Прав был Семеныч, говоря когда-то свою
историческую фразу о том, что "все мы тут в говне по уши"...
- А когда должно прийти оружие?
- Через три дня, если ничего не случится. Андрей, я тебя очень прошу - не
приказываю, а прошу - проявить максимальную наблюдательность и немедленно
докладывать мне о любых шевелениях в твоей бригаде... Дело в том, что... -
Тут Царьков снова надолго замолчал и закончил все-таки округло:
- Силы, стремящиеся помешать поставке пройти так, как запланировано,
могут проявить себя с самой неожиданной стороны.
- Кого вы имеете в виду, Николай Васильевич?
Но этот вопрос повис в воздухе, похоже было, что комитетчик невероятным
усилием воли и так заставил себя сказать чуть больше, чем было допустимо...
Андреем овладело очень нехорошее предчувствие, и, как показало время, оно
его не обмануло.
16 августа Обнорский передал условную фразу о "посылке" Профессору.
Палестинец, столько месяцев ждавший известия, казалось, был уже не рад,
наконец получив его. Майор сразу отправился к комбригу, и они о чем-то долго
разговаривали, разгуливая под руку по бригаде, - возможно, речь шла о том,
как встретить партию оружия и где именно его разместить, а может быть, они
обсуждали что-то другое.
Как бы там ни было, получилось все совсем не так, как должно было. 17
августа Седьмая бригада была поднята по тревоге и в срочном порядке
переброшена к границе с Саудовской Аравией в район местечка Эль-Абр, где
вновь, по данным разведки, была отфиксирована группа Маамура. В Красном
Пролетарии остались лишь две слабо подготовленные роты батальона морской
пехоты.
Приказ уйти в Эль-Абр был настолько неожиданным, что Обнорский даже не
успел найти и предупредить Царькова, впрочем, Андрей надеялся, что до
возвращения бригады никто не будет везти оружие в Красный Пролетарий,
оставшийся фактически без прикрытия... Перед самым вылетом в Хошу, откуда до
Эль-Абра предстояло добираться своим ходом, что-то вдруг случилось с
замполитом бригады майором Мансуром - его корчило и рвало желчью, он весь
покрылся потом, трясся, а при попытке встать падал. Мансура пришлось срочно
госпитализировать, и в Хощу бригада убыла без него...
Под Эль-Абром бригада попала в очень грамотную засаду, как будто ее
устроители хорошо знали маршруты передвижения спецназовцев и специально их
поджидали. Понеся большие потери, десантники заняли оазис Бухайр и
сконцентрировались там для решительного броска на Эль-Абр. Однако никакого
штурма фактически не потребовалось. Против ожиданий поселок оказался совсем
не укрепленным, да и огонь оттуда шел очень-очень жидкий когда батальоны
коммандос и парашютистов ворвались в Эль-Абр, оказалось, что им противостоят
всего человек двенадцать-пятнадцать, которых перестреляли буквально за
минуты... Что касается Маамура, то он снова делся неизвестно куда - если
вообще был в Эль-Абре...
Андрей шел по узкой деревенской улочке, загребая ботинками горячую пыль и
закинув автомат за спину:
Громов послал его осмотреть деревушку и потом доложить обстановку.
Дмитрий Геннадиевич был сильно не в духе, и Обнорский задал себе вопрос:
может быть, подполковник тоже знал о партии оружия, которая должна была
прийти в Красный Пролетарий как раз в то время, когда бригада подходила к
Эль-Абру? На жаре мысли ползали в голове ленивыми тараканами, у Андрея еще
хватало сил формулировать вопросы, но искать ответы на них он даже не
пытался...
У глинобитной стены богатого по местным понятиям дома Обнорский наткнулся
на старшего лейтенанта Али Касема - он задумчиво курил, глядя на небольшой
участок стены, отличавшийся по цвету от всей остальной ограды.
- О чем задумался, Али? - окликнул офицера Андрей, подходя и вставая
рядом с Али.
Касем неопределенно повел плечами и невесело улыбнулся:
- О загадках жизни.
- Каких? - не понял Обнорский.
- Ну, например, почему мы оказались здесь, в Эль-Абре, и именно в это
время.
- Что ты имеешь в виду? - мгновенно напрягся Андрей.
Али Касем не ответил, он продолжал внимательно смотреть на более темный,
словно сырой участок стены. Казалось, недавно тут был пролом или дверь,
которую спешно заделали кирпичами, сделанными из земли и соломы. Неожиданно
старший лейтенант сильно пнул стену подошвой десантного ботинка - сырая
кладка обвалилась внутрь двора, подняв облако пыли, из которого вдруг прямо
в живот Али Касему хохотнула короткая автоматная очередь, швырнувшая его на
дорогу.
Обнорский, стоявший чуть сбоку от линии огня, оцепенел. Мозг кричал телу:
бери автомат и стреляй! Но тело не слушалось - как в кошмарном сне, оно жило
отдельной, заторможенной жизнью... Из пролома выскочили две фигуры - одна
рванулась по улочке направо, другая - налево, прямо на истуканом стоявшего
Андрея. В руках у бегущего был автомат с зачем-то примкнутым штыком, человек
несся прямо на Обнорского, и тот, ожидая смертельной очереди, вдруг поднял,
как страус, левую согнутую ногу, пытаясь таким странным образом защитить
свой живот. От неожиданности и шока все десантные навыки моментально
выветрились у Андрея из головы...
Человек с автоматом почему-то не выстрелил, а лишь ткнул штыком в
услужливо выставленное ему навстречу колено и, перепрыгнув через грузно
упавшего в пыль Обнорского, понесся по улице дальше. Андрей, больно
ударившись в падении правым боком о собственный автомат, забарахтался на
спине, словно перевернутый на спину жук, неуклюже перекатился на живот,
трясущимися руками сдернул с плеча АКС и, не целясь, полоснул длинной
очередью вслед бегущему. Тот споткнулся, выгнулся грудью вперед и упал лицом
в дорожную пыль. Почти сразу же ударили автоматные очереди в том конце
улицы, куда побежал второй, - его срезали десантники из взвода Али Касема.
Обнорский на четвереньках подполз к старшему лейтенанту, неподвижно
лежавшему на спине. Али Касем был еще жив, его черные глаза смотрели в
белесое небо, а из трех дырок в животе при каждом вздохе фонтанчиками
выплескивалась густая кровь.
- Андрей... не сердись... прости... - захрипел что-то непонятное старший
лейтенант. - Мой народ не такой плохой... просто мы разные... вам трудно
понять...
Али Касем бормотал еще что-то, но Обнорский больше ничего не разобрал, а
потом йеменский офицер дернулся несколько раз и затих, прежде чем к ним
успели подбежать солдаты из его взвода...
Ранка под левым коленом Андрея оказалась совсем крошечной - видимо, штык
вошел в ногу самым кончиком, крови почти не было, лишь неприятно мозжила
кость, наткнувшаяся на острое железо... Обнорский быстро перевязал себя,
встал и, прихрамывая, подошел к тому, кто его ранил таким странным образом и
кого он застрелил в ответ... Только сейчас до Андрея дошло, что он, в
принципе, мог бы и не стрелять - бежать автоматчику было все равно некуда,
его обязательно и так перехватили бы через несколько минут.
Убитый лежал лицом вниз. Андрей взял его за плечо и перевернул - это был
совсем молодой парень, почти мальчишка, с реденьким нежным пушком над
верхней губой и на подбородке. Обнорский сел рядом с трупом в пыль и взял в
руки его автомат. Отсоединив магазин, он понял, почему парнишка не
выстрелил, а ткнул его штыком - в рожке не было ни одного патрона.
Подошедшие солдаты начали, возбужденно переговариваясь, шмонать одежду
убитого, а Андрей, не стесняясь их, уткнул лицо в колено и заплакал... Так
его и нашел через некоторое время Громов. Советник ничего не сказал
Обнорскому, молча поднял его с земли и, поддерживая, как маленького, повел к
штабному грузовику...
Поскольку отряд муртазаков Маамура бесследно растворился в песках, делать
спецназу ни в разгромленном Эль-Абре, ни в Хоше, где стояла пехотная бригада
"Аббас", было нечего. Но бортов за ними не присылали еще двое суток - все
это время йеменские солдаты и офицеры пили или жевали кат, а Громов и
Обнорский, махнув на все рукой, от них не отставали. Андрей нажевался вязких
листьев (запивая их вдобавок коньяком) до полной отключки - в наркотических
снах ему привиделся Ленинград, университет, он бродил по родному факультету
и разговаривал с однокашниками, но почему-то они отвечали ему не по-русски,
а по-арабски, с сильным южнойеменским акцентом...
В Аден их перебросили лишь 22 августа, и когда бригада вернулась в
Красный Пролетарий, выяснилось, что самые худшие опасения Обнорского
оправдались даже не на сто, а на двести процентов.
Оружие, которое накануне должно было быть доставлено на склады Седьмой
бригады, до Красного Пролетария не дошло. Колонна грузовиков вместе со
слабым прикрытием просто исчезла по дороге из Адена, даже не добравшись до
административной границы Лахеджа, а в расположении самой бригады кто-то
ночью застрелил Профессора и Мастера. Сандибада не нашли - он исчез, видимо
успев среагировать на смертельную опасность быстрее своих земляков... Искать
концы было практически бесполезно - утром 22 августа в Красный Пролетарий
прибыли несколько мухоморов-красноберетчиков, (Мухоморами за красные береты
в Южном Йемене называли служащих местной контрразведки) которые арестовали
дежурного по гарнизону, его помощника и еще нескольких солдат и офицеров,
никто из них до Адена не доехал - все были убиты "при попытке к бегству"...
Андрей в тот же день доложил все эти новости Царькову, который, казалось,
ничуть им не удивился. Комитетчик выглядел плохо, но старался держать себя в
руках, говорил своим обычным негромким голосом:
- И какие у тебя мысли? Кто?..
Обнорский равнодушно пожал плечами. (В этом равнодушии уже не было
никакой наигранности - романтизм выполнения "интернационального долга" давно
органично перерос в прагматичный цинизм наемника. Да, именно наемника - а
как еще можно назвать людей, которых родная страна сдала в аренду другой?)
Андрей ответил:
- Кто угодно мог. И насеровцы, и фаттаховцы. И арафатовские палестинцы
тоже могли - в Лахедже их сразу несколько лагерей... Замполит Мансур с нами
в Хошу не летал, он насеровец... Но у него было явное отравление, я сам
видел, как его наизнанку выворачивало и колотило...
- Это ничего еще не значит, - ответил Царьков. - Есть такие таблетки,
примешь - и все симптомы отравления налицо...
- С другой стороны, Абду Салих в Эль-Абре был, но для фаттаховцев это
могло служить чем-то вроде алиби... Сколько вообще народу знало про оружие?
Царьков ничего не ответил, только вздохнул. Оба - и комитетчик, и
Обнорский - думали об одном и том же: утечка информации о точном времени
транспортировки оружия могла произойти только на самом верху. Опять же, и
бригаду из Красного Пролетария убрали весьма кстати, и информация о вновь
появившейся банде Маамура... пришла якобы непосредственно из местного ГРУ...
На следующий день Обнорского уже в бригаде пригласил к себе в кабинет
Абду Салих - одного, без советников. Комбриг долго молчал, изучающе
разглядывая Андрея, а потом, после того как вестовой подал кофе в крошечных
чашечках, сказал прямо:
- Оружие взяли насеровцы. Оно ушло в Абьян.
(Абьян - третья провинция Южного Йемена, родина Али Насера Мухаммеда.)
- Какое оружие? - попытался прикинуться валенком Обнорский, но комбриг
только скривился и махнул рукой. Все это Андрею очень сильно не понравилось,
потому что начинало напоминать какой-то дешевый фарс - все про всех знают и
понимают, вс„ очень мило и по-семейному, только в отличие от настоящего
фарса здесь в рожу можно получить не торт, а пулю...
- Для нас слишком важно хорошее отношение к нам советского руководства,
чтобы наши люди пошли на необдуманные шаги. В ближайшее время мы сможем
представить реальные доказательства того, чьих рук дело похищение оружия, о
котором ты, Андрей, ничего не знаешь.
- Я всего лишь переводчик, - упрямо повторил Обнорский.
- Это хорошо, - без улыбки ответил Абду Салих. - А я всего лишь комбриг.
Они молча допили кофе и попрощались. Андрей не предполагал, что эта
встреча с йеменским подполковником станет последней.
Никаких "реальных доказательств" Абду Салих собрать не успел, по крайней
мере до Андрея они не дошли. В первый день последней недели августа командир
Седьмой бригады спецназа погиб при весьма странных обстоятельствах. Внешне
все выглядело как обычная автомобильная катастрофа. Не доехав по дороге из
Адена трех километров до Красного Пролетария, "тойота" Абду Салиха соскочила
с асфальта на обочину и кувыркнулась через кювет в желтые барханы. В машине
на момент катастрофы находились двое - сам комбриг и его земляк и дальний
родственник лейтенант Сайд Кутви, занимавший в бригаде должность офицера по
мобилизационным вопросам. Оба офицера к тому времени, когда перевернутую
"тойоту" обнаружил шедший из Красного Пролетария в Аден микроавтобус, были
мертвы...
Андрей с Громовым попали на место трагедии почти сразу после того, как об
этом стало известно в бригаде. Обнорскому моментально бросились в глаза два
обстоятельства. Во-первых, в искореженной "тойоте" все дверцы были заклинены
так, что открыть их не представлялось возможным, а между тем тела
подполковника и лейтенанта находились не в автомобиле, а вне его. Во-вторых,
трупы Абду Салиха и Сайда были настолько изуродованы и раздавлены, что песок
под ними буквально пропитался быстро розовеющей на солнце кровью в радиусе
метров двух, а между тем в салоне машины крови не было ни капельки...
Пользуясь всеобщей суматохой, Андрей успел бегло осмотреть разбитую "тойоту"
и обнаружил в ней пару очень подозрительных дырок: как будто кто-то стрелял
по автомобилю сзади... После этого Обнорский уже не сомневался, что вариант
с автокатастрофой (дескать, Абду Салих ехал очень быстро, не справился с
управлением и т.д.) - инсценировка, причем грубая... Подполковника и
лейтенанта просто убили, и скорее всего сделали это именно те люди, которые
имели самое прямое отношение к пропаже оружия...
Осознав это, Обнорский почувствовал, как страх нервным ознобом ползет по
спине. А если убийцы, точнее, заказчики убийства знали о его последнем
разговоре с Абду Салихом? А если они при этом знали только о факте
разговора, а не о его содержании, то они могли предположить, что комбриг
передал переводчику советника какую-нибудь важную и опасную для них
информацию. Тогда следующей жертвой "несчастного случая" может стать он
сам...
Утешал себя Обнорский двумя соображениями - надеждой на то, что разговор
с комбригом все-таки прослушивался, а в нем Абду Салих ничего, кроме своих
эмоций и подозрений, не высказал, это во-первых, а во-вторых, если уж эти
"кто-то" хотели бы ликвидировать Обнорского, то они должны были сделать это
сразу после разговора, чтобы Андрей не успел никому ничего передать в Адене.
Однако логика логикой, а страх все равно мучил Обнорского, и он чувствовал
себя мишенью, по которой неведомые стрелки могут открыть огонь в любой
момент...
Сразу после гибели Абду Салиха в бригаде объявился замполит Мансур,
фактически принявший командевание на себя. Советникам и Андрею Мансур тут же
заявил, что глубоко скорбит о гибели комбрига, которого искренне уважал.
Царьков дал Обнорскому поручение осторожно пообщаться с земляками Абду
Салиха в бригаде и попытаться узнать их мнение по поводу убийства двух
палестинских инструкторов, комбрига и мобиста, однако никто на откровенный
разговор с Андреем не шел. Зато Мансур во время очередной беседы с
советниками недвусмысленно намекнул на то, что любые попытки "определенных
сил" использовать "случайную трагическую смерть" комбрига в своих интригах
могут обернуться лишь против самих же этих сил. При этом Мансур посмотрел в
глаза Обнорскому и мило улыбнулся...
В самом конце августа Громов и Андрей проводили в отпуск в Союз Семеныча
с женой. Маленький майор почти полностью облысел на нервной почве за
последние месяцы и до самого аэропорта не верил, что его отпускают, -
Дорошенко последние две недели каждый день доставал Громова и Обнорского
своими жалобами на то, что его отпуск непременно-де отменят из-за обострения
обстановки...
Дмитрий Геннадиевич и Андрей теперь ездили в бригаду вдвоем. Каждый день,
выезжая из Адена, оба понимали, что назад могут запросто и не вернуться.
Они, как сталкеры из романа Стругацких, ныряли в "зону", где спокойствие
было лишь миражем, а смерть могла притаиться где угодно... Правду говорят,
что ожидание беды или опасности во много раз страшнее самой беды. Обнорский
испытал это на собственных нервах и дошел до той грани, когда человек
настолько измучен, что уже не прячется от опасности, а, наоборот, зовет ее -
лишь бы все побыстрее закончилось...
Чтобы не сидеть по вечерам одному в пустой казарме, Андрей каждый день
после возвращения из бригады выходил в город и бесцельно бродил по Кратеру,
Стим-меру, Хур-Максару и другим районам Адена, эти прогулки помогали ему
успокоить нервы, он специально старался так измотать себя физически, чтобы,
придя домой, упасть на койку и тут же уснуть "без задних ног".
Вечером 5 сентября, в понедельник, Андрей, вернувшись из бригады, как
обычно, переоделся в гражданку, сунул за пояс серых, недавно купленных в
Кратере штанов пистолет, прикрыл его рубахой навыпуск и отправился в город.
Ему хотелось посидеть в кофейне у Шестипалого и помечтать о том, что завтра,
быть может, в Аден прилетит Лена, ведь рейс Аэрофлота из Союза был по
вторникам...
Обнорский, погруженный в свои грезы, тянул уже третий стакан ледяного
сока папайи, перемежая глотки сигаретными затяжками, когда напротив террасы,
где он сидел, остановился чумазый мальчишка-водонос с запотелой пятилитровой
пластиковой канистрой.
- Сладкая вода! Сладкая вода! - заорал мальчишка. - Волшебная вода из
колодца Бир аль-Айюн! Придает силы и успокаивает душу!..
На водоноса никто не обращал внимания. Андрей удивился, какое неудачное
место для своей торговли выбрал мальчишка - кто же будет покупать воду рядом
с кофейней? Водоносы обычно бродили там, где не было поблизости продуктовых
лавок, магазинов и ресторанчиков.
- Палестинец, выпей воды, она сладкая и вкусная!
Обнорский слегка вздрогнул, поняв, что мальчишка обращается к нему, и,
улыбнувшись, показал водоносу свой недопитый стакан:
- Спасибо за предложение, маленький братец, но я уже утолил жажду...
Мальчишка, однако, не сдавался:
- Моя вода вкуснее, чем твой сок... Она волшебная: купи стакан - и
узнаешь, что ждет тебя в самом близком будущем...
Андрей молча достал из кармана двухсотпятидесятифилсовую купюру, что
составляло четверть йеменского динара, и протянул ее водоносу. Мальчишка
быстро схватил деньги, вскарабкался на террасу и налил воды из своей
канистры прямо в недопитый стакан с соком, стоявший перед Обнорским. Андрей
рассмеялся и, покачивая укоризненно головой, сказал:
- Так, сок ты мне все-таки испортил, маленький братец... Как насчет того,
что ждет меня в ближайшем будущем?
- Тебя, палестинец, прямо сейчас ждет встреча с твоим братом, который не
любил, как ты танцуешь, он ждет тебя в магазине "Самед".
Выпалив это сообщение прямо в ухо остолбеневшему Обнорскому, маленький
водонос сбежал с террасы и исчез, смешавшись с пестрой толпой. Андрей
медленно переваривал слова мальчишки, лихорадочно затягиваясь сигаретой;
"Брат, который не любил, как я танцую... Это же Сандибад - он все время
называл мои дзюдоистские приемы танцами. И он говорил, что похож на его
погибшего младшего брата... Значит, Сандибад жив? А если это не он зовет
меня в "Самед"? Но кто? Кто мог знать, что он называл дзюдо танцами?"
Обнорский уже знал, что пойдет в "Самед", хотя на душе было очень
неспокойно. В Кратере был только один магазин с таким названием, а вообще
"Самед" имелся в каждом районе. Магазины с этой вывеской принадлежали
Организации освобождения Палестины, там торговали в основном качественной
фирменной одеждой непонятного происхождения, потому что все ярлыки на вещах
были почему-то спороты. Советским гражданам не запрещалось посещать эти
магазины, но все же "не рекомендовалось", потому что разное о них говорили.
Например, ходили слухи, что магазины "Самед" на самом деле не что иное, как
ширмы, за которыми скрываются вербовочные пункты для добровольцев, желающих
воевать за святое дело освобождения Палестины...
Когда Обнорский переступил порог кратерского "Самеда", посетителей там
почти не было - двое продавцов-палестницев готовились к закрытию и убирали
товары с прилавков. Увидев Андрея, один из них кивнул и показал рукой на
темный коридор, уходящий в глубь магазина. Обнорский немного поколебался, но
потом все же шагнул в коридор. Почти сразу же он почувствовал, как чьи-то
руки блокировали полностью его движения, как извлекается из-за пояса его
штанов ПМ. Андрей отчаянно рванулся было, но тут раздался знакомый голос:
- Не волнуйся, ты среди друзей, а пистолет тебе вернут в конце нашей
встречи. Так уж у нас сейчас заведено...
Те же крепкие руки втолкнули Обнорского в какую-то глухую комнатушку, в
которой через мгновение зажглась неяркая настольная лампа. Посреди комнаты
стоял Сандибад, которого Андрей не сразу узнал - он впервые видел палестинца
в гражданской одежде. Обнорский неожиданно для самого себя прерывисто
вздохнул и обнял Сандибада, тот не стал уклоняться от объятий и крепко
прижал Андрея к своеи груди...
- Как тебе удалось уйти, Сандибад? - спросил Андрей первым делом, когда
они, вволю наобнимавшись, уселись наконец у маленького журнального столика.
Сандибад в ответ лишь невесело усмехнулся:
- Это долгая история, а у нас сейчас мало времени. Мне просто повезло,
наверное, Аллах считает, что я выполнил на этой земле еще не все, что мне
предначертано... Скажи, ты знаешь, что случилось с нашим оружием?
Обнорский немного помялся, но потом решил ничего не скрывать и почти
дословно пересказал Сандибаду свой последний разговор с Абду Салихом, а
также высказал свои предположения по поводу его страшной и странной
гибели... Сандибад слушал Андрея молча, лишь кивал время от времени, глубоко
затягиваясь сигаретным дымом. Когда Обнорский закончил свой рассказ,
палестинец вздохнул, раздавил в пластмассовой пепельнице окурок и глухо
сказал:
- Все правильно. Оружие ушло племенам Абьяна, что само по себе
свидетельствует о роли насеровцев во всей этой операции. Но они сами по себе
ничего такого сделать не решились бы, да и не смогли бы без поддержки
кое-каких советских друзей.
Андрею показалось, что он ослышался, но Сандибад подтверждающе кивнул:
- Да, именно советских... Это не пустые слова.
Взгляни-ка на эту фотографию, обоих запечатленных на ней людей ты должен
знать. - И палестинец протянул Обнорскому небольшой глянцевый прямоугольник.
Андрей взял фотографию в руки и поднес ее к лампе. Камера зафиксировала
разговор двоих людей в небольшом ресторанчике на пляже Министерства обороны
Арусат-уль-Бахр. Одного из собеседников Обнорский узнал сразу, несмотря на
то что он был не в привычной военной форме, а в футе и пестрой рубашке, -
острый волчий профиль замполита Седьмой бригады спецназа майора Мансура
трудно было спутать с чьим-нибудь другим. А вот второй... Лицо его было явно
знакомо Андрею, но идентификации что-то мешало - может быть, зеленая
йеменская кашида, щегольски накинутая на голову и закрывающая волосы...
Обнорский закрыл большим пальцем кашиду на фотографии и обомлел: с Мансуром
разговаривал Кука, капитан Советской Армии Виктор Владимирович Кукаринцев,
переводчик советника начальника местного ГРУ полковника Грицалюка...
Сама по себе фотография, конечно, ни о чем предосудительном еще не
говорила, странно было, конечно, видеть Куку, вырядившегося арабом, но, в
конце концов, почему бы ему и не поболтать о пустяках с замполитом бригады,
находящейся в прямом подчинении ГРУ? Гораздо более странным было другое: в
углу фотографии камера пропечатала цифры, датирующие снимок, - 20 августа
1985 года; в этот день Седьмая бригада находилась в Хоше, а Мансур должен
был лежать в госпитале... А на следующий день после того, как "отравившийся"
Мансур и Кука мирно пили кофе на пляже, должна была пройти транспортировка
оружия, только оно до Красного Пролетария не дошло, а чтобы Профессор с
Мастером не сильно расстраивались по этому поводу, их просто застрелили...
Совпадение? Обнорский был всего лишь недоучившимся студентом, десять месяцев
проработавшим военным переводчиком в Йемене, но в такие странные совпадения
не верил даже он... Андрей растерянно взглянул на Сандибада, раскурившего
новую сигарету:
- Ты думаешь, что... Сандибад усмехнулся и кивнул:
- Я уверен. Видишь ли, братец, у спецслужб всего мира свои законы и свои
представления о морали - сейчас не об этом разговор. Проблема в том, что
большое руководство Советского Союза никак не может занять четкую позицию в
отношении внутрийеменского раскола - одна служба советует одно, другая
другое... Это дело разведок - давать рекомендации руководству. Везде так. Но
иногда случается и так, что представители спецслужбы начинают свою
собственную игру и пытаются уже не уяснить позицию на шахматной доске, а
изменить ее согласно своему представлению о том, как будет лучше... Этот
человек, - Сандибад ногтем чиркнул по лицу Куки, - и его шеф сделали ставку
на президента Насера. Видимо, с победой его крыла напрямую связана и их
карьера, а может быть, и не только карьера... Оружие ведь стоит денег... Но
мне и это не так важно, в конце концов, я хоть и араб, но не йеменец, и меня
больше волнуют проблемы моей родины и жизнь моих друзей. Ведь как получается
- оружие было наше, палестинское, у нас его украли, а моих друзей подло
убили... Поскольку мы вели переговоры о поставке этой партии оружия не с
военной разведкой, а с другой... э... э... организацией, то нам бы очень
хотелось довести до ее сведения свои подозрения и услышать какой-то ответ на
этот счет.
Обнорский закурил и медленно кивнул. Все, что говорил Сандибад, было
слишком невероятным, чтобы он так легко с этим согласился. Получалось, что в
Адене грушная и комитетская резидентуры не просто конкурировали, а напрямую
воевали. А вот это казалось Андрею невозможным... Но фотография... Как
объяснить эту фотографию? Хотя объяснить-то как раз можно что угодно...
Может быть, все-таки совпадение? Или вообще - подделка? В конце концов, кто
такой Сандибад, о нем, о его йеменской жизни ведь ничего не известно...
- Откуда у тебя эта фотография? - хрипло спросил Андрей, но Сандибад в
ответ лишь рассмеялся и развел руками. Видя по лицу Обнорского, какие мысли
и сомнения его обуревают, палестинец сделал успокаивающий жест рукой:
- Андрей, я от тебя ничего не требую и ни в чем не хочу тебя убедить. Я
лишь прошу передать то, что ты сегодня узнал, тому человеку, который говорил
про посылку. Это нужно сделать как можно быстрее, потому что времени у нас
нет. Может быть, всего несколько дней. А потом пойдет большая кровь. Мы
хотим получить ответ до того, как все начнется, чтобы успеть... успеть
что-то предпринять... Ты понимаешь?
- Да, - кивнул Андрей. - Понимаю. Могу я взять фотографию с собой?
Сандибад медленно покачал головой:
- Нет. Это слишком опасно. Если она вдруг попадет не в те руки - это
будет означать твою немедленную смерть. И, кстати, не только твою... А ты
сейчас - единственная наша связь и надежда. Поэтому пока она останется у
меня вместе с кое-какими другими интересными доказательствами того, что я
говорил правду. А сейчас иди - и будь осторожен. Я буду ждать тебя здесь
каждый вечер в течение трех суток. Тебя подстрахуют до выхода из Кратера -
дальше пойдешь один. Постарайся дойти и вернуться. Я буду ждать. Ты хороший
мальчик. И мне очень больно оттого, что я вынужден подвергать тебя
опасности. Но у меня нет другого выхода. Береги себя и помни все, чему я
тебя учил. Эти знания скоро могут тебе понадобиться...
Сандибад обнял Андрея на прощание и легонько подтолкнул к выходу.
- Мы еще увидимся, я верю в это...
Если бы они оба знали, когда и где им суждено увидеться вновь...
До Тарика Андрей добрался без приключений, хотя дорогой ему все время
мерещились какие-то зловещие тени за спиной, заставлявшие его время от
времени озираться и судорожно стискивать рукоятку пистолета... В голове у
Андрея творился настоящий кавардак: сплошные вопросы и никаких ответов.
Например, ему было совершенно непонятно, почему Сандибад, член Фронта
национального спасения Палестины, использовал для конспиративной встречи
фаттаховский магазин? И откуда у него все-таки эта фотография? Почему тот,
кто ее делал, не предупредил палестинцев вовремя? Не мог или не хотел?
Какова роль Куки и Грицалюка во всей этой истории? Голова разламывалась от
вопросов, и Обнорский уже не знал, чего он хотел бы больше - получить на них
ответы или забыть, как страшный сон, сами вопросы...
Пройдя в Тарик "тропой переводчика", Андрей оставил Царькову сигнал-вызов
на срочную встречу, однако ни вечером заканчивающегося дня, ни утром
следующего комитетчик не появился...
Ранним утром 6 сентября Громов и Обнорский поехали, как обычно, в
бригаду. Дорога на Лахедж шла через пересекающую залив дамбу, над которой
пролетали самолеты, садящиеся в аденском аэропорту.
И когда старенький автомобиль был на самой середине этой дамбы, над ними
прошел "Ту-154". Советник и переводчик не сговариваясь вздохнули, думая
каждый о своем. Дмитрий Геннадиевич надеялся, что лайнер . принесет с собою
долгожданную почту из Союза, а Андрей думал о Лене... Ни Громов, ни
Обнорский не могли предположить, что увиденный ими самолет станет последним
воздушным пассажирским судном, севшим в Адене. На следующей неделе все
воздушное сообщение столицы Южного Йемена с внешним миром будет прервано...
В бригаде их встретил встревоженный командир парашютного батальона майор
Садык, растерянно сообщивший, что ночью из Красного Пролетария исчез
замполит Мансур, а вместе с ним ушли в неизвестном направлении около сотни
солдат и офицеров из разных подразделений. Громов в ответ на это известие
лишь пожал плечами и сказал, что они с Андреем будут работать в комнате
советников. Садык кивнул и убежал в штаб...
Между тем в Адене президент Южного Йемена Али Насер Мухаммед начал
решительные действия. Стремясь мгновенно захватить инициативу в свои руки,
он назначил на утро 6 сентября расширенное заседание политбюро в
президентском дворце. На это заседание были приглашены все лидеры оппозиции
под предлогом того, что еще до партийной конференции нужно попытаться
договориться и решить все спорные вопросы мирным путем, идя на приемлемые
компромиссы. Оппозиция во главе с Абд эль-Фаттахом Исмаилом приглашение
приняла, и в 8.30 утра лидеры фаттаховского блока подъехали с усиленной
охраной к президентскому дворцу.
В сам дворец, однако, вооруженных охранников не пустили, и тогда они
полностью блокировали резиденцию президента по всему периметру. Когда Абд
эль-Фаттах Исмаил со своими сподвижниками вошли в зал заседаний, где их
должен был ждать Али Насер Мухаммед со своими сторонниками, выяснилось, что
президента пока нет, а зал - пуст. Фаттаховцы начали рассаживаться вокруг
левого крыла огромного подковообразного стола, когда в зал ворвались
автоматчики личной охраны Али Насера и открыли огонь на поражение, почти в
упор расстреливая лидеров оппозиции.
Все тринадцать фаттаховцев были вооружены, и некоторые из них успели
открыть ответную стрельбу, но пистолеты не могли тягаться с автоматами.
Почти сразу были убиты начальник генштаба генерал Алейла и министр
внутренних дел Али Ангар, сумевший перед смертью несколько раз выстрелить из
пистолета в автоматчиков и заслонивший грудью Абд эль-Фаттаха...
Оставшаяся снаружи охрана оппозиции отреагировала на выстрелы моментально
и в считанные секунды пробилась к залу заседаний, уничтожив всех насеровских
автоматчиков-смертников. К этому времени, однако, из тринадцати вошедших в
зал десять были мертвы, двое тяжело ранены, а уцелел только, как ни странно,
сам Абд эль-Фаттах Йсмаил, которого нашли под трупами Али Антара и Салиха
Муслима Касима, министра обороны...
В последующие полчаса президентский дворец был перевернут вверх дном, а
вся находившаяся там челядь Али Насера отправилась к Аллаху, однако самого
президента и людей из его ближайшего окружения, естественно, обнаружить не
удалось: дворец оказался обыкновенной ловушкой. Когда охрана оппозиции все
поняла, было принято решение немедленно уходить, но к дворцу уже стягивались
силы насеровцев. К десяти утра стало ясно, что в городе начался и идет
настоящий государственный переворот, сопровождающийся массовой резней. В
Адене минувшей ночью, как в сказках Шахразады, были помечены дома, в которых
жили сочувствующие оппозиции, в эти двери вламывались насеровцы и с
запредельной жестокостью уничтожали все живое... Силы президента, поднявшего
мятеж в собственной стране, сразу захватили аэропорт, подожгли несколько
самолетов и зачем-то вывели из строя взлетно-посадочные полосы: то ли для
того, чтобы предотвратить возможную помощь Абд эль-Фаттаху извне, то ли
чтобы самим себе отрезать пути к отступлению...
Ценой больших потерь и героического самопожертвования охранников Абд
эль-Фаттаху Исмаилу удалось вырваться на двух бронетранспортерах из
блокированного района президентского дворца - на бешеной скорости эти
машины, скача по трупам, помчались в Хур-Мансар, район Адена, где
концентрировались все основные дипломатические миссии и посольства.
К двум часам дня Аден уже горел, подожженный в разных местах, и смрадный
запах пожарища полз по узеньким улочкам, постепенно устилаемым трупами...
Несмотря на фактор внезапности, насеровцы не смогли полностью овладеть
городом в первые же часы переворота - в разных районах вспыхивали стихийные
очаги сопротивления, первые же жертвы порождали в геометрической прогрессии
кровников, которые брали в руки оружие уже не из политических соображений, а
по зову мести...
Все, кто выступал против Али Насера, инстинктивно стягивались к дому Абд
эль-Фаттаха Исмаила, расположенному рядом с Малым Биг-Беном в Стиммере.
Лучшего ориентира желать было трудно, и именно по этому району начали садить
зажигательными снарядами дивизионы береговой артиллерии, почти полным
составом поддержавшие Али Насера...
В 15.00 президент выступил по аденскому радио и в своей речи обвинил
оппозицию в вероломной попытке переворота. В этом же выступлении он отрекся
от марксизма, провозгласил исламский путь единственно приемлемым для
южнойеменского народа, а в качестве главных партнеров "обновленного"
государства назвал почему-то Оман, Японию и Саудовскую Аравию. Советскому
Союзу в списке друзей места не нашлось...
Громов и Обнорский обо всех этих событиях, естественно, ничего не знали
до тех пор, когда примерно в час дня к ним в комнату ворвался с перекошенным
лицом комбат Садык, сказавший о том, что в столице переворот, идут тяжелые
бои, а заместитель министра обороны послал Седьмой бригаде приказ срочно
выступить в Аден, взять под контроль район Хур-Максар и защитить иностранные
дипломатические миссии от "банд бывшего президента Али Насера Мухаммеда".
Поскольку все сторонники президента во главе с замполитом Мансуром
дезертировали из бригады еще ночью, особых колебаний у личного состава на
предмет, кого поддерживать, не было. Солдаты и офицеры быстро получили
боекомплекты, перераспределились заново по взводам и ротам, и два полностью
укомплектованных батальона начали погрузку в грузовики.
Обнорский и Громов не знали, как себя вести в складывающейся ситуации, но
им в любом случае нужно было как-то выбираться в Аден, чтобы там попробовать
дойти до своих, до Тарика, поэтому советник с переводчиком погрузились
вместе со всеми, стараясь держаться поближе к комбату Садыку, который принял
на себя командование бригадой...
Спенцазовцы вошли в предместья Адена почти одновременно с полудикими
племенами Абьяна (родины президента Али Насера). Прекрасно вооруженные
кочевники ворвались в город на верблюдах с гиканьем и свистом и немедленно
принялись за грабеж и мародерство. Президент, как в средние века, отдал им
за поддержку столицу в откуп, и абьянские воины начали веселиться как умели.
На оградах домов оппозиционеров (а зачастую и не оппозиционеров, а просто
горожан, пытавшихся отстоять свои жилища) появились свежеотрубленные головы
с выколотыми глазами, насаженные на металлические штыри, а за этими оградами
насиловали женщин, которым вместо благодарности за доставленное удовольствие
вспарывали животы и отрезали груди...
Пытавшихся пробиться к Хур-Максару через Шейх-Осман десантников встретил
шквал огня, причем идентифицировать "политическую ориентацию" стрелявших в
условиях боя в городе было практически невозможно. Обнорский совершенно не
удивился, если бы в конце концов выяснилось, что фаттаховцы стреляют в
фаттаховцев, - ничего понять было нельзя, все смешалось, а военная форма
насеровцев, между прочим, ничем не отличалась от формы тех, кто решил
поддержать оппозицию... К тому моменту, когда десантники смогли пройти
сквозь обезумевший Шейх-Осман, Андрей понял, почему однажды на занятиях по
тактике Громов назвал уличные бои в городе самым страшным, что только может
быть на войне: каждый дом, каждое окно превращались в огневую точку, понять,
где свои, а где чужие, не представлялось возможным, поэтому почти каждый
солдат просто палил наугад, куда понравится, торопясь убить хоть кого-то,
пока не убили его самого... До Хур-Максара дошла лишь примерно треть тех,
кто выехал под началом Садыка из Красного Пролетария...
Андрей как раз собрался спросить Громова, что он думает делать дальше,
когда неподалеку от них разорвался снаряд, и советник осел по желтой стене
дома, хватаясь обеими руками за развороченный осколками живот. Обнорский
дико закричал, высадил куда-то полрожка из автомата, подхватил Дмитрия
Геннадиевича под мышки и затащил его в какую-то лавку. Майор Садык, легко
раненный в плечо, быстро сориентировался, дал команду своему вестовому
Осману найти какую-нибудь брошенную машину и отвезти раненого советника с
переводчиком в Тарик. Андрей уже совершенно потерял ориентацию во времени,
но к тому моменту, когда машина была найдена, в город пришли сумерки, а
стрельба, не прекращаясь полностью, начала понемногу стихать...
Вестовой Садыка довез их до Тарика уже почти в полной темноте: фонари в
городе не горели, видимо, были повреждены провода электропередач и
трансформаторные станции; по дороге их несколько раз обстреливали, но Бог
или Аллах их пожалел...
В Тарике было относительно спокойно, хотя Андрей даже в темноте сразу же
заметил на стенах хабирских домов и здания казармы следы артиллерийского
налета. Громова Обнорский передал на руки гарнизонному врачу Самойлову,
вместе они оттащили советника в медпункт, где Самойлов с двумя ассистентами
из числа хабирских жен, имевших медицинское образование, немедленно стал
готовить подполковника к операции при свете разных фонариков и свечей.
Кто-то сбегал за супругой Дмитрия Геннадиевича, и Андрей даже в том
состоянии, в котором был, не мог не отметить самообладания этой женщины -
она не кричала и не билась в истерике, а только неотрывно смотрела на
бледное потное лицо мужа, словно пыталась взглядом передать ему жизненные
силы...
Советских офицеров в гарнизоне было мало - в основном аппаратские, потому
что бригадные, раскиданные по всей стране, еще не съехались в Аден. Только
из Мукейраса утром приехал Назрулло, привезший советника по артиллерии,
заболевшего некстати лихорадкой... Все это Андрей узнал чуть позже, а
сначала он попил вволю холодной воды из газового холодильника, стоявшего в
медпункте, присел прямо там же на пол, положив автомат на колени, и сам не
заметил, как отключился, впав в полусон-полузабытье...
Разбудил его референт Пахоменко, посветив в лицо ручным фонариком (света
в Тарике по-прежнему не было). Обнорский спросонок и сослепу схватился было
за автомат, но майор, видимо ожидавший этого, сразу же крикнул:
- Да я это, я! - И осветил свое лицо.
- Где Дмитрий Геннадиевич? - спросил Андрей, еле ворочая языком.
- Живой... с ним все в порядке... относительно, конечно... У себя дома
лежит пока... Самойлов осколок достал, говорит, что непосредственной
опасности сейчас нет... Может, и оклемается, если вовремя до нормального
госпиталя его доставим...
- А где сейчас нормальный госпиталь? - Постепенно отходя от сна,
Обнорский вновь приобрел способность говорить и соображать.
- Полегче что-нибудь спроси... У нас информации с четырех дня никакой -
после обстрела вся связь жопой гавкнула, причем били-то в основном по
генеральскому дому, как будто наводил кто-то... Теперь ни рации, ни
телефона, ничего вообще... Что в городе творится - не знаем, только стрельбу
слушаем...
В Адене, несмотря на ночную темноту, продолжались довольно интенсивные
перестрелки, но Андрей уже не обращал на звуки непрекращавшихся выстрелов
особого внимания, воспринимая их как естественный фон.
- Убитых много, Виктор Сергеевич?
- Бог миловал... Несколько баб легко зацепило и контузило. Когда обстрел
начался, все за кинотеатр рванули, там во рву и пересидели.
Пахоменко устало потер глаза и пробормотал:
- Надо к строителям электростанции перебираться - у них поселок на
отшибе, может, и пронесет... Мы уже часть туда отправили, да машин
маловато...
- А как же наш флот? Вариант "Ч"? - спросил Андрей. - Ведь генерал
говорил...
- Говорил, - перебил его референт. - Говорил... Связи у нас никакой ни с
флотом, ни с хуетом, ни даже с посольством, понимаешь?
- Понимаю, - кивнул Обнорский.
- Ну а раз понимаешь - слушай приказ... Ты как, в норме?
- Вполне, - ответил Андрей. - Пожрать бы только чего-нибудь. У меня в
холодильнике вроде консервы есть, сыр...
- Это дело, - согласился Пахоменко. - Поднимайся к себе и поешь там
вместе с Назрулло. А я на минуту к себе заскочу, захвачу кое-что и к вам -
задачу ставить...
Ташкоров и Обнорский едва успели прикончить по банке говяжьей тушенки,
запивая ее апельсиновым соком, когда в комнату к ним постучал референт. В
тусклом свете двух свечей Андрей увидел, как Пахоменко бросил на колени
Назрулло, сидевшего на кровати, какой-то сверток.
- Держи, Нази... Думал сыну в Союз отвезти - на вырост... Но теперь она
тебе, пожалуй, нужнее будет...
Маленький таджик развернул сверток. Обнорский наклонился поближе и очень
удивился - в руках у Ташкорова был полный комплект зеленой палестинской
формы, точно такой же, какую подарил когда-то Андрею Сандибад, только
меньшего размера...
Андрей и Назрулло одновременно вопросительно глянули на референта,
который, как при сильной головной боли, массировал себе пальцами виски.
Пахоменко поймал их взгляды и вздохнул.
- Придется вам, ребята, немного палестинцами поработать. Андрей, у тебя
же, помнится, зеленая форма была? Палестинцем-то тебя за что окрестили... Не
выбросил?
- Нет, - ответил Обнорский, не понимая, куда клонит референт. - Не
выбросил. А что?
Пахоменко закурил сигарету, пару раз глубоко затянулся и тихо сказал:
- Раз не выбросил - тогда надевай ее. И ты, Нази, переодевайся... Пойдете
под видом палестинских лейтенантов к посольству - выясните, как там у них, и
про нас расскажете... Палестинцев сейчас в городе много, на вас никто
особого внимания не обратит... Если что - скажите, что вы люди из лагеря
полковника Абу Фарраса, его сейчас в Адене нет точно, поэтому проверить
слова будет трудно... Такая вот задача... Вопросы есть?
Назрулло глянул на Андрея, тот пожал плечами.
- А не лучше ли просто по гражданке попробовать? Зачем маскарад делать,
тем более что палестинских битак у нас все равно нет - любая проверка нас
тут же раскроет.
Пахоменко нахмурился и загасил сигарету в пепельнице.
- По гражданке, Андрюша, посылать уже пытались - Лешка Толмачев как ушел
с четырех часов, так до сих пор - ни слуху ни духу... По гражданке в вас
сразу русских опознают и... неизвестно, что сделают. А с палестницами сейчас
ни фаттаховцы, ни насеровцы сильно конфликтовать не будут, особенно
насеровцы - им позарез нужно, чтобы палестинцы их если бы даже и не
поддержали в открытую, то хотя бы оставались нейтральными... Зеленых здесь
несколько тысяч, в лагерях у них оружия хватает, они реальная сила...
Понимаешь? На то и расчет. Хотя риск есть, я не скрою...
Обнорский пожал плечами и молча полез в чемодан за подарком Сандибада...
Когда ребята переоделись, Пахоменко дал каждому по паре чехольчатых
лейтенантских погон (в арабских странах советскому званию "лейтенант"
соответствовало звание "второй лейтенант" - по одной звезде на погоне) и по
черно-белой палестинской куфье, которой можно было закрывать лицо и волосы
от песка и пыли... Референт остался настолько доволен внешним видом
Обнорского и Ташкорова, что даже улыбнулся:
- Настоящие федаины... Хуррият-лиль Фаляс-тын! - И вскинул кулак в
шутливом приветствии. (Свободу Палестине! (арабск.))
Перед уходом из Тарика ребят проинструктировал генерал Сорокин. Главный
за один день как-то разом постарел, осунулся и сник, но говорил по-прежнему
твердо:
- Ваша задача дойти до посольства, по возможности попасть внутрь, найти
там... Черт, посол-то в Москве, в отпуске... Нашел время... Найдете там
старшего, доложите информацию по Тарику, выясните, что у них делается... Там
должна быть спецсвязь с Москвой... Скажете, что мы отсюда, из Тарика, будем
потихоньку перебазироваться в городок строителей гидроэлектростанции, по
дороге на Салах-эт-Дин... Потом сразу назад - здесь, в Тарике, вас
обязательно будет кто-нибудь ждать, даже если все остальные уедут. Оружие...
Оружие применять только в самой крайней ситуации и исключительно для
самозащиты. Вмешиваться в стычки категорически запрещаю. Категорически. До
поступления иных указаний мы соблюдаем строгий нейтралитет и не вмешиваемся
во внутренние дела. Короче - вы должны дойти и потом вернуться. Вопросы?
Вопросов ни у Обнорского, ни у Ташкорова не было, и референт пошел
проводить их к "тропе переводчиков". И Андрей, и Назрулло из поклажи взяли
только по автомату с подсумками, по пистолету с двумя магазинами да по
фляжке воды. Ну и сигареты, естественно, как без них-то...
- Удачи, - шепнул им референт на прощание, махнул рукой, и ребята ушли в
ночной Аден...
В спокойной, мирной обстановке от Тарика до комплекса советского
посольства в Хур-Максаре можно было бы дойти пешком часа за полтора, но это
если никто нигде не стреляет, днем и хорошим шагом.
Андрей с Назрулло вышли из гарнизона часа в три ночи и за час еле
добрались до гостиницы "Аден", за которой начинался район Хур-Максар. Самое
красивое и современное в городе здание было изуродовано прямыми попаданиями
снарядов, светло-бежевые стены закоптились черной сажей от пожаров на
этажах, которые слабо освещали площадь с фонтаном перед гостиницей... Вокруг
все было довольно спокойно, интенсивно стреляли где-то в районе Кратера и
Морских ворот, из Хур-Максара же доносились лишь редкие одиночные
выстрелы...
По мере того как ребята входили в Хур-Максар, все сильнее становился
трупный запах - тела убитых лежали неубранными на дороге, а в богатых домах
на некогда фешенебельных улицах не угадывалось ни малейшего признака
жизни...
Переводчики передвигались медленно, по очереди перебегая от дома к дому и
надолго замирая при малейших подозрительных звуках. Луна светила вовсю и
давала возможность просматривать улочки далеко вперед... К тому времени,
когда они вышли на улицу, ведущую непосредственно к посольству, на небе уже
заалели первые проблески зари.
Советское посольство располагалось недалеко от моря, его территория,
включавшая огромный сад, была обнесена сплошной бетонной стеной. Главные
ворота, изготовленные из прочного металлического сплава, открывались внутрь
после нажатия дежурным специальной кнопки, если он убеждался по системе
слежения, что снаружи все о'кей. Обнорский за десять месяцев в Йемене всего
пару раз был в посольстве. Один раз на общем "физкультурном" собрании всех
советских коллективов, а другой - сопровождая кого-то по просьбе Пахоменко.
Так что Андрей не очень хорошо представлял себе внутреннее обустройство
комплекса советской дипломатической миссии. Он даже не знал, есть ли в
посольской стене запасной, черный выход, поэтому принял решение идти через
главные ворота.
Это решение, однако, было легче принять, чем выполнить. Посольство было,
по существу, блокировано настоящим бедуинским табором, раскинувшимся по
всему периметру миссии. Основная часть кочевников расположилась ближе к
морю, однако со стороны Хур-Максара абьянские воины выставили часовых,
большая часть которых, правда, обняв автоматы, бессовестно дрыхла прямо на
земле. Тем не менее подойти к главным воротам незаметно было невозможно.
После короткого совещания Андрей с Назрулло решили идти не таясь - открыто и
спокойно, закинув автоматы за спину. Их окликнули, когда до бедуинских
постов оставалось метров пять.
- Стой! Кто? Куда идете? - Двое кочевников, один из которых, видимо, был
ответственным за караул, с автоматами наперевес подошли к ребятам.
- Доброе утро, братья. Пусть Аллах принесет вам в этот день удачу, -
поприветствовал их Андрей и представился, отдав честь:
- Лейтенант Шухри!
- Лейтенант Назралла, - чуть переиначил свое имя Ташкоров.
- Палестинцы? - недоверчиво спросил старший караула.
Андрей, продолжая улыбаться, кивнул:
- Из отряда полковника Абу Фарраса. У нас дело к русским. - И Андрей
махнул рукой в сторону посольства.
- Какое? - довольно равнодушно поинтересовался бедуин. Было видно, что он
ничего не заподозрил: двое в зеленой форме говорили по-арабски с акцентом,
но так ведь они же палестинцы. В полуграмотных йеменских племенах не умели
различать жителей других арабских стран по выговору.
- Наши взяли нескольких русских баб с детишками - в гости, брат, только в
гости... Может быть, русские захотят, чтобы они вернулись... Абу Фаррас
готов обсудить пути решения этой проблемы...
Андрей импровизировал, что называется, на ходу, все это было чистой
авантюрой, он чувствовал, как взмок под формой, но внешне выглядел абсолютно
спокойным...
Кочевник передвинул языком во рту комок ката и одобрительно кивнул:
- Это серьезный повод... Что будете просить?
- Зачем просить, когда можно потребовать? - рассмеялся Андрей. - Мой
полковник не любит хвастаться делом, которое еще не сделано....
Все, что говорил Обнорский, абсолютно укладывалось в модель обыкновенного
поведения бедуинских племен - захватить пленников и требовать потом за них
выкуп считалось делом не постыдным, а славным, достойным воспевания в
стихах... Как, по какому наитию Андрей сообразил говорить именно так, а не
иначе, он и сам не мог понять: казалось, что ему словно кто-то шептал эти
слова на ухо...
Бедуин рассмеялся и сделал рукой разрешающий жест - проверить документы
ему просто не пришло в голову.
- Проходите... Только советую договариваться быстрее...
- Что ты имеешь в виду? - обернулся к нему уже подошедший к воротам
Обнорский, но кочевник в ответ хитро усмехнулся:
- У нас тоже не принято хвалиться тем, что, с позволения Аллаха, еще
предстоит сделать...
Когда ребята подошли к воротам, Назрулло шумно перевел дух и забормотал
что-то по-таджикски, а Андрей вдруг почувствовал, что ноги едва его держат.
Минут десять их, видимо, разглядывали, не открывая на стук, наконец из-за
ворот послышался чей-то знакомый голос, резко спросивший по-арабски:
- Чего вы хотите? Посольство закрыто!
- Да русские мы, русские! - придушенным голосом ответил Андрей. - Из
Тарика нас послали... Открывайте скорее, ради бога, мы же тут как на ладони,
мать вашу...
Его всего колотило, Ташкорову тоже было явно не весело, кочевники ведь
могли и переменить свое первоначальное решение... Мог, например, проснуться
кто-нибудь поумнее и поглавнее их недавнего собеседника.
В правой створке металлических ворот приоткрылась маленькая калитка, и
ребята юркнули туда со всей скоростью, на которую были способны.
- Обнорский? Ташкоров? - Перед переводчиками стоял Кука, недоуменно
переводя взгляд с одного на другого. - Вы как здесь оказались?
В том, что на территории миссии оказался Кука (его шеф скорее всего
находился где-то поблизости), ничего удивительного не было. Грицалюк с
Кукаринцевым навещали посольство по несколько раз на неделе - по каким-то
своим делам. Скорее всего, начавшийся переворот застал их здесь, и выбраться
они не успели. Или не захотели.
Андрей сразу вспомнил фотографию, которую Сандибад показывал ему в
"Самеде". Все-таки какова была роль Кукаринцева во всей той истории с
оружием, которое, возможно, было теперь в руках именно тех бедуинов, что
расположились вокруг посольства? Но времени думать об этом не было.
Обнорский коротко сформулировал причины и цель их с Назрулло "раннего
визита", попутно разглядывая обстановку внутри посольства. В саду прямо на
земле сидели и лежали какие-то люди, в основном женщины и дети, их было
несколько десятков, и они, казалось, жались друг к другу как от холода...
Сразу за воротами стояли два БТРа, а у входа в здание миссии сидели
несколько йеменцев с автоматами на коленях...
Кука выслушал переводчиков молча, велел ждать и, грациозно развернувшись,
побежал в здание. Андрей с Назрулло опустились на землю и закурили. Через
несколько минут к ним выбежал полковник Грицалюк, которому пришлось
пересказывать все, что Обнорский уже говорил Куке. Грицалюк время от времени
нервно почесывал лысину и щурил покрасневшие (видимо, от недосыпа) глаза.
Грушник долго о чем-то думал и наконец сказал:
- У нас тут все пока терпимо. Пока. Вся миссия забита местными, в
основном гражданскими: геологами, с контракта "Ирригатор" люди есть... Хуже
другое - здесь Абд эль-Фаттах Исмаил укрылся. Эти, - Грицалюк кивнул в
сторону ворот, - его караулят... Пока никаких ультиматумов не было, но они
еще будут. Это точно.
- А что Москва? Что флот? - перебил полковника Обнорский: он был
настолько вымотан, что ему уже было не до субординации.
- Москва... - Грицалюк скривился. - Москва в курсе всего. Помощь обещали
в ближайшее время, но в какое именно - не уточнили... Флот сюда идет...
Когда будет - неизвестно. Но идет! - И грушник неожиданно хохотнул коротким
злым смешком.
- Что передать Главному? - угрюмо спросил Андрей.
- Что передать? Что мы тут держимся. Что у нас четыре раненые бабы. Что
посольство почти полностью блокировано из-за товарища Абд эль-Фаттаха,
который сидит в подвале, - к нам по его душу пока никто не обращался. Что в
Москве ищут пути выхода из возникшего кризиса... Все, пожалуй. Большего мы
сами не знаем.
- Ясно, - вставая, сказал Обнорский. - Еще вопрос, товарищ полковник. К
вам сюда, в посольство, вчера Лешку Толмачева посылали... Он здесь?
- Нет, - покачал головой Грицалюк. - К нам он не приходил...
Ребята переглянулись и вздохнули, стараясь не думать о самом плохом, но
логика все равно беспощадно подсказывала, что если Лешка не вернулся в Тарик
и не дошел до посольства, то, значит, лежит где-нибудь в окровавленной пыли
на одной из кривых улочек Хур-Максара...
- Ну, мы тогда пойдем, товарищ полковник? - спросил Андрей. - Утро уже...
- Идите, - разрешил Грицалюк. - - Палестинцы вы мои...
Он даже не пожелал ребятам удачи на обратную дорогу. Было похоже, что,
разговаривая с переводчиками, полковник продолжал думать о чем-то, глубоко
его тревожившем. И Андрей снова вспомнил слова Сандибада о "советских
друзьях", которые помогли, чтобы оружие ушло в Абьян... Неужели все, что
говорил палестинец, - правда?..
На обратном пути Обнорский и Ташкоров миновали кордон кочевников уже как
старые знакомые.
- Как успехи? - поинтересовался старший, которому Андрей объяснил цель их
визита.
Обнорский неопределенно пожал плечами и улыбнулся. Бедуин улыбнулся в
ответ и сделал приглашающий жест в сторону небольшого костерка, на котором
кипятился медный чайник специфической формы. Андрей и Назрулло одновременно
поблагодарили радушного хозяина, прижимая руки к сердцу, но чаевничать
отказались. Кочевник не обиделся - пока не сделано дело, мужчина не должен
предаваться отдыху...
Вернуться в Тарик тем же путем, каким они шли к посольству, не
получилось. Ребята не успели дойти до гостиницы "Аден", когда на площади
перед ней вспыхнула ожесточенная перестрелка - автоматные и пулеметные
очереди перемежались взрывами гранат и орудийным ревом. Обнорский с
Ташкоровым метнулись было назад, но со стороны посольства тоже затрещали
выстрелы, и пришлось забирать круто влево, в сторону Стиммера.
...Они бежали по улице Маалла, застроенной ровными четырехэтажными
домами, в которых до завоевания независимости жили английские офицеры,
называвшие эту улицу "Милей смерти", и Андрей подумал, что это название
вполне соответствует сегодняшнему дню - переводчики перепрыгивали через
трупы, буквально вымостившие Мааллу... Вид чужой смерти уже не пугал и не
шокировал, он стал привычной и неотъемлемой частью сегодняшнего городского
пейзажа...
Когда они добрались до бухты Тавахи, морских ворот города, было уже около
девяти утра - обычно в это время в Кресенте уже вовсю кипела жизнь и
гомонила пестрая многоязычная толпа, но сейчас улочки казались мертвыми.
Недалеко от памятника Неизвестному солдату - двадцатипятиметровой арки,
облицованной белым известняком, в проеме которой бронзовая мать оплакивала
убитого сына, - Андрей с Назрул-ло все-таки натолкнулись на живых людей.
Напротив гостиницы "Кресент-отель" стоял бело-голубой аэрофлотский "рафик",
продырявленный во многих местах пулями, из дверцы которого головой на дорогу
свисал мужчина в форме советского гражданского летчика. Судя по тому, как
замерло в неудобной позе его тело в окровавленной рубашке, летчик был мертв.
А метрах в тридцати от "рафика" двое бородатых мужиков в зеленой
палестинской форме тащили в сторону разбитой овощной лавки двух упирающихся,
плачущих стюардесс. Палестинцы в ответ на их слезы и стоны довольно
хохотали, а когда одна из женщин споткнулась, вооруженный автоматом федаин
пнул ее тяжелым ботинком в туго обтянутый форменной юбкой зад. Стюардесса
упала на четвереньки, смуглый бородач подошел сзади и, взяв ее за воротник
блузки, рывком поднял с земли. Блузка треснула и разошлась у девушки на
груди, открывая кружевной лифчик, стюардесса попыталась прикрыть грудь рукой
и беспомощно, словно ища защиты, оглянулась...
В этот момент Обнорскому, наблюдавшему эту сцену из-за утла гостиницы,
показалось, что у него останавливается сердце, хотя два прошедших дня довели
его до такого состояния, когда ничто уже, ему казалось, не могло ни удивить,
ни напутать. Андрей узнал в стюардессе Лену. Она все-таки прилетела в
Аден...
Между тем второй палестинец уже затащил свою добычу в лавку и швырнул
женщину на невысокий прилавок. Коллега Лены была довольно крупной брюнеткой
со впечатляющими формами - именно до них и торопился добраться палестинец,
который по-хозяйски задрал стюардессе до пояса юбку и одним резким движением
порвал узкие белые трусы. Брюнетка закричала что-то и забилась на прилавке,
суча обнаженными ногами, но, получив удар кулаком в лицо, обмякла...
Обнорский глубоко вздохнул и выдохнул, выходя из ступора, потом оглянулся
на Ташкорова и негромко, очень спокойно сказал:
- Нази, мы вписываемся.
Назрулло попытался слабо возразить, но, видимо, больше для проформы и из
естественного мандража перед неизбежной стычкой:
- Нам же нельзя, генерал говорил...
- Да срать я хотел на всех генералов вместе и по очереди! - шепотом
заорал Андрей, оскаливая зубы. - Мы вписываемся! Или - иди дальше один.
Ташкоров глянул на него с легкой укоризной и, что-то вдруг поняв,
спросил:
- Там - твоя женщина, да?
- Нет, - ответил Обнорский. - Нет. Потом все тебе расскажу. Слушай
внимательно - я иду к ним, канаю под зеленого, а ты прикрываешь меня отсюда.
Стреляешь нормально?
- Вроде ничего... Но по людям я еще не...
- Ясно, - перебил его Андрей. - Твоя задача - прикрыть меня на случай,
если появится кто-нибудь еще из их братвы. По тем двум, - Андрей кивнул в
сторону лавки, куда уже втянули и Лену, - работаешь только в самом крайнем
случае. И еще - мы до самого конца косим под палестинцев, что бы ни
случилось, по-русски ни слова, понял?
Назрулло неуверенно кивнул. Обнорский быстро скинул с плеча автомат,
замотал голову палестинским платком, оставляя лишь щель для глаз - так часто
носят куфью, защищая рот, нос и уши от песка и пыли... Пистолет был на
боевом взводе, Андрей лишь передвинул его за спину под левую руку, так,
чтобы спереди ПМ не бросался в глаза.
- С Богом! - Не оглядываясь, Андрей выскочил из укрытия и широкими, но
неторопливыми шагами направился к лавке.
Там уже вовсю шло веселье - один палестинец медленно водил стволом
автомата между раскинутых ног прекратившей сопротивляться брюнетки, а другой
все еще обламывал Лену - он несколько раз ударил. девушку в живот и по лицу,
когда Обнорскому оставалось пройти до лавки всего шагов пятнадцать.
О том, чтобы с ходу открывать огонь, не могло быть и речи - Лена и ее
"партнер" перекрывали вторую пару, поэтому Андрей решил подойти вплотную.
- Тысяча поздравлений, братья! - радостным голосом выкрикнул Обнорский,
когда палестинцы, увлеченные женщинами, наконец заметили его. - Всевышний
послал вам радость, но пророк, да благословит его Аллах и да приветствует,
учил, что любой клад удваивается, если разделить его с другом!
Выкрикивая эти слова, Андрей широко развел в стороны руки, в которых не
было никакого оружия, и, не снижая темпа, продолжал идти к лавке.
Палестинцы недоуменно переглянулись, но вид безоружного Обнорского скорее
удивил их, чем встревожил.
- Эй, ты кто? - хрипло спросил тот, который держал Лену. Свой автомат он
положил на пол и поэтому чуть отступил в глубь лавки, освобождая сектор
стрельбы для второго, который мгновенно перевел ствол от живота слабо
постанывающей брюнетки в сторону Обнорского.
- Лейтенант Шухри! - представился Андрей, входя в лавку и срывая правой
рукой с пояса флягу. - Глоток джина не помешает вам, братья, он сделает этих
девок еще слаще... А девки хороши, клянусь Аллахом, справедливо говорят, что
находит тот, кто ищет...
Андрей говорил, не давая палестинцам вставить ни слова. Его говор, чуть
приглушаемый платком, закрывавшим лицо, видимо, немного насторожил их, но
ведь в руках у Обнорского была только фляга, которую он самым дружелюбным
жестом протягивал тому, кто держал автомат. К тому же лейтенант подошел
один, а настоящих палестинцев было двое. Чуть поколебавшись, автоматчик
принял флягу и отвел ствол в сторону.
- А откуда ты, брат...
Договорить он не успел - левой рукой Андрей выхватил из-за пояса пистолет
и открыл огонь - две пули швырнули автоматчика на лежащую брюнетку, а
третья, которую Обнорский выпустил, падая вперед и вправо, досталась тому,
кто держал Лену. После первых двух выстрелов он успел среагировать и
метнулся к своему автомату, но тупая пуля, ударив его в бок, изменила
траекторию его движения - здоровенный федаин упал, увлекая за собой Лену
(левой рукой он продолжал удерживать девушку), стюардесса с неожиданной
силой выгнулась и ногами резко отпихнула палестинца от себя. Андрей, встав
на колени и держа пистолет уже обеими руками, выстрелил еще дважды - обе
пули попали бородачу в голову: одна под нижнюю челюсть, другая в левое ухо.
В этот момент очнулась брюнетка на прилавке и, дико завизжав, сбросила с
себя еще подергивающийся в агонии труп прямо на пытавшуюся подняться с пола
Лену. Тяжелое тело мертвеца, продолжавшего сжимать правой рукой пробитую
пулей фляжку, рухнуло девушке на грудь, заливая разодранную блузку водой и
кровью...
Андрей вскочил на ноги и первым делом обернулся к дверям, однако на
небольшой площади по-прежнему никого не было - из живых, разумеется...
Брюнетка на прилавке продолжала кричать, уже срываясь на хрип, а Лена тем
временем выбиралась из-под мертвого палестинца. Только в этот момент на
Обнорского нахлынул страх, от которого заходили ходуном руки и ослабли ноги.
Андрей, переводя дух, прислонился к стене лавки и машинально полез было в
нагрудный карман за сигаретами, но тут же опомнился - времени для перекуров
не было. Он быстро подскочил к брюнетке, одернул на ней юбку и попытался за
руку стащить ее с прилавка, но женщина, не прекращая визжать,
сопротивлялась, словно боясь встать на ноги. Андрей, взмахнув рукой, залепил
ей звонкую пощечину, а потом вынул из руки убитого им автоматчика свою
простреленную фляжку и выплеснул остатки воды женщине в лицо - она охнула и
прекратила орать. Вставшую на ноги Лену трясло, но она была все же способна
адекватно оценивать ситуацию. Андрей встретился с ней глазами и глухо сказал
по-английски:
- Быстрее, леди, быстрее... У нас нет времени. Успокойтесь, вы теперь в
безопасности... Нам надо уходить отсюда...
Лена пристально посмотрела на него, словно пытаясь заглянуть за
закрывавший лицо платок, и обернулась к своей подруге:
- Томочка, вставай, родная... Все кончилось, слышишь?
Лена говорила по-русски, и у Андрея защемило в груди так, что он
отвернулся, пряча глаза. Но раскрывать себя ему было нельзя: два
палестинских трупа на шее - это слишком серьезно...
Обнорский подтолкнул девушек, пытавшихся кое-как привести себя в порядок,
к выходу и сам выскочил вслед за ними на площадь. Порыв ветра внезапно
сбросил хвост куфьи с нижней части его лица, и Лена на мгновение смогла его
увидеть. У нее расширились глаза, но Обнорский быстро поправил платок и,
никак не реагируя на взгляд стюардессы, продолжал по-английски подгонять
девушек:
- Быстрее, леди, быстрее... Двигайтесь! Он подтолкнул стюардессу, которую
Лена назвала Томочкой, в спину рукояткой пистолета, и брюнетка, словно
проснувшись, резво побежала по площади. Лена чуть задержалась и, взяв Андрея
за рукав, быстро зашептала:
- Почему вы говорите по-английски? Ты... Тебя ведь зовут Андрей... Это
ты, Андрюша?
Ее голос дрожал и срывался, и точно так же дрожали и лопались какие-то
струны в груди Обнорского. Но что он мог ей ответить? Что за убийство двух
палестинцев, даже при имевших место обстоятельствах, его по головке явно не
погладят, и в любом случае начнется долгое разбирательство, которое
неизвестно чем может завершиться? Что у него был приказ не ввязываться ни в
какие конфликты и оружия не применять? Что у него нет времени объяснять все
это Лене? (А ведь была еще вторая стюардесса, которая могла просто
рехнуться, заговори он сейчас по-русски.) Что девушек, если их удастся
спасти и довести до какого-нибудь безопасного места, будут потом обязательно
подробно допрашивать об обстоятельствах гибели членов их экипажа и о том,
как самим стюардессам удалось спастись? Что и Тамаре, и Лене обязательно
будут намекать на то, что те, дескать, сами могли спровоцировать палестинцев
на сексуальные игры? Что помимо него, Обнорского, есть еще и Назрулло
Ташко-ров, командировка которого в Йемен только начинается и которому
палестинцы, узнав о его участии в этом инциденте, могут отомстить, если,
конечно, в стране сохранится советское присутствие?.. А тому, что информация
о спасителях от русских стюардесс через тридцатые руки может попасть к
палестинцам, Андрей совсем не удивился бы после всего, с чем ему пришлось
столкнуться в Йемене. Он скорее удивился бы, если бы палестинская
контрразведка ничего не узнала... Так что пусть уж стюардессы считают, что
из лап палестинцев их вырвали другие палестинцы. Так будет лучше. Для всех.
Все эти мысли в одно мгновение пронеслись в его мозгу, и он, опустив
голову, ответил Лене по-английски со специально подчеркиваемым арабским
акцентом:
- Я не понимаю, что вы говорите, леди. Двигайтесь, двигайтесь!
У Лены затряслись губы, но она больше не стала ничего спрашивать и
побежала вслед за Тамарой - та уже подбегала к углу дома, за которым
укрывался Назрулло. Когда маленький таджик в палестинской форме и с двумя
автоматами в руках вышел им навстречу, брюнетка снова завизжала. Ташкоров
успокаивающе поднял ей навстречу руки и доброжелательно (насколько мог!)
улыбнулся. Не смог сдержать нервную усмешку и Андрей, заметив, каким
взглядом таджик проехался по обнаженным грудям Тамары, колыхавшимся под
разорванной блузкой.
- Все хорошо, лейтенант Назралла, все хорошо... Сейчас быстро уходим
отсюда. Кого-нибудь видел? - Обнорский перехватил у Ташкорова свой автомат и
надел его за ремень на шею.
- Никого. Все тихо. Как... там?
- Оба готовы... Уходим, уходим, дорогой мой... Спасибо тебе...
Они перекинулись этими фразами по-арабски, стюардессы переводили взгляды
с одного на другого, и по лицу Лены Обнорский понял, что ее уверенность
относительно национальности того, кто ее спас, поколебалась...
Не оставляя девушкам времени для вопросов, ребята, толкая их перед собой,
побежали в сторону Кратера...
Сначала Обнорский не очень представлял себе, куда он, собственно, поведет
девушек - все случившееся у "Кресент-отеля" произошло слишком быстро, чтобы
успеть принять какое-то решение. Мелькнула в голове у Андрея мысль отвести
их к магазину "Самед" и попросить Сандибада помочь стюардессам, но после
недолгих колебаний этот вариант был забракован: Сан-дибад обещал ждать его
три дня (точнее, три вечера) еще до начала переворота, и никакой гарантии,
что капитан сейчас в магазине, не было, а больше Обнорский там никого не
знал... Возвращаться к посольству было тоже рискованно - судя по
доносившимся со стороны Хур-Максара выстрелам, там шел серьезный бой.
Оставалось одно - бежать к представительству ГКЭС, располагавшемуся
неподалеку.
До особняка ГКЭС они добрались без особых приключений, если не считать
того, что Тамара несколько раз чуть не падала на землю - силы оставляли ее,
и под конец Назрулло (как отметил для себя Андрей, не без удовольствия)
практически тащил крупную брюнетку. Лена за всю дорогу не проронила ни
слова, лишь бросала на Обнорского взгляды, заставлявшие его чаще поправлять
куфью на лице...
Метров за тридцать до двери советского представительства ребята
остановились, и Андрей сказал девушкам на том же английском с арабским
акцентом:
- Идите, леди. Там должны быть русские... И простите наших братьев...
Палестинцы не все такие, как эти двое... Идите, леди. Мы подождем здесь,
пока вы не зайдете...
Тамара побежала к особняку сразу, а Лена опять чуть задержалась. Она
прижала руки к груди и умоляюще взглянула на Обнорского, спросив его на этот
раз на английском:
- Прошу вас... Скажите, кто вы? Почему...
- Я палестинец, - глухо ответил ей Обнорский. - Идите, леди. Самое
лучшее, что вы для нас можете сделать, это забыть нас.
- Но почему, почему?! - Лена все смотрела Андрею в глаза, выворачивая ему
всю душу, и он не выдержал, отвел их, легко подтолкнул стюардессу в сторону
дома ГКЭС, так легко, будто погладил по талии, и сказал вслед:
- Идите, леди, прошу вас... Вы... Вы очень красивая... Идите...
Лена побежала догонять уже лихорадочно колотившую в дверь Тамару.
Несколько раз она оглядывалась, ловя взгляд Обнорского, неотрывно
смотревшего ей вслед... Наконец дверь особняка приоткрылась, оттуда выглянул
какой-то лысый мужик явно славянской внешности, он обалделыми глазами
осмотрел обеих стюардесс и пропустил их внутрь дома...
Андрею показалось, что сил у него не осталось совсем, когда фигурка Лены
исчезла за дверью. Но он заставил себя улыбнуться (страшная это была
улыбочка - как звериный оскал) и сказал Ташкорову уже по-русски:
- Вот и все, Нази... Мы их не видели, нас ни здесь, ни у "Кресента" не
было. Ходу, Нази, ходу...
...До Тарика они добрались лишь часам к двум дня, кружа и петляя по всему
Адену - два раза им пришлось огибать очаги уличных боев. У
нефтеперерабатывающего завода в Бурейке ребята попали под минометный
обстрел, чуть позже они натолкнулись на большую толпу городских жителей -
беженцев, пытавшихся выйти из горящего и стреляющего, сочащегося кровью
Адена... Смешавшись с беженцами, они дошли до сожженной гостиницы Ахмеда
"Вид на море", откуда до Тарика было рукой подать. Глядя на мертвые,
оттененные черной копотью окна гостиницы, куда он еще совсем недавно бегал
за выпивкой, Андрей поежился. Казалось, с тех счастливых времен прошло уже
много лет. Если вообще все это было...
- Зайдем? - спросил у Назрулло Обнорский, кивая на гостиницу. Пожар, судя
по всему, прошелся только по верхним ее этажам, Андрей надеялся, что в баре
могло что-нибудь уцелеть.
Ташкоров молча кивнул, и они осторожно вошли внутрь отеля, привычно
страхуя друг друга стволами.
...Некогда уютный бар был разгромлен "под ноль" - зеркала разбиты, столы
перевернуты, стойка прострелена во многих местах. Кроме двух трупов в зале и
одного за стойкой в баре, никого не было. Судя по тому, что запах мертвечины
еще не набрал силу, покойники были достаточно свежими, возможно, ночными или
даже утренними.
Андрей зашел за стойку и, хрустя битым стеклом, начал искать хоть одну
уцелевшую бутылку. Ему повезло: полная литровая бутылка болгарской мастики
закатилась за тумбу, и ее, видимо, не заметили те, кто "погулял" здесь до
них. Не обращая никакого внимания на мертвых, ребята нашли пару целых
стаканов и расплескали по ним мастику. Выпили без тостов и не чокаясь - о
чем было говорить, за что чокаться? Алкоголь запили водой из уцелевшей фляги
Назрулло, перелили туда же остатки мастики, выкурили по сигарете и вышли из
бара...
Тарик, в который они, озираясь, вошли минут через тридцать, был пуст -
таким безжизненным Андрей свой гарнизон еще не видел. Ребята дошли до
кинотеатра и устало присели на скамейку.
- Нас же должны ждать? - Ташкоров смотрел на Андрея, - как будто он мог
знать что-то большее, чем Назрулло.
Обнорский равнодушно пожал плечами и вытянул гудевшие ноги. После
пережитых страхов и выпитой мастики тянуло в сон... Хотелось выпить еще и
забыться, спать, чтобы ничего не снилось... Но стоило Андрею закрыть глаза,
как ему привиделись заваленные мертвецами улочки Адена - и он, дернувшись,
поспешил стряхнуть с себя дремоту.
- Живы? Пришли наконец-то... Мы уж думали... Были в посольстве? -
Обнорский не понял, откуда появился Пахоменко. Референт бросился к ребятам,
обнял их и потащил к советскому зеленому "газику", который уже заводил
генеральский водитель Гена. - Скорее, ребята, скорее... Мы всех уже к
строителям перебросили, там пока вроде спокойно... Из Салах-эт-Дина подошла
Восьмая танковая, там все фаттаховцы - - взяли нас под защиту, говорят,
Советский Союз и Йемен - дружба навек... Вообще ситуация не в пользу
насеровцев складывается - по стране их не поддержали, скоро к Адену силы
подтянутся, и президенту конец без вариантов... Сейчас главное - на трассу
выскочить, чтоб машину никто не продырявил, а там полчаса - и отдохнете,
братцы... Есть хотите?
Ребята, залезая в "газик", дружно покачали головами. Несмотря на то что в
последний раз они ели прошедшей ночью, никакой кусок им в горло сейчас бы не
полез. А вот водой из канистры они напились вволю, от души...
Пока Андрей с Назрулло докладывали о результатах своего рейда (о событиях
в Кресенте они, естественно, умолчали), Гена, петляя и кружа, выскочил на
шоссе, ведущее к городку строителей, и погнал по нему с такой скоростью,
которой Обнорский от старого "газика" никак не ожидал. Андрею показалось,
что пару раз по ним пытались стрелять - машина виляла, словно уворачивалась
от очередей. Но вполне могло быть, что стреляли не по ним, а "газик" петлял,
объезжая воронки на шоссе...
В городке строителей, переполненном советскими, было столпотворение. Но
здесь были не все русские, работающие в Адене и окрестностях. По словам
Пахоменко, полностью блокированными и простреливаемыми со всех сторон
оказались гарнизон Бадер и городок геологов. Оттуда выбрались всего
несколько человек, рассказавших, что все остальные вторые сутки лежат
пластом на полах в легко прошиваемых автоматными очередями фанерных домиках
и боятся не только выйти, но и просто встать - передвигаются ползком,
женщины и дети ходят прямо под себя... Флот, которого все ждали как спасения
небесного, все не подходил, но в том, что он придет, никто не сомневался...
Генерал Сорокин выслушал короткий доклад Обнорского и Ташкорова в своей
новой "резиденции". Главному военному советнику предоставили клубный домик
строителей. Сорокин сразу же ухватился за главное:
- Так вы говорите, Абд эль-Фаттах в посольстве?
- Утром был там, - кивнул Андрей. - А сейчас - не знаю. Грицалюк
опасался, что абьянские кочевники или те, кто стоит за ними, могут
потребовать его выдачи...
- Так-так... - протянул генерал. - Понятно... Было видно, что Главный
лихорадочно начал прокручивать в голове какие-то варианты, потеряв к ребятам
интерес. Впрочем, он все же отдал распоряжение Пахоменко:
- Распорядись, чтобы твоих орлов накормили, дали ополоснуться и выделили
по койке - пусть поспят. А сам - сразу ко мне, будем советоваться... Есть
мысли...
Ребят накормили в рабочей столовой, где поварихами и официантками
работали русские женщины, видимо жены строителей. Они щедро угостили
Обнорского и Ташкорова борщом и тушеной картошкой с говядиной - переводчики,
в которых наконец проснулся волчий голод, ели (точнее - жрали) так, что
подавальщицы украдкой вытирали слезы передниками...
После еды их разморило от сытости и неудержимо потянуло в сон. Андрей и
Назрулло выпили по полстакана мастики и закемарили прямо на улице,
привалившись в тенечке к стене столовой, поскольку Пахоменко убежал к
генералу, так толком и не сказав, где они могут поспать и помыться...
Долго спать им, однако, не дали: около пяти часов вечера референт нашел
их и разбудил, велев срочно идти к генералу. Они встали и, кое-как
отряхнувшись, побрели к клубу.
Главный был возбужден - он бегал по комнате и нервно покусывал нижнюю
губу. Увидев Обнорского и Ташкорова, даже не пытавшихся вытянуться перед
ним, Сорокин заулыбался, как добрый дедушка, и спросил:
- Передохнули чуток? Знаю - трудно, но придется вам, ребята, еще раз к
посольству сходить...
Андрей сжал зубы и матерно выругался про себя: генерал сказал "сходить",
как будто речь на самом деле шла о прогулке. Назрулло остался по-восточному
невозмутимым.
- Дело вот в чем, - продолжил Главный, избегая; смотреть ребятам в глаза.
- Как вы сообщили, в нашем посольстве укрывается Абд эль-Фаттах Исмаил. В
сложившейся ситуации, после известных... э... э... заявлений бывшего
президента Али Насера, - генерал сделал акцент на слове "бывший", что
наводило на определенные размышления, - именно Абд эль-фаттах может стать
общенациональным лидером, способным вывести страну из кризиса. В том случае,
если останется жив, конечно...
Главный откашлялся и оглянулся на своего референта. Пахоменко
подтверждающе кивнул, и Сорокин продолжил:
- Поэтому самое главное, чтобы в посольстве продержались до утра - пусть
торгуются, тянут время, короче, что хотят делают, но чтобы до утра Фаттах
остался у нас. К этому времени к нам сюда должны подойти Эль-анадская
бригада, бригада Аббас, возможно, еще некоторые - тогда можно будет решить
вопрос о деблокировании посольства... Передадите это все Грицалюку и дальше
решайте по обстановке: будет возможность - возвращайтесь сюда, нет -
оставайтесь там... К завтрашнему дню многое должно измениться, у нас
появилась информация, что наши военные корабли завтра днем уже будут в
Аденском заливе... От вас сейчас зависит очень многое - дойдите, передайте
мой приказ... - В этом месте генерал запнулся, потому что посольству он
ничего приказывать не мог, это все прекрасно знали, но поправляться Сорокин
все же не стал. - И можете вертеть себе дырки для орденов. Я знаю, как вы
устали, но послать мне больше некого, у вас уже есть опыт, значит, больше
шансов... Остальные инструкции остаются прежними: в стычки категорически не
вступать, уклоняться, оружие - только для самообороны в исключительных
случаях... Вопросы? Ну, раз вопросов нет, то, как говорится, с Богом...
Виктор Сергеевич с Геннадием вас подкинут до города, а дальше уже сами...
Удачи.
Все тот же "газик" около шести вечера добросил их до того места на
побережье, где начинался город. Аден дымился сотнями пожарищ, и удушливый
запах горелой помойки, смешиваясь с трупно-кровяным смрадом, превращался в
труднопередаваемый "букет", ощущавшийся уже на окраине. Поскольку город
кольцом окружали горы, над Аденом стояло мрачное, серое марево, которое
плохо пробивалось красноватыми лучами заходящего солнца. Андрей и Назрулло с
неосознанной надеждой посмотрели в сторону моря, но не ощутили оттуда ни
малейшего дуновения ветра. И советских военных кораблей тоже не было...
На этот раз они решили идти берегом моря через Нади Дуббат. Этот путь
был, во-первых, немного короче, а во-вторых, ребята инстинктивно оттягивали
момент, когда придется снова идти по заваленным разлагающимися трупами
улочкам...
До офицерского клуба они добрались быстро - узкая улица, отходившая от
Нади Дуббат, была пустынна, в лучах заходящего солнца она вся переливалась
тысячами отблесков от усеивающих ее стреляных гильз... Эти красно-оранжевые
танцующие блики начали завораживать Обнорского, он смотрел на них не
отрываясь, поэтому, наверное, и не заметил вовремя опасности. Ее ощутил
Назрулло - маленький таджик с неожиданной силой толкнул Андрея в плечо и
закричал:
- Ложись!
Андрей упал на бок, еще не успев ничего понять, над ухом у него коротко
ударил автомат Ташкорова, но секундой позже со стороны третьего дома по
улочке затрещали ответные очереди сразу из нескольких стволов. Назрулло
как-то по-детски ойкнул и упал прямо на пытавшегося перекатиться вправо
Андрея. Ствол автомата Ташкорова больно ткнул Обнорского за правое ухо, и
Андрей, похоже, ненадолго отключился, потому что, когда он смог поднять
голову, к ним уже подбегали три йеменца в гражданской одежде, но вооруженные
автоматами. Наверное, их ввела в заблуждение неподвижность тел переводчиков,
лежавших на земле, во всяком случае они явно не ожидали длинной автоматной
очереди, срезавшей всех троих. Обнорский не опускал палец со спусковой скобы
до тех пор, пока затвор его "Калашникова" не лязгнул в последний раз...
После оглушительной стрельбы у Андрея звенело в ушах, ему казалось, что по
улочке еще бродит эхо от его бесконечной очереди... Больше никто не стрелял.
Андрей торопливо поменял магазин на полный и выждал несколько минут -
улица была все так же пустынна, и так же посверкивали на солнце гильзы и
осколки стекол, как и пять минут назад, но посреди нее лежали три
неподвижных тела... Обнорский не знал, кто были эти люди - насеровцы,
фаттаховцы, просто горожане, решившие за что-то сквитаться с двумя
палестинцами или просто завладеть их оружием. Убитые могли быть кем
угодно...
Андрей повернулся к Назрулло и перевернул его на спину. Маленький таджик
был мертв - пуля вошла ему аккуратно между глаз, туда, где сходились широкие
лохматые брови, за которые Илья иногда называл Ташкорова Леонидом Ильичом...
Не спуская глаз с улицы, Обнорский подхватил Ташкорова под мышки и,
пятясь задом, оттащил его за угол здания Нади Дуббат. Там он осторожно
опустил тело Назрулло на землю и присел рядом на корточки. Смерть изменила
лицо Ташкорова - видимо, от пулевого удара в переносицу произошло
кровоизлияние в нос, и он стал намного толще, чем при жизни. Карие глаза
неподвижно смотрели в темнеющее небо, Обнорский бережно закрыл их,
предварительно оттерев своей кашидой с лица кровь убитого. Потом он взял
палестинский платок таджика, закутал им голову Назрулло и попытался
вспомнить, как укладывают мертвых мусульмане. Вроде бы их располагали
головой к Мекке. Андрей прикинул в уме карту и подвинул тело Ташкорова так,
чтобы ступни его ног смотрели в сторону моря. Не зная, что еще сделать, он
несколько раз беспомощно оглянулся, неумело опустился на колени, сложил
по-католически руки перед собой и шепотом начал читать Фа-тиху:
- Бисми-Ллахи-р-Рахмани-р-Рахим... Аль-Хамду-лиль-Лла Рабби аль-Алямин,
Ар-Рахмани, р-Рахим, Ма-лик-Яум-ад-Дин... (Фа тих а (Открывающая) - первая
сура Корана. Именем Аллаха Милостивого, Милосердного. Слава Аллаху Господу
миров, Милостивому, Милосердному, Царю в день Суда...)
Дочитав суру до конца, Андрей выкурил сигарету, тупо глядя в море, потом
поднялся и, закинув автомат стволом вниз на правое плечо, пошел прочь.
Оглянувшись в наступивших сумерках на тело Ташкорова, Обнорский вдруг
почувствовал что-то вроде зависти к Назрулло - тому уже не надо было идти,
передвигая измученные, сопревшие ноги, он мог спокойно лежать в теплой пыли
и никуда не торопиться...
К посольству он вышел часам к восьми вечера, когда на измученный город
уже опустилась ночь. В черном небе ярко горели звезды, равнодушно взиравшие
на грешную землю, которую свихнувшиеся люди поливали своей же кровью...
Обнорский сманеврировал так, чтобы выйти к главным воротам миссии через
тот же самый пост, что и в прошлый раз, - у него была смутная надежда, что
там окажется уже знакомый ему бедуин. Вариант силового прорыва Андрей даже
не рассматривал - какой там прорыв, если он обессилел настолько, что не шел,
а плелся, шаркая толстыми подошвами по заметавшему асфальт песку. Поэтому
Обнорский снова в открытую пошел прямо на пост, надеясь только на Удачу...
Но на этот раз версия о "лейтенанте Шухри, прибывшем от полковника Абу
Фарраса", не прошла - Обнорского быстро разоружили и, не вступая с ним в
переговоры, куда-то повели. Андрей, у которого сложилось неприятное
впечатление, что кочевники словно поджидали его, не сопротивлялся, понимая
всю бесперспективность этих попыток. Даже если бы он, собрав волю в кулак, и
вырубил бы пару абьянских воинов - остальные просто расстреляли бы его...
Его завели в первый от посольства дом - по дороге Обнорский заметил, что
дислокация кочевников вокруг посольства несколько изменилась: теперь на
ворота советской миссии было направлено штук пять "безотка-ток", минимум три
"дашки" ( "Дашка" - тяжелый пулемет ДШК) и даже одна 155-миллиметровая
гаубица. Похоже, что за прошедшее с его прошлого визита время обстановка
здесь очень накалилась.
Его ввели в какую-то комнату, освещаемую керосиновыми лампами, - Андрей
после темной улицы невольно зажмурился, поэтому не сразу разглядел
шагнувшего ему навстречу человека в длинной накидке из верблюжьей шерсти.
Лишь когда тот заговорил по-русски, Обнорский узнал его и похолодел,
понимая, что влип по-настоящему.
- Товарищ Андрей... Как поживаешь? Здорова ли твоя семья?
На него смотрел и скалил белые зубы в издевательской улыбке бывший
замполит Седьмой бригады майор Мансур.
- Ты удивляешь меня, переводчик... Сначала ты казался мне умнее. Почему
ты надел форму палестинского офицера? Как ты себя назвал - лейтенант Шухри?
Очень интересно... Что тебе здесь надо? Ты решил вмешаться в чужие дела? У
нас здесь не любят шпионов...
Мансур укоризненно покачал головой и замолчал, ожидая ответа.
- Я... я не шпион... - с трудом выдавил из себя Обнорский. - Меня послали
в посольство узнать, какая тут обстановка... У нашего генерала нет связи...
- А почему ваш генерал сам сюда не приехал? Он чего-то боится? - Мансур
явно издевался над ним, наслаждаясь растерянностью Андрея и его
беспомощностью.
- Я не знаю... Генерал мне не докладывает. Кто-то из задержавших
Обнорского кочевников протянул Мансуру отобранное у переводчика оружие.
Мансур понюхал стволы и ахнул в притворном удивлении:
- Йа-Лла! Из этого оружия много стреляли... В кого ты мог стрелять,
переводчик? Только в мой несчастный народ... Это преступление, товарищ
Андрей... Ты знаешь, что делают с убийцами по законам шариата?
Обнорский знал, что предписывает убийцам шариат, и поэтому почувствовал,
как его левый глаз вдруг задергался в нервном тике.
Наступившую нехорошую паузу неожиданно прервал какой-то шум в дверях, в
комнату вошел еще один человек, поприветствовавший всех голосом,
показавшимся Андрею знакомым:
- Месэ эль-Хейр, йа мухтарамин!" Андрей обернулся - в комнату вошел Кука.
Капитан Советской Армии Виктор Вадимович Кукаринцев.
(Добрый вечер, уважаемые! (арабск.))
Судя по всему, Обнорского он увидеть здесь никак не рассчитывал, поэтому
слегка смешался, но тут же взял себя в руки и задал вопрос:
- Ты как здесь оказался?
Андрей сглотнул комок в пересохшем горле и медленно ответил:
- Меня послал в посольство генерал.
- Снова? - удивленно переспросил Кукаринцев. - А зачем?
Обнорский опустил голову и молча уставился на носки своих серых от пыли
ботинок, перед глазами у него стояла как наяву фотография Куки и Мансура,
беседующих на Арусе... Что же все-таки происходит? Какая связь между бывшим
замполитом и переводчиком Грицалюка?
Между тем Мансур решил проявить тактичность и слегка поклонился Куке:
- Возможно, вам лучше побеседовать наедине... Товарищ Андрей явно устал -
пусть присядет...
Майор вышел из комнаты, уведя за собой своих людей, и Обнорский с
Кукаринцевым остались одни. Андрей обессиленно опустился на пол, привалясь
спиной к стене, и начал нашаривать в кармане сигареты со спичками - их у
него при обыске не отобрали. Кука тоже присел на корточки и заглянул
Обнорскому в глаза.
- Итак, что ты тут делаешь?
- А ты? - ответил вопросом на вопрос после первой затяжки Андрей.
Куке это очень не понравилось, и он аж весь перекосился.
- Ты не забывайся! Я все-таки капитан, а ты еще вообще неизвестно кто! -
Вот именно, товарищ капитан, я студент, поэтому мне вся ваша армейская
субординация - до глубокой фени. Я тут на практике. Стажируюсь.
- Ладно, Андрюха, - решил сменить тактику Кукаринцев. - Не заводись. Я
понимаю - нервы. Так у всех - нервы. Я тут переговоры веду. Пушки на улице
видел? А у нас там, за забором, - женщины и дети. И все хотят жить... Зачем
тебя послал генерал?
Обнорский стер рукой пот со лба и ответил:
- У меня послание к твоему шефу, к Грицалюку.
- Где оно? - оживился Кука.
Андрей молча постучал себя пальцем по лбу:
- Здесь.
- Что Главный просил передать? - Похоже, Кукаринцев снова занервничал, но
изо всех сил старался это скрыть.
Обнорский покачал головой:
- Я могу сказать это только полковнику лично.
- Что?! - Кука резко вскочил на ноги. - В героя-разведчика решил
поиграть? Да ты понимаешь, что эти уроды могут тебя наизнанку вывернуть - и
ты им скажешь все?
Андрей загасил окурок о цементный пол и кивнул:
- Понимаю, Витя... Но ведь ты здесь переговоры ведешь, и у тебя с ними
вроде нормальный контакт. Попроси их, чтобы меня с тобой отпустили, на фиг я
им нужен, а? Ты же сам знаешь, что никакой я не шпион, а, Вить? И им с
нашими золупаться ну никакого резону нет: генерал говорил, что завтра здесь
уже наш флот будет... Поговори с ними. Вить...
Кукаринцев задумался, обхватив жилистой пятерней подбородок и искоса
поглядывая на Обнорского.
- Поговори... С ними особенно не поговоришь, я сам тут на очень птичьих
правах... Слушай, а где второй? Этот, как его, Ташкоров? Вы же утром вместе
приходили?
- Убили Назрулло... - вздохнув, ответил Андрей. - Застрелили у Нади
Дуббат, когда сюда шли.
- Кто? - повел бровью Кука.
- Хуй знает. Они не представились, сам понимаешь... Я еле ноги унес...
О том, что Назрулло погиб, Андрей сказал зря - всю серьезность этой
ошибки он осознает потом. Ему бы ответить, что маленький таджик жив,
страхует его где-нибудь неподалеку - кто стал бы его искать в этой темени?
Но измученный мозг Обнорского уже не справлялся с нагрузками, и потом
Кукаринцев все же был своим. Не верил, не верил Андрей, что Кука играет
совсем по другим правилам...
- Понятно... - протянул Кукаринцев. - Ладно, попробую их уговорить... Ты
посиди пока тут, только, ради бога, не дергайся, не играй в рейнджера.
Может, что-то и получится.
Он вышел, оставив Андрея одного. В голове Обнорского метались обрывки
мыслей, но он был слишком возбужден, вымотан и напуган, чтобы связать их
воедино и попытаться что-то понять. Андрей курил сигарету за сигаретой и
ждал.
Кука вернулся минут через тридцать и добрым голосом скомандовал:
- Подъем, герой Гвадалахары. Отпускают тебя. Потом в мемуарах напишу, как
за тебя торговался, - потомки не поверят. И хуй с ними. Пошли, Палестинец.
Андрей вскочил на ноги, не веря до конца в спасение.
- Отпустили? Правда, Вить?!
- Правда, правда... Пошли отсюда...
Оружие Обнорскому, естественно, не вернули, но он вспомнил об этом, когда
оказался уже за посольскими воротами, где их встретил Грицалюк. Полковник,
похоже, совсем не удивился, увидев Андрея. Пожав ему руку, грушник сразу
перешел к делу:
- Что просил передать Сорокин?
Андрей, стискивая себя обеими руками, чтобы унять нервную дрожь,
несколько минут пересказывал поручение главного, еле разлепляя ссохшиеся
губы. Грицалюк дослушал до конца и разразился длиннющей матерной тирадой.
Выпустив пар, полковник перешел на более литературный русский:
- Они там, бля, сидят, понимаешь, и рассуждают... Указивки шлют! "К утру
все переменится..." Это еще бабушка надвое сказала, тут один Аллах знает,
что утром будет... Бригады подойдут - дорогого товарища Фаттаха выручать...
Пока они подойдут - всю сифару (Сифара - посольство (арабск.)) из пушек
разъебошат вместе с бабами и ребятишками... "Поторгуйтесь!" Сам бы и
торговался, старый козел, а то - сидит у строителей, жидко обосравшись...
"Фаттаха сберегите"! Не хочется Сорокину в запас уходить, не хочется...
Ладно, Андрей, ты тут посиди, не уходи никуда, а мы пока с товарищами
покумекаем. Лады?
Андрей кивнул и только попросил:
- Товарищ полковник, мне бы попить... Есть вода у вас?
- Есть, - ответил Грицалюк. - Здесь же своя скважина... Сейчас Витя тебе
принесет... А второй, таджик этот, говоришь, погиб?
- Да, - ответил Обнорский. - Погиб. Он, наверное, так и лежит, у Нади
Дуббат...
Вспомнив мертвое лицо Назрулло, Андрей шмыгнул носом и еле сдержал
рванувшееся из горла рыдание.
Грицалюк сочувственно поцокал языком и ушел к зданию посольства, а
Обнорский привалился к бетонной стене ограды и закрыл глаза...
После того как Кука напоил его холодной водой, прошел примерно час, в
течение которого Андрей то задремывал, то просыпался... В разных концах
города по-прежнему слышались выстрелы, время от времени перемежавшиеся
разрывами снарядов, гранат и мин. "Господи, - подумал Обнорский. - Как у них
патроны-то не кончаются? Накопили на складах с помощью большого советского
брата..."
Ближе к полуночи, когда Андрей очередной раз забылся в тяжелой дреме, его
растолкал Кукаринцев:
- Вставай, рейнджер, идти надо.
- Куда? - не понял Обнорский, тряся тяжелой, как с крутого похмелья,
головой.
- К генералу нашему дорогому. Ответную рисалю (Рисаля - письмо
(арабск.).) доставлять.
Приглядевшись, Андрей увидел в свете луны, что на Куке такая же, как у
него, палестинская форма, только не грязная и рваная, а чистая и выглаженная
- зеленый хлопок в темноте казался почти черным и красиво облегал худощавую
фигуру капитана.
- Чего смотришь? Не тебе одному в маскарады играть. Вставай,
Палестинец...
К ним подошел, суетливо потирая руки, Грицалюк и коротко напутствовал:
- Давайте, ребятки, раз такое дело - надо все генералу объяснить...
- Что объяснить? - не понял Обнорский.
- Витя все знает, - махнул рукой полковник. - Он и расскажет. Давайте не
тяните.
Андрей поднялся и механическим жестом отряхнул штаны, которые, впрочем,
от этого чище не стали.
Голова соображала плохо, и он спросил грушника, кивнув в сторону ворот:
- А эти?.. Пропустят?
- Пропустят, не боись... Обо всем уже договорились.
Грицалюк лично проводил их до ворот и запер за ними калитку. Кука
уверенно зашагал к посту кочевников. Когда им навстречу направилась
худощавая фигура в длинной накидке, капитан махнул рукой, и фигура отступила
в темноту. Андрею показалось, что это Мансур, и он снова подумал про
фотографию, увиденную в "Самеде". "Черт, а где же Царьков? - вспомнил о так
и не проявившемся за прошедшие два дня комитетчике Обнорский. - Закон
подлости - когда надо, его нет... Если до своих доберемся, надо будет у
Пахоменко поинтересоваться..." Андрею не терпелось сбросить с себя груз
непонятной ему информации - пусть сами во всем разбираются, они, в конце
концов, за это деньги получают...
Они еще не дошли по улице до поворота, когда со стороны посольства
послышался лязг раскрывающихся ворот и рев запускаемых моторов БТРов.
Обнорский обернулся и, как из глубины темного кинозала, увидел, что из
главного входа советской миссии вылетают один за другим два
бронетранспортера, мчась прямо на орудия и кочевников. Дальнейшее произошло
мгновенно. Обе машины были практически в упор расстреляны из "безоткаток" и
гранатометов - прошивая броню, коммулятивные снаряды взрывались малиновыми,
фиолетовыми и оранжевыми брызгами, ярким фейерверком лившимися на землю...
Выскочивший первым бронетранспортер развернуло боком, и в него по инерции
врезался второй, обе машины вспыхнули и замерли, из них никто даже не
пытался выбраться... Застучали автоматы и пулеметы, но, похоже, эти очереди
уже были лишними...
Андрей, прижавшийся к стене дома, как только началась стрельба, помотал
оглохшей головой и обернулся к Куке, тяжело дышавшему рядом:
- Что? Что это?! Как же?..
- Не ори! - рявкнул на него капитан и отер тыльной стороной ладони рот. -
Товарищ Абд эль-Фаттах оказался все-таки мужчиной... Через час должен был
начаться штурм посольства, ему все равно кранты подходили, только лишние
жертвы были бы... Вот и решил попробовать прорваться... Да, видно, не
судьба...
- Как же это?! - не мог поверить своим глазам и ушам Обнорский. - Генерал
же передавал... До утра всего несколько часов осталось... Зачем же мы тогда
с Назрулло... Как же так?
- А по-твоему, лучше, чтобы все посольство на хуй вырезали?! Пойдем,
студент, не забивай себе голову, не тебе с генералом объясняться... Не надо
трагедий - пусть местные товарищи сами между собой разбираются, хватит уже
наших жертв...
И Кука железной рукой подтолкнул Обнорского вперед...
Андрей брел, то и дело спотыкаясь, голова, казалось, готова была
взорваться; за ухом - там, куда ударил ствол автомата Ташкорова, - налилась
огромная шишка, пульсировавшая тупой болью, отсверкивавшей кровавыми
вспышками под воспаленными веками... Обнорский сжал до скрипа зубы и, ломая
себя, попытался собраться с мыслями: "Фаттах мертв... Неужели он
действительно решил прорываться? Он что - идиотом был? Или его вынудили к
этому... Неужели Грицалюк с Кукой не могли дотянуть до утра?.. Фотография...
Палестинское оружие... Кука и Мансур... "Советские товарищи"... Фаттах мог
что-то знать... Им просто нужно было от него избавиться, он мог многое
рассказать потом... Опасный свидетель... У мертвого не спросишь... Неужели
Мансур решился бы на штурм?.. Не верю... Царьков... Палестинское оружие...
Свидетели... А теперь остался только я... Предположим, я не добрался до
посольства и ничего не передал... Тогда все действия Грицалюка и посольских
оправданы обстановкой..."
Он не успел додумать до конца - начав что-то понимать, Обнорский,
задохнувшись, замедлил шаги и попытался оглянуться на Куку, но в этот момент
в спину Андрею ударил выстрел. Если бы он не начал поворачиваться, пуля
вошла бы точно под левую лопатку, а не под плечо... Обнорского крутнуло в
обратную сторону, и он упал спиной вперед, больно ударившись затылком о
землю. В ореоле вспыхнувших в глазах искр метрах в пяти от Андрея стояла
черная фигура Кукаринцева.
- Извини, братишка, служба, - сказал Кука спокойным и совсем не злым
тоном.
Неожиданно откуда-то из близкой темноты ударила пулеметная очередь, Кука
стремительно пригнулся и, падая на землю, выстрелил пытавшемуся подняться
Обнорскому в голову.
За вспышкой последовал удар, за ним - боль и чернота.
Чернота постепенно наполнялась оранжевыми, малиновыми и зелеными шарами,
которые, сталкиваясь, взрывались холодными разноцветными искрами. Андрей
лежал на боку, привалившись к стене дома; он не знал, сколько пробыл в
беспамятстве, но видел, что небо над ним по-прежнему черное, а яркие звезды
еще не успели потускнеть. Словно сквозь серый туман Обнорский вспомнил, как
выстрелил ему в спину Кука, как откуда-то ударил по капитану пулемет, видимо
сбивший точность его второго выстрела.
Андрей медленно перевернулся на живот и встал на четвереньки. От этого
усилия его вырвало - желудок был почти пуст, поэтому на подбородок полилась
лишь какая-то горькая слизь. Андрей медленно повел трясущейся головой и
огляделся - вокруг никого не было, лишь метрах в десяти от него валялся труп
какого-то йеменца в светлой, застиранной почти до белизны песчаной форме.
Обнорский осторожно поднес руку к голове - вторая пуля Куки прошла почти
там же, где осколок, пойманный под Гарисом, только в этот раз ударило
сильнее и крови было больше, она липкой коркой стягивала всю левую половину
лица. Хуже было с плечом, точнее с подмышкой - там первая пуля капитана
вырвала довольно приличный кусок мяса, и Андрей потерял много крови, весь
его левый бок и левая штанина стали мокрыми и липкими.
Обнорский медленно стащил с плеча палестинский платок и, сложив его,
сунул между рукой и боком. От вспыхнувшей, как ожог, боли он снова чуть не
вырубился, но все же заставил себя поплотнее прижать локоть к ребрам,
зажимая кашиду как тампон. Чтобы легче было держать руку в таком положении,
он засунул левую кисть за широкий ремень штанов. Царапая пальцами правой
руки стену дома, Андрей медленно встал на ноги и сделал несколько
неуверенных шагов. Его тошнило и трясло, как от холода, но передвигать ноги
он мог. Опираясь рукой на стену, Обнорский пошел вперед...
Ни думать о чем-то, ни пытаться что-то проанализировать и понять он был
уже не в состоянии - его заставляла идти не столько жажда жизни, сколько
страшная, животная ненависть, причем он даже, наверное, не смог бы
сформулировать, к кому именно. Обнорский скрипел зубами и делал шаг за
шагом.
Обнорский не знал, сколько времени прошло, прежде чем он оказался у Нади
Дуббат. Наверное, несколько часов, потому что черное небо стало постепенно
сереть, а потом розоветь на востоке, наступившее утро гасило звезды над
Аденом. Один раз, если это только был не бред, Андрей увидел каких-то людей,
которые не подошли и не помогли, но и стрелять не стали - кому был нужен
полудохлый палестинец, у которого даже взять-то нечего, кроме изодранной и
перепачканной кровью формы. Обойдется и без пули. Он и так уже на пути к
Аллаху.
Несколько раз он падал и, видимо, терял сознание, но каждый раз
поднимался и снова брел вперед, что-то бессвязно бормоча и не слыша ничего,
кроме звона в ушах и каких-то странных, словно потусторонних голосов,
долетавших до него как сквозь вату. Перед глазами мелькали чьи-то лица, ему
казалось, что он с кем-то даже разговаривает, но с кем и о чем, понять не
успевал, потому что бредовые видения быстро сменялись, как в калейдоскопе...
Обнорский не думал о маршруте, потому что не мог думать вообще, тем не менее
он, очнувшись в очередной раз, обнаружил себя лежащим в кювете совсем
недалеко от поворота на Тарик. Он попробовал встать и не смог, тогда Андрей
заплакал и пополз на четвереньках, не чувствуя уже боли в сбитых коленях. Он
очень хотел пить, жажда иссушила глотку до боли, казалось, весь рот забит
пылью и песком... Пить... Воды... Ну хоть один глоток, а потом можно
забыться и уйти к Назрулло, чья фигура несколько раз появлялась перед
безумным взглядом Обнорского - маленький таджик внимательно смотрел на
Андрея, но почему-то уходил, не пытаясь ему помочь... Пить... Один, всего
один глоточек...
Он уже не мог даже ползти, когда в десятке метров от него затормозила
какая-то машина и чей-то голос недовольно сказал:
- Давай быстрее, тоже мне место нашел... Вон зеленый какой-то дохлый
валяется... У нас на Тарик десять минут всего, там бы и ссал на здоровье...
Медленно, очень медленно до Обнорского дошло, что говорят по-русски. Он
зашевелился и попытался крикнуть, но из горла вырвался только еле слышный
хрип.
- Смотри, смотри - этот дохлый шевелится! Илья! Назад! Назад, кому
говорю! Не трогай эту падаль, пальнет еще... Новоселов, мать твою!!!
Голос визгливо кричал что-то еще, но Андрея уже переворачивали на спину
сильные руки, а секунду спустя он увидел над собой заслонившее все небо лицо
Илюхи.
- Андрюха?! Обнорский?.. Палестинец, ты живой? Виталий Андреевич, это же
Андрюха Обнорский из Седьмой спецназа! Он ранен!..
Андрей всхлипнул, хотел что-то сказать, но не успел - лицо Ильи
завертелось перед глазами, распалось на разноцветные шары, которые лопнули и
уступили место блаженной, ласковой темноте.
...Ему не дали насладиться этим долгожданным покоем - чьи-то руки куда-то
несли его, тормошили и переворачивали, вытаскивали из черного тумана.
Обнорский сопротивлялся и не хотел выходить из него, но руки были сильными и
не обращали внимания на его слабое барахтанье. В конце концов Андрей
уступил, и черный туман сменился сначала розовым, а потом голубым,
счастливого покоя уже не было, потому что сквозь забытье начала проникать
боль вместе с осколками каких-то мыслей... А потом к нему пробился голос.
Знакомый голос. Кто говорит?
- Не прикидывайся, ты меня узнал. У нас мало времени, слушай меня
внимательно...
Конечно, Обнорский его узнал. У его кровати на белом пластиковом стуле
сидел полковник Грицалюк собственной персоной и что-то быстро жевал - такая
у него была привычка, любил грушник обязательно что-нибудь жевать во время
разговора.
- Где я? - разлепил губы Андрей.
- Ты в госпитале Министерства обороны, с тобой все в порядке. Пока.
Насколько будет в порядке дальше - зависит только от тебя... Ты меня
понимаешь?
- Нет... - слабо качнул головой Обнорский. Грицалюк усмехнулся и потрепал
Андрея по лежавшей на простыне руке.
- Сейчас поймешь. Через пару часов к тебе заглянет генерал Сорокин - ему
уже доложили, что ты приходишь в себя. Он будет задавать тебе вопросы, и от
того, как ты на них ответишь, будет зависеть не только твоя жизнь, но и
жизнь твоих близких. У тебя ведь жена молодая в Москве, папа с мамой в
Ленинграде, братишка в музыкальную школу ходит - правильно? Грустно ведь
будет, если со всеми ними вдруг начнет что-то случаться? Например, если твой
братик не дойдет до школы - в Питере такое движение, ужас...
- Чего вы от меня хотите? - Обнорский был очень слаб, от малейшего
движения его тело покрывалось испариной, а голова начинала кружиться, у него
не было сил ни на гнев, ни на ненависть, ни на сопротивление...
- Я хочу, чтобы ты забыл про всякие глупости, которые могли тебе
привидеться в бреду. Ты попал в сложную, стрессовую ситуацию, получил
несколько ранений, потерял много крови... В таком состоянии очень легко
сделать не правильные выводы и проявить неадекватную реакцию...
Слова, которые произносил полковник, журчали убаюкивающе, они мягко
душили Обнорского, который начал задыхаться и хватать ртом воздух, как
вытащенная из воды рыба... Ему стало больно от тех усилий, которые он
прилагал, чтобы понять, о чем говорит полковник.
- Ситуация у тебя однозначная: если ты вдруг начнешь рассказывать о том,
что тебе пригрезилось, - не будет ничего, кроме лишних проблем. Причем
заметь - проблем только для тебя. В посольстве тебя никто, кроме меня и Вити
Кукаринцева, не видел - свидетелей нет... Вити тоже нет - его тяжело ранили
в ту же ночь, что и тебя, сейчас его эвакуировали через пролив, но, думаю,
до Москвы он не дотянет... Я не знаю, что там между вами случилось
когда-то... Но сейчас никто в этом ковыряться не будет, поверь. Ташкоров
мертв. Царьков, кстати, царство ему небесное, тоже... Получается, что на мое
слово может быть только твое и ничье больше... Как ты думаешь, кому в этом
случае поверят? Но зачем вообще доводить все до не нужной никому
драматизации? Зачем тебе и мне лишние проблемы? Ты просто должен забыть о
своем втором приходе в посольство. Ты до него не дошел, понимаешь? Тебя
ранили тогда же, когда погиб твой Назрулло. Или чуть позже - ты сам
вспомнишь... Никаких поручений Сорокина ты мне не передавал. Поэтому нами в
посольстве и было принято решение не препятствовать товарищу Исмаилу
попытаться вырваться из кольца - решение это диктовалось конкретной
обстановкой и желанием сохранить жизнь женщин и детей... Никто же не знал,
что к утру подойдут фаттаховские бригады...
Андрея буквально гипнотизировал рокочущий голос Грицалюка, заставлявший
неотрывно смотреть в водянисто-серые глаза полковника.
- Ты же неглупый парень, пойми, выбора у тебя нет... Кстати, ты не
знаешь, что это за два палестинских лейтенанта, которые седьмого утром
каких-то наших девок из "Кресента" вытащили? Завалили еще там кого-то,
настоящую бойню устроили... Не слыхал про них?
Обнорский еле-еле, с трудом мотнул головой:
- Нет. Не слыхал. Грицалюк заулыбался:
- И я не слыхал. Пока. А может, и вовсе не услышу - в зависимости от
того, что ты решишь... Палестинцы-то, говорят, злые, ищут тех, кто их
братков завалил, не дай бог найдут... А ведь от них, Андрюша, и в Антарктиде
не спрячешься, поверь мне, сынок, я всю жизнь на Ближнем Востоке...
- Верю, - прошептал Обнорский. - Верю...
- Вот и молодец, - похвалил его Грицалюк. - Из тебя может толк выйти,
парень. Соображай и дальше в том же духе - времени в обрез. При таком
говеннок раскладе, какой у тебя сейчас на руках, любой нормальный человек
должен согласиться на хорошее предложение... Ты пойми, я ведь тебе зла не
желаю...
Андрей молчал и пытался переварить все услышанное. Он многого не понимал
и не знал, что полковник отчаянно блефует, пытаясь спасти свою шкуру, от
которой уже припахивало паленым. Обнорский не мог тогда даже предположить,
что Грицалюк не стал бы никогда с ним договариваться, если бы не крайняя
необходимость. Если бы полковник мог - он просто уничтожил бы Андрея (что,
кстати, уже и пытался однажды сделать - руками Куки) как ненужного
свидетеля. Ну кто мог предположить, что этот студент выживет? Можно было бы,
конечно, попробовать убрать его и в госпитале, но это уже был бы явный
перебор, и даже если бы все прошло внешне чисто, у многих возникли бы
вопросы. А их и так много, А в той системе отношений, в которой Грицалюк
прожил всю свою сознательную и очень грешную жизнь, для приговора не
требовалось ни официального следствия, ни решения суда... Не знал ничего
этого Обнорский тогда - в сентябре 1985-го. Он был еще совсем мальчишкой -
правда, постаревшим от крови, жестокости, человеческой и государственной
подлости, но все же мальчишкой, которому не под силу было расколоть и
переиграть матерого и битого полковника спецслужбы. Тем более что Андрей был
совсем слаб...
- Зачем? - пробормотал Обнорский.
- Что "зачем"? - не понял Грицалюк.
- Зачем... вы все это сделали, товарищ полковник?..
Шелестящий шепот Андрея, старческий взгляд его глаз, казалось, на
мгновение задели что-то в покрытой прочным панцирем душе грушника. Он
глубоко вздохнул и молчал почти минуту, наконец усмехнулся и ответил:
- Зачем... Мальчик мой, даже если бы я тебе на этот вопрос ответил, ты бы
меня все равно не понял. Ты слишком молод и совсем ничего не знаешь... И дай
бог тебе не знать никогда того, что знаю я... Ты, наверное, думаешь, что вот
сидит перед тобой такой дядька-злодей, только и думающий, что бы такого
сделать плохого, как Шапокляк... А не так ведь это. Сложно все... И с
оружием тем не все так просто. Ты про внебюджетное финансирование слышал
что-нибудь?
Чуть не пробил Грицалюк Андрея, но Обнорский сумел изобразить полное
непонимание:
- С каким оружием?
- Да не важно с каким... Знаешь, я ведь когда-то тоже хотел быть
историком, как и ты...
Искренен был Грицалюк или играл, как всегда, но последней своей фразой он
окончательно сломал Обнорского: не видел он больше смысла упираться.
Покарать зло? Так Кука уже помирает, а из других зол - - какое выбирать? Да
и есть ли вообще в этом мире что-нибудь, кроме боли, подлости и зла? За кого
воевать? За справедливость? А есть ли она, чтобы жертвовать ради нее ни в
чем не виноватыми близкими и самим собой? За йеменскую оппозицию, которая,
может, лишь чуть симпатичнее президентской команды? За кого? И ради какой
идеи?
- Я согласен, товарищ полковник... Согласен...
Потом ему будет очень стыдно за эти слова, за свою слабость и глупость.
Но все это будет потом...
А когда к нему в палату пришли генерал Сорокин, Пахоменко и тот
незнакомый мужик, который был в кабинете у Главного, когда Обнорский,
Дорошенко и Громов докладывали о результатах рейда к Шакру, Андрей рассказал
все так, как хотел Грицалюк. Он сказал, что у Нади Дуббат они с Ташкоровым
нарвались на засаду, таджик погиб сразу, а его, Обнорского, подстрелили чуть
позже и до посольства он дойти уже не смог.
Сорокин внимательно выслушал рассказ Андрея и еле заметно вздохнул, как
показалось Обнорскому - с облегчением. Потом генерал хлопнул себя ладонями
по ляжкам и покачал укоризненно головой:
- Эх, ребята, ребята... Я же вам русским языком доводил - ни в какие
стычки не вступать, а вы... Доводил или не доводил?
- Доводили, товарищ генерал, - бесцветным голосом подтвердил Андрей.
- Дойди хоть один из вас до посольства - может быть, и Абд эль-Фаттах был
бы жив... Да ты же ничего не знаешь - сожгли его в бэтээре к ебаной
матери... Несколько часов не дотянули... Ладно, никто тебя ни в чем не
винит, тем более Ташкорова... Просто, если бы вы дошли, все могло бы совсем
по-другому повернуться... И твоя судьба, кстати, тоже... Да что говорить -
что выросло, то выросло. Прошлого не воротишь...
- Да, - равнодушно сказал Обнорский. - Не воротишь.
- Ну ладно, - подвел черту под визитом Главный. - Поправляйся. Врачи
говорят, что ты в рубашке родился, ранения не очень серьезные, самое опасное
уже позади. Ты просто очень много крови потерял, но в тебя уже обратно
столько влили... У тебя группа крови хорошая, от любого подходит. Везучий
ты, студент.
- Да, товарищ генерал. Спасибо. Я везучий. - И Андрей, не дожидаясь ухода
гостей, отвернулся к стенке.
Видимо, его кололи какими-то успокаивающими, потому что он все время
спал, просыпаясь только для того, чтобы поесть и справить естественные
надобности. Через день после визитов Грицалюка и Главного к нему в палату
пустили Илью. Новоселов казался похудевшим и постаревшим, он присел к Андрею
на кровать, взял его правую руку в свои ладони и долго молчал, время от
времени дергая уголками рта. А потом начал рассказывать.
На Андрея Илья и его советники наткнулись чисто случайно - утром 8
сентября к Адену подошла Эль-анадская бригада, которая должна была
соединиться с другими фаттаховскими частями и начинать очищать город от
насеровцев. К счастью, Илюхин мусташар в городке строителей выяснил у своей
эвакуированной туда жены, что та в панике не взяла с собой денежную заначку,
запрятанную где-то в тариковской квартире. Советник чуть не рехнулся и в
конце концов решился-таки самовольно смотаться по-быстрому в оставленный
гарнизон - якобы за одеждой и обувью...
Днем 8 сентября фаттаховские бригады вошли в город, и началась вторая
серия Большой Аденской резни, которая продолжалась трое суток. Кстати,
долгожданный советский военный флот все же подошел - к вечеру 8-го корабли
начали входить в бухту Тавахи, куда уже стекались со всех концов
разрушенного города непонятно как уцелевшие русские, болгары и восточные
немцы. Люди - в основном гражданские специалисты, женщины и дети - стояли по
колено в воде, протягивали кораблям навстречу руки и плакали от счастья. Но
счастье было недолгим - по советским военным кораблям ударила береговая
артиллерия, поддерживавшая Али Насера, и флот входить в бухту не стал.
Говорят, что командующий эскадрой связался с Москвой, обрисовал ситуацию, а
Москва в категорическом тоне приказала в конфликт не вступать, на огонь не
отвечать, и вообще хватит нам, мол, одного Афганистана... Потом корабли
развернулись и ушли, не слыша, какие проклятия и стоны несутся им вслед с
берега...
Эвакуировать гражданских принялись неведомо откуда взявшиеся англичане -
они носились по Адену на джипах под ооновскими флагами, собирали среди
развалин полусумасшедших женщин и детей и свозили за город, откуда на
плотах, катерах и лодках всех переправили через узкий пролив в Сомали.
Кого-то подбирали прямо в море американские, английские и советские
гражданские суда. Ходили слухи, что среди иностранцев самые большие потери
понесли китайцы - их было в Адене очень много, они в основном строили здания
разных министерств. Как-то так получилось, что, когда все они ринулись на
пляж Арусат эль-Бахр - (кто-то пустил слух, что оттуда начнется эвакуация),
по ним с трех сторон ударили пулеметы... Говорили, что весь пляж был завален
трупами китайцев...
А фаттаховцы стреляли, резали и вешали насеровцев точно так же, как до
этого насеровцы фаттаховцев. Потом, 10 сентября, установилось перемирие, и
бывший президент Али Насер Мухаммед пообещал покинуть город и страну, если
ему будет гарантирован свободный коридор. Коридор Насер получил, и утром
11-го колонна его сторонников - около восьмидесяти тысяч человек - вышла из
Адена в направлении Северного Йемена. Когда колонна достаточно отошла от
города, ей вслед были посланы уцелевшие вертолеты и штурмовики, которые
отработали по насеровцам весь оставшийся у них боезапас. Но самому Насеру
все-таки удалось уйти по одним источникам - в Эфиопию, по другим - в
Северный Йемен... Днем 11-го в городе начали собирать трупы и хоронить их в
братских могилах. Точную цифру погибших не мог назвать никто, но по
примерным подсчетам за неделю уличных боев в городе было убито от тринадцати
до пятнадцати тысяч человек...
Илья все говорил и говорил, Андрей слушал жуткий рассказ и думал о том,
что он, возможно, не успел еще увидеть В.Адене самого страшного.
- А какое сегодня число? - спросил Обнорский.
- Тринадцатое сентября. Насеровцы ушли на Север - значит, наступила
осень. Народная йеменская примета, - неуклюже попытался пошутить Новоселов,
но улыбка у него получилась какая-то совсем не веселая. Скорее даже жуткая
вышла улыбочка.
Андрей прикинул в уме - получалось, что в полном беспамятстве он провел
трое суток.
- Наших много погибло?
- Да... как сказать, - пожал плечами Илья. - Никто же толком ничего не
знает. Начальство, может, и в курсе, но общие цифры погибших среди
советских, наверное, засекречены... У нас, из Тарика, значит, кто погиб...
Назрулло, Лешка Толмачев - его в Хур-Максаре только позавчера обнаружили
совсем раздувшегося... Царькова убили - причем его, говорят, в самом-самом
начале, чуть ли не в первый день... Хабиры из Бадера его нашли, а чего он
туда поперся и кто его грохнул - непонятно. В том месте, где он лежал,
говорят, и особой стрельбы-то не было...
Обнорский вспомнил, как вечером 5 сентября, вернувшись в Тарик после
разговора с Сандибадом в "Самеде", он оставил Царькову срочный вызов на
встречу - комитетчик не появился ни ночью, ни утром 6-го... Вполне возможно,
что Царькова убили еще до начала переворота. И необязательно арабы...
Озвучивать свои мысли Андрей не стал, а Новоселов продолжал рассказывать:
- Громов твой жив, кстати, только вчера его на корабль отправили... Из
Бадера, говорят, трое хабиров погибли и одна женщина. В Салах-эд-Дине вроде
все живы... У геологов и мелиораторов, кажется, были большие потери, но это
только слухи... А раненых - до жопы... Про Кукаринцева слышал? Его недалеко
от посольства нашли с двумя дырками в животе и одной в груди... До эвакуации
он дотянул, но Самойлов говорил, что с ним безнадега - позвоночник задет,
еще что-то... Говорят, его Грицалюк к Главному посылал - с темой насчет
Фаттаха... Тебя тоже хотели сначала на корабль, а потом врачи сказали, что
все в порядке, через неделю танцевать будешь, ну и решили пока оставить.
Наши уже все, кто уцелел, в Тарик вернулись - ну, кроме баб и ребятишек, тех
всех в Союз... Обустраиваемся помаленьку, плохо, что воды нет и света...
Ладно, Андрюха, давай поправляйся... Вроде сейчас уже все успокаивается
потихоньку...
Андрея выписали из госпиталя через две недели - молодой организм
восстанавливался довольно быстро, хуже дело обстояло с психикой - по ночам
Обнорского мучили такие кошмары, что он боялся засыпать.
Официально срок его стажировки заканчивался в конце сентября
(стажеров-студентов откомандировывали в развивающиеся страны не на полный
год, а на 11 месяцев), но поскольку в Седьмой бригаде с его отъездом совсем
не осталось бы "советского присутствия", Андрея решили задержать в Адене до
10 октября, когда из отпуска должен был вернуться Дорошенко. Обнорский
отнесся к этому решению безразлично, он даже немного боялся возвращения в
Союз, а приходящие с родины письма читал через силу и без всякого
интереса... В бригаде работы для него никакой не было, и Андрей откровенно
валял дурака - ездил со своим шофером на море и часами смотрел на волны...
В Адене понемногу расчищали улицы от развалин, находя все новых и новых
мертвецов, и казалось, эта работа никогда не кончится, потому что даже через
три недели после окончания боев в разных районах города явственно пахло еще
не найденными под завалами разлагавшимися трупами...
В мире на события в столице Южного Йемена отреагировали довольно вяло, а
в Союзе и вовсе никакой информации об Аденской резне народу не поступило -
лишь крохотная заметка в "Правде" о смене политического руководства в
НДРЙ... (Когда в Аден, как обычно, с трехнедельным опозданием пришли газеты
из Москвы, Илья обнаружил в "Известиях" от 7 сентября статью на подвал,
которая называлась "Абьянская новь" и в которой рассказывалось, как феллахи
и бедуины с помощью советских тракторов переустраивают быт и земледелие в
провинции Абьян - естественно, под руководством Йеменской социалистической
партии и лично товарища Али Насера Мухаммеда. В редакции, надо полагать, не
знали, что в этот день абьянские феллахи и бедуины уже вовсю крошили людей в
Адене - кстати, под руководством "верного марксиста-ленинца" товарища Али
Насера.)
Новым президентом НДРЙ стал другой "верный марксист-ленинец", имени
которого Обнорский раньше не слышал. Про этого "марксиста" рассказывали, что
он еще в 1969 году участвовал в экспедициях по поголовному вырезанию
некоторых йеменских племен с целью кардинального решения вопросов, связанных
с кровной местью, - чтобы мстить было некому. Этот парень был явно предан
великому Советскому Союзу и любил его всей душой, неоднократно бывал там и
даже дважды лечился в московской Кремлевке от алкоголизма...
С полковником Грицалюком Андрей больше не увиделся, потому что грушника
отозвали в Москву еще до того, как Обнорского выписали из госпиталя. О
дальнейшей судьбе полковника Андрей узнал только через много лет и уже
совсем в другой стране...
За несколько дней до возвращения в Союз Ильи и Андрея (они улетали
вместе, потому что Новоселова тоже немного притормозили) в Аден пришел
длинный список награжденных и поощренных за сентябрьские события. Генерал
Сорокин получил орден Боевого Красного Знамени, замполит Кузнецов и
финансист Рукохватов - ордена Красной Звезды, референту Пахоменко и еще
троим хабирам достались "шерифы" третьей степени ("Шерифами" называли ордена
"За службу Родине в Вооруженных Силах СССР".), а еще десяти офицерам -
медали и грамоты Министерства обороны. Погибшие шли отдельным списком - им
всем посмертно дали по Красной Звезде. Илью и Андрея Родина, кстати, тоже не
забыла - обоим приказом министра обороны было досрочно присвоено воинское
звание "лейтенант". Гражданского Обнорского, которому еще предстояло
доучиваться в университете, это особенно тронуло. Впрочем, они получили еще
и по йеменской медали "За храбрость". Медали эти были очень похожи на
советские, потому что делались на Монетном дворе в Ленинграде.
Всю ночь перед отлетом ребята не спали - упаковывали вещи, принимали
приходивших прощаться гостей и мечтали о том, как они заживут в Союзе...
Провожать Андрея и встречать Семеныча (он прилетал тем же самолетом,
которым улетали Обнорский с Новоселовым) на площадь перед аэропортом явилась
вся Седьмая бригада в полном составе, во главе с комбригом Садыком, который
стал подполковником. Семеныч, прилетевший без жены, ни о чем, что
происходило в Адене за время его отпуска, практически не имел представления.
Все то время, что оставалось у Обнорского до посадки, он слушал Андрея,
приоткрыв рот в горестном изумлении и ошеломленно качая головой.
Перед тем как войти в здание аэропорта, Андрей в последний раз оглянулся
- на площади в коротком строю стояли, отдавая ему честь, тридцать два
человека в серо-зеленой пятнистой форме кубинского производства. Это было
все, что осталось от восьмисот пятидесяти трех солдат и офицеров Седьмой
парашютно-десантной бригады йеменского спецназа...
ЧАСТЬ II
ЖУРНАЛИСТ
Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо
написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь.
Новый Завет, Послание к Римлянам святого апостола Павла, гл. 12, стих 19
Родина встретила Андрея и Илью без особого энтузиазме. Собственно говоря,
в аэропорту Шереметьево-2 их вообще никто не встретил, и хотя ребята были к
этому готовы (они не сообщили никому из родных дату своего прилета), все
равно им было как-то очень уж невесело. Советских рублей, взятых год назад с
собой в Йемен (почему-то таможня разрешила вывозить не более тридцати), не
хватало даже на то, чтобы доехать до центра Москвы, пришлось доплатить
частнику блоком "Ротманса", чтобы он согласился развести их по домам. Нет,
деньги у ребят были, и совсем даже немалые, - перед отлетом из Адена
финансист выдал каждому по десять тысяч чеков Внешпосылторга,
пятисотчековыми купюрами, которые еще предстояло где-то разменивать.
Илья и Андрей ехали по ночной Москве молча, смотрели, замерев, на мокрые
осенние улицы, на редких прохожих, на огни фонарей и витрин... После Адена
Москва казалась образцом чистоты, покоя и свежести, хотелось остановить
машину, выскочить и, упав на колени, гладить руками шершавый асфальт.
Ребятам как-то не верилось, что все уже кончилось, что они вернулись и
что скоро придется расставаться. Мысленно они еще были там, в Йемене,
поэтому чистая и спокойная Москва казалась чужой и незнакомой, и оба вдруг
ощутили, как тянет их назад, в Аден. Говорят, что похожие чувства иногда
может испытывать заключенный, выходя из тюрьмы: его тоже тянет обратно в
камеру - неуютную, но ставшую домом.
В одну реку никому не дано войти дважды. Обнорский и Новоселов вернулись
совсем не в тот город, который покинули год назад, оба чувствовали это и
инстинктивно жались друг к другу, страшась набора сложных рефлексий и
переживаний, называемых по-научному адаптацией.
Когда Илью подвезли к его дому, стоящему рядом со станцией метро "Новые
Черемушки", ребята начали обниматься так, будто прощались навек, хотя
увидеться им предстояло не далее как через несколько часов - с утра нужно
было идти в "десятку" и сдавать служебные паспорта, аттестаты,
характеристики... В Адене их предупредили строго: на следующий же день - в
Генштаб; если бы самолет прилетел в Москву днем, а не ночью, сдавать
документы наверняка предписали бы в тот же день...
Условившись, что утром они встречаются у ресторана "Прага", ребята
простились, и частник, попыхивая заработанным "Ротмансом", повез Обнорского
в Останкино, на улицу Яблочкова - там со своими родителями-пенсионерами жила
Маша...
Торжественной встречи долгожданного героя-интернационалиста не
получилось. Андрея, конечно, впустили в квартиру и начали готовить ужин, но
Обнорский с первых же секунд ощутил Машино отчуждение, в доме сгустилась
напряженность, тесть вообще не вышел, а т„ща отводила глаза. От поцелуя Маша
увернулась, и Андрей, пройдя на кухню, понял, что что-то случилось. Ощущения
не обманули его... Оказывается, за месяц до его возвращения та медичка, с
которой у Обнорского был постельный роман в Питере, написала Маше письмо со
всеми возможными подробностями об их связи и с требованием "отпустить
мужчину, который все равно уже сделал свой выбор". Известие это словно
обухом шарахнуло Андрея по голове, он давно не питал к медичке никаких
чувств, более того, после всего пережитого в Йемене его инстинктивно тянуло
к семье, он хотел детей, и ему казалось, что, может быть, все у них с Машей
еще наладится...
Но он хорошо знал ее характер - измену простить она не могла, это было
выше ее гордости и самолюбия, еще не обузданных женской житейской мудростью.
...В ту ночь он не остался у Маши - было бы просто невмоготу спать с ней
в одной квартире, но в разных постелях, - и без звонка и предупреждения
Андрей поехал к Илье, расплатившись в такси последним блоком фирменных
сигарет, который у него оставался...
Илья оказался в квартире один (его родители были на даче, что-то у них
там случилось) и обрадовался Андрею так, будто они не виделись черт знает
сколько месяцев. Обнорский рассказал все о своих заморочках, и Новоселов
молча полез в холодильник за водкой...
Друзья нажрались в пустой квартире так, что утром еле смогли встать.
Глянув на свои опухшие лица, они только ойкнули, но все же честно
засобирались в Генштаб, до которого, естественно, не добрались - выйдя из
станции метро "Арбатская", Илья заявил, что с такими харями в "десятку" идти
просто неприлично, и ребята решили заскочить в пивной ресторан "Жигули", для
того чтобы "прийти в норму". В "Жигулях" они продали швейцару по пятьсот
чеков из расчета один чек за два рубля, приняли по литру пива на грудь, и
после этого их "повело" - Андрей сказал, что теперь, если они заявятся в
Генштаб, их "не поймут" еще больше...
Из "Жигулей" друзья переместились в ресторан "Прага" (маршрут был
отработан поколениями возвращавшихся из экзотических стран офицеров,
называвших ориентиры "Жигули" - "Прага" - Десятое Главное управление
Генерального штаба бермудским треугольником).
Про "Прагу" ходили слухи, что в этом ресторане все официанты поголовно
стучали кто куда, однако это не мешало халдеям обсчитывать тех, по кому было
ясно - эти требовать и проверять счета не будут, не до того мужикам...
Впрочем, столик Обнорского и Новоселова обслуживал верткий парень, который,
напаривая ребят, захотел все-таки их чем-то отблагодарить - официант,
расставляя очередную пересменку напитков и закусок, предупредил, что у входа
в ресторан теперь постоянно дежурят менты: после вступления в действие
антиалкогольного указа любого посетителя можно было смело забирать в
отделение и вытрясать там из него все, что еще не пропито.
- Насрать. Но спасибо, - ответил халдею Илья, который с самого начала
объяснил Андрею, что, пока с ними синие служебные паспорта, - никакая
ментовка их никуда не заберет, даже если они будут выходить из кабака
"осьминогом".
- Слушай, родной, - поймал Обнорский официанта за рукав, - а как тут у
вас... С барышнями бы нам познакомиться... А?
Халдей нервно закрутил головой, покусал губу, подумал, что ребята явно не
походили на милицейскую подставу - видно было, что они просто вернулись
откуда-то издалека, - поэтому официант, взвесив в голове все за и против,
все-таки решился и незаметно показал глазами на столик в углу, за которым
скучали две барышни в мини.
Илья с Андреем быстро посовещались и послали девушкам на стол бутылку
шампанского - она была принята, что дало друзьям повод через несколько минут
встать и промаршировать на знакомство. После годичного воздержания эти две
путаны из "Праги" показались Обнорскому и Новоселову просто сексуальной
мечтой. После недолгой "светской" беседы Илья пошел в решительное
наступление - пригласил Анжелу и Снежану (так представились барышни)
продолжить знакомство в более интимной атмосфере, имея в виду свою квартиру.
Снежана окинула ребят оценивающим взглядом и закурила длинную ментоловую
сигарету, щуря накрашенный глаз.
- Мы девушки дорогие, хватит у вас башлей, чтобы нам потом на такси
уехать? Мы далеко живем...
- А сколько стоит такси до вас?
- Да рублей двести каждой - мы живем в разных местах. Но обе далеко, -
засмеялась Снежана.
Анжела все время молчала, только внимательно смотрела на ребят, словно
изучая их.
- Чеками ВПТ пойдет? По курсу один в один? - бухнул Обнорский,
сознательно поднимая ставки, чтобы, как говорится, снять девушек наверняка.
У Снежаны округлились глаза:
- Чеками? А у вас правда есть? Не врете? Ребята молча предъявили свои
"верительные грамоты", и Снежана даже начала подниматься со стула, готовая
ехать хоть сейчас, - похоже, деньги действовали на нее завораживающе. Однако
Анжела (видимо, она была в этой парочке лидером) дернула ее за рукав и
усадила обратно.
- Спасибо, ребята, только никуда мы с вами не поедем.
- Почему? - растерялся Новоселов. - Посидим, музыку послушаем...
Анжела жестко, по-мужски усмехнулась и отпила шампанского из бокала.
- Глаза у вас, мальчики, нехорошие... Вы откуда, из Афгана?
- Нет... - ответил Андрей, переглянувшись с Ильей, и, помявшись немного,
добавил:
- Мы... из другого места. Но тоже с югов.
Анжела покивала и взяла сигарету.
- Оно и видно. Я же говорю - глаза у вас нехорошие... Пройденный вариант,
опыт уже имеется... Утром вместо чеков нам со Снежаной по рожам настучите за
то, что мы тут жили весело, пока вы там... на своих югах Родину защищали...
Спасибо, мальчики, но это не для нас.
Обнорский с Новоселовым принялись было убеждать девушек, что ничего
такого не случится, и даже предложили заплатить деньги "на такси" не утром,
а еще вечером - сразу, как в квартиру войдут, - но Анжела была непреклонна:
- Чеки потом отобрать несложно... Не, ребята, гуляйте без нас...
Снежана развела руками, показывая, что против опытной подруги она не
пойдет, и друзьям не оставалось ничего другого как вернуться за свой столик.
Хорошо начинавшийся вечер был скомкан, и ребята вернулись в квартиру Ильи в
детское время. На выходе из ресторана к ним попытались было привязаться два
милицейских сержанта, но после предъявления паспортов с убедительной
надписью "Оказывать содействие и пропускать беспрепятственно" менты,
откозыряв, куда-то исчезли, решив не связываться.
Весь вечер Новоселов и Обнорский старались решить "половой вопрос" - Илья
названивал всем своим знакомым девушкам подряд, пытаясь выписать хоть
кого-нибудь к себе на хату, но везде натыкался на глухой облом - одни
подруги повыходили замуж, другие были, как на грех, заняты... В конце концов
ребята решили плюнуть и лечь спать пораньше, чтобы с утра все-таки попасть в
"десятку" в человеческом виде...
В "десятке" их, естественно, отодрали за опоздание, но особого кипежа не
было - так, пошумели для проформы, чтоб служба медом не казалась... Дела
свои Илья с Андреем сделали быстро, к полудню их вызвали к какому-то
генерал-лейтенанту, который задал им несколько вопросов, а потом убедительно
посоветовал обо всем, чему они стали в Южном Йемене свидетелями, забыть.
Обнорский с Новоселовым возражать, естественно, не стали. Более того,
указание генерала прямо соответствовало их собственным желаниям. Правда, как
известно, желания не всегда совпадают с возможностями, и обычно лучше всего
помнится как раз то, что хочется забыть навсегда.
Обнорскому все время, пока он был в "десятке", не давала покоя мысль, что
его все-таки обязательно должны дернуть куда-то на отдельный разговор. Ведь
в Адене никто так и не проявил интереса к истории с пропавшим оружием. Там
это еще как-то можно было объяснить гибелью Царькова и общей неразберихой
после резни. Но в Союзе... Комитетчик ведь не самодеятельностью занимался, в
Москве должны были знать, что оружие до палестинцев не дошло... Должны были
знать и о том, что Андрей пусть не до конца осознанно, но принимал участие в
этой эпопее. Значит, его обязательно надо было детально расспросить обо
всем, если, конечно, принимать за отправную точку рассуждений действительное
желание московских начальников Царькова разобраться во всей этой темной
истории. Но в "десятке" Обнорского ни на какой отдельный разговор никуда так
и не вызвали. Никто ни о чем не расспрашивал его и позже. Андрей постепенно
начал приходить к выводу, что либо Царьков действительно ничего не успел
сообщить в Москву о том, что переводчик Седьмой бригады знал больше, чем ему
полагалось, что вызывало массу вопросов и сомнений, либо в Москве было
просто принято решение похоронить всю эту историю по каким-то неведомым
Андрею соображениям. А раз так, то самым умным и безопасным было
действительно попробовать обо всем забыть. Не было ничего, и все. Забыть...
Никаких особых подписок у ребят брать не стали: им лишь напомнили о тех,
что они давали в ЦК до отправки в Йемен, а о них и так ребята не забыли.
К двум часам дня Новоселов и Обнорский закончили все свои дела в
"десятке" и, отдуваясь, как после кросса, выскочили на Арбат. С одной
стороны, их радовало, что они управились так быстро, с другой - они
чувствовали некую трудно формулируемую обиду: никому они не были нужны, от
них избавились, как от бедных родственников, не сказав толком даже доброго
слова, которое, как известно, и кошке приятно. Если они выполняли
интернациональный долг и "крепили на дальних подступах рубежи Родины" -
разве трудно было сказать ребятам простое "спасибо"? Они ведь не кур
воровать в самоволку бегали, в конце-то концов...
С другой стороны, как нормальные наемники, Новоселов и Обнорский получили
по тем временам огромные деньги, только не радовали они, а, что называется,
жгли ляжки. Не все ведь измеряется деньгами, хотелось чего-то еще, а вот
этого "чего-то" как раз и не было. У Андрея плюс ко всему щипало сердце
из-за окончательного разрыва с Машей. Конечно, к этому шло уже давно, но уж
больно "вовремя" случилось окончательное объяснение - не дай бог никому,
вырвавшись живым из мясорубки, услышать от жены, что все кончено... Даже
если нет уже былой любви к жене - все равно это жестокий удар по нервам,
которые и так-то хуже некуда...
Невеселые думы о Маше причудливым образом переплетались с мыслями о Лене,
которые Обнорский старательно от себя гнал. Положим, стюардессу, о которой
Андрей не знал ничего, кроме имени и даты ее последнего рейса на Аден, можно
было бы найти. Но вот стоило ли это делать?.. Неизвестно, что Лена
рассказала об их с Тамарой спасении (спрашивали-то наверняка, это ясно), и в
этой ситуации привлекать к себе лишнее внимание поисками стюардессы было бы
просто неграмотным решением. А если кто-то сопоставит рассказы стюардесс с
заинтересованностью Обнорского? Что тогда? Ответ на этот вопрос тонул в
тумане зыбких предположений, которые, впрочем, все сходились в одной точке:
никто Андрея за убийство двух палестинцев по голове не погладил бы -
последствия могли бы быть только печальными или совсем печальными... Значит,
и Лену нужно было забыть... Забыть...
Была еще одна причина, по которой Обнорский не хотел искать стюардессу.
После "сделки" Андрея с Грицалюком (а полковник-то, кстати, сразу срубил,
что за "лейтенанты палестинские" спасли девушек в Кресенте) в нем что-то
надломилось, было ощущение глубоко запрятанного в морщинах души стыда, будто
предал он кого-то... Хотя - кого? Абд эль-Фаттаха? Так он Обнорскому не был
ни сватом, ни братом. Назрулло? Маленький таджик погиб до последнего
разговора с грушником, а мертвым, как известно, все равно живые ничем помочь
не могут... Или все-таки могут? Гнал от себя Андрей эти мысли, сам себе не
хотел сознаваться, что Лена, если бы они все-таки встретились, сразу
напомнила бы ему слишком многое из того, что ему хотелось забыть. Забыть...
Из состояния оцепенелой задумчивости Андрея вывел Илья. Оглянувшись на
здание Генштаба, он с непередаваемым выражением на лице харкнул на тротуар,
потом достал сигарету и сказал:
- Слышь, Палестинец, проснись... Надо что-то с бабами решать. Или я за
себя не отвечаю - могу ведь и к тебе начать приставать. Так что - думай!
- А что - думай? - возмутился Обнорский. - У меня в Москве ни одной
знакомой бабы, кроме жены. Бывшей к тому же. Так что чего я-то?.. Кто из нас
москвич?
- А кто из нас студент? - тут же парировал Новоселов. - Я из казармы не
вылезал - когда мне было с девушками знакомиться...
- Да-да-да, ой-ой-ой, - противным голосом подхватил Андрей. - Тяжелое
детство, железные игрушки... Знакомые песни... Не надо косить под юродивого,
товарищ курсант. Ах, простите - лейтенант. Из казармы он не вылезал... Да у
вас в ВИИЯ курсисток полно...
(В Военном Краснознаменном институте действительно был так называемый
женский факультет. По ходившей среди переводчиков легенде, его открыли
специально "под дочку маршала Гречко", в то время бывшего министром обороны
СССР. Девушки, правда, в казарме не жили, но после окончания ВИИЯ получали
воинское звание лейтенанта и становились военными переводчицами. Конкурс на
этот факультет был огромным, в основном там учились дочки высокопоставленных
военных и гражданских чиновников. Попасть туда какой-нибудь Золушке со
стороны было делом практически нереальным.)
- Это - святое, - сказал Илья строгим голосом, подняв к небу указательный
палец. - Курсистки, конечно, есть. Но трахаться с ними опасно.
- Чем же? - не понял Обнорский. - У них что, там зубы растут?
- Зубы у них растут там, где определила природа, - снисходительно пояснил
Новоселов. - Но у них всех папы, которые могут сделать с тобой такое, что
похабные ужасы, о которых вы, коллега, тут говорите, покажутся детскими
забавами. Женят в один присест - квакнуть не успеешь. Или - невыездной
навеки. Так что давай про курсисток не будем. Другие предложения есть?
- Какие тут могут быть предложения, если у нас даже с блядями ничего не
вышло, - хмыкнул Андрей. - Глаза у нас, видите ли, не такие...
- Минуточку, коллега, ваш перевод неточен, - сказал Илья, манерно
затягиваясь сигаретой. - У нас не вышло не с блядями, а с проститутками,
будем точны в терминологии, это в данном случае важно. Проституция - это
профессия, а блядство - черта характера или, если хочешь, состояние души.
Бляди - они необязательно за деньги трахаются, а скорее по внезапно
возникшей симпатии... Давай подумаем, где два симпатичных интернационалиста
при деньгах и хате могут нарыть таких душевных блядей...
Ребята начали перебирать возможные варианты. Лимитные общежития были
забракованы сразу, дискотеки остались под вопросом (тем более что
функционировали они лишь вечером), на бары и рестораны надежды было уже
мало.
- Подожди, - сказал наконец Обнорский. - В нашем универе самыми блядскими
считались два факультета - журналистики и филологический. На них бабы совсем
без тормозов - где ее сгреб, там, как говорится, и... ну, ты понял. Я,
конечно, не знаю, как обстоят дела в Москве, но мне кажется, что особых
видовых различий быть не должно...
- Постой-ка, постой... В этом что-то есть. - Илья глубоко задумался, а
потом решительно кивнул и сказал голосом Горбачева:
- Уверен, шо убежден. И это питает мою позицию.
Поскольку журфак был совсем неподалеку, друзья решили отправиться именно
туда. Входя в "храм науки" Новоселов повел носом и, скрывая легкий мандраж,
процитировал Горбатого из своего любимого фильма "Место встречи изменить
нельзя":
- Верю, ждет нас удача. На святое дело идем!..
Обнорский в ответ только хмыкнул.
Удача, однако, действительно им улыбнулась - в одном из коридоров ребята
наскочили на двух симпатичных и явно скучающих студенток.
Илья сделал стойку, незаметно толкнул Обнорского в бок и шепнул:
- Рыженькая - моя!
После этого Новоселов с самым невинным видом поинтересовался у студенток,
как им пройти в библиотеку. Девушки, не чая греха и подвоха, начали
объяснять, и Илья вцепился в них мертвой бульдожьей хваткой человека,
имеющего профессиональное представление о том, как завязываются "случайные"
знакомства. С чудовищной энергией он начал ездить по ушам - через минуту
будущие журналистки уже хохотали и поглядывали на ребят с явным интересом.
Оказалось, что рыженькая зеленоглазая Ирина и кареглазая брюнетка Светлана -
третьекурсницы, причем обе не москвички. Выяснив это обстоятельство, Илья
чуть было не засучил от радости ногами: шансы ребят повышались, студентки
явно жили в общаге, и им не надо было в случае чего отпрашиваться у
родителей на ночевку "у подруги".
Новоселов решил потрясти подружек экзотикой: поведал, что он и его друг
Андрей военные переводчики и буквально только что вернулись из длительной
загранкомандировки в одну "очень южную страну", - на этом, собственно,
правдивая часть его рассказа закончилась. Дальше началась такая чудовищная,
наглая и циничная ложь, что оторопел даже Обнорский: он и не подозревал, что
у его друга такая буйная фантазия. Когда Илья, ведя завороженных девушек в
буфет "на чашечку кофе", дошел до рассказа о том, как в песках за ним
гонялся смертельно опасный ядовитый пустынный барсук, от которого Новоселов
спасся, лишь вскарабкавшись на пальму, Андрей не выдержал и по-арабски
сказал:
- Полегче, товарищ лейтенант, они же все-таки не из деревни.
Илья отреагировал мгновенно:
- Не мешай, весь Союз - сплошная деревня. Информации у людей - ноль, чем
чудовищнее ложь, тем легче в нее верится. Ты лучше подключайся,
Палестинец... Ну не правду же им рассказывать...
Девушки действительно слушали Новоселова открыв рты, а после короткого
диалога ребят по-арабски они, судя по всему, были уже готовы поверить во что
угодно. Обе девчонки были весьма аппетитны, совсем не хуже шлюх из "Праги",
Обнорский почувствовал, как в нем начинает бурлить кровь, и включился в
процесс охмурежа. Мало-помалу он преодолел свою угрюмость и, что называется,
разошелся. До Ильи ему, конечно, было далеко, но и рассказ Андрея о
нашествии на их гарнизон оголодавших горных бабуинов был совсем неплох.
Через часок компания органично переместилась в пиццерию, открывшуюся
совсем недавно недалеко от дома Новоселова, там все после сытной еды и
хорошего красного вина пришли в окончательно эйфоричное состояние, и
передислокация в квартиру прошла без сучка, без задоринки. Вернее, задоринка
(в смысле "задорность") как раз присутствовала, да еще какая!
В квартире ребята немного занервничали: обидно было бы, если бы после
такого хорошего начала что-нибудь сорвалось, - но страхи оказались
напрасными. Вся компания для приличия протрепалась и протанцевала до часу
ночи, когда закрывалось метро, девушки поохали, демонстрируя явную
непреднамеренность своего опоздания, минут пятнадцать обсуждались варианты с
такси, но в конце концов все сладилось, подружки были растащены по разным
комнатам, где групповой охмуреж сменился индивидуальным. Потом Обнорскому
было даже не по себе, когда он вспоминал, что молол, пытаясь затащить
Светлану в койку... Она, надо сказать, сопротивлялась как могла, лепеча
что-то вроде: "Мы же еще так мало знакомы..."
Но Андрея уже можно было остановить только пулей. Повторяя прерывающимся
голосом запомнившуюся из какого-то старого фильма фразу: "Один поцелуй для
солдата, барышня, только один", он схватил девушку за талию и поцеловал так,
что она обмякла в его руках - то ли от недостаточного поступления воздуха в
легкие, то ли от передавшегося ей возбуждения. Когда Обнорский, рыча и
постанывая, начал ее раздевать, она уже почти не сопротивлялась, а лишь
дрожала как в лихорадке. Потом оба упали на широкий диван, и Андрею
показалось, что он успел войти в Светлану еще в падении. Девушкой она,
конечно, не была, но ее сексуальный стаж явно начался совсем недавно -
слишком сначала неловко и скованно двигалась она навстречу совершенно
потерявшему разум Андрею. Обнорский, кончив первый раз, даже не смог
остановиться, он продолжал входить между Светиных раскинутых длинных ног,
одновременно целуя ее грудь, плечи, горло - все, на что натыкались его разом
пересохшие губы. В этот момент он целовал не только Свету, студентку
третьего курса московского журфака, с которой познакомился всего несколько
часов назад, но и Машу, и всех своих немногочисленных любовниц, и Лену... Он
целовал то, чего был лишен целый год, - Женщину.
Поэтому и была, наверное, в его движениях и ласках та невероятная
нежность и искренность, которые заставили Светлану вдруг задышать все чаще и
чаще, потом забиться, заметаться под Андреем с жалобными стонами, словно не
понимала она, что происходит. А потом ее стон перешел в крик, длинные
наманикюренные ногти вонзились Обнорскому в спину - и его финальный рык
слился с ее истомным выдохом. Они долго лежали слившись, слишком
ошеломленные, чтобы хотя бы шевельнуться, а потом Света еле слышно
Прошептала ему в ухо:
- Хороший ты мой... У меня никогда... ничего похожего не было...
Слышишь?.. Андрюшенька... Андрюша мой...
К Обнорскому от этого шепота, казалось, вернулись все вылившиеся в нее
силы, и он снова начал целовать вспухшие Светины губы и гладить ее
прижимавшиеся к нему бедра...
В общем, что бы там ни говорили ревнители моральных устоев, а была эта
ночь ночью самой настоящей нежности и, может быть, даже любви...
У Ильи с Ириной, судя по тяжелому скрипу большой родительской кровати и
страстным всхлипам, доносившимся в комнату Андрея и Светы, дела шли тоже
очень хорошо, просто даже замечательно.
Под утро сексуальная вакханалия выжгла и у ребят, и у девушек столько
калорий, что они, полуодетые и совершенно отъехавшие, сползлись не
сговариваясь на кухню к холодильнику и, ни капли не стесняясь друг друга,
начали есть все, что подворачивалось под руку, давясь и торопясь вновь
разбежаться по постелям...
Безумие плоти продолжалось почти сутки, девчонки напрочь позабыли про
занятия в университете, а ребятам торопиться было некуда - Обнорскому и
Новоселову дали по три недели отпуска...
Через день Света с Ириной все-таки убежали, еле передвигая ноги, - они
боялись, что их начнут искать с милицией встревоженные однокурсницы, - но
обещали вернуться, а ребята вызвонили Володьку Гридича и Леху Цыганова, и
понеслась настоящая карусель. Те примчались сразу же, привезли с собой море
водки и обрадовались Андрею с Ильей так, что никакими словами этого не
передать...
Запой продолжался еще дня три, квартира родителей Ильи вскоре
превратилась в настоящий вертеп. Несмотря на все усилия вернувшихся вскоре
Светланы и Ирины - девушки взяли на себя роль хозяек, но им было явно не под
силу сдержать пошедших вразнос ребят, - в квартире постоянно появлялись
какие-то новые люди - однокурсники Ильи, Гридича и Цыганова, тоже
вернувшиеся из разных стран парни, и у каждого жгло сердце и болела душа.
Новоселов, казалось, от водки и Ирины постепенно отмякал, добрел и
размораживался, а вот Андрей... Наверное, он в первые сутки выплеснул
слишком много нежности и тепла и в следующие дни все больше мрачнел,
замыкался и все чаще вспоминал то, что ему вспоминать совсем не надо было
бы...
Неожиданно вернулись с дачи родители Ильи, обомлели от вида разгромленной
квартиры, но радость от возвращения сына перевесила все остальные чувства -
обошлось без скандала, хотя Новоселов-старший и ходил по своему жилищу с
потерянным видом, повторяя одну и ту же фразу:
- И насрали в патефон...
Вся компания, кроме Обнорского, в испуге разбежалась, девушки, пряча от
родителей Новоселова глаза, исчезли первыми. Илья уговаривал Андрея остаться
еще на пару дней в Москве, но Обнорский принял решение в тот же день уехать
в Ленинград - затягивать дальше свое возвращение он не мог, его родители
могли позвонить Маше, узнать, что он в Москве, и сходить с ума от
неизвестности, куда пропал сын...
Илья проводил Андрея на вокзал, билет они купили с рук у спекулянта.
Ребята долго стояли на перроне и тяжело молчали. Праздник возвращения
закончился, если, конечно, можно было назвать праздником это разгуляево.
- Что девчонкам сказать?.. Светка будет спрашивать... - спросил наконец
Илья за несколько минут до отправления поезда.
- Не знаю, - пожал плечами Обнорский. - Скажи как есть... Уехал домой, и
все... Если буду в Москве - обязательно найду ее. Только когда это еще будет
- сам понимаешь...
Новоселов кивнул - он действительно все понимал: Светлана училась в
Москве, Андрей в Ленинграде. Перспектив развития отношений не было. Вот
только объяснить это девушке не много нашлось бы охотников - .Илья видел,
какими глазами она смотрела на Обнорского... И почему только Андрюха не
москвич?..
После последнего предупреждения проводницы о скором отправлении ребята
крепко обнялись, и Андрей вскочил в вагон. Когда поезд тронулся, друзья
продолжали еще некоторое время держать друг друга глазами, но постепенно
состав набрал скорость, и Илья уже не поспевал идти за ним по перрону. Еще
мгновение - и Новоселов пропал из виду, в эту секунду Обнорскому стало
настолько тоскливо, что он едва не выпрыгнул из вагона...
Всю ночную дорогу до Ленинграда Андрей не сомкнул глаз - курил в тамбуре
сигарету за сигаретой, думал обо всем сразу, привалившись пылающим лбом к
холодному стеклу дверного окна. В темноте октябрьской ночи его глаза
поблескивали то ли сдерживаемыми слезами, то ли жестоким металлическим
отсверком... Соседи по купе в самом начале случайно столкнулись глазами с
Обнорским и почувствовали безотчетный страх перед этим странным парнем, они
даже не сделали ни одного замечания за его бесконечные хождения из тамбура в
купе и обратно...
В Ленинград поезд пришел рано, но метро уже открылось. Перейдя площадь
Восстания, Андрей несколько минут решал, каким маршрутом ему ехать.
Поскольку было уже холодно, его выбор пал все-таки на метро. Перед тем как
войти в двери станции, Андрей долго смотрел на еще не заполненный спешащими
по своим делам пешеходами Невский и вспоминал, как год назад он прощался с
главной улицей города... Ему казалось, что с того дня прошел не год, а целая
жизнь... Да так оно, наверное, на самом деле и было.
До дома он добрался к половине восьмого утра - родители еще не ушли на
работу, дверь открыла мама, и Обнорскому стало больно от того, как она
постарела за прошедший год... Мама подслеповато прищурилась, пытаясь
разглядеть в полутемном коридоре раннего гостя, потом ее губы задрожали, и
она поднесла ладонь ко рту, словно боясь поверить...
- Это я, мама, - сказал Андрей, делая шаг навстречу и подхватывая упавшую
ему на грудь легкую, сухонькую фигурку. Он целовал мать, а она топила в его
куртке рвущиеся из горла рыдания... - Ну что ты, мама, - бормотал Обнорский,
гладя ее по голове и ловя глазами отца, выскочившего на шум из комнаты. - Ну
что ты... Все хорошо, мам. Я вернулся...
...На самом деле Андрей вернулся лишь, если так можно выразиться, в
физическом смысле. Мыслями он все еще был в Йемене, который снился ему
каждую ночь - так же как в Адене ему снилась Россия. Обнорский ходил по
улицам родного города и не чувствовал радости - здесь он был чужим и никому
не нужным.
На следующий день после своего приезда он отправился в университет.
Дворцовый мост Андрей решил перейти пешком, чтобы подольше можно было
смотреть в свинцовые невские волны. Был как раз полдень, и с Петропавловской
крепости ударила пушка - Обнорский инстинктивно пригнулся и чуть было не
залег на асфальтовое покрытие моста. Прохожие шарахнулись от него, как от
психа, а Андрей трясущимися руками с трудом достал из пачки сигарету,
которую в три затяжки спалил...
...На факультет он в тот день не попал - перейдя Дворцовый мост, сел в
автобус сорок седьмого маршрута и добрался до пивбара "Петрополь",
располагавшегося недалеко от станции метро "Василеостровская". "Петрополь"
считался "придворным" заведением востфака, впрочем, в нем любили сиживать и
студенты всех остальных факультетов универа, располагавшихся на Васильевском
острове. До отъезда в Йемен Андрей частенько захаживал в эту пивную и знал
многих ее завсегдатаев.
Первым, с кем столкнулся в "Петрополе" Обнорский, оказался его
однокурсник Зураб Енукишвили - они с Зурабом уехали из Союза практически
одновременно, только поскольку Енукишвили был афганистом, то он и попал, как
говорится, в страну изучаемого языка. Они никогда не были особыми
приятелями, но тут бросились друг к другу словно братья.
- Андрюха! Ты давно вернулся? - спросил Зураб. Он говорил по-русски безо
всякого акцента, потому что родился и вырос в Ленинграде.
- В Питер - вчера, а в Союз - с неделю назад... А ты когда? - Обнорский
оглядел пивную, ища свободные места.
- Я еще в сентябре - двадцатого... Пойдем, брат, у нашего стола место для
тебя всегда найдется...
Под пиво Зураб рассказывал Андрею последние факультетские новости и
многое из своих афганских приключений, потом говорил Обнорский. Постепенно
от легкого напитка ребята перешли сначала на "Монтану" (так в "Петрополе"
называли аперитив "Степной" - за изображенного на этикетке орла), а потом и
на водочку. Часы летели незаметно, Андрей все больше пьянел, и одновременно
с этим словно разжималась тугая пружина в его груди - из глаз исчезала
нехорошая угрюмость, да и на душе становилось как-то легче...
Домой Обнорский вернулся на "автопилоте" и сразу лег спать, не обращая
внимания на растерянные взгляды отца и матери, которые пытались его о чем-то
расспросить... На все их вопросы с первого же дня Андрей и в трезвом-то
состоянии отвечал невнятно, а пьяный тем более. Что он мог им рассказать?
Правду? Она была слишком страшной и грязной, да и к тому же совсем
непонятной - в мирном Союзе люди жили абсолютно другими мерками и
понятиями... Не хотел Обнорский травмировать родителей, жалел их, а они
обижались на него за то, что он ничего не рассказывал, молчал и только
смотрел все время куда-то с затаенной болью. А что ему оставалось? Врать он
не хотел, а говорить честно...
Курсом старше Обнорского учился на кафедре иранской филологии один
паренек из нормальной интеллигентной ленинградской семьи. В 1983 году этого
ираниста отправили в Афганистан (язык дари распространен как в Иране, так и
в Афганистане), родителям паренек присылал нормальные, совсем не страшные
письма, но через полгода в гости к его отцу и матери заехал советник из
полка, в который попал студент на практику. Советник ехал к своей семье в
Новгород и в Ленинграде остановился всего на несколько часов специально,
чтобы передать родителям парня привет и письма. Его, конечно, усадили за
стол, и после третьей рюмки мушавер <Мушавер - советник (дари). Тарджуман -
переводчик (дари).> выдал:
- Хорошего вы хлопца воспитали, уважаемые... Головастый такой... У нас
однажды "духи" в катакомбы подземные ушли вместе со своими бабами и
детишками, засели там, никто и не знал, что делать... А тарджу-ман наш
сообразил - БТРы подогнать и выхлопными газами, значит, в подземелье...
это... поработать - там выход-то только один был. Молодец! "Духи"
попере-дохли - а у нас ни одного раненого.
Советник хотел сделать родителям искренний комплимент, а вышло так, что
той ночью мать "головастого хлопца" попала в больницу с инфарктом - слишком
глубоким оказался шок, не могла она поверить, что ее замечательный, тихий,
интеллигентный мальчик стал таким душегубом...
Так с тех пор и пошло - каждый вечер Андрей являлся домой пьяным и сразу
уходил в свою комнату, ложился на диван одетым и еще "догонялся" из
заныканной за тумбочкой бутылочки - тогда была хоть какая-то гарантия того,
что не будет опять сниться Йемен и все с ним связанное... Странные вещи
творились с Обнорским - уже дома, в Ленинграде, в полной безопасности стал
приходить к нему запоздалый страх, он словно заново переживал все
случившееся с ним в Йемене, и его буквально колотило от липкого ужаса,
перераставшего в настоящий психоз. Андрей, например, уже просто физически не
мог заснуть раздетым, ему непременно нужно было улечься полностью
экипированным (видимо, чтобы в случае чего сразу вскочить и бежать), не мог
он также садиться затылком к дверям, и его просто трясло, если кто-то
заходил ему за спину. При всем при этом его страшно тянуло обратно в
Йемен... Обнорский готов был отдать что угодно, лишь бы снова оказаться там,
где он был нужен, где его уважали и знали, где, ему казалось, прошли бы
мигом все его ночные кошмары...
Его родители не понимали, что творится с сыном, вернувшимся словно чужим,
мама часто плакала и проклинала Министерство обороны и восточный факультет,
отец несколько раз пытался поговорить с Андреем по-мужски, но все было без
толку...
Любимым времяпрепровождением Обнорского стали поездки по кольцевой в
ленинградских автобусах, он забивался куда-нибудь в угол, отворачивался от
пассажиров и рассматривал из окна улицы, дома, прохожих... Время от времени
на него накатывали приступы немотивированной агрессии, злобы к случайным
людям, и ему приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы сдержаться и не
начать драку или скандал, - в нем словно одновременно жили два человека.
Один понимал, что люди не виноваты в том, что с ним случилось, не они его, в
конце концов, в Йемен посылали, у них шла своя, мирная жизнь. Но второй
человек скользил по лицам прохожих безумным злым взглядом и шептал: "Суки
тыловые... Жрали тут сытно, пили, баб трахали, веселились, пока мы там..."
Ко всему этому еще примешивалась обида за то, что никто в Союзе ничего про
Йемен даже не слышал. Про ребят, вернувшихся из Афгана, хоть знали, их
уважали (по крайней мере в первые годы перестройки), как-то благодарили и
давали какие-то льготы.
Все, что происходило с ним, было закономерно: в Йемене Обнорский словно
заморозился - чтобы не свихнуться, психика включила там своеобразные
тормоза, притупившие остроту восприятия окружавшего его кошмара. Дома эти
тормоза отключались. Получился эффект замороженной руки - если ее сунуть в
сугроб, она сначала болит, а потом боль перестает чувствоваться. Но если
потом зайти в теплый дом, рука, оттаивая, начинает болеть еще сильнее, чем
сначала, и ее снова хочется засунуть обратно в сугроб, чтобы унять эту
боль... Лишь немногие способны в этот момент перетерпеть и понять, что,
засовывая руку обратно в сугроб, можно навсегда ее лишиться - наступят
полное обморожение, гангрена и, возможно, смерть.
В середине ноября Обнорский получил повестку из Ленинградского управления
КГБ, он встрепенулся и решил было, что это как-то связано с историей о
пропавшем оружии и гибелью Царькова, но оказалось, что с ним просто хотели
поговорить на предмет "дальнейшего трудоустройства". Андрей отказываться не
стал, но сразу рассказал, что ближе к Новому году должен состояться его
официальный развод с женой. Как ни странно, это обстоятельство было
товарищам из большого дома на Литейном неизвестно, и они, казалось, даже
растерялись: КГБ не нужны были люди с "сомнительным моральным обликом", а
именно так в те годы относились к разведенным. Обнорский это, конечно, знал
и даже обрадовался, что ситуация сложилась именно таким образом - работать в
Комитете он не хотел (хотя ни диссидентом, ни антисоветчиком не был), а
отвечать на высокое доверие этой организации отказом было чревато. А так -
они сами отказались от "морально неустойчивого" кандидата, наверняка даже
кто-нибудь там по шапке получил за недостаточно глубокое изучение
обстоятельств биографии Обнорского... Собеседование было скомкано, и Андрей
от души потом повеселился, вспоминая чугунно-скорбные лица
вербовщиков-нанимателей...
На факультете он поначалу появлялся редко и шарахался даже от своих, но в
декабре случайно попал в веселую компанию своих новых однокурсников
(Обнорский доучивался с курсом, поступившим на год позже него) и завяз в
ней. Так сложилось, что никто из этих ребят в командировки по "войне" не
ездил, поэтому с психикой у них было все более-менее в порядке - просто
компания молодых шалопаев весело прожигала жизнь. Андрей, измученный
одиночеством и не прекращавшимися воспоминаниями, инстинктивно уловил
возможность погреться у чужого костра.
В компании новых приятелей ему искренне обрадовались - у Обнорского были
деньги, позволявшие "завить жизнь веревочкой". Начались просто бешеные
загулы - рестораны, пивные, общаги, какие-то хаты вертелись в не просыхающем
сознании Андрея угарным карнавалом, в котором он пытался утопить свою тоску
и боль. Несколько раз Обнорский ввязывался в жестокие кабацкие драки, в
которых становился настоящим зверем. В результате пару раз его забирали в
ментовку, и последствия могли бы быть самыми печальными, если бы не помощь
двух его старых приятелей. Один раз из отделения его забрал Женька
Кондрашов, бывший однокурсник Андрея, почему-то ушедший после окончания
восточного факультета работать в специальную службу уголовного розыска,
занимавшуюся раскрытием преступлений, совершенных иностранцами и против
иностранцев. Во втором случае разбираться приехал Серега Челищев, окончивший
юрфак и работавший следователем в горпрокуратуре, - с ним Обнорский когда-то
тренировался вместе в университетской сборной по дзюдо. Обоим после
освобождения из КПЗ Андрей обещал образумиться, но в эти обещания не верил и
сам...
У него появился круг довольно сомнительных кабацко-ресторанных знакомств
- какие-то вышибалы, халдеи, бывшие спортсмены, картежники и просто люди с
темным прошлым и настоящим. Все это вполне могло закончиться совсем
печально, если бы не два обстоятельства - появление в его жизни женщины и
прочная финансовая мель.
С деньгами получилось так. Однажды ночью Андрей заявился домой совсем
пьяным, идиотски улыбаясь, схватился за занавеску из вьетнамской соломинки в
прихожей и вместе с ней рухнул на пол, исчерпав запас сил. Отец, пользуясь
его бесчувствием, ошмонал Андрея и забрал у него остатки внешпосылторговских
чеков (их оставалось около половины от той суммы, с которой он вернулся в
Союз). Утром Обнорский обнаружил записку, в которой отец уведомлял, что
деньги лежат у него на работе в сейфе и Андрей их не получит до тех пор,
пока не очнется от своего затянувшегося запоя. К записке прилагались три
рубля на опохмелку - садистом Обнорский-старший не был.
Что же касается вошедшей в жизнь Андрея женщины, то ею стала Виолетта из
группы истории Индии с его нового курса. Виолетта несколько раз
присутствовала на вечеринках в компании новых однокурсников-собутыльников
Обнорского и, что называется, запала на него. Что двигало этой красивой и
умной девушкой из приличной семьи, сказать было трудно, видно, правду
говорит пословица, что любовь, мол, зла, - факт оставался фактом: капризная,
рафинированная и избалованная мужским вниманием Виолетта мертво вцепилась в
Андрея и самоотверженно вытаскивала его из самых разных кабаков и притонов.
Обнорский сначала несколько тяготился такой опекой, но в конце концов
цинично трахнул Виолетту на квартире одного однокурсника, где благодаря
отъезду на зимний курорт родителей шла очередная гульба пятикурсников.
Виолетта, не смущаясь идущей в соседней комнате пьянкой однокашников,
отдалась Андрею с такой страстью и самозабвением, что на него тоже, как
говорится, накатило, и в нем, может быть, медленно и неуверенно, но начали
пробуждаться, казалось, замерзшие напрочь светлые человеческие чувства...
Правда, просыпались они неохотно и болезненно, и Обнорский постоянно норовил
снова сорваться в пьяные куражи, но постепенно загулы становились не такими
тотальными...
Зимнюю сессию он сдал легко - преподаватели востфака, прошедшие в
большинстве своем сложный жизненный путь, понимали, что творится с парнем, и
не особенно придирались к нему. Заминка вышла только с экзаменом по
разговорному арабскому - на него Обнорский явился пьяным, и замечательный
мудрый татарин Юнус Кемалевич не стал Андрея даже слушать, велел прийти на
следующий день. На следующий день Обнорского мучило похмелье, и он отвечал
не так хорошо, как мог бы, Юнус Кемалевич сказал, что на четверку Андрей
сдал, но оценку ставить не стал, перенес третью попытку еще на сутки, когда
Обнорский окончательно пришел в себя и сдал язык на отлично. Зимние каникулы
ознаменовались новой вспышкой пьянства и уходом Андрея из дому (родители
окончательно запилили его) к Виолетте - больше, собственно говоря, идти было
некуда.
Родители Виолетты отнеслись к приходу Обнорского в их дом как к
несчастному случаю и стихийному бедствию, но в конце концов, повздыхав,
смирились - в дочке они души не чаяли, что же делать, если нашла она себе
вместо нормального человека полусвихнувшегося урода, с которым страшновато
было в одной комнате сидеть, авось образумится, поймет со временем свою
ошибку, все и устроится, если только до тех пор этот черномазый
"интернационалист" всю семью однажды не перережет...
И ведь отогрела Виола Обнорского, оттащила его от самого края канавы, где
подобрала, растопила безудержными ночными ласками ледяную корку, сковывавшую
сердце Андрея. Впрочем, наверное, не до конца...
К весне 1986 года Обнорский начал постепенно возвращаться в человеческое
обличье, ночные кошмары полностью не прошли, но он уже постепенно к ним
притерпелся, да и Виолетта мгновенно просыпалась от его стонов и зубовного
скрежета, начинала целовать его, гладить, а потом обхватывала длинными
полными ногами и втискивала в себя до полуобморочного состояния...
В мае, сразу после того как Обнорский защитил на отлично дипломную
работу, пришло из Москвы приглашение на свадьбу от Илюхи - они изредка
перезванивались, и Андрей знал, что у Новоселова с той самой Ириной с
журфака вышло все серьезно, - вот и говори потом про легковесность случайных
связей...
На свадьбу Обнорский, конечно, поехал - через слезы Виолетты,
подозревавшей, что у него в Москве кто-то есть, и явное неодобрение
собственных родителей, справедливо предполагавших, что в столице,
встретившись с "боевыми друзьями", Андрей снова запьет...
Илюхина свадьба прошла весело и шумно. Народу было много, в основном
однокурсники Новоселова, пришли и Гридич с Цыгановым, а из Армении прилетел
Армен Петросов. Была на свадьбе и Светлана. Обнорский хотел было подойти к
ней и извиниться за все, но Света с трогательным упорством делала вид, что
не замечает его, и Андрей принял предложенную модель поведения, решив не
ворошить прошлое...
Ирина весьма ревниво относилась к попыткам мужа пуститься с друзьями в
совсем еще свежие воспоминания и не оставляла Илью ни на минуту...
В Ленинград Обнорский возвращался, естественно, пьяным и угрюмым. К
нахлынувшим на него невеселым, пронзительно-ностальгическим мыслям
примешивалось странное предчувствие, что судьба окончательно разводит их с
Ильей и увидеться им уже не суждено...
Распределение Андрей получил единственно возможное, учитывая его развод с
Машей, отсутствие блата и репутацию, - в родную Советскую Армию. В конце
июля лейтенант Обнорский прибыл в Краснодар, где находился большой учебный
центр для курсантов и офицеров из "дружеских развивающихся стран". Виолетта
осталась в Ленинграде - ее родители легли костьми, но не отпустили дочку,
тем более что она с Андреем еще не была официально расписана. В Краснодаре
Андрей снова окунулся в родную и знакомую среду военных переводчиков - они
здесь в основном переводили лекции и практические занятия для курсантов и
офицеров из Сирии, Ирака, Ливии, Йемена и других арабских стран,
ориентировавшихся на Советский Союз.
Краснодарский учебный центр в среде кадровых военных переводяг именовали
отстойником - туда ссылали в основном невыездных офицеров, - но не выездных
не окончательно, а имеющих еще шанс искупить свою вину перед Родиной. "Вина"
эта заключалась либо в разводах (процентов восемьдесят офицеров
Краснодарского отделения переводов расстались по разным причинам с супругами
- у переводяг, надолго оставлявших свои семьи на период командировок, это
было нормальной, закономерной практикой), либо в залетах средней степени
глубины - чаще всего по пьянке Окончательно не выездные ехали южнее - в
учебные центры союзных республик, находившиеся на самом краю необъятной
советской империи. Про те места слухи ходили совсем жуткие, рассказывали,
что из тех "точек" в нормальную жизнь уже точно нет никакого возврата...
Поскольку компашка в Краснодаре подобралась еще та, два года пронеслись
пьяно и если не весело, то, во всяком случае, куражливо.
На втором году службы начальник отделения переводов подполковник Селезнев
намекнул Обнорскому после присвоения ему очередного звания - старший
лейтенант, что у него, в принципе, есть все шансы остаться в кадрах (то есть
служить не два года, а двадцать пять - до пенсии) и вновь поехать в
загранкомандировку, но все это будет возможным только после изменения
семейного положения Андрея - с "разведен" на "женат". Оставаться в кадрах
Обнорский не хотел, а вот съездить куда-нибудь на заработки совсем не
отказался бы - безденежье советского офицера его угнетало, учитывая то, что
в Краснодаре переводят мыкались по съемным углам и квартирам, остатков его
старлейской зарплаты с трудом хватало на еду. Ну и пили опять-таки... Те же
деньги, что были спасены в свое время Обнорским-старшим от пропоя, пошли на
приобретение в Ленинграде кооперативной однокомнатной квартиры в точечном
доме - из мебели там были лишь подоконники и газовая плита... Других же
способов заработать хоть какие-то деньги, кроме поездки в Арабию, Андрей не
видел - не с кистенем же по ночам на дорогу выходить, право слово... В
общем, в очередной приезд Виолетты в Краснодар (она время от времени
наезжала к нему на несколько дней, видимо продолжая на что-то надеяться)
Обнорский сделал ей официальное предложение...
Свадьбу сыграли в Ленинграде (Андрей как раз ушел в отпуск), невеста
сияла и щеголяла французским подвенечным нарядом, а на Обнорском вместо
положенного жениху темного костюма был парадный офицерский мундир. Смутно
было на душе у Андрея, чувствовал он, что опять делает что-то не то, но
утешал себя тем, что, во-первых, с Виолой ему очень хорошо в постели а
во-вторых, штамп о женитьбе делал его выездным. А любовь... Ну что любовь?..
Есть ли она вообще?.. Да и опять же - говорят, стерпится-слюбится...
С тех пор как Обнорский вернулся из Йемена, прошло два года, он, конечно,
немного "отогрелся", но полностью так и не отошел - страшные воспоминания он
научился от себя отгонять, но все равно что-то мешало ему жить, угнетало и
давило его... Он словно в какой-то момент потерял себя, погас... Когда это
случилось? Боялся Андрей сам себе отвечать на этот вопрос, гнал его от себя,
а все же казалось иногда: плюнь он тогда в госпитале в морду Грицалюку - не
точила бы его такая тоска. Если бы, конечно, после этого он остался жив.
Женитьба мало что изменила в краснодарской жизни Обнорского: Виолетта
даже в статусе законной жены переезжать к нему не стала - у нее была хорошая
работа, она преподавала иностранцам русский язык в Ленинградском
педагогическом институте, глупо было бы терять такое место...
Андрей оформился в "одну из развивающихся", съездил на собеседование в
ГУК, но вызов в "десятку" долго не приходил, видимо, в Генштабе все никак не
могли решить - выездной он уже или все-таки пока еще нет...
В середине августа 1988 года старший лейтенант Обнорский был уволен в
запас, а "десятка" все молчала. Андрей вернулся в Ленинград и начал думать,
как жить дальше. Перспективы были не очень радужными - найти хорошую работу
по специальности для арабиста в Ленинграде было делом сложным,
родители-инженеры ничем Обнорскому помочь не могли... Отношения с Виолеттой
пошли на постепенное охлаждение, казалось, что она, получив штамп в
паспорте, удовлетворила свои амбиции, добилась, так сказать, своего и
проявляла к Андрею все меньше интереса - и по жизни, и в постели, кстати,
тоже... Женщины не любят неудачников - это правило сурово, но в чем-то,
наверное, справедливо...
Положенный после увольнения в запас отпуск Андрей провел дома, размышляя
о смысле жизни. Чтобы занять себя хоть чем-то, он попробовал писать - начал
записывать какие-то переводческие байки, случаи из собственной службы в
Краснодаре. Запретной для изложения на бумаге оставалась только одна тема -
Йемен. Обнорскому казалось, что писать об этом у него не было права...
Писать его тянуло давно, была когда-то даже мечта стать журналистом, но
Андрей думал, что эта профессия особенная, только для избранных, талантливых
и очень-очень образованных людей. Таковым он себя не считал, но все же,
когда его отпуск уже подходил к концу, решил набраться наглости и попытать
счастья в ленинградской молодежной газете. В день, когда это решение
окончательно оформилось, он обнаружил у себя в почтовом ящике повестку. На
сером военкоматовском бланке старшему лейтенанту Обнорскому предписывалось
через три дня явиться в Москву в распоряжение командира войсковой части
номер... Андрей несколько раз перечитал повестку, пока до него дошло, что
его наконец вызвали в "десятку". Сказать, что он обрадовался, - все равно
что не сказать ничего. Обнорский снова был при деле, снова возвращался в
привычную среду.
На этот раз его посылали в Ливию. Виолетта, конечно, обрадовалась
предстоящей Андрею командировке, но совсем не бурно - Обнорский должен был
ехать на три года, и если она ехала с ним, то ей, конечно, предстояло
увольнение с работы. Время для размышлений у нее было - обычно жены
приезжали к мужьям не раньше чем через полгода после их прибытия к новому
месту службы...
В октябре 1988 года Андрей прибыл в Триполи и явился в Аппарат главного
военного специалиста: в Ливии у советских военных был несколько другой
статус, не такой, как в Йемене или, скажем, в Сирии, - советников не было,
были только специалисты, формально это означало, что советские офицеры не
имели права принимать никакого участия в боевых действиях, которые,
предположим, открывала против кого-нибудь Великая Социалистическая Народная
Ливийская Арабская Джамахирия. Фактически же ливийцы считали русских самыми
настоящими наемниками - на битаке каждого хабира или переводчика были
отпечатаны слова из "Земной книги" лидера ливийской революции Муамара
Каддафи: "Труд любого наемника, как бы высоко он ни оплачивался, всегда
остается лишь трудом раба". Местная сторона позволяла себе такие эскапады,
потому что платила за каждого военного или гражданского специалиста
реальными нефтедолларами, правда, сами "наемники" получали на руки лишь
десятую часть от той валютной суммы, что перечислялась за голову Советскому
Союзу. В отличие от Йемена Ливия была богатой страной, она стояла на
огромных нефтяных запасах, и это позволяло ливийцам презрительно относиться
ко всем иностранцам вообще и к советским - в частности.
Ни о какой "великой дружбе" между Ливией и Союзом не было и речи. Было
сотрудничество за деньги, как в борделе: заплатил - пользуйся... Великая
Джамахирия, находившаяся в международной блокаде за финансирование и
поддержку терроризма на государственном уровне, платила Советскому Союзу
исправно.
Референтом Главного военного специалиста генерал-лейтенанта Федора
Андреевича Плахова в ту пору был подполковник Павел Сергеевич Петров,
человек умный и волевой, мягко державший в кулаке всю переводческую вольницу
по старому принципу "разделяй и властвуй". Петров знал, кого из переводяг
оставить в столице, кого направить в "курортные" точки на побережье, кого -
в глубь Сахары, поближе к неспокойной границе с Чадом. С ним можно было, в
принципе, решить любой вопрос - и о переводе в другой город, и о
дополнительном отпуске...
Со всех концах Ливии от переводяг шли Петрову подношения - дефицитные чай
и кофе, американские военные куртки, десантные кожаные ботинки,
камуфлированные пустынные комбинезоны... Справедливости ради нужно отметить,
что всеми этими "борзыми щенками" Петров распоряжался умно - себе
практически ничего не оставлял, а затыкал ими прорву голодных ртов в
Генштабе. Ну а за это "десятка" не вмешивалась в кое-какие ливийские дела
референта. Был Павел Сергеевич всегда подтянут, наглажен-наутюжен до хруста,
выбрит до синего отлива на щеках и благоухал модным одеколоном "One man
Show", название которого какой-то давно, еще в школе учивший английский язык
хабир перевел как "Один мужик показал".
Обнорского Петров встретил приветливо, около часа вводил его в
обстановку, протестировал на знание арабского и наконец спросил:
- В Бенгази поедешь? В Триполи сейчас свободных вакансий нет, а Бенгази -
вторая столица Ливии, такой ливийский Питер - как раз для тебя. Там и цены
ниже, и море, говорят, лучше... Будешь старшим переводчиком группы наших
специалистов от ВВС - на военной авиабазе "Бенина". Под тобой четверо
молодых переводяг - работы никакой, только салаг почаще нагибать, чтоб
службу тянули, и все. Курорт... По сравнению с Южным Йеменом - просто отдых
на море. Для семейных там квартиры трех-четырехкомнатные, в советском
городке условия шикарные, дома французы строили. Короче, не жизнь, а малина,
знай только успевай валюту скирдовать. Согласен?
- Согласен, - кивнул Обнорский, в душе обрадованный, что окажется
подальше от начальства.
На деле все оказалось не таким голубым и розовым, как нарисовал ему
референт. Когда через пару дней транспортный борт забросил Андрея на
авиабазу "Бенина", выяснилось, что вместо четырех обещанных Обнорскому
переводчиков реально в группе ВВС присутствовали только трое - два
выпускника МГИМО и один из Ереванского университета. И если Ашот Ка-рапетян
еще хоть как-то мог писать и объясняться по-арабски, то с мгимошниками была
просто беда. Два Александра - Бубенцов и Колокольчиков - походили друг на
друга не только именами и фамилиями, но и некой значительной вальяжностью,
приобретенной ими в стенах своего престижного вуза. Арабского не знали оба -
Колокольчиков вообще был индонезистом и попал в Ливию как переводчик
английского языка, которым он, впрочем, тоже владел весьма посредственно.
Зато его папа занимал должность заместителя министра какой-то там
промышленности, вот и устроил сына на хлебное место, где можно было с чистой
совестью валять дурака - на английском в Ливии, бывшей итальянской колонии,
не говорил почти никто. Что касается Бубенцова, то он в своем институте
арабский учил, но, видимо, так же, как Обнорский на востфаке иврит. (Это был
второй восточный язык у Андрея, вся группа называла его в шутку "родной
речью" и относилась к занятиям крайне несерьезно. Израиль был тогда
абсолютно закрытой для советских неевреев страной, поэтому иврит мог
вызывать лишь весьма узкий интерес, как язык потенциального противника.
Дальше зазубривания наизусть нескольких ключевых фраз типа "Не бейте меня -
я переводчик" познания Обнорского в иврите практически не продвинулись.)
Оценив обстановку, Андрей понял, что попал, и под конец первого
знакомства со своими новыми подчиненными угрюмо спросил у обоих мгимошников:
- Братки, откройте мне страшную тайну... Если вы ни черта не знаете, чему
же вас тогда учили в вашем сраном МГИМО?
- Образу жизни, командир! - хором отрапортовали Бубенцов с
Колокольчиковым, преданно глядя на своего начальника очкастыми глазами.
Обнорский в ответ только крякнул и выругался. Между тем работы на базе
было полно. Во-первых, старший группы советских специалистов ВВС почти
каждый день встречался с командиром базы или его заместителями для
обсуждения различных вопросов - эти переговоры нужно было переводить в
режиме полусинхрона. Во-вторых, на базе существовала школа повышения
квалификации ливийских летчиков и техников, где советские военные
преподаватели читали лекции по разным дисциплинам, на лекциях шел
последовательный перевод, лишь слегка уступавший по сложности синхрону.
В-третьих, когда в небо поднимались советские летчики, кто-то из переводяг
обязательно должен был присутствовать в диспетчерской и переводить
радиообмен. В-четвертых, помощь переводчиков периодически требовалась в ТЭЧ
<ТЭЧ - технико-эксплуатационная часть.>. В пятых, на базе скопилась гора
писем, заявок и рекомендаций, которые лежали без движения, ожидая
письменного перевода. В-шестых... Список можно было бы продолжать до
бесконечности. Андрей сначала запаниковал, но потом подумал и понял, что до
его приезда база ведь как-то функционировала - и ничего...
Тем не менее поначалу он выматывался так, что после ужина мгновенно
засыпал, с трудом продирая глаза утром. Каждый день после возвращения с базы
в гостиницу на набережной в центре Бенгази, недалеко от старого маяка (в ней
жили советские офицеры-холостяки и те, к кому жены еще только должны были
приехать, потому что квартира предоставлялась лишь за неделю до прибытия
супруги), Обнорский до кругов в глазах занимался языком с Карапетяном и
Бубенцовым. На Колокольчикова ввиду бесперспективности его обучения была
возложена функция "прислуги за все": Андрей считал это справедливым, потому
что министерский сынок, не делая ровным счетом ничего на базе, получал
каждый месяц точно такие же деньги, что и Обнорский. Рафинированный
мгимошник сначала было взбрыкнул - Колокольчикова коробило от сознания того,
что его превращают в прачку, кухарку и уборщицу одновременно, - но после
того как Андрей однажды вечером в гостинице, зло посверкивая черными
глазами, слегка (чтоб синяков не оставлять) набил ему морду, все сладилось,
более того - вскоре Александр по собственной уже инициативе освоил
парикмахерское искусство...
Внутреннюю обстановку в Ливии, как и в любой другой арабской стране,
назвать по-настоящему стабильной было нельзя - в январе 1989 года в Бенгази,
например, вспыхнуло восстание братьев мусульман, упрекавших Каддафи в
недостаточной, с их точки зрения, приверженности исламу и в сотрудничестве с
безбожным Советским Союзом. Это восстание было довольно быстро подавлено, но
еще в течение недели по ночам в Бенгази слышались выстрелы, крики и даже
иногда взрывы. Правда, по сравнению с Аденской резней все это казалось
детскими шалостями. Говорят, с захваченными в плен повстанцами поступили без
затей - погрузили их связанными в транспортные самолеты, где-то над Сахарой
пооткрывали люки и крутились в воздухе, пока не повыпадали все до единого
братья мусульмане...
Весной 1989 года Бенгазийский Истихбарат захватил группу
экстремистов-фундаменталистов, планировавших взорвать гостиницу, в которой
жили советские специалисты. Все захваченные через несколько дней были
публично повешены на бенгазийском стадионе. Обнорский присутствовал на казни
- нескольких советских офицеров специально пригласили посмотреть, как
беспощадно карают врагов сотрудничества Союза и Джамахирии. Больше всего в
сцене казни Андрея поразило то обстоятельство, что, когда один из
фундаменталистов - самый легкий и маленький - начал биться в петле, какая-то
девчонка лет десяти выбежала из толпы, прыгнула повешенному на ноги и начала
раскачиваться, как на качелях, ускоряя его смерть тяжестью своего тела...
Виолетта приехала в Бенгази только в апреле - и ничего хорошего из этого
не получилось. До того Обнорский никогда подолгу не жил в одной квартире со
своей женой самостоятельной жизнью, в Бенгази такой случай выпал впервые, и
за пять месяцев, что они прожили до первого отпуска в Союз, Андрей сделал
массу неприятных открытий.
Оказалось, что его жена - белоручка, которая мало того что не умела
толком ни готовить, ни стирать, ни гладить, ни прибраться в квартире, - она
еще и не хотела ничему этому учиться. Часто Обнорский, почерневший от
усталости, возвращался с базы в квартиру и сам себе готовил ужин, в то время
как Виолетта занималась "литературным творчеством": чтобы не терять в Ливии
зря времени, она решила попробовать себя в драматургии и начала писать
пьесу. Скрипя зубами, Андрей терпел эти закидоны, хуже было другое - Виола
совершенно не могла, не хотела и не собиралась нормально общаться, да даже
не общаться, просто считаться с окружавшими их людьми - советскими офицерами
и их женами. На них она смотрела как на пустое место, презрительно оттопырив
нижнюю губу. Обнорский пробовал ее увещевать - все было без толку.
- Почему я должна обращать внимание на это быдло, на эту казарму, на этих
скобарей и хамок?! - как базарная торговка, орала она Андрею в ответ.
- Ну пойми, Виолочка, может, они не так образованны, не так воспитанны,
как ты, но они же в этом не виноваты... Да и не только воспитанием и
образованием определяется сущность человека. Откуда в тебе этот снобизм? -
пытался объяснить ей что-то Обнорский, но Виола кричала, что он сам хам,
пьяница и грубое животное.
Начались затяжные скандалы, Виолетта бесилась от скуки и безделья (из
советского городка без автомашины было даже в город не выбраться), но ничего
делать по дому упорно не хотела. Обнорский с тоски снова запил (в Ливии,
кстати, несмотря на сухой закон, пили много и круто - сливали спирт с
советских военных самолетов, гнали самогон, ставили самодельное вино) и все
чаще по вечерам засиживался то у одного, то у другого хабира, оттягивая миг
возвращения домой, где его ждал очередной скандал.
Кончилось все тем, чем и должно было, - за неделю до отъезда в Союз в
отпуск, которого оба ждали как выхода из тюрьмы на волю, Андрей во время
очередной семейной сцены не сдержался и залепил Виоле крепкую затрещину, от
которой ее снесло на диван, где она и забилась в полуторачасовой истерике.
Кстати, когда-то, когда Обнорский только вернулся из Йемена, а Виола
завоевывала его, Андрей пару раз тоже распускал руки по пьянке, тогда она
сносила это абсолютно безропотно и даже сексуально возбуждалась от
полученных оплеух, - но это все было давно, когда она была влюблена в него
как кошка...
Дни, оставшиеся до отпуска, они не разговаривали, а в Ленинграде Виолетта
заявила, что не вернется в Бенгази ни за какие коврижки. Официально супруги
расторгать брак не стали - иначе Обнорского просто не выпустили бы из Союза
как уже дважды аморального типа. Андрей и Виолетта договорились по-хорошему
- дождаться конца трехгодичной командировки, а там уж решить, как жить
дальше. У Обнорского не было никаких иллюзий насчет верности, которую его
жена хранила бы во время его службы в Ливии: зная ее темперамент, он
понимал, что год сексуального поста - это не для Виолы. С другой стороны, и
ее упрекать во всем было бы просто нечестно: когда у мужчины и женщины не
складывается жизнь - никогда не бывает виноват только один, всегда виноваты
оба... Ну не получилось из нее декабристки... Не преступление ведь это, в
конце-то концов... Тем более что Обнорский сам понимал - жить с ним тяжело,
слишком уж он стал угрюмым и неласковым...
В общем, свой второй год в Бенгази Андрей начал мотать, считая себя по
полному праву женатым холостяком.
Между тем внутренняя обстановка в Ливии хоть и не доходила до памятного
Обнорскому южнойеменского накала, но все же заметно обострилась. Осенью 1989
года прошли слухи о нескольких неудачных покушениях на Муамара Каддафи,
поговаривали, что за этим стояли американцы, которые, видимо, считали Ливию
недостаточно наказанной за терроризм памятными бомбардировками весной 1986
года. Американские военные корабли постоянно курсировали вблизи берегов
Джамахирии, а самолеты периодически залетали в ее воздушное пространство.
Советских специалистов это очень сильно нервировало, хоть и говорили, что в
случае чего, мол, американцы бить по местам проживания русских не будут - у
них якобы эти районы на картах особыми кружочками помечены... Андрей еще
застал в своей группе ВВС ребят, переживших налет американской авиации на
Бенгази в восемьдесят шестом. Один из них, летчик-истребитель Генка
Иващенко, рассказывал об этом так:
- Мы, значит, сидим в гостинице, ждем. Нас о налете где-то за двое суток
предупредили - мол, будьте повнимательнее... Нормально, да? Повнимательнее,
значит, будьте, не провороньте, когда вас бомбить начнут. Козлы дырявые...
Мы на крышу гостиницы наблюдателей выставили, а сами сидим - "Массандру"
(Так служащие советской авиации называли сливаемую с самолетов смесь спирта
с дистиллированной водой.) употребляем для спокойствия нервной системы. И,
главное, бежать-то некуда... Тут, значит, уже под вечер, с крыши кричат:
"Летят! Летят!" Мы всей толпой на крышу и поперли - интересно все-таки
посмотреть. Они красиво заходили, аккуратно на маяк, который ни один мудак
не догадался вырубить. Первыми же пусками разъебали электростанцию, и в
отеле погас свет, а в лифте двое наших застряли - они, как самые умные, на
нем вверх ехали, ножки утруждать не хотели...
Взрывы пошли, все трясется, а эти в железной коробке стучат, плачут:
"Братки, выпустите нас отсюда, мы же свои, советские..." Смех и слезы,
ей-богу. Ну вот, вылезли мы наверх, a "F-lll" - на второй заход пошли - и
пуски ракет прямо над нами делают красиво так, спокойно... Город уже горит,
над нашей базой зарево малиновое - там живого места не осталось... Ну а мы
что? Выпили прямо на крыше за мастерство американских пилотов - спасибо, что
работали аккуратно, ни гостиницу, ни городок для семейных не накрыли.
В этой напряженной ситуации Ливия еще больше потянулась к великому и
могучему Советскому Союзу. В феврале 1990 года министр иностранных дел СССР
Эдуард Шеварднадзе встретился с джамахирийским министром нефти и, по
образному выражению преподавателя школы ВВС подполковника Володи Веселато,
"похлопали друг друга по голяшкам", подтверждая дальнейшие перспективы
сотрудничества. Американцы намек поняли, но, видимо, не до конца, потому что
в марте 1990 года какие-то злые люди взорвали к чертовой бабушке
фармацевтический завод под Триполи. Поговаривали, что это предприятие
ливийцы не без помощи каких-то "специалистов" пытались переоборудовать для
выпуска химического оружия, которым собирались бороться с международным
империализмом и сионизмом.
В ответ на эту акцию, за которой, по мнению ливийского руководства, стоял
не только американский конгресс, но и израильский кнессет, в мае 1990 года
из Бенгази вышел укомплектованный палестинцами диверсионный корабль - в
территориальных водах Израиля корабль-матка сбросил с себя пять легких
катеров, которые должны были расстрелять мирный пляж у промышленного
комплекса Гаиш, к северу от Тель-Авива. Правда, береговая охрана Израиля
успела уничтожить все катера еще до того, как палестинцы открыли огонь, но,
видимо, евреям все равно было очень обидно, и они заявили, что нанесут "по
центру исламистского терроризма Бенгази упреждающий удар возмездия". После
этого заявления жизнь на авиабазе "Бенина" наступила совсем веселая - налета
ждали каждый день в течение полутора месяцев, и Обнорский в который раз смог
убедиться, что ожидание опасности всегда страшнее самой опасности...
Единственным большим светлым пятном для Андрея стало известие, что в мае
1990 года в Триполи прилетел Илюха Новоселов - его оставили в столице, тоже
в ВВС, Илья стал старшим переводчиком группы советских военных специалистов
авиабазы "Майтига".
С тех пор как Обнорский побывал у Новоселова на свадьбе, судьба надолго
развела их. После окончания ВИИЯ Илья попал служить в придворный
подмосковный учебный центр, официально именуемый курсами "Выстрел"
(переводчики называли этот центр по-своему: "Высрал"), и сидел там вплоть до
командировки в Ливию. Он, по идее, мог оформиться и уехать куда-нибудь в
Арабию намного раньше, но в 1988 году ему предложили вступить в партию -
отказаться от этого для кадрового офицера означало поставить крест на
карьере, - Илья написал заявление, его приняли кандидатом в члены КПСС, а
кандидатов, по инструкции ГУКа, не оформляли и никуда не посылали - ждали,
пока станут полноправными членами или, наоборот, покажут, что не оправдали
доверия партии и правительства. (Смех смехом, а бывало всякое: в Краснодаре,
например, одного сослуживца Обнорского, как раз когда у него заканчивался
кандидатский стаж, обварила кипятком из ревности страстная кубанская
казачка. Парню круто не повезло, он едва не лишился глаз, с рожи облезла вся
кожа, за вспыхнувший скандал его не утвердили действительным членом КПСС, а
вдобавок еще выяснилось, что эта бешеная любовница беременна, и обваренному
невыездному переводяге после родов припаяли алименты...)
Все эти годы ребята получали друг от друга приветы с оказиями (мир
военных переводчиков тесен), но писем не писали - как-то не до того было, да
и что скажешь в письме? Всего не скажешь, а если учесть специфику системы, в
которой служили друзья, то удивляться тому, что особых охотников писать
длинные письма не было, не приходилось...
Между "Бениной" и "Майтигой", естественно, существовала телефонная связь,
которой, правда, советским разрешали пользоваться с ограничениями. Но все
равно - хоть раз в неделю Илья и Андрей могли перезваниваться, рассказывать
потихоньку и очень осторожно свои новости (связь, ясное дело,
контролировалась Истихбаратом, поэтому они часто переходили на эзопов язык).
Конечно, все это не могло заменить подлинного живого человеческого общения,
и Обнорский с двойным нетерпением ожидал своего второго отпуска, чтобы в
Триполи, откуда уходили самолеты на Союз, обнять наконец Илью.
К тому же появились у Андрея и мысли о том, чтобы на третий год
перебраться служить в ливийскую столицу. И не только мысли, но и насущная
необходимость.
Летом 1990 года Советский Союз поставил на авиабазу "Бенина" эскадрилью
самолетов "МиГ-23" модификации БН. По условиям контракта на поставку ливийцы
не имели права передавать или перепродавать эти "МиГи" "третьей стороне",
однако самолеты с базы исчезли, их якобы на период ожидания "налета
возмездия" израильской авиации (который, кстати, так и не состоялся)
перегнали в специально оборудованные в пустыне убежища. Однако у резидента
КГБ в Бенгази, работавшего под прикрытием статуса военного специалиста в
одной из советских групп, на этот счет возникли серьезные сомнения.
Поскольку сам резидент доступа на авиабазу не имел, развеять или подтвердить
его сомнения было поручено Обнорскому, который, как старший переводчик
группы ВВС, естественно, довольно часто с комитетчиком встречался.
Андрей, проклиная все на свете, вынужден был плотно заняться этой
проблемой и через две недели сумел получить достоверные данные о том, что
эскадрилья "МиГ-23" БН ушла в Судан, то есть как раз самой что ни на есть
"третьей стороне". Все шло прекрасно, но как-то так сложилось, что
комитетский резидент и шеф Бенгазийского Истихбарата кардинально разошлись в
оценке деятельности Обнорского - кагэбэшник был Андреем очень доволен, а вот
ливийский контрразведчик почему-то совсем даже наоборот.
Надо сказать, что с главой местного Истихбарата подполковником Исой,
который по совместительству был председателем бенгазийского революционного
трибунала и большой сволочью, у Обнорского с самого начала отношения не
заладились. Иса подозревал Андрея в шпионаже, только доказать ничего не мог.
Но ему, в принципе, и доказывать-то ничего не требовалось, поскольку в
Бенгази подполковник был, что называется, и бог, и царь, и воинский
начальник. Рассказывали, что карьеру свою Иса начал еще в 1969 году совсем
сопливым пацаном: когда в присутствии Кад-дафи казнили однажды публично
"врагов сентябрьской революции", будущий глава Бенгазийского Истихбарата
выскочил из толпы, вырвал у одного из охранников Муамара автомат и лично
расстрелял нескольких контриков, чем доказал лидеру Ливии свою безусловную
преданность.
Естественно, такой добрый и веселый дядя мог при желании раздавить
Обнорского как клопа и безо всяких доказательств, а Андрею очень не
хотелось, чтобы однажды где-нибудь на набережной у гостиницы нашли его труп
и появление трупа списали бы на нападение тунисских уголовников, наводнивших
страну после открытия границ Ливии на западе и востоке. А такая перспектива
начинала становиться очень реальной, тем более что Обнорский знал - чуть ли
не треть хабиров и их жен из группы ВВС регулярно постукивали Исе или его
людям о разных разностях, составлявших небогатую событиями жизнь советских
специалистов. Поэтому Андрей, почувствовав, что дело начинает "пахнуть
бертолетом", не стал дожидаться, пока история с переданной Судану
эскадрильей найдет подтверждение для советской разведки через другие
источники и Союз выставит Ливии миллионные штрафные санкции.
Обнорский заблаговременно послал в Триполи с оказией Новоселову письмо, в
котором просил Илью "порешать" с референтом вопрос о его переводе из Бенгази
в Триполи - на столицу власть Исы не распространялась. Более того, поскольку
между двумя городами существовала старинная вражда, берущая начало в
родо-племенной розни, столичные чиновники часто поступали просто назло
бенгазийским - даже вопреки элементарной логике. Ну и опять-таки, находясь
поближе к большому советскому начальству, можно было себя чувствовать хоть
на капельку более уверенным и защищенным, чем в Бенгази, где с Аппаратом
Главного даже не было регулярной связи. Илья, умница, все быстро понял, с
Петровым переговорил и вскоре во время очередного телефонного разговора
заметил невзначай:
- Слышь, старый, привет тебе от Пал Сергеича, он спрашивает, нет ли там у
тебя возможности добыть три летных американских комбинезона, четыре
комплекта летней светлой формы и коробку "Рияди" <Рияди - спортсмен
(арабск.). Так называлась марка популярных в Ливии сигарет из хорошего
вирджинского табака. Коробка сигарет - около пятидесяти блоков по десять
пачек в каждом. Сигареты в Ливии продавались нормирование и были большим
дефицитом, однако в специальных магазинах (ханутах) на военных базах иногда
можно было по очень низкой цене урвать большую партию.>? Все понял,
Палестинец? В сентябре поедешь в отпуск - захвати с собой...
- Понял, - вздохнул Обнорский, потому что цена за перевод в столицу была
высока. - Спасибо... Только я теперь не Палестинец, меня тут по-другому
кличут - Журналистом.
- Да? - удивился Илья. - А за что это так тебя? Стенгазету местную
организовал?
- Нет, - засмеялся Андрей. - За другое. Долго рассказывать, встретимся -
объясню...
Новое прозвище действительно прилипло к Обнорскому. От скуки он иногда по
вечерам кропал небольшие заметки о ливийских традициях, о быте и укладе, о
том, как проходят мусульманские свадьбы и похороны, и о разной другой
африканской экзотике. Однажды он набрался смелости и послал с оказией свои
опусы в ту самую ленинградскую "молодежку", в которую чуть было не пошел
просить работы перед самой командировкой. Надежда на то, что эти зарисовки
кого-нибудь там заинтересуют, была очень слабой, однако месяца через два,
когда Андрей уже и думать забыл об отправленных заметках, родители прислали
ему в письме вырезку из газеты с его статьей о ливийских свадьбах. Подписана
статья была псевдонимом Серегин - свою фамилию Обнорский поставить не
решился и, не долго думая, использовал девичью фамилию мамы... Увидев свои
строки напечатанными в настоящей газете, Обнорский чуть не свихнулся от
счастья и на радостях похвастался вырезкой перед парой хабиров, с которыми
поддерживал хорошие отношения. Хабиры, естественно, раззвонили эту новость
по всему советскому контингенту, где от скуки радовались любой новой
сплетне, даже самой незначительной. Небольшую заметку зачитали чуть ли не до
дыр, а Андрея начали величать в шутку не иначе как Журналистом.
Дань для референта Обнорский собрал довольно быстро, проклиная
догадливость Петрова, явно смекнувшего, что раз Андрею перевод в Триполи
понадобился позарез, то можно требовать много... Найдет, если приперло,
никуда не денется...
Обнорскому оставалось до отпуска ровно четыре недели, когда душной
августовской ночью привиделся ему полузабытый аденский кошмар: мертвый
Назрулло, усеянный блестящими гильзами пятачок у Нади Дуббат, Кука,
стреляющий ему в голову... Сон повторялся, словно заезженная пластинка.
Андрей просыпался несколько раз, а под утро не выдержал, вышел из гостиницы
и окунулся в море, пытаясь унять теплой и невероятно чистой соленой водой
непонятно с чего расходившиеся нервы. Весь день он был подавлен и мрачен,
его терзало смутное предчувствие беды... На базе он наорал с утра на
Бубенцова с Колокольчиковым, досталось под горячую руку и Ашоту (ему вообще
ни за что), но, даже выпустив пар, Обнорский успокоиться не смог. Как на
грех, не было связи с "Майтигой" - даже с Ильей было не поговорить, душу
отвести...
Предчувствие его не обмануло - на следующее утро, после второй бессонной
ночи, Андрей все же дозвонился до "Майтиги", но поговорить с Ильей уже не
смог. Лейтенант Кирилл Выродин - переводчик, работавший в одной группе с
Ильей, - сообщил, запинаясь и путая слова, что Илья Новоселов сутки назад
покончил с собой - отравился газом из кухонного баллона, оставив
предсмертную записку... Обнорский, слушая Выродина, разом взмок и, не веря
своим ушам, заорал на него так, что находившиеся в кабинете старшего группы
хабиров даже вздрогнули:
- Киря, ты что несешь?!! Как отравился? Ты что плетешь, карась ебаный?
Выродин на "Майтиге" обижаться на "карася" не стал, ответил с участием:
- Не плету я... Мы тут сами все охуели от таких раскладов... У него вчера
как раз жена прилетела, а Илья уже мертвый... Капитана ему только-только
присвоили... Он последние дни ходил немного странный... Ладно, Андрей, ты
извини, пора разговор заканчивать, меня шеф дергает, я же теперь тут за
старшего кручусь... К вам сегодня транспорт пойдет, ваших
хабиров-отпускников захватит... Они все расскажут...
Трубка выпала из руки Обнорского, уставившегося невидящим взглядом в
стену. Илья покончил с собой? Ерунда какая-то... Последний раз Андрей
говорил с ним неделю назад и никаких отклонений в речи Новоселова не
заметил. Может быть, только некоторая раздражительность... Что-то он такое
сказал про каких-то козлов... Андрей напрягся и вспомнил фразу дословно -
под конец их последнего разговора Обнорский спросил его: "Ты что, братишка,
вроде как не в настроении? Злой какой-то? Сперма к горлу подступила? Так у
тебя же Ирка на днях приезжает... Рашпиль-то есть? Пора уже ракушки с члена
стачивать". Илья рассмеялся старой шуточке насчет рашпиля и ракушек (иногда
к приезду супруги коллеги-холостяки даже вручали счастливцу рашпиль или
напильник в торжественной обстановке, сопровождая подарок грубоватыми, но
веселыми напутствиями) и ответил: "Да не в этом дело, с членом порядок...
Тут у нас несколько козлов такую хуйню отмочили, расскажу потом. Хоть стой -
хоть падай, хоть плачь - хоть смейся... В отпуск поедешь - поведаю"...
Фраза Ильи о каких-то козлах ничего не объясняла - мало ли дураков в
Триполи, постоянно кто-нибудь что-нибудь выкидывает этакое... И тревоги в
голосе Новоселова не было...
Андрей еле дождался транспорта с "Майтиги", привезшего трех
возвращавшихся из отпуска техников, но их рассказы ничего не прояснили -
мужики сказали только, что Илья действительно отравился в своей квартире,
оставив прощальное письмо, что весь советский контингент в Триполи,
естественно, на ушах и никто ничего не понимает... Из Джамахирии порой
отправляли в Союз покойников - то у кого-нибудь сердце жары не выдержит, то
несчастный случай на море. В 1988 году на границе с Чадом местные племена
вырезали целую ливийскую воинскую часть, там как раз находились в
командировке двое хабиров с переводчиком - их кончили вместе со всеми и
похоронили в братской могиле. Трупы смогли вырыть и переправить в Триполи
только через две недели, когда ребят уже было почти не опознать... Разное
случалось в Ливии, но вот самоубийств на памяти Обнорского не было...
Оставшиеся до отпуска недели он дотянул только благодаря самолетовке и
самодельному вину - алкоголь ненадолго давал расслабление пошедшей совсем
вразнос нервной системе...
В Триполи Андрей попал лишь за день до рейса в Москву и ничего особо
нового не узнал. Версия была одна: внезапное помутнение рассудка на почве
жары и переутомления; кое-кто, правда, предполагал, что дикий поступок Ильи
был как-то связан с его молодой женой - мол, ревновал он ее, то да се...
Пьяная карусель отпуска отвертела положенные круги очень быстро -
Обнорскому казалось, что и дома-то почти не был, когда подошла пора
возвращаться. Уезжая в Москву, Андрей долго смотрел, высунувшись из вагона
"красной стрелы", на оставшихся на перроне мать, отца и незаметно выросшего
братишку - увидит ли он их снова, вернется ли? Учитывая то, что он собирался
сделать в Триполи, на эти вопросы мог рискнуть ответить положительно только
Господь Бог, если он, конечно, не отвернулся еще от Обнорского
окончательно...
В салоне аэрофлотского "Ту-154", взявшего курс на Столицу Ливии, Андрей
смог сосредоточиться и четко сформулировать самому себе задачу: в Триполи он
попытается разгадать тайну ухода из жизни Ильи Новоселова. Обнорский
почему-то был убежден, что ключи к разгадке нужно искать именно там, а не в
Союзе. Понимал он и то, что шансов на успех у него очень мало, практически
нет, но если есть хотя бы один - есть и надежда...
После принятого наконец окончательного решения пролился в душу Андрею,
как ни странно, некий покой - весьма, впрочем, кратковременный. Совсем
некстати у него вдруг дико разболелась голова.
Морщась и массируя то место, где скользнула когда-то по черепу пуля Куки,
Андрей нажал кнопку вызова стюардессы, чтобы попросить стакан воды - запить
лекарство.
Показавшаяся в конце салона фигура бортпроводницы вдруг кого-то ему
напомнила. Обнорский прищурил затуманенные болью и алкоголем глаза и
пригляделся - да, действительно, женщина в синей аэрофлотской униформе была
очень похожа на Лену, только чуть-чуть пополневшую. А вот волосы и посадка
головы - совсем как у нее... Странно, что при посадке в самолет он не
обратил на это никакого внимания, - впрочем, тогда ему было не до того:
похмельно-пьяного Обнорского едва доволок до таможни в Шереметьеве-2 Серега
Вихренко, переводчик из Триполи, прилетевший в отпуск в Москву четырьмя
неделями позже Андрея. Таможенники и пограничники, впрочем, не особо
удивились - и не такое видывали... Во фри-шопе перед посадкой Обнорский
успел еще купить бутылку французского вина и выхлебал ее прямо из горла на
глазах у каких-то совершенно обалдевших от такого шоу американцев.
Естественно, при посадке на борт "Ту-154" Андрею было уже не до стюардесс...
Женщина в синей униформе подходила ближе, и Обнорского вдруг всего
заколотило. Боясь поверить самому себе, он смотрел не мигая на ее лицо: по
тому, как оно дрогнуло, как расширились ее глаза и задрожали губы, Андрей
понял, что Лена его тоже узнала...
- Господи ты боже мой... Это ты, Лена?! Лена!..
- Это я... Андрюшенька...
Поговорить толком в самолете им, конечно, не удалось, - чтобы не
привлекать лишнего внимания, Лена, принеся стакан воды Обнорскому, быстро
ушла, оставив короткую записку: "Вечером с 20.00 буду ждать тебя на
аэрофлотской вилле - она находится недалеко от посольства, - спросишь, где
представительство Аэрофлота, тебе покажут. Обязательно приходи". Больше она
к креслу Андрея не подходила.
В Триполи после таможни всех прибывших из Москвы военных специалистов и
переводчиков отвезли в район Хай аль-Аквах, где располагался Аппарат ГВС,
клуб, столовая и библиотека. Напротив высотного здания Аппарата стояла
гостиница для холостяков, работавших в Триполи - несколько этажей этой
многоэтажки были отданы под транзитников, то есть для тех, кто ждал в
Триполи оказии, чтобы убыть в другие города на постоянное место работы, и
для тех, кто прибывал из этих городов в столицу перед отпуском или
окончательным отъездом в Союз.
Когда Андрей уезжал в отпуск, вопрос о его переводе в Триполи был
принципиально уже решен, однако официального приказа Главный еще не
подписал, поэтому Обнорского для начала поселили в транзитный номер - в нем
не было ничего, кроме большого шкафа и трех пружинных кроватей. Андрей
быстро принял душ (повезло, что была вода, потому что утром и вечером ее
периодически отключали - холостяки умывались, поливая друг другу воду на
руки из пластиковых канистр), переоделся, причесался, тщательно почистил
зубы и, бросив в рот несколько мятных лепешек, чтобы заглушить запах еще не
выветрившегося перегара, отправился в Аппарат. Удивительное дело - он
чувствовал себя почти сносно, и настроение не было таким подавленным, каким
бывает обычно после выхода из многодневного крутого штопора.
Заслуга в этом, безусловно, принадлежала Лене - ее неожиданное появление
тряхнуло Обнорского не хуже электрошока. Он ведь думал о ней все эти годы,
запрещал себе вспоминать, спал с другими женщинами, - а все равно думал...
Какая она стала... Собственно, и была ничего, но годы превратили ее в
настоящую, налившуюся уверенной женской силой красавицу - хоть на обложку
западного журнала фотографируй... Андрею вспомнились слова его коллеги по
Краснодарскому учебному центру, умудренного тремя разводами сорокалетнего
майора Доманова: "Малыш, когда-нибудь ты поймешь, что настоящая женщина
начинается лет в двадцать восемь, не раньше. Только к этому возрасту она
начинает кое-что понимать и в постели, и в жизни, и тогда с ней становится
не просто приятно потрахаться - с ней становится интересно... Помнишь, как
О.Генри сказал: "Любовь такой женщины равняется гуманитарному образованию"?
А с девятнадцатилетними свиристелками - с ними же просто скучно, даже с
самыми что ни на есть раскрасавицами. Они могут только брать, отдавать им
еще нечего. Трахнешь такую дуру и лежишь в тоске, думаешь, как бы смыться
поскорее..."
Входя в здание Аппарата ГВС и поднимаясь по лестнице в референтуру,
Обнорский как заклинание повторял про себя слова из записки стюардессы:
"Вечером... буду ждать тебя... Обязательно приходи..." Конечно, он придет.
Андрей пробился бы к аэрофлотской вилле, даже если бы весь Триполи горел и
стрелял, как Аден тогда, в сентябре восемьдесят пятого...
Референт встретил его широкой улыбкой и крепким рукопожатием:
- Вернулся? А чего такой трезвый? Но потом Павел Сергеевич пошевелил
своим благородным длинным носом и удовлетворенно кивнул:
- Пардон, ошибся... Кстати, пока полностью не проветришься - крутись
здесь поменьше, шеф недавно начал очередной виток борьбы с пьянством. Между
нами: у его супруги климакс начался, ее товарищ генерал раком поставить не
может - вот и перешел на нас. А нам что - нас ебут, а мы крепчаем, собираем
материал для диссертации по теме "Влияние половых отношений на служебные".
Да ты садись, садись, как там Союз-то - помнишь хоть что-нибудь?
- Разве же такое забудешь? - принимая шутливую форму беседы, ответил
вопросом на вопрос Обнорский. Балагурство Петрова его не подкупало и не
расслабляло - Андрей был уже не сопливым практикантом, и кое-чему жизнь его
научила. Бывало, что на голову уже бочка с говном летит - а тот, кто ее
запустил, все шуточки с прибауточками разбрасывает...
Но, похоже, в данном конкретном случае Петров никакого камня за пазухой
не держал и сюрприза типа того, что, мол, с переводом в столицу ничего не
вышло, не готовил. Референт закурил и перешел на деловой тон:
- Значит, с тобой вопрос решен, завтра шеф приказ подпишет, осталось нам
разобраться, в какую группу тебя засунуть... У самого пожелания какие-нибудь
есть?
Андрей кашлянул и пожал плечами:
- Может быть, не меняя профиль - в ВВС? На место Новоселова уже назначили
кого-нибудь?
Эта мысль пришла в голову спонтанно - он вовсе не рассчитывал, что
референт начнет предлагать ему места на выбор. Попасть в ту группу, где
работал Илья, было бы просто идеально, это сразу решило бы многие проблемы.
Однако Петров, услышав фамилию Новоселова, досадливо сморщился, как от
крайне неприятного воспоминания:
- Да, Илья... Натворил он делов, царствие ему небесное... Вы же вроде с
ним друзья были - еще по Йемену? А?
- Да как сказать, Пал Сергеич, скорее просто приятелями. - Инстинктивно
Андрей почувствовал, что для успеха задуманного им дела афишировать истинное
отношение к Новоселову не стоит. - Виделись с ним в последний раз весной
восемьдесят шестого...
Референт испытующе посмотрел на Обнорского (Андрей этот взгляд выдержал),
пожевал губами и сказал со вздохом:
- Боюсь, что в ВВС у тебя песня не сложится... После того как зам
Главного по ВВС узнал о твоем решении сдристнуть с "Бенины", обиделся он на
тебя очень сильно, кричал даже, руками размахивал... Генералы - они же как
дети, ей-богу... Мы, конечно, его малость подуспокоили своими методами, он
стих, как ветер в долине, но идти на "Майтигу" тебе все же не стоит -
выберет момент и поднасрет. Тем более ты с Новоселовым приятельствовал...
Савельева, между прочим, после этого самоубийства чуть было на родину
досрочно не отправили - как это, мол, в его группе такая хуйня творится...
Заместителя главного военного специалиста по ВВС генерал-майора авиации
Александра Антоновича Савельева Андрей видел всего дважды, но и этого
хватило для определения крайней степени самодурства, которым природа и
служба в Советской Армии наделила генерала. Если он действительно затаил зуб
на Обнорского, совершившего через его голову маневр с переводом из Бенгази в
Триполи, тогда Петров прав, делать на "Майтиге" ничего. Савельев найдет
способ устроить Андрею "кудрявую жизнь с бубенчиками". Поэтому Обнорский тут
же отработал назад:
- Пал Сергеич, да мне, если честно, до фонаря, в какой группе толмачить.
Просто в Бенгази сидеть осточертело за два года - скучно, народу мало... Не
то что у вас тут...
- Да, - согласился референт. - У нас тут, конечно, веселее. Просто
карнавал какой-то... Ладно, пехотная школа тебя устроит? Там все хорошо,
только шестерики часто. <Шестериками в среде военных переводчиков называли
шесть идущих подряд один за другим академических часов лекций, которые
переводил один и тот же человек. В принципе, шестерик был максимальной
загрузкой переводчика, работающего в учебном заведении.>
- Без проблем, - кивнул Обнорский. - Шестерики так шестерики. Лишь бы
после работы не доставали, А так еще и лучше, когда пашешь - время быстрее
летит.
- Насчет того, чтобы достать тебя после работы, это для твоего нового
шефа будет проблематично. Вся группа пехотной школы живет в Гурджи <Гурджи -
один из кварталов Триполи, расположенный довольно далеко от Хай аль-Акваха,
в котором располагались Аппарат ГВС и гостиница для холостяков. В Гурджи был
целый городок из пяти - и четырехэтажных домов, где жили семейные советские
военные специалисты и переводчики. По одной версии, название кварталу дала
одна богатая местная семья, по другой - группа турецких янычар, стоявших
лагерем в этом месте в средневековье; янычары эти были родом из Грузии.>, а
ты поселишься у нас под боком. Так что видеться будете в основном на службе,
а вся вторая половина дня - твое личное дело. Ну, иногда, естественно, буду
тебя к дежурству по Аппарату привлекать, сам понимаешь - это всех переводяг
касается... Ну так как - по рукам?
- Естественно, Пал Сергеич, спасибо вам, - прижал по-арабски ладонь к
сердцу Андрей.
- Да ерунда, сочтемся... - ответил референт. - Ты два года в Бенгази
честно проишачил - надо тебе под дембель немного халявки подбросить.
Обнорский про себя усмехнулся - намечавшиеся шестерики были халявкой
очень даже относительной, - но изобразил на лице глубокую благодарность
"благодетелю". Петров между тем продолжал вводить Андрея в курс дела:
- Значит, переходишь ты у нас теперь из авиации в пехоту. Зам Главного по
сухопутным войскам - генерал-майор Кипарисов, он будет как бы твоим старшим
начальником. Между нами - гандон редкостный, жаден до безобразия, поорать
любит... В последнее время, правда, стал потише - тут кое-какие его делишки
всплыли: он, падла, несколько квартир в советском городке в Гурджи арабам
передал - якобы по ошибке... У нас семейных селить некуда, думают уже в одну
квартиру по две семьи впихивать, а он - ошибся... Рассеянный такой генерал.
А в Джамахирии, как ты знаешь, закон: если ливийская семья успела вселиться
в квартиру, никто не имеет права ее оттуда выселить. Смекаешь? Квартиры-то
комфортабельные. ,
Андрей понимающе кивнул:
- "Вместо чая утром рано выпил водки два стакана. Вот какой рассеянный с
улицы Бассейной..."
Референт заржал и одобрительно кивнул Обнорскому:
- Хорошая хохмочка, надо будет шефа повеселить... С Кипарисом тебе
реально сталкиваться вообще скорее всего не придется. А в пехотной школе
старшим группы у тебя будет товарищ полковник Сектрис.
- Как-как? - переспросил Андрей, думая, что не расслышал фамилию.
- Сектрис, по кличке Биссектрис, - засмеялся Петров.
У военных переводчиков было двойное подчинение: с одной стороны, они
замыкались на референта, и его приказы имели первоочередную приоритетность,
с другой, - попадали под командование старшего группы по роду войск. Хабиров
это двойное подчинение весьма угнетало, но поделать с ним они ничего не
могли, поскольку такой порядок регламентировался ГУКом и "десяткой".
- Это какой же он национальности? - удивился Обнорский - фамилия
полковника была, что называется, редкой.
Референт поскреб за ухом и задумчиво посмотрел в потолок.
- По национальности он чистокровный хабир с легкой примесью
мудаковатости. Но дедушка, в принципе, тихий и добрый - его сюда перед
пенсией отправили, чтоб подзаработал немного. Ребята на него не жалуются,
они его с самого начала запугали всякими шпионскими страстями, так что
полковник практически ручной, никуда не лезет, никого не трогает. Я думаю,
вы поладите... О'кей?
Петров поднялся из-за стола, показывая, что аудиенция окончена. Встал,
естественно, и Андрей, но перед уходом попросил референта помочь побыстрее
решить вопрос с его размещением:
- Пал Сергеич, меня пока в транзитник засунули - говорят, приказа на
перевод еще не было... Вы бы посодействовали, а? А то там тоска, даже вещи
ни развесить, ни разложить.
- Нет проблем, - кивнул Петров и набрал по внутреннему телефону
двузначный номер. - Алло, Игорь Николаевич? Петров беспокоит... Да, спасибо,
все путем. У меня просьба небольшая - к нам в Триполи из Бенгази шеф решил
паренька одного перевести... Да, переводчик... Ах, знаете уже? Ну так
похлопотали бы перед супругой, чтобы она его из клоповника в нормальный
номер подняла... Да, вопрос-то уже решенный... А?.. Ну конечно, свои же
люди, ясное дело - сочтемся... Все, спасибо.
Петров положил трубку и подмигнул Обнорскому;
- Все, можешь идти прямо сейчас переселяться, старший администратор
гостиницы Алла Генриховна - жена нашего начфина. Не сталкивался еще?
- Да нет, вроде не приходилось, - пожал плечами Обнорский.
- Придется - держись ближе к стеночке, чтоб не раздавила. Она баба
энергичная, как самосвал, конь с яйцами, а не баба. Мужиков по гостинице как
мышей гоняет - дисциплину держит не хуже ротного старшины. Так что - потише
там, без особых загулов. Я думаю, тебя на седьмой этаж определят - к
Вихренко и Выродину, у них как раз одна комната свободна. Все - устраивайся,
обживайся, завтра днем представим тебя Сектрису с Кипарисовым, послезавтра -
на службу . Баги?"
- Хадир, йасиди мукаддам! <Хорошо? (арабско-ливийский диалект). Слушаюсь,
господин подполковник! (арабск.).> - щелкнул каблуками Обнорский и пошел
обратно в гостиницу.
Номера для постоянно проживающих в Триполи холостяков из контингента
специалистов и переводчиков представляли собой на самом деле отдельные
четырехкомнатные квартиры - в трех комнатах жило по одному человеку, а
четвертая - холл - была общей. В блоке была отдельная кухня с холодильником,
ванная и прихожая. В общем, по сравнению с йеменской казармой условия
казались просто райскими: полы покрывали паласы, в комнатах стояла слегка
обшарпанная, но вполне комфортная мебель - кровати, шкафы, кресла, тумбочки.
В общем, все, что нужно, чтобы, как говорил Абдулла из кинофильма "Белое
солнце пустыни", спокойно встретить старость. Правда, басмач из советского
вестерна упоминал, кроме "хорошего дома", еще и "хорошую жену", но тут уж,
как говорится, кому как повезло в жизни...
Супруга начфина полковника Веденеева Алла Генриховна и впрямь оказалась
женщиной знойной, налитой, лет сорока пяти, не больше. Ростом она
переплюнула своего мужа, и разного женского богатства у Аллы Генриховны было
хоть отбавляй. Впервые увидевший ее Обнорский подивился, как не трескается у
нее на крупе юбка и почему не отлетают пуговицы от блузки. Резкий контраст с
рвущимися на сексуальную свободу частями тела представляло лицо Веденеевой -
оно было строгим, официальным и холодным;
Андрей даже слегка оробел под ее пристальным серьезным взглядом, чему сам
удивился.
Алла Генриховна, видимо, уже успела получить указания от мужа насчет
Обнорского, потому что без долгих разговоров определила его действительно на
седьмой этаж в квартиру, где жили лейтенант Кирилл Выродин, работавший
переводчиком на "Майтиге", и старший лейтенант Сергей Вихренко (тот самый,
который провожал Андрея в Шереметьево-2), приписанный к группе специалистов
ПВО.
Поскольку Вихренко находился в отпуске в Союзе, а Кирилл где-то шлялся,
переселяться в выделенную ему комнату Обнорскому пришлось самостоятельно.
Комната, доставшаяся Андрею, оказалась чистой, светлой и уютной, пожалуй,
она была самым комфортабельным жилищем за все годы мыканий Обнорского по
казармам, гостиницам, офицерским общагам и съемным комнатам. Андрей быстро
разложил свои вещи, посмотрел на часы и заторопился - время подходило к семи
вечера, через час ему надо быть у виллы Аэрофлота. Обнорский, подумав,
почистил еще раз зубы, выпил найденную в холодильнике на кухне бутылку
пепси-колы, побрызгался одеколоном и отправился на улицу ловить такси.
В принципе, в Ливии, так же как и в Йемене, советским офицерам
запрещалось выходить в город по-одиночке, нужно было собрать группу не менее
трех человек и записаться в журнал дежурного по Аппарату. Но все,
естественно, клали с прибором на это правило. Однако на всякий случай Андрей
решил не наглеть с первого же дня на новом месте и не стал ловить такси
прямо перед гостиницей, он отошел пару кварталов в сторону Тарик аль-Матара
и только там начал голосовать.
Вилла Аэрофлота располагалась действительно совсем недалеко от советского
посольства - сразу за морским портом, в квартале Мадинат аль-Хадаик.
Таксист вез Обнорского через вечерний Триполи и что-то бубнил себе под
нос о растущих ценах и "разных тунисцах, которые скупают все товары", но
Андрей его не слушал. Он смотрел на огни шумного города и думал о Лене.
Неужели их встреча в самолете была на самом деле? Обнорский даже поежился -
раньше он думал, что такие удивительные совпадения бывают только, в кино. Но
не привиделась же ему стюардесса с пьяных глаз? Или все-таки привиделась?
Когда машина проезжала уже мимо Зеленой площади, именуемой советскими
специалистами по-простому Зеленкой, Андрей задергался, его начали мучить
неуверенность и полное отсутствие всякого представления о том, как строить
предстоящий разговор с Леной - что ей рассказывать, о чем молчать. Если она,
ему, конечно, все-таки не пригрезилась.
Сомнения Обнорского относительно того, была ли Лена миражем, разрешились
довольно быстро. Не доехав до виллы Аэрофлота метров сто, Андрей расплатился
с таксистом и торопливо выбрался из машины. До восьми еще было минут десять,
Обнорский закурил и, заставляя себя идти медленно, направился к двухэтажной
вилле. Еще издали он увидел женщину, стоявшую перед воротами. У Андрея
перехватило дыхание, и он подавился сигаретным дымом - это была Лена, она
вышла его встречать, сменив униформу на расклешенную джинсовую юбку и
свободный серо-голубой хлопковый свитер. В этом наряде она показалась
Обнорскому еще прекраснее, чем в стюардессовской спецодежде. Его ноги
внезапно стали ватными, и он еле преодолел разделявшие их метры.
- Лена... Я... - Андрей запутался, не зная, что говорить дальше, вспомнил
вдруг, что у него в руке недокуренная сигарета, и с жадностью затянулся.
- Здравствуй, Андрюша. - Ее громадные глаза смотрели на него с таким
выражением, что у Обнорского начала кружиться голова.
- Здравствуй, Лена. Мы... как? Куда... Он снова запнулся, она не дала ему
договорить, взяла за руку и повела за собой на виллу.
Зеленая площадь - центр ливийской столицы. Расположена рядом со старой
турецкой крепостью, название получила в честь "Зеленой книги", в которой
Муамар Каддафи изложил свою теорию общественного развития, ставшую
официальной идеологической платформой страны. Теория эта получила название
"третьего пути". Асфальт Зеленой площади действительно покрывался зеленой
краской, подновлявшейся ежегодно перед национальным праздником 1 сентября.
На первом этаже особняка располагался аэрофлотский офис, который был уже
закрыт. Над офисом было несколько жилых комнат, в них отдыхали члены
экипажей советских самолетов, у которых в Триполи проходили пересменки - в
город самолет прилетал с одним экипажем, а возвращался с другим, оставшиеся
в ливийской столице ждали очередного советского борта либо в Москву, либо в
другие страны и города Африки. Экипаж мог задержаться в Триполи от трех дней
по полутора недель - в зависимости от направления дальнейшего полета.
Лена, не отпуская горячей руки Обнорского, провела его по лестнице на
второй этаж - вилла казалась тихой и абсолютно безлюдной, видимо, остальные
члены экипажа либо уже спали, либо, что было более вероятно, отправились
гулять по вечернему городу.
Они зашли в небольшую комнату, где Андрей снова начал мычать что-то
невнятное, не зная, куда деть руки. Лена еле заметно улыбнулась и приложила
указательный палец к его губам. Обнорский замер. Она приблизила к нему свое
лицо так, что он начал тонуть в ее глазах, и спросила шепотом:
- Скажи мне... Тогда, в Адене, в сентябре... Это был ты?
Андрей с усилием сглотнул вставший в горле ком, глубоко вздохнул и
кивнул:
- Я... Понимаешь, я тебе сейчас все объясню... Она снова не дала ему
договорить, только на этот раз рот Обнорскому закрыл не палец, а ее губы -
мягкие, влажные, какие-то необыкновенно вкусные. Обнорский обомлел и понял,
что его целуют, лишь тогда, когда язык Лены раздвинул ему зубы, а ее руки
охватили его шею, - только после этого он прижал Лену к себе и почувствовал,
как она дрожит...
Их поцелуй был долгим и нежным, точнее, это был не один поцелуй, а
великое множество - Андрей и Лена, казалось, просто боялись разомкнуть губы
и пили, пили, пили друг друга...
Постепенно Обнорский начал поглаживать ее грудь под свитером - Лена не
сопротивлялась, не била его по рукам, наоборот, она стала отвечать на его
поцелуи еще более страстно, а потом сама начала расстегивать пуговицы на
рубашке Обнорского... До кровати они дойти не успели... как только Лена
осталась в одних туфлях, Андрей вошел в нее прямо посреди комнаты, не
чувствуя, как скользят по его бедрам на пол брюки... Он вообще перестал
что-либо ощущать, кроме влажной теплоты внутри ее тела. Он словно вылетел за
грань времени и пространства...
Спотыкаясь и путаясь в разбросанной на полу одежде, они, так и не
размыкая объятий, добрели наконец до узкой кровати и упали на нее... Перед
глазами Обнорского плыли какие-то звездочки и круги, откуда-то из
подсознания выплыла фраза "небо в алмазах", смысла которой он раньше не
понимал...
Чуть отдышавшись, они начали благодарить друг друга поцелуями, губы Лены
перешли на его грудь, потом на живот, а потом "небо в алмазах" снова
обрушилось на Андрея...
Они лежали абсолютно неподвижно, мокрые от пота и обессиленные. Но в этой
обессиленности не было опустошенности - наоборот, они словно заряжали друг
друга энергией и жаждой жизни. Окна комнаты, в которой они лежали, выходили
в сад, там в теплой темноте еле слышно шелестели, словно переговаривались
между собой, бугенвиллеи, агавы, пальмы и апельсиновые деревья. Сказочно
хорошо было Обнорскому, пожалуй, ему никогда еще не доводилось так "уехать"
с женщиной, и тем более с женщиной, которую он еще не успел толком узнать и
изучить.
Внезапно Андрей нахмурился: ему вдруг подумалось, что вот он балдеет в
жаркой постели с прекрасной, удивительной, до одури желанной женщиной, а
Илья лежит один в холодной земле на Домодедовском кладбище... Обнорский
закусил губу и потянулся за сигаретами к валявшейся на полу рубашке.
Закурив, он отошел к приоткрытому окну и оглянулся - Лена разметалась на
кровати поверх простыней, ни капли не стесняясь своей наготы, и пристально
смотрела на Андрея. Он кашлянул и, снова отвернувшись к окну, глухо сказал:
- Тогда, в Адене... Понимаешь, мы не могли...
Легко встав с кровати и подойдя к Обнорскому, Лена вынула у него из руки
сигарету и затянулась. Положив голову ему на плечо, она вздохнула и
прошептала:
- Не объясняй ничего. Я потом все поняла... У вас было специальное
задание?
Андрей осторожно пожал плечами и погладил ладонью ее волосы.
- Можно, наверное, сказать и так... Хорошо, что мы на вас тогда
натолкнулись...
- Судьба, наверное, - кивнула Лена. - Там, на этой площади, все так
быстро случилось, что я даже испугаться толком не успела... А второй парень,
который с тобой тогда бы, он тоже - наш?
- Был наш, - вздохнул Обнорский. - Назрулло его звали, он в Йемен из
Душанбе приехал, как и я - на стажировку... Убили его в тот же день,
вечером... Мы на засаду нарвались, он меня успел на землю толкнуть, а сам...
Хорошо хоть, не мучился - пуля ему точно между глаз вошла...
Андрей почувствовал, как Лена начала мелко дрожать - то ли от прохладного
ночного воздуха, вливавшегося из приоткрытого окна в комнату, то ли от
воспоминаний...
- Слушай, - спросил Андрей, - с тобой тогда еще одна девушка была,
кажется, ее Тамарой звали... Как она?
- Уволилась из авиаотряда, как только добрались до Москвы. Долго в
клинике неврозов лежала... Сейчас замужем, сынишке два года... Мы редко
перезваниваемся...
Обнорский кашлянул и искоса глянул в полузакрытые глаза Лены.
- А ты... Ты не замужем? Я ведь даже фамилии твоей не знаю...
Она улыбнулась и подняла голову с его плеча.
- Ратникова моя фамилия. Насчет мужа... - Она немного запнулась, но
быстро продолжила:
- Я не замужем.
- Официально или по жизни? - Обнорский, естественно, заметил ее заминку и
с удивлением ощутил легкий укол ревности. Для него это было нехарактерно - и
Виола, и разные его любовницы просто бесились оттого, что Андрей ни капли их
не ревновал, они считали, что это показатель того, насколько ему было
наплевать на них. Когда-то он, кажется, ревновал Машу... Но это было очень
давно.
- В обоих смыслах, - ответила Лена и взглянула на Обнорского с легким
прищуром. - А как твоя супруга поживает? Ее, кажется, Виолеттой зовут?
Андрей от неожиданности обжегся сигаретой, которую как раз решил забрать
у Лены. Чертыхнувшись, он швырнул окурок в сад, тряся обожженными пальцами.
- Ни фига себе... А откуда, собственно, товарищ Ратникова, вы знаете мою
жену? Кстати, бывшую... Хотя мы еще не развелись официально. А по жизни
разошлись год назад...
Лена взяла ладонь Обнорского в свои руки и медленно провела языком по
обожженным пальцам. Андрею еще никогда прежде женщины руки не целовали, и
потому он был не в курсе того, что они у него эрогенная зона, - на
прикосновение ее язычка к пальцам немедленно отозвалась совсем другая часть
его тела. Лена, прижимавшаяся крутым бедром к его животу, почувствовала это,
подняла голову и улыбнулась.
- В восемьдесят восьмом я была в Ленинграде - к дальней родственнице
заезжала. Решила зайти на твой факультет - узнать хоть что-нибудь про тебя.
В твоем деканате секретарша - кажется, ее звали Женей - все мне подробно
рассказала... Даже более чем - очень эмоциональный разговор получился...
Обнорский только крякнул в ответ, хорошо представляя, что именно и в
какой тональности могла рассказать про него деканатская секретарша Женя.
Незадолго до выпуска у него с ней "случился грех", она, видимо, на что-то
рассчитывала и даже по собственной инициативе, печатая дипломные вкладыши,
поставила Андрею по ивриту "отлично" вместо реально полученного им когда-то
"хорошо". Но, несмотря на такую самоотверженность, "грех" дальнейшего
развития не получил, и Женя, видимо, на него сильно обиделась.
Уходя от скользкой темы, он начал целовать ее между лопаток и гладить
рукой по ногам, постепенно подбираясь к низу живота.
- Подожди... Андрей... - внезапно севшим голосом выдохнула она, но сама
не смогла себя сдержать: коротко всхлипнув, Лена полностью повернулась к
нему ягодицами, прогнулась в спине и чуть наклонилась вперед, раздвигая
ноги... Обнорский ворвался в нее сзади, придерживая Лену одной рукой за
груди, а другой за живот.
Нет, все-таки с ним творилось явно что-то необычное - он старался
двигаться очень осторожно и все время думал о том, насколько хорошо и
приятно ей, - с другими женщинами Андрей был раньше намного более
эгоистичен. Задыхаясь от переполнявшего его желания, он все-таки сумел
дождаться, пока кончит она, и лишь потом позволил улететь себе, бормоча
что-то бессмысленно-ласковое на трех языках сразу... Он долго не выходил из
нее, а потом поднял Лену на руки и отнес на кровать, сам присел на краешек и
легко погладил ее по волосам.
- Леночка... Можешь мне не верить, но я все эти годы вспоминал о тебе...
Какое счастье, что мы встретились...
Не надо было ему произносить слово "счастье" оно, словно какой-то
звуковой код, сразу вызвало воспоминание об Илье, прошедшее черной стрелой
через мозг Обнорского. Новоселов уже никогда не сможет испытать счастья
слияния с желанной женщиной - в лучшем случае ему уготован вечный покой. И
Андрею счастья не видать - пока он не сделает то, что должен сделать.
Должен.
Лена словно почувствовала возникшее напряжение, дотронулась прохладными
пальцами до его лица и тихо спросила:
- Что с тобой? Тебя что-то гнетет? Ты как будто ушел куда-то...
Обнорский долго молчал, повернув к окну закаменевшее лицо. Наконец он
вздохнул и сказал то, чего говорить не хотел и не собирался:
- У меня был друг... Еще с тех времен, с Адена. Два с лишним месяца назад
он умер - здесь, в Триполи, в своей квартире. Якобы покончил с собой -
письмо оставил...
Лена молчала, ее пальцы чуть подрагивали на бедре Андрея. Обнорский
нагнулся, поднял с пола пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и продолжил:
- Я в самоубийство не верю. Во-первых, не таким он был парнем, чтобы вот
так, как таракана, газом себя травить... А во-вторых, в письме этом есть
одно очень странное место, как будто он сигнал тревоги подавал... Такие вот
пироги...
Сигарета сгорела до фильтра в несколько затяжек, но Андрей не замечал
этого, продолжая неподвижно сидеть, глядя в темноту за окном.
- Может быть, тебе стоит поговорить об этом с вашим офицером
безопасности? - еле слышно спросила Лена.
- Нет, - покачал головой Обнорский. - Не стоит. Во всяком случае, пока. В
этой истории слишком много непонятного. Сам Илья говорить с особистом не
стал - возможно, просто не успел, но может быть, и не хотел. Я не знаю
почему, но думаю, что какие-то основания для этого у него были. Поэтому я
должен сначала попробовать разобраться сам. Понимаешь?
Лена неуверенно кивнула:
- Понимаю... Он был очень... дорог тебе? Андрей грустно усмехнулся и
полез за новой сигаретой.
- Дорог... Да, наверное, можно сказать и так, хотя одним словом всего не
объяснишь. Илья в Йемене мне жизнь спас... Хотя не в этом дело... Понимаешь,
он таким парнем был... Настоящим. Мы не виделись несколько лет, только
перезванивались - и то уже здесь, в Ливии... Но это ничего не меняет.
Знаешь, только после его смерти я понял, кем он был для меня все эти годы.
Жаль, что все это понимаешь, когда человека уже нет... Я... Я должен все
проверить и выяснить. Потому что он поступил бы именно так. Я это знаю.
Андрей говорил короткими фразами, впервые формулируя вслух мысли, не
дававшие ему покоя с того самого дня, когда он пришел на могилу Новоселова
на Домодедовском кладбище. Говоря, он испытывал очень странное, трудно
объяснимое ощущение - словно с каждым произнесенным словом постепенно
освобождается от чего-то, от какого-то морока, злого заклятья... Он словно
просыпался после многолетней тяжелой спячки, чувствуя, как вливается в него
некая странная сила...
Лена села на кровати и обняла Андрея, прижимаясь грудью к его плечу.
- То, что ты хочешь сделать... Это опасно?
Обнорский пожал плечами и осторожно убрал упавшую Лене на лоб длинную
светлую прядку волос.
- Не знаю, хорошая моя... Может быть. Она коснулась губами его щеки и
прошептала:
- Андрей... Я могу тебе как-то помочь? Я очень хотела бы...
- Ты? - удивился Обнорский. - Ты мне и так уже очень помогла, Леночка.
Тем, что мы встретились. Тем, что мы вместе...
Внезапно он осекся: ему пришло в голову, что в складывающейся ситуации
ему вполне мог бы пригодиться экстренный канал связи с Союзом - мало ли что
там может понадобиться. А Лена как раз таким каналом вполне могла бы быть...
Он не успел додумать эту мысль до конца - вдруг стало стыдно, что он,
начиная просчитывать возможные варианты, отводит Лене роль какого-то
канала... Вовлечь ее в эту историю означало бы подвергнуть возможной
опасности. Но такой случай... А если действительно что-нибудь понадобится?
Он посмотрел ей в глаза - в темноте они казались еще больше, чем на
свету, - и, мысленно ругая себя последними словами, медленно сказал:
- Не знаю... Посмотрим, как карта ляжет, может, и действительно...
Обнорский снова замолчал, раздираемый противоречивыми чувствами. Нет,
все-таки сильно он изменился с тех пор, когда шесть лет назад впервые увидел
Лену... Она словно поняла его сомнения и прижалась к его плечу еще сильнее.
- Не думай ни о чем. Делай то, что считаешь нужным. Я с тобой ничего не
боюсь - и тебе легче будет, если ты будешь знать, что не один. А я теперь в
Триполи часто бывать буду - в Шереметьеве блат появился, можно
попользоваться... И ребята из экипажа только рады будут - нам ведь за каждый
день здесь суточные в валюте идут, за такие пересменки наши на что угодно
готовы.
Обнорский поцеловал ее в губы и крепко прижал к себе. Лена, задохнувшись
от поцелуя, тихонько вскрикнула и засмеялась:
- Ох! Раздавишь же! Если тебе силу девать некуда, то я найду ей лучшее
применение.
- Это пожалуйста, это сколько угодно, красавица ты моя неземная, -
забормотал Андрей, осторожно пытаясь ладонью раздвинуть ей ноги.
Но на этот раз Лена вывернулась из его рук и вскочила с кровати.
- Нет, все, хороший мой, а то я сознание потеряю... Да и наши уже вот-вот
должны вернуться. Не торопись, у нас с тобой не последний раз... Я тебя
теперь так просто не отпущу, имей в виду.
- Не отпускай, - улыбнулся Андрей, нагибаясь с кровати к разбросанной на
полу одежде. - Тебе я сдаюсь без боя.
- Посмотрим, посмотрим, - шутливо проворчала Лена, ловко и быстро приводя
себя в порядок, надевая юбку и свитер прямо на голое тело. - Все вы так
говорите...
И снова Обнорского кольнула ревность - он, конечно, понял, что она шутит,
но от последней ее фразы ему вдруг представились какие-то другие мужики,
непонятно что говорящие женщине, которую он не хотел отдавать никому. Лена
эту реакцию заметила и улыбнулась довольно и лукаво.
- Хочешь выпить? - Она отошла к небольшому серванту в углу комнаты и
открыла дверцу бара - в нем стояло несколько весьма аппетитных на вид
бутылок.
Выпить Обнорскому очень хотелось, и он уже было кивнул, как вдруг словно
со стороны услышал свой собственный голос:
- Нет. Спасибо, но я, пожалуй, уже попил - на много месяцев перед. Пора
трезветь. А откуда, кстати, такое богатство? В Джамахирии сухой закон
отменили?
Лена рассмеялась и закрыла бар.
- Это нам из посольства подкидывают, у дипломатов особое снабжение... Они
- нам, мы - им что-нибудь из Союза привозим. Натуральный обмен...
Прощаясь, они еще долго целовались, договаривались встретиться на
следующий день, потом Андрей ушел с виллы, так и не увидев на ней никого из
сотрудников Аэрофлота. До гостиницы он добрался уже во втором часу ночи. В
администраторской, мимо которой ему пришлось пройти, несмотря на позднее
время, еще сидела Алла Генриховна. Супруга начфина окинула его осуждающим
взором, но ничего не сказала.
Дома так никого и не было - Кирилл, видимо, где-то загулял, - и Андрей, в
одиночестве наскоро перекусив на кухне, лег спать. В эту ночь он спал
спокойно и глубоко, кошмары не потревожили его ни разу.
Утром его разбудил протяжный крик муэдзина, вылетавший из динамиков
новой, недавно построенной напротив гостиницы мечети. Андрей вскочил с
постели, быстро умылся и побежал в столовую на завтрак. Кормили в столовой
очень даже неплохо, официантками, поварихами и посудомойками здесь работали
жены советских офицеров. Чтобы получить место в столовой, им приходилось по
несколько месяцев простаивать в своеобразной "живой очереди". Как ни
малопрестижна была эта работа для женщин, большинство из которых имели
институтские и университетские дипломы, но все же за нее платили какие-то
деньги, ну и, опять же, время шло быстрее. Ведь если только сидеть в
квартире и ждать мужа с работы - свихнуться от скуки можно.
После завтрака Обнорский заскочил в Аппарат, узнал, что его официальное
представление генералу Кипарисову и полковнику Сектрису состоится в 16.00, и
вернулся в гостиницу. В своей комнате он сел за маленький письменный стол,
положил перед собой чистый лист бумаги, авторучку, достал сигарету и глубоко
задумался. Фактически он оказался в роли сказочного персонажа, перед которым
стояла задача "пойти туда - не знаю куда, принести то - не знаю что". И тем
не менее с чего-то надо было начинать.
Обнорский нарисовал в центре листа большую букву "И" и закурил, глядя на
нее. Неожиданно ему вспомнились слова большевистского лидера Кирова. Много
лет назад в турпоездке в заполярном Кировске Андрея от скуки занесло в
домик-музей Сергея Мироновича, где он, слоняясь по комнатам, наткнулся на
плакат с цитатой: "Гора только издалека кажется неприступной, а подойди к
ней, начни взбираться - сам не заметишь, как окажешься на вершине". А
большевики, надо отдать им должное, цели достигать умели.
Цель. Нужно определить цель...
Обнорский обвел букву "И" квадратной рамкой и начал внутренний разговор с
самим собой:
"Итак... Вариант добровольного самоубийства мы отбрасываем. Значит, Илью
вынудили уйти из жизни. Кому и зачем это могло понадобиться? Ливийцы... Нет,
в это как-то не очень верится... Если Илья, предположим, выполнял какую-то
деликатную работу, не понравившуюся местному Истихбарату, не стали бы они
гасить его так - слишком сложно, слишком мудрено. Если уж они действительно
решили бы Илью убрать (хотя зачем - выгоднее же задержать, подловив на
чем-нибудь, а потом торговаться с советской стороной), то скорее всего был
бы вариант "несчастный случай" или - нападение на улице каких-нибудь
уголовников... Тем более что Новоселов умер в выделенной ему квартире в
советском городке в Гурджи - там же все на виду, все друг друга знают...
Чужих ливийцев обязательно заметили бы... А если они наехали на него где-то
в другом месте? Шантажировали? Ну да, а потом отпустили домой, чтобы он там
газом подышал, - нет, это ерунда, Илья обязательно пошел бы к особисту. Да и
вообще - не стал бы Истихбарат такой дурью маяться... Всякое, конечно,
бывает, но это направление маловероятно. Маловероятно..."
Андрей встал из-за стола и начал ходить по комнате из угла в угол.
"Продолжим. Предположим, его убрали наши... Зачем? Допустим, Илья сунул
нос куда-нибудь не туда, Системе это не понравилось и... Могли наши
комитетчики или грушники сварганить инсценировку самоубийства? Теоретически,
конечно, могли, эти ребята еще и не такое могут... Но опять же - зачем?
Зачем Системе городить такой огород, если Новоселова легко можно было бы
просто отозвать из Ливии в Москву под каким-нибудь предлогом, там все, что
нужно, из него выпотрошить и уж только потом... Это если Илья где-то
перебежал дорогу конторе, то есть организации... А если он влез в частные
дела каких-нибудь частных лиц? Вот тут уже теплее... Частная инициатива -
это совсем другое дело, за частной инициативой не стоит Система, а только в
лучшем случае несколько человек... Частная инициатива..."
Обнорский снова сел за стол и обхватил голову руками.
"Здесь у меня появляется хоть какой-то шанс. Систему в одиночку не
переиграешь, это только в фильмах бывает, а вот частника... С частником
можно попробовать потягаться... А вдруг это все-таки Система?.."
Андрей закурил новую сигарету и откинулся на спинку стула. Никакого опыта
оперативно-следственной работы по раскрытию убийства (а вынуждение к
самоубийству - это то же самое убийство) у него не было. Правда, в отпуске
он все же не только пил водку, но и осторожно попытался проконсультироваться
по методике раскрытия преступлений у Сереги Челищева (он все же следователем
горпрокуратуры работал, как раз, кстати, убийства расследовал) и Женьки
Кондрашова - опера угрозыска. Ребята думали, что Обнорским движет обычное
любопытство дилетанта, и отвечали на его вопросы в основном шуточками, но
тем не менее что-то все же рассказали.
Как там у них по науке-то? ""Сначала нужно танцевать от места совершения
преступления" - так, кажется, Серега говорил? Значит, нужно внимательно
осмотреть квартиру Ильи? Это нам не подходит. Осматривать нужно было сразу
после его смерти, а сейчас там уже другая семья живет, квартир в Гурджи не
хватает... Стало быть, место осматривать мы не будем - и смысла особого нет,
реальной возможности." Нет, можно, конечно, познакомиться с семьей, которая
там теперь, напроситься в гости... Но - смысл? Только время тратить и
ненужные подозрения у разных людей вызывать... Так... Поехали дальше.
"Отработка ближайшего окружения"... Мне нужно шаг за шагом изучить весь
образ жизни Илюхи в Триполи, узнать, как к нему относились, были ли у него
какие-то конфликты, установить его знакомства... Необходимо узнать, замечал
ли кто-нибудь в его поведении какие-то отклонения от нормы, а если такие
случаи были - чем они вызывались... Хорошо. Но начинать нужно все-таки с его
контактов..."
Обнорский нарисовал вокруг буквы "И" несколько квадратиков и провел к ним
стрелки.
"Контакты... Какие проблемы у меня могут быть при выявлении круга его
знакомств? Самые очевидные: во-первых, если начать спрашивать всех подряд, у
меня могут резонно поинтересоваться - твое-то какое дело, милый? Может
возникнуть такой вопрос? Элементарно... Во-вторых, народ здесь зашуганный,
хабиры запросто меня за шпиона примут и особисту стуканут - со всеми, как
говорится, вытекающими... Надо это мне? Нет, мне это как раз не надо.
Значит, интересоваться нужно осторожно, как бы случайно, невзначай..."
Андрей глубоко вздохнул - хорошо киношным сыщикам: пришел к людям в
пиджаке, с галстуком и красной книжкой, скроил морду позначительнее - и вс„
тебе немедленно рассказывают... А здесь - попробуй-ка... Пойди туда - не
знаю куда, принеси то - не знаю что...
Обнорский вдруг почувствовал, как на него наваливается усталость, видимо,
этим и воспользовалась подленькая мысль, скользнувшая в мозг: "А может, и не
стоит во всем этом копаться? Илью уже не вернешь, стена лбом не
прошибается..."
Андрей вскочил и сердито замотал головой - мыслишка сразу же исчезла,
словно испугалась его реакции. Обнорский помахал руками, поприседал,
несколько раз нанес удары ногами невидимому противнику и почувствовал, что
кровь быстрее побежала по жилам. Он сходил на кухню, включил электрочайник и
бросил в найденную в буфете чашку две ложки растворимого кофе, привезенного
из Союза.
Горячий кофе (хоть и дерьмовый) взбодрил его. Андрей вспомнил, какой кофе
они с Ильей пили в Йемене - настоящий, крепкий, после маленькой чашечки,
выпитой в пять вечера, трудно было уснуть и за полночь...
Он вернулся к столу и снова склонился над листом бумаги.
"Допустим, Илюхины связи я потихонечку установлю. Что дальше? Как пишут в
детективах, нужен мотив убийства. В нашем случае - мотив доведения до
самоубийства, что сути дела не меняет. Все равно все упирается в мотив.
Мотив... В нем ключик к разгадке, только где его искать? Кому мог помешать
Илья? Из-за чего вообще убивают?"
Андрей нарисовал в свободном нижнем углу листа цифру "I" и прикрыл глаза.
"Во-первых - из ревности. Ребята говорили, что этот мотив до сих пор один
из самых популярных. Мог Илья здесь с кем-нибудь схлестнуться из-за
какой-нибудь женщины? Маловероятно, но мог. Сколько он здесь успел пробыть?
Почти четыре месяца. Вполне достаточный срок, чтобы сперма в башку ударила -
тем более что именно в первые месяцы тяжелее всего без бабы. Потом как-то
привыкаешь, а сначала - просто беда. Ну, предположим, не удержался и трахнул
здесь кого-то, чью-нибудь жену. Об этом узнал муж и... И что? Уговорил уйти
из жизни, чтобы не разрушалась ячейка советского общества? Бред какой-то. Не
складывается. Хотя..."
Обнорский вдруг вспомнил две переводческие байки, рассказанные ему кем-то
из коллег в Краснодаре. В одной речь шла о жене какого-то хабира, которая в
кого-то втрескалась и на этой почве однажды застрелила собственного мужа из
его же пистолета. Самое любопытное заключалось в том, что вся эта история
впоследствии была представлена самоубийством. Андрей уж и не помнил, как
этой женщине удалось выкрутиться, но ее в результате никто ни в чем обвинить
не смог. Или не захотел... Скорее всего не захотели "волну поднимать",
все-таки самоубийство - это, конечно, плохо, но убийство в группе советских
специалистов за рубежом - просто полный мрак.
Другую байку он помнил лучше, ее рассказывал тот майор Доманов, который
объяснял Андрею тонкости, связанные с возрастом женщин. Дело было, кажется,
в Сирии. Или в Ираке? Не так уж это и важно. Короче говоря, у одного
веселого парня, молодого перспективного военного переводчика, начался роман
с женой некоего хабира, причем дама была уже, что называется, не девочкой -
чуть ли не на пятнадцать лет старше этого переводяги. В общем, трахались они
себе и трахались, все было очень хорошо, пока срок командировки переводчика
не подошел к концу. В день отъезда собрал он чемоданчики и из дома вышел к
автобусу - в аэропорт уже пора было отправляться, - а в этот момент хабирша,
любовница его, с восьмого этажа головой вниз ему под ноги бросилась.
Она в том же самом доме жила, что и парень этот... Хабирша, естественно,
умерла - до больницы довезти не успели. А переводягу отовсюду
поисключали-повыгоняли, говорят, он спился потом совсем... Больше всего в
этой грустной истории Обнорского, помнится, поразило то, что так же
повыгоняли-поисключали отовсюду и мужа - хотя его-то вроде бы за что? За
утраченную бдительность и халатность, приведшую впоследствии к гибели члена
семьи военнослужащего?
Андрей грустно усмехнулся - тут ему в голову полезли еще какие-то байки
переводяг про любовь и ревность: как в Мозамбике "шведская семья"
образовалась, как в Алжире два старших лейтенанта женами махнулись,
вспомнилась и йеменская дуэль на топорах двух летчиков из Бадера. В общем,
не стал Обнорский зачеркивать нарисованную на листе цифру "1", но рядом с
ней поставил вопросительный знак.
Нарисованная им под единицей двойка обозначала убийство из корыстных
соображений.
"Это совсем нереально. Что с Ильи было взять? Йеменские денежки у него
давно кончились, на "Выстреле" он получал - только-только на еду хватало, а
в Ливии всего ничего пробыл. Не на что у Новоселова было зариться. Если он
только не нашел древний финикийский клад где-нибудь в Сабрате во время
экскурсии. Нет, денег у Ильи быть не могло - таких, чтобы из-за них его на
тот свет отправить..."
Андрей тонкой линией перечеркнул двойку и нарисовал цифру "З".
"А если все-таки спецслужбы? Новоселов был ключевым фигурантом в
какой-нибудь сложной комбинации, и... И что? Нет, это ерунда. Не такой уж
важной птицей был Илья... Какие, в жопу, спецслужбы? Он был обычным
переводчиком, сидел себе на "Выстреле", потом поехал в Ливию на заработки...
Если бы он после окончания ВИИЯ попал бы в ГРУ или КГБ, то обязательно на
пару лет исчез бы из поля зрения, а он никуда не исчезал - ребята от него
регулярно приветы передавали... Малореально".
Перечеркивать тройку Обнорский все же не стал, но поставил рядом с ней
два вопросительных знака, обозначавших крайнюю степень сомнения.
"Но что же тогда? Если не ревность, не корысть и не спецслужбы - тогда
что? Что-то другое. Другое..."
Андрей нарисовал цифру "4" и несколько раз подчеркнул ее... Ответ на
вопрос, чем могло быть это "другое", надо было искать в связях Ильи.
Круг замкнулся, не принеся Обнорскому никаких открытий. Он почувствовал,
как его неудержимо потянуло в сон, и решил прилечь на кровать - вроде и не
делал ничего, только за столом сидел и из угла в угол ходил, а вымотался
так, будто огород перекапывал. Даже в пот бросило...
Уже задремывая, Андрей задал себе еще один вопрос:
"Как все-таки можно было заставить Илью добровольно покончить с собой
прямо накануне приезда в Триполи Ирины? Ирина..."
Какая-то мысль мелькнула у него в мозгу, но уцепиться за нее Обнорский не
успел - он уже спал, свесив с кровати руку...
Во сне он увидел Назрулло и Илью - они сидели в каком-то огромном зале за
столом из черного мрамора и играли в коробок. Андрей попытался крикнуть им
что-то, но у него пропал голос, махнуть рукой тоже не получилось - не
поднималась рука... А ребята не замечали его - подкидывали коробок один за
другим над черной полированной поверхностью и беззвучно смеялись - молодые,
красивые, оба в чистой йеменской, песочной форме... Обнорский, не
предпринимая больше попыток привлечь их внимание, долго смотрел на ребят,
пока их фигуры не растаяли в появившемся откуда-то в зале голубоватом
тумане. Андрею не было страшно, хоть он даже во сне помнил, что Илья и
Назрулло - уже в стране мертвых. Обнорский только удивился, что они сидят
вместе - ведь один был потомком христиан, другой - мусульман. Вроде бы
разные у них загробные миры должны быть... Или не добрались до них еще
ребята, ждут чего-то?..
Разбудил его громкий стук в дверь - Андрей ошалело подскочил на кровати и
бросился открывать. На пороге его комнаты стоял незнакомый парень в ладно
сидящей светлой легкой форме, естественно, без знаков различия. Парень был
на полголовы пониже Обнорского, его, наверное, можно было бы назвать
красивым, если бы не излишняя рыхлость фигуры и чуть слащавое выражение
лица. Кудрявые темно-русые волосы и розовые гладкие щеки делали его похожим
на слегка повзрослевшего херувима. Херувим протянул ему руку и улыбнулся,
обнажая мелкие ровные зубы:
- Здорово! Обнорский? Меня Кириллом зовут, соседями теперь будем!
Выродин излучал дружелюбие и приязнь радушного старожила к новому соседу.
Однако долгого разговора по случаю знакомства не получилось - Кирилла,
оказывается, поймали по дороге в гостиницу, референт велел посмотреть, не
уснул ли там Обнорский: через пятнадцать минут его Киприсову с Сектрисом
представлять, а его все еще нет в Аппарате.
Андрей глянул на часы и чертыхнулся - долго же он проспал - на обед
опоздал, на представление начальству почти опоздал. За минуту он переоделся
в такую же, как у Кирилла, светлую форму; несмотря на то, что на дворе стоял
октябрь, в Триполи было еще довольно тепло. Застегивая на ходу широкий
ремень брюк, Обнорский помчался вниз по лестнице и выскочил из гостиницы,
едва не сбив с ног степенно входившую в нее Аллу Генриховну, - разминуться
удалось в последний момент. Впрочем, если бы они столкнулись, то неизвестно
еще, кто кого сбил бы с ног, - монументальные формы супруги начфина навевали
ассоциации с гордым авианосцем, который не протаранить всяким там
крейсерам...
Петров только укоризненно головой покачал, когда Андрей, запыхавшись,
ввалился в референтуру. Обнорский оправил рубаху, пригладил волосы и развел
руками:
- Виноват, товарищ подполковник, сморило... Референт хмыкнул и повел его
в генеральскую приемную, там еще никого не было, но генералы и полковники -
они ведь не опаздывают, а задерживаются...
Церемония представления новому начальству прошла довольно быстро -
генералу Кипарисову явно было не до какого-то там переводчика, поэтому
официальная часть завершилась за три минуты. Зато полковник Сектрис,
попросивший звать его Романом Константиновичем, после того как ушел генерал,
не отпускал Андрея долго - расспрашивал о его биографии, о родителях, жене,
много и высокопарно рассказывал о задачах пехотной школы в деле
строительства ливийских вооруженных сил. Обнорский кивал, стараясь вовремя
подавлять зевоту и делать вид, что ему очень интересно. Полковник и впрямь
был "душевным дедушкой" - есть такой тип полковников, они своим ласковым
занудством способны довести подчиненных до истерики быстрее, чем иные
солдафоны - матерным рыком.
Освободился Андрей только в шесть вечера, когда к Аппарату подъехал
советский "пазик" с русским водителем, забиравший всех гурджийских из Хай
аль-Акваха. Не евший с самого утра Обнорский с удовольствием поужинал в
столовой и пошел переодеваться в гражданку - вечером его ждала Лена, и от
предвкушения встречи Андрею хотелось петь...
Правда, на этот раз на втором этаже виллы было довольно людно - в комнату
Лены Обнорский прошмыгнул незамеченным, но за дверями остальных комнат
слышались голоса и смех.
- Наши гуляют, - пояснила Лена. - У инженера день рождения, я сказала,
что у меня голова болит... Но все равно надо будет зайти - неудобно...
Обнорский сморщил нос и с намеком посмотрел на кровать - Лена замахала
руками:
- Ты что, слышно же будет, у меня командир строгий...
Но Андрей смотрел на нее такими умоляющими глазами, что она не выдержала
и согласилась:
- Ну что с тобой делать? Подожди, я сейчас дверь закрою... Только ради
бога - тише...
- Как закажете, мадам, - шепотом возликовал Обнорский. - Могем медленно и
печально, но с сохранением качества. Владеем новейшими технологиями.
Лена фыркнула и, закрыв дверь на два оборота ключа, начала медленно
раздеваться.
- Что-то ты быстро резвиться начал, паренек... Вчера пэкал, мэкал,
заикался, стеснялся, а сегодня - смотри-ка... Просто Казанова какой-то... и
откуда что берется?
- Это у меня как раз от скромности, - пояснил Обнорский. - Ее, так
сказать, обратная сторона.
Его голос осекся, потому что она как раз в этот момент расстегнула
лифчик. Андрею стало трудно дышать, ему уже было не до ерничества. Лена,
прекрасно видя, какое впечатление производит на парня ее обнаженная фигура,
казавшаяся в полумраке комнаты матовой, насмешливо прищурилась и прошептала:
- Ну, что же вы замолчали, молодой человек? Юмор иссяк? Одна скромность
осталась? Так мы не договаривались... Где же ваши "новейшие технологии"?
Обманули бедную девушку, а я вам так верила...
Обнорский шагнул к ней и закрыл рот поцелуем, потом легко поднял ее на
руки и начал покачивать.
- Осторожно, что ты... Уронишь, я ведь тяжелая... Андрей...
- Не уроню... Своя ноша, как известно... Леночка... В этот раз они
отдавались друг другу настолько бережно и осторожно, замирая от малейшего
скрипа кровати, что изнемогли намного быстрее, чем накануне. Лена душила
свои всхлипы и стоны подушкой, а Обнорский до боли стискивал зубы, чтобы не
потерять окончательно голову и не зарычать от избытка переполнявших его
эмоций...
Когда они оба уже не в силах были даже пошевелиться, Лена, обнимая его за
шею, прошептала:
- Завтра покомфортнее будет... У нас здесь в саду есть маленький гостевой
домик - для начальства. Но поскольку начальство из Москвы наезжает раз в год
по обещанию, он почти все время стоит пустой. Чистоту и порядок в нем
поддерживает моя давняя подружка - она раньше тоже стюардессой летала, пока
за одного нашего чиновника не выскочила, теперь вместе с ним тут, в Триполи,
второй год уже... Я с ней почти договорилась - завтра она мне ключи даст,
только свет там просила не зажигать, чтобы никто ничего не заметил...
- Круто... Это просто круто, воздухоплавающая ты моя... И везде-то у нее
блат - и в Москве, и здесь, в Триполи, просто диву даешься, откуда такие
возможности у скромной стюардессы... Это подозрительно, гражданочка, это
наводит на размышления... Может, ты шпионка?
Андрей балагурил и дурачился, как ребенок, целуя ее живот и груди - ими
он был настолько увлечен, что не заметил странного, напрягшегося при
последних его словах взгляда, которым она посмотрела ему в затылок...
Впрочем, возможно, напряжение это было вызвано необходимостью очередной раз
сдержать стон - язык Обнорского как раз добрался до ее крупных коричневых
сосков, и Лена снова начала задыхаться...
В гостиницу он вернулся уже за полночь - завел будильник на половину
шестого утра, чтобы успеть помыться, побриться и позавтракать до того, как
за ним заедет автобус, доставлявший каждый день к месту службу
преподавателей и переводчиков пехотной школы, и бухнулся в постель.
В комнате Кирилла Выродина было темно и тихо - то ли лейтенант снова
где-то бродил по гостям, то ли уже спал... "Надо будет побыстрее поговорить
с ним об Илье... Они же на одной базе работали", - успел подумать Обнорский,
уже засыпая.
В оставшиеся до отлета Лены из Триполи дни Обнорский крутился так, что
даже не успел заметить, как они пронеслись. Ранним утром он уезжал вместе со
своими новыми коллегами в пехотную школу и до часу дня переводил там для
офицеров ливийской армии лекции по тактике, технике, вооружению и огневой
подготовке. В школе работали пятнадцать советских офицеров-преподавателей и
пять переводчиков. Поскольку преподаватели читать лекции без переводяг не
могли, получалось, что загружены они ровно в три раза меньше, чем коллеги
Обнорского. Впрочем, полковник Сектрис не давал скучать своим подчиненным,
свободным от занятий, - то заставлял рисовать какие-то схемы, то сам
проводил с ними занятия, то выдумывал еще чего-нибудь. Роман Константинович
очень боялся, как бы ливийская сторона не заподозрила его коллектив в
бездельничанье и не отказалась бы от советских преподавателей, хотя
ливийцам, судя по всему, все эти занятия были "до глубокого фонаря".
- Поймите, товарищи, - каждый день напутствовал Сектрис свой коллектив на
новые свершения. - Два государства сразу оказали нам большое доверие. И мы
должны его всячески оправдывать...
В принципе, народ в школе подобрался неплохой - хабиры уважали
переводчиков, видя, как они пашут, работали все нормально и спокойно, особых
интриг и драм Андрей в первые дни не заметил, да и некогда было замечать: в
короткие перерывы между лекциями он успевал лишь выкурить сигарету и выпить
чашку чая или кофе.
В гостиницу он возвращался около двух часов дня, переодевался и ходил
знакомиться с ее обитателями, стараясь показаться своим парнем и произвести
приятное впечатление. Об Илье он сознательно пока разговоров не заводил,
чтобы не насторожить раньше времени своих новых знакомых. Буквально через
несколько дней нового переводчика пехотной школы знало чуть ли не все
советское население квартала Хай аль-Аквах. Как ни странно, меньше всего за
это время Андрею удалось пообщаться со своим соседом - лейтенант Выродин
словно специально избегал его, в квартире появлялся редко, а порой и не
приходил ночевать.
Правда, вскоре выяснилось, что в аппаратском квартале жили два семейных
однокурсника Кирилла, попавшие, как и он, сразу после окончания ВИИЯ в
Ливию, только к этим ребятам вскоре приехали жены. Андрей решил, что его
сосед пропадает вечерами у своих друзей - холостяки всегда тянулись к
семейным, спасаясь от тоски одиночества. Кирилл, кстати, судя по
обручальному кольцу на правой руке, и сам был женат. Обнорский удивился
было, почему его супруга не приезжает к мужу, но потом вспомнил свою
собственную эпопею с Виолеттой и удивляться перестал - мало ли какие
обстоятельства могли возникнуть в семейной жизни лейтенанта, в каждой
избушке свои погремушки...
Вечерами Андрей несся к своей стюардессе. Лена действительно получила
ключи от гостевого домика, ставшего их гнездышком. За неделю работы на новом
месте и любовных утех (тоже на новом месте) Обнорский похудел на несколько
килограммов, осунулся, но зато по ночам его больше не мучили кошмары.
Возвращаясь с аэрофлотской виллы в гостиницу, Андрей сразу падал в кровать и
спал без задних ног, с трудом просыпаясь утром от звонка будильника...
Когда наступил вечер последнего свидания с Леной (на следующий день она
вместе с экипажем улетала в Москву, а вернуться могла не раньше чем через
три недели), Обнорский втайне даже от самого себя вздохнул с облегчением.
Нет, конечно, красавица стюардесса ему ни капельки не надоела, отнюдь. Более
того, с каждой новой встречей Андрей все сильнее прикипал к Лене, все
сложнее им было насытиться друг другом хоть на несколько часов, они оба как
с цепи сорвались, и это безумие не проходило, наоборот, засасывало их все
глубже и глубже... Все это прекрасно, но Обнорскому было просто физически
тяжело биться сразу на трех направлениях...
После того как Лена улетела, он наконец выспался от души, а отоспавшись,
немедленно снова начал грезить о стюардессе... Правду говорил в Москве
Серега Вихренко, когда они перед отлетом Обнорского в Триполи решили "снять"
девок в кабаке: "Как показывает практика, про запас все равно не
натрахаешься".
За время отсутствия Лены Андрей окончательно вошел в новый коллектив и
полностью освоился в Триполи. На работе у него никаких особых проблем не
возникало, Обнорскому даже нравилось переводить лекции изо дня в день,
особенно полюбил он тактику - ее преподавал подполковник Сиротин, милый,
приятный в общении человек, рассказывавший о своем предмете просто и
интересно. Андрей очень удивился, когда узнал, что с восемьдесят третьего по
восемьдесят пятый год Михаил Владимирович Сиротин командовал мотострелковой
ротой в Афганистане. В принципе, Обнорский обычно безошибочно вычислял
людей, опаленных войной, определял их по выражению глаз, иногда ему хватало
одного взгляда на человека, чтобы понять - этот где-то хлебнул лиха полной
ложкой. Сиротин был исключением, его глаза не таили в своей глубине отблеска
скорби и жестокости, а сам он производил впечатление очень доброго и мягкого
человека.
Михаил Владимирович симпатизировал Андрею и старался так составить
расписание своих лекций, чтобы переводил их Обнорский.
Что касается попыток Андрея выявить какие-то отклонения от нормы в
поведении Ильи Новоселова в последний месяц его жизни, то явных успехов у
него пока не было. Илью знали почти все специалисты и переводчики,
работавшие в Триполи, он был парнем общительным и веселым, легко шел на
контакты и разговоры. Безусловно, Обнорский не мог переговорить со всеми, с
кем Илья хотя бы раз вступал в контакт, это было просто нереально, поэтому
Андрей составил списки трех групп: коллеги Новоселова по работе на авиабазе
"Майтига", его соседи и приятели в период, когда он холостяковал в
гостинице, и его знакомые и соседи по последним двум неделям, когда Илье
выделили квартиру к приезду Ирины в советском городке в Гурджи.
"Отработав" почти треть людей из составленных им списков, Обнорский
ничего интересного не узнал - Илья во всех своих поступках был абсолютно
нормален, спиртом не злоупотреблял, любил посидеть в компаниях, потрепаться
за жизнь, попеть песни под гитару. Все отмечали его заразительную энергию и
смешливость. Ни в какие конфликты ни с кем Новоселов не вступал и денег ни у
кого не занимал. Что касается женского пола, то, как сказал Андрею Володька
Крылов, переводчик из Управления ракетных войск и артиллерии, с которым
вместе Илья холостяковал в гостинице, перемигивался Новоселов с одной
майоршей, официанткой из столовой, но дальше этого дело, судя по всему, не
продвинулось. Илья был достаточно откровенным с Володькой, учившимся в ВИИЯ
на курс позже; в принципе, он был бы не прочь по-тихому перепихнуться с этой
майоршей, но его тормозил старый принцип - "не сри, где живешь". Новоселов
ждал свою Ирину, надеялся на ее скорый приезд и заводить в этой ситуации
роман остерегался - русские жили в Триполи как в деревне, где очень трудно
утаить шило в мешке, вдруг потом кто-то что-то сказал бы Ирине, а жену свою
Илья очень любил. Получив за две недели до своей гибели и приезда жены
четырехкомнатную квартиру в Гурджи, Новоселов почти все свободное время
тратил на ее ремонт и обустройство, доводя загаженное несколькими
поколениями переводчиков жилище до почти идеального состояния: мыл стены,
подбеливал потолки, подклеивал кафель в ванной, крутил какие-то абажурчики
для настольных ламп и настенных бра... Илья работал настолько истово, что
уже за четыре дня до приезда Ирины квартира сияла, как настоящий дворец, -
по словам Крылова, в ней было "чисто, как в операционной". Получалось, что у
Ильи просто физически не могло быть времени ни на тайные романы, ни на
какие-то интриги-конфликты. Занят был человек - готовился к приезду жены.
Готовился, готовился, а потом - взял и отравился... Почему?
Несмотря на то что первые беседы с людьми из составленных Андреем списков
ничего особенно интересного не дали, он не сомневался, что рано или поздно
натолкнется хоть на какую-то зацепку. В конце концов, Илья, при всей своей
положительности и уживчивом характере, был все-таки не ангелом, и уж
Обнорский-то знал это прекрасно. Конечно, люди меняются с годами, но не мог
же Новоселов превратиться в какого-то толстовца, этакого непротивленца злу
насилием. Должен же был ему кто-то не нравиться, кто-то наверняка его
раздражал, кого-то он... И вспылить Илья мог, и наговорить резкостей...
Просто его смерть произошла еще слишком недавно, и все, с кем беседовал
Обнорский, инстинктивно придерживались русской традиции "о покойниках плохо
не говорят". Тем более что Новоселов и в самом деле был славным парнем...
Но ведь назвал же он кого-то козлами в своем последнем телефонном
разговоре с Обнорским. Кого? Андрей понял, что следует изменить тактику
расспросов. Он решил попробовать метод провоцирования собеседника,
сознательно отзываясь об Илье не самым лучшим образом. Как ни странно,
первая же попытка дала результат.
Случилось это за два дня до возвращения в Триполи Лены Ратниковой.
Обнорский заступил тогда помощником дежурного по Аппарату. Дежурными обычно
назначали хабиров из числа старших офицеров, а помощниками - переводчиков.
Дежурство заключалось в суточном сидении у телефона в зданиях Аппарата,
приеме телефонограмм из различных городов и в решении при необходимости
различных мелких проблем, возникающих ежедневно в группах советских военных
специалистов. Дважды - утром и вечером - дежурный докладывал обстановку
Главному, помощник же кроме всего прочего должен был еще слушать местное
радио и просматривать газеты, чтобы составить к вечер сводку последних
новостей в Джамахирии. В день заступления в наряд дежурный и помощник,
естественно на основную свою работу не ездили.
Андрей первый раз тогда заступал помдежем в три польском Аппарате,
поэтому его проинструктировал лично референт. Ознакомив Обнорского с его
обязанностями и правами, Петров улыбнулся:
- Главное - не дрейфь и смотри на генерала со колом. Побрейся как
следует, форму погладь, остальное все по уставу. Шеф, конечно, бывает, что и
не с той ноги встанет, но в принципе - дежурный с помощником у нас в
Аппарате как часть мебели. Если нет ни каких ЧП, то их никто и не замечает.
Поскольку у тебя дебют, я тебя специально на такой день в график по ставил,
чтобы дежурный нормальный попался. С тобой заступает подполковник Бережной
из группы ПВО. Он мужик опытный и понимающий, ребята сколько с ним ни
дежурили - никогда не жаловались.
Бережной и впрямь оказался абсолютно нормальным мужиком - этаким
армейским философом со своеобразным грубоватым юмором. Утром и днем, пока в
Аппарате шастало начальство, он преданно ел глазами разных генералов и
полковников, вскакивал, истово рапортовал, вытягиваясь в струнку, а когда,
ближе к вечеру все наконец разошлись, подполковник расстегнул пуговицы на
форменной английской курточке (в ноябре Ливии все перешли на зимнюю форму
одежды - зеленые короткие кители и того же цвета брюки) и сказал, зевнув:
- Расползлись наконец-то... Дармоеды. Дармоедами он назвал аппаратчиков
не случайно Дело в том, что ливийцы платили Советскому Союзу деньги только
за специалистов и переводчиков, работавших непосредственно в воинских частях
и военных учебных заведениях, заключая так называемые дополнительные
соглашения на позицию каждого офицера. Создание советского управленческого
аппарата местная сторона расценивала как ненужную блажь и, естественно, на
его сотрудников никаких допсоглашений не подписывала. Получалось, что
Аппарат с его многочисленными полковниками и генералами содержался
исключительно за счет тех денег, которые платились за обычных хабиров и
переводяг. В Ливии это ни для кого не было секретом, и, естественно, это
обстоятельство популярности аппаратских не увеличивало. Их, как и всех
штабных, сильно недолюбливали, тем более что сотрудники Аппарата жили в
лучших квартирах, ездили на лучших машинах да еще получали продуктовые пайки
и так называемую выписку из посольства. Аппарат, основной задачей которого
было обеспечение нормальной деятельности советских групп на местах, к 1990
году раздулся до размеров мини-министерства, и одновременно произошла
окончательная подмена понятий - получилось, что не Аппарат был, для
специалистов, а специалисты для Аппарата. Единственное, что сотрудники
Аппарата отстаивали с поистине героической самоотверженностью, это свои
собственные шкурные интересы, на проблемы же простых рабочих лошадок им было
трижды наплевать. Когда Обнорский служил еще в Бенгази, было несколько
случаев, когда почта, и так-то шедшая из Союза по месяцу-полтора, еще
недельки на три задерживалась в трипольском Аппарате - не было прямой
оказии, а специально придумывать что-то никто из штабных не хотел, рассуждал
просто: "Не бояре, столько ждали - еще подождут". В общем, не любили
аппаратчиков в Ливии.
- Как вы можете, товарищ подполковник? - притворно возмутился Обнорский,
как раз дописавший сводку новостей. - Это наши кормильцы... Как бы мы без
них? Подумать страшно...
Бережной фыркнул и достал сигареты.
- "Кормильцы", - сказал он, закуривая. - Щеки отожрали - со спины видать.
Кто чем занимается - не поймешь, но все бегают по этажам с деловым видом, аж
пиджак заворачивается. В одном политотделе - пять рыл и цельный генерал! И
все пишут какие-то бумажки - жопу от стула оторвать не заставишь. А у нас -
ни библиотеки нормальной, ни кино, ничего. У нас в Белоруссии на точке и то
больше для личного состава делали, а здесь... - Подполковник махнул рукой. -
От такой жизни и впрямь хоть газом травись, как Илюшка Новоселов.
Обнорский вздрогнул, но тут же взял себя в руки и зевнул с деланным
равнодушием:
- Все от характера зависит, всегда можно для себя какую-то отдушину
найти... А у Ильи, царствие ему небесное, характерец был - не дай бог. Я
Новоселова еще по Йемену знал, вместе кувыркались там в восемьдесят пятом, -
так он вечно со всеми срался, ни с кем ужиться не мог.
- Да ну? - удивился Бережной. - Быть такого не может... Я, конечно, его
особо близко не знал, так, сталкивался иногда - вроде нормальным он парнем
был. И мужики о нем хорошо отзывались, всегда поможет, если что: в лавке там
чего-нибудь перевести, в магазине... Не то что некоторые... Я тут одного
переводчика попросил аннотацию к лекарству прочитать - мне для матери купить
нужно было, - а он: "Мне за это деньги не платят". Знаешь, есть такой - Киря
Выродин? Его еще Зятьком зовут... А Новоселов - совсем другое дело. Он с
людьми всегда по-людски разговаривал... Один только раз я его и видел
заведенным: на чем-то он с семейством Рябовых цапнулся - как раз за неделю
до того как...
Бережной вздохнул и загасил сигарету в пепельнице.
- Рябов... - задумчиво протянул Андрей. - Это который из разведшколы, что
ли?
- Да нет, в разведшколе - Ребцов. Л Рябов - он в РВА работал, уехал в
сентябре в Союз окончательно. Кстати, говорят, в Питер попал, на
артиллерийских курсах теперь преподает. Скользкий был мужичок, все норовил
всем аппаратским подряд в жопу без мыла влезть. Зато теперь - в Ленинграде,
а не где-нибудь...
- А-а... - равнодушно поддержал тему Обнорский, - понятно... А что Илья с
ним не поделил?
- Бог его знает. - Бережной явно был не прочь поговорить - до ужина еще
оставалось минут сорок, телефон молчал, начальство отсутствовало, отчего же
не потрепаться? - Я на них тогда случайно натолкнулся - в гурджийском
городке у волейбольной площадки они стояли. Рябов, жена его и, значит,
Новоселов. О чем там у них базар шел, я не слышал, но Илью аж всего
перекашивало - он на них чуть ли не орал, прямо пятнами весь пошел. А Рябов
и жинка его - кстати, красивая такая телочка, фигуристая, - те у него
чего-то просили, Верка вроде даже как плакала, носом все время шмыгала. Ну а
меня заметили - и замолчали. Вот это единственный был случай, когда Илья при
мне плохо с кем-то говорил, обычно-то всегда улыбается, хохмочки
запускает... Наверное, у него тогда уже нервишки пошаливать стали, вот и
сорвался... Жалко парня. Чего он такую дурь удумал? Говорят, после Йемена у
него крыша малость подтекала, I накатывало иногда. А тут еще он с ремонтом
этим как сумасшедший завелся - все квартиру пидорил, не отдыхал совсем. Вот
и результат. Здесь, чтобы нервы нормальными были, нужно обязательно после
обеда поспать часика два-полтора, вечером - партию в волейбол, потом нарды,
телевизор - ив коечку. Тогда все о'кей. А надрываться - ни в коем случае,
мне врач объяснял, что здесь тридцатипроцентная нехватка кислорода по
сравнению с Россией. Деревьев-то нет, пустыня одна крутом. Вот и развивается
болезнь такая - гипоксия называется, это типа кислородного голодания, на
сердце сказывается, на мозге...
Подполковник говорил что-то еще, но Андрей его уже не слушал.
"Рябов, - повторял он про себя. - Рябов. РВА... Жена Вера. Вот он -
конфликт. Только как узнать, о чем Илья с этими Рябовыми говорил, если они
уже в Союзе? Просто невезуха какая-то!.."
- А почему Кирилла Выродина Зятьком кличут? Мы с ним в одном блоке живем,
только видимся редко... - Обнорский увел разговор от Ильи. Как там Штирлиц
говорил? "Запоминается всегда последняя фраза".
- А ты что, не знаешь? - удивился Бережной. - Ну ты даешь, а еще сосед. С
таким человеком живешь... Он же за дочку генерал-полковника Шишкарева,
замкомандующего сухопутными войсками, замуж вышел.
- Женился, - автоматически поправил Обнорский, но подполковник захохотал
и с поправкой не согласился:
- Э-э нет, сынок, на генеральских дочках не женятся, за них замуж
выходят. Если только у тебя самого, конечно, папаша не маршал. Вот так,
потому и Зятек твой соседушка. Ты его не обижай. У него и так, наверное,
жизнь не сахар...
И Бережной снова захохотал.
Теперь Андрею стало понятно, почему Выродин жил в Триполи без жены -
разве же поедет дочка генерал-полковника в какую-то там занюханную Ливию?
Никуда она из Москвы не поедет, кроме Парижа или там Лондона. А Кирилла в
Москве было не оставить: в 1987 году вышел приказ министра обороны - не
оставлять в столице выпускников московских военных училищ и институтов хотя
бы на первые два года офицерской службы. С того времени все генеральские и
маршальские сынки и зятьки, молодые лейтенанты, после выпусков обязательно
направлялись куда-нибудь в "войска", где должны были получить должное
представление о тяготах и невзгодах офицерской службы. "Войска" эти, однако,
дислоцировались преимущественно либо в городах типа Ленинграда и Киева, либо
за кордоном, в тех странах, где хорошо платят и не стреляют. Ливия, правда,
была не самым престижным вариантом - видать, не очень-то любил генерал
Шишкарев своего Зятька...
Два следующих дня Обнорский наводил справки о семье Рябовых. Больше всего
информации он получил, как ни странно, от Сиротина - им опять выпало
проводить вместе несколько занятий подряд в пехотной школе. Оказалось, что
Сиротин жил в Гурджи в одном подъезде с подполковником Рябовым: квартира
Рябовых была на втором этаже, а Сиротиных - на третьем.
- А с чего ты, Андрей, Рябовым заинтересовался? - удивился Михаил
Владимирович, когда Обнорский во время перекура между лекциями начал
осторожно расспрашивать Сиротина.
- Так, - постарался придать своему лицу безразличное выражение Андреи. -
Он в Ленинграде на артиллерийские курсы попал преподавателем, а там - бюро
переводов, потому что есть спецфакультет, где иностранцы учатся. Парень
знакомый - переводчик с этих курсов - мне написал, интересовался, что за
человек... Я обещал поспрашивать.
Сиротин ответом удовлетворился и охарактеризовал Вячеслава Михайловича
Рябова коротко:
- Говна кусок. Жмот первостатейный - из-за каждого динара удавиться был
готов. И жена его Верка не лучше. В первый год она сюда дочку привезла, а в
отпуск съездила - оставили ребенка в Союзе у тетки Веркиной, посчитали, что
дите ест много... Они на всем экономили, все доллары накапливали, Слава -
тот даже вечером по городку в бэушной форме ходил, как чмошник последний.
Из-за таких вот... "офицеров" к нам ко всем отношение как к жлобам
законченным... Рябов в Гурджи целый бизнес развернул: понавез из Союза
фонариков, фотоаппаратов, кипятильников и все это ливийцам загонял. В
Союзе-то все это барахло дешево стоит, а здесь, говорят, один кипятильник
можно динаров за пять продать. А пять динаров - это, считай, пятнадцать
долларов... Но я со Славой близко не общался. Да они с Веркой ни с кем не
общались и в гости ни к кому не ходили, боялись, что придется кого-нибудь
потом в ответ приглашать...
Другие источники, в которых Обнорский попытался почерпнуть информацию о
чете Рябовых, лишь подтвердили слова Сиротина: Вячеслав Михайлович и его
супруга были людьми крайне прижимистыми и малообщительными. О конфликте Ильи
с этой парочкой никто ничего не знал, видимо, Бережной оказался единственным
свидетелем странной сцены у волейбольной площадки в Гурджи.
Во второй половине ноября в Триполи снова прилетел экипаж, в состав
которого входила Лена. На этот раз их пересменка длилась всего два дня, а
потом они должны были лететь куда-то в глубь Африки - то ли в Анголу, то ли
в Мозамбик - и оттуда уже возвращаться в Москву, но не через Триполи, а
через Мальту.
У Лены и Андрея было всего два вечера, и они их провели не вылезая из
постели в гостевом домике.
Что их описывать, эти вечера? Если бы кровать, предназначенная для
высокого аэрофлотского начальства из Москвы, могла бы говорить, она бы,
наверное, просто кричала, потому что соскучившиеся друг по другу Обнорский и
Ратникова вытворяли на ней такое - куда там всякой итальянской порнухе, не
те эмоции...
Перед тем как попрощаться с Леной на очередные несколько недель, Андрей
достал из нагрудного кармана незапечатанный конверт с письмом и, запинаясь
от чувства неловкости из-за того, что он все-таки втягивает женщину в свои
не самые безобидные дела, сказал:
- Лена, помнишь, ты мне сказала, что можешь помочь, если мне понадобится?
Насчет друга моего, Ильи Новоселова?
- Да, - ответила Лена, пытаясь привести в порядок перед уходом
многострадальную кровать, - конечно, помню. А что, тебе удалось что-то
выяснить?
- Не знаю, - пожал плечами Обнорский. - Есть один странный факт... Был у
Ильи какой-то непонятный разговор с одним хабиром и его женушкой. Проблема в
том, что эта парочка буквально через неделю после смерти Илюхи вернулась в
Союз - срок командировки закончился... Этот хабир сейчас в Ленинграде
служит... У меня в Питере есть друг, он опер спецслужбы уголовного розыска,
мы учились с ним вместе. Я ему написал письмо, объяснил что мог - надеюсь,
что Женька что-нибудь придумает. Потому что мне этих Рябовых отсюда иначе не
достать...
Андрей протянул Лене конверт и добавил:
- Ты прости, что я тебя об этом прошу, просто другой возможности нет.
Письмо надо передать из рук в руки... Если обычным путем посылать - дойдет
месяца через полтора, если вообще дойдет... Ты же знаешь, наши письма
проверяют, не все подряд, правда, выборочно, но все равно... Если это письмо
попадет в чужие руки - сама понимаешь... Ко мне будет много вопросов от
разных навязчивых мужчин...
- Не волнуйся, - улыбнулась стюардесса понятливо, одергивая на себе юбку.
- Все будет исполнено на высшем уровне, шеф. Всегда мечтала быть связной. А
этот твой Женя-опер, он как, симпатичный?
- Лена! - с чувством сказал Обнорский.
- Что? - сделала невинные глаза Ратникова.
- Он... симпатичный. Но если я узнаю, что ты перед ним крутила хвостом...
- Ох, как страшно! То что будет? - тихонько засмеялась Лена, маняще
смотря на него своими глазищами.
- Что будет?.. - Андрей на секунду задумался, а потом сказал зловещим
шепотом:
- Я тебя тогда цинично изнасилую в особо извращенной форме!
- Правда?! - обрадовалась стюардесса. - Не обманешь? ! А может, не будем
ждать, пока я начну где-то , крутить отсутствующим у меня хвостом? :
Она, улыбаясь, провела кончиком языка по верхней губе и сумасшедше
медленным движением расстегнула лишь недавно застегнутую юбку. Обнорский
заурчал, подскочил к ней... Бедная кровать лишь всхлипнула в изнеможении,
когда они упали прямо на роскошное атласное покрывало...
Старший оперуполномоченный специальной службы уголовного розыска ГУВД
Ленинграда Евгений Кондрашов служил в милиции уже пятый год. Для многих было
неожиданным его решение пойти в угрозыск после окончания престижного
восточного факультета ЛГУ.
Жене пришлось выдержать жесткий прессинг со стороны родителей, которые
полжизни провели за границей и хотели, чтобы сын пошел по их стопам.
Собственно говоря, они в свое время и запихнули Евгения на востфак, с
которого он несколько раз порывался перевестись на юридический, но его
вовремя останавливали. Однако после получения диплома Кондрашов, пользуясь
тем, что родители умотали в очередную заграничную командировку, пошел в 16-е
отделение милиции и написал заявление... Когда папа и мама вернулись - их
сын уже учился на офицерских курсах в Пушкинской школе милиции и уходить
оттуда отказался наотрез. Да и не так-то просто было в 1985 году уволиться
из милиции уже аттестованному офицеру... На все расспросы о мотивах его
выбора Женя отвечал просто:
- Мне в ментовке интересно. И все.
Обнорский был одним из немногих однокурсников, понявших решение
Кондрашова. Андрей даже морально поддерживал его, в глубине души завидуя
Жене - парень выбрал то, что ему по сердцу, плюнул на престижность, на
гарантированную карьеру. Поступок Евгения чем-то напоминал бегство жениха
из-под венца с богатой, красивой, но нелюбимой к ненаглядной бедной
Золушке...
Кстати говоря, Андрей поддержал Кондрашова не только морально - после
разрыва с Виолеттой перед отъездом в Ливию на второй год Обнорский оставил
Жене ключи от своей однокомнатной квартиры, куда тот сразу же перебрался на
вольное житье от родителей, так и не смирившихся с милицейской карьерой
сына, к тому времени ставшего уже старшим лейтенантом. Платы Андрей с
Кондрашова, естественно, никакой не брал - просил только вовремя платить за
свет, газ и телефон и не устраивать особо буйных оргий с агентами женского
пола...
Учитывая все эти обстоятельства, Андрей, конечно, был вправе рассчитывать
на Женькину помощь.
Прочитав письмо, привезенное симпатичной девушкой, назвавшейся Леной,
Кондрашов сначала несколько растерялся. Просьба Андрея была, мягко говоря,
достаточно необычной и весьма деликатной - речь все-таки шла о старшем
офицере Советской Армии, подполковнике, а не о каком-нибудь бомже,
полуспившемся работяге или никому не нужном инженере. Милиция вообще не
должна была влезать в армейские дела, но ведь Обнорский написал, что для
него это крайне важно.
От письма Андрея веяло явной тревогой. Ясно было, что Обнорский ввязался
во что-то серьезное, только во что? Андрей толком ничего не объяснил,
написал только, что в приватном порядке выясняет обстоятельства непонятного
самоубийства своего йеменского друга Ильи Новоселова. И Женя вспомнил:
когда-то Обнорский рассказывал, что этот Илья спас ему в Адене жизнь...
Все попытки расспросить доставившую письмо девушку также ни к чему не
привели: Лена лишь мило улыбалась и твердо повторяла, что ничего сама не
знает, что Андрей, мол, все, что хотел, написал в письме.
По тому, как она говорила об Обнорском, Кондрашов (опытный уже опер,
все-таки четыре года в розыске - это не четыре недели) понял, что эта
уполномоченная красавица к Андрюхе явно неравнодушна... Черт, ну почему
Обнорскому всегда так везет на красивых баб? Что они в нем находят? Женя
вздохнул и сказал Лене, с интересом рассматривавшей небогатый интерьер
квартиры Обнорского (а именно туда она пришла с письмом):
- Ладно, я попробую что-нибудь сделать... Подведет меня Андрюха
когда-нибудь под монастырь... Куда мне сообщить, если я что-то нарою?
- Запишите мой телефон в Москве. - Ратникова продиктовала Кондрашову
семизначный номер и добавила:
- Звонить можно в любое время и в любой день. Если меня не будет, скажите
тому, кто снимет трубку, что вы Женя из Ленинграда и что у вас есть новости,
мне передадут, и я, как смогу, приеду.
- Соседи? - по профессиональной привычке поинтересовался Кондрашов.
- Нет, папа с мамой, - ответила Лена и наградила Женю легкой улыбкой на
прощание.
После ее ухода Кондрашов надолго задумался. Не нравилась ему вся эта
история, ох не нравилась, верхнее чутье уже битого и тертого опера
подсказывало, что вляпался Обнорский в какое-то говно очень крутого
замеса... И как, скажите на милость, этого подполковника Рябова
раскручивать? Прижми его - он в особый отдел, и вс„ - "старшие братья" мигом
могут оформить милицейскому оперу бесплатную путевку в Нижний Тагил, в
санаторий для больных "непонятливостью мозга". А посадить мента в 1989 году
было делом абсолютно плевым - было бы только желание, а статья, как
говорится, всегда найдется... Ну так что, продинамить Андрюху? Сказать, что
ничего не получилось, и посоветовать не ввязываться в дурно пахнущие
истории?
( В Нижнем Тагиле сосредоточены зоны для осужденных бывших сотрудников
правоохранительных органов и крупных партийных и государственных
функционеров. В обычных уголовных зонах их не содержали не из гуманности, а
чтобы воспрепятствовать возможной утечке секретной и служебной информации,
которой по роду занятий обладал каждый представитель этих категорий. )
Женя вздохнул и обвел взглядом стены квартиры, в которой Обнорский от
чистого сердца разрешил ему жить... Неблагодарной сукой выглядеть в своих же
собственных глазах Кондрашову не хотелось, и он снова начал думать: "Стоп. А
чего я сразу в подполковника уперся? У него же, как Андрюха пишет, супруга
имеется... Вера Тимофеевна Рябова, закончила педагогическое училище в
Костроме... Да, небогатые данные... Ничего, мы их расширим и углубим, как
наш генсек выражается. Посмотрим, как Вера Тимофеевна живет, с кем живет и
на что живет. Глядишь, чего-нибудь и проклюнется... Если офицера
раскручивать, то начать нужно с его боевой подруги. Это мысль. И шанс".
Женя погладил себя ладонью по голове - он всегда так делал, когда в
голову приходили интересные идеи. Дело в том, что больше Кондрашова никто по
голове не гладил - жены у него не было, а начальство все больше норовило его
побольнее стукнуть, а не погладить. Такое уж оно в ментовке было
неласковое...
Через неделю Женя знал о Вере Тимофеевне Рябовой если не все, то очень
многое. Знал, что она родом из Костромы, где до сих пор у тетки находится ее
дочка, знал, что морщин на чулках жена подполковника страшится больше, чем
морщин на своем довольно миловидном личике, знал, что время свое Рябова
проводит в основном в походах по ленинградским магазинам. Только за одну
неделю Кондрашов выявил двух любовников Веры Тимофеевны - генерала из штаба
округа и старшего лейтенанта с артиллерийских курсов. Дама, судя по всему,
была горячая, и Женя даже посочувствовал в душе подполковнику.
Но больше всего Кондрашова заинтересовала даже не беспорядочная половая
жизнь гражданки Рябовой (хотя он и прикидывал, естественно, как можно
использовать информацию об изменах супругу), а ее отношения с некой
официанткой Ниночкой из кафе в Доме офицеров, что на Литейном. Вера
Тимофеевна забегала к Ниночке чуть ли не через день - попить кофейку,
поболтать, а также обменять у официантки заработанные мужем в Ливии доллары.
Видимо, Рябова крупных сумм с собой никогда не приносила, но Ниночка,
известная в определенных кругах Ленинграда по кличке Гульден, брала и по
мелочи, а потом передавала рябовские зеленые видному валютчику Гоше,
тусовавшемуся у гостиницы "Москва". Получив эту информацию. Женя
почувствовал себя немного увереннее, потому что валютчики и их нелегкая
работа были для Кондрашова хорошо знакомой, можно сказать, родной даже
средой, ибо пересажал их опер из спецуры много.
Поэтому все дальнейшее было делом техники. В самом начале декабря 1989
года Нина Гульден и Вера Тимофеевна Рябова были задержаны в кафе Дома
офицеров, что называется, с поличным. Из маленького потного кулачка Ниночки
были извлечены три сложенные двадцатидолларовые купюры, переданные ей
Рябовой, а из похолодевших рук Веры Тимофеевны Женя аккуратно вынул помятую
"рублевую массу".
- Товарищ милиционер, это у меня в первый раз, просто деньги очень нужны
были... Этого больше никогда не повторится! Я клянусь вам! Я же приличная
женщина, у меня муж подполковник! - рыдала чуть позже Вера Тимофеевна в
кабинете администратора, где Женя составлял протокол изъятия валюты.
Кондрашова слезы Рябовой трогали мало, он состроил абсолютно тупую
цинковую морду и монотонно повторял "разберемся" до тех пор, пока не
закончил писать.
- Ну что же мне делать? - заломила руки Вера Тимофеевна. - Молодой
человек, я клянусь вам - это было в первый и последний раз!
- Верю, - участливо сказал Женя, хотя, по его наблюдениям, это был
минимум шестой раз, а уж никак не первый. - Верю, что это досадное
недоразумение. Но, к сожалению, Уголовный кодекс пока еще никто не отменил,
а в нем есть статья за номером восемьдесят восемь "Нарушение правил о
валютных операциях".
- Но, товарищ милиционер, - заголосила Рябова, - поймите, мы же не знали,
что это противозаконно!
- Я понимаю вас, - задушевным тоном ответил Кондрашов. - Но, к моему
глубокому сожалению, незнание законов не освобождает от несения
ответственности. В вашем конкретном случае - уголовной. От трех до восьми
для ранее не судимых.
Вера Тимофеевна совсем зашлась в рыданиях, ее и так не очень длинная юбка
как-то сама собой задралась до самых бедер, и Кондрашову были предъявлены
полные, но довольно сексапильные ноги. Ноги Женя осмотрел внимательно, но
должной реакции они у него не вызвали, потому что Кондрашову всю жизнь
нравились, как назло, худенькие. И тугие ляжки мадам Рябовой вызвали у него
в голове только одну мысль: "Вот это да! Такие б ножки - моей бы тумбочке.
Век стояла бы..." В принципе, Женя не был циником, но его очень злило, когда
некоторые женщины пытались использовать сексуальные чары для решения своих
чисто уголовных проблем.
- Что же мне теперь делать? - вопрошала сквозь слезы Вера Тимофеевна. -
Неужели нельзя как-то все исправить?
"Конечно, можно!" - чуть было не ответил ей Кондрашов, но вовремя
сдержался, ибо полагал, что Рябова еще не дошла до необходимой ему степени
паники.
Женя вообще был признанным психологом в спецслужбе угрозыска. Он в
отличие от многих своих коллег, например, никогда - или почти никогда - не
бил задержанных, не выколачивал из них необходимую информацию, а искал к
каждому "клиенту" свой подход. Именно Кондрашов придумал в 1987 году
знаменитый фокус с зубами и гвоздиками, позже широко и часто
использовавшийся его коллегами. А дело было так. Целый месяц он и его
коллеги охотились на крупного кидалу Григория Анохина по кличке Бальзамине.
С Бальзамине что-то случилось - раньше он просто кидал лохов, а потом вдруг
взял и завалил однажды напаренного клиента, резко перейдя в совсем другую
категорию обитателей уголовного мира Питера.
Взять Анохина никак не удавалось, пока один из Жениных барабанов не
подсветил картинку - стукнул, что адресок, на котором скрывался Бальзамине,
вроде бы известен мелкому фарцовщику с галеры Гостицого двора Саше
Бумбарашу. Бумбараш, доставленный в спецслужбу на Лиговку, 145, пошел в
глухую отказку, его уже хотели кинуть в пресс-хату, но Кондрашов придумал
более оригинальный ход. Душевно улыбаясь, он сказал фарцовщику:
- Не хочешь говорить - не надо. Посидишь трое суток в камере - и гуляй.
Только сейчас тебя наш доктор осмотрит.
- Какой еще доктор? - насторожился Бумбараш.
- Понимаешь, у нас тут неувязочка недавно вышла - один задержанный в КПЗ
взял и умер, ну и нам спустили инструкцию - без медосмотра в камеру людей не
сажать. Да ты не бойся, это быстро... Ребята, позовите доктора! - крикнул в
коридор Женя.
"Доктор" не замедлил явиться. Его играл чемпион "Динамо" по самбо в
тяжелом весе Вася Путякин, которого для такого случая обрядили в специально
позаимствованный в мясном магазине белый халат, густо заляпанный кровью.
Увидев "доктора", из кармана халата которого торчали большие кусачки,
Бумбараш сильно занервничал, однако Вася не обращал внимания на его мандраж,
быстро померил ему давление, температуру, а потом попросил открыть рот.
- Ну что? - спросил Кондрашов.
- Все нормально, - добро ответил "доктор". - Только четыре передних зуба
в ужасном состоянии. Надо удалять, а то, не дай бог, в камере прихватит -
может и помереть от болевого шока. Только пусть его, пока я зубы удаляю,
кто-нибудь подержит, а то опять кровью все вокруг забрызгаем, как в прошлый
раз...
Два опера подскочили к Бумбарашу сзади и крепко взяли его за плечи и
руки, а Вася вытащил кусачки и, разминаясь, звонко отхватил ими шляпку
торчащего из стола гвоздя (гвоздь, естественно, был вбит заранее для более
сильного психологического воздействия). Когда серьезный "доктор" в
окровавленном халате и с кусачками в руках двинулся к Бумбарашу, тот забился
и завопил как резаный, обращаясь к Жене:
- Не надо, не надо!! Не надо доктора, пожалуйста!! Может быть, можно
все-таки что-то сделать?!
- Конечно, можно, - ответил Кондрашов, ласково улыбаясь, и подвинул к
себе листок чистой бумаги...
Бальзамине они взяли в тот же день, всем операм метод с доктором очень
понравился, а вот у начальства, правда, сложилось насчет этой истории особое
мнение... Ну да что о грустном...
- Боюсь, что исправлять свои ошибки, гражданка Рябова, вам придется в
другом месте и в сроки, определенные законом. Пока я вас задерживать не
буду, а завтра с утра жду у себя в кабинете на Литовском, 145. Запишите мой
телефон.
Вера Тимофеевна начала торопливо рыться в своей сумочке, однако ни
телефонной книжки, ни авторучки не нашла. Спросить ручку у Жени она не
осмелилась и поэтому записала его телефон губной помадой на пачке сигарет
"Мальборо", откуда предварительно нервно вытащила сигарету...
На следующий день утром Женя, как обычно, мчался вприпрыжку по Литовскому
проспекту, лавируя между прохожих, - ему почему-то никак не удавалось
явиться на службу вовремя, он постоянно просыпал и выскакивал из дому не
позавтракав. "Недосыпание для опера - это как для шахтера силикоз", -
вспомнил Кондрашов недавно услышанную шуточку. Родил этот афоризм старший
опер из УУРа Никита Кудасов, выросший в заполярном горняцком поселке.
Женя ураганом ворвался в обшарпанное здание спецуры и, перепрыгивая через
две ступеньки, помчался на четвертый этаж, где в кабинете у шефа уже пять
минут как шел утренний сходняк. В коридоре к нему метнулся армейский
подполковник с пушками в петлицах. "Рябов! - сразу догадался Женя. - Пришел
все-таки! Это хорошо..." Подполковник искательно заглянул Жене в глаза и
спросил:
- Простите, ваша фамилия, случайно, не Кондрашов?
- Случайно, Кондрашов, - с деланным безразличием буркнул Женя, не сбавляя
темпа по дороге в кабинет шефа.
- Моя фамилия Рябов, - засеменил с ним рядом подполковник. - Понимаете,
какое дело, вчера моя жена...
- Я освобожусь через полчаса, - сухо сказал Женя. - Подождите,
пожалуйста, в коридоре.
Шеф встретил Кондрашова привычным вздохом:
- Ну что, опять трамвай колесо проколол? Женя виновато молчал, повесив
голову и всем своим видом изображая самое искреннее раскаяние.
- Ладно, - махнул рукой шеф. - Садись. А что это за подполкан тебя с утра
по коридору ищет? Надоел всем: где Кондрашов, где Кондрашов?
- Это один свидетель по тем арабам, помните, на прошлой неделе? - легко
соврал Женя, совершенно не собиравшийся посвящать кого-либо из своих коллег
в ту комбинацию, что он пытался провернуть с супругами Рябовыми. - Но он
такой свидетель - тухлый скорее всего...
Шеф не стал вникать, и оперативка пошла своим чередом. Когда она
закончилась и оперативники гурьбой высыпали в коридор, Кондрашов,
отмахиваясь от их подначек, направился к своему кабинету, у которого уже
маялся подполковник. В принципе, в кабинете, кроме Жени, сидели еще два
опера, но они сразу же после сходняка умотали в гостиницу "Спутник", где
накануне тамбовские обули на две тысячи долларов придурка туриста из
Аргентины.
- Заходите, - кивнул Рябову Кондрашов, отпирая дверь кабинета. - Как я
понимаю, вы муж Веры Тимофеевны?
- Да, я ее муж, - ответил Рябов, заходя в тесную комнату и нервно
оглядываясь. Взгляд его сразу уперся в приколоченный над столом Жени
почтовый ящик, на котором была прикреплена табличка "Для взяток", - у
старшего лейтенанта было своеобразное чувство юмора... Женя сел за свой стол
и поднял глаза на подполковника:
- Слушаю вас... Хотя у меня к вам, честно говоря, никаких особых вопросов
нет. Я ожидал увидеть здесь вашу супругу... Вот с ней нам, судя по всему,
предстоит долгий разговор.
Рябов кашлянул, одернул на себе китель под расстегнутой шинелью и нервно
переплел пальцы.
- Понимаете... простите, не знаю вашего звания...
- Старший лейтенант милиции Кондрашов Евгений Владимирович, -
представился Женя и закурил.
Рябов присел на стул у Жениного стола и отер со лба пот - топили в
кабинете неплохо.
- Товарищ старший лейтенант, разрешите мне поговорить с вами как мужчина
с мужчиной, как офицер с офицером, так сказать...
- О чем? - удивился Кондрашов.
Рябов страдальчески сморщился и продолжил:
- Поймите, товарищ старший лейтенант, то, что вчера случилось с моей
женой, это досадное, дикое недоразумение, просто стечение обстоятельств...
- Вы так полагаете? - заломил бровь Женя. - Недоразумение? А вот факты, к
сожалению, говорят, об обратном... Вы, товарищ подполковник, вообще-то в
курсе, куда попали? Вернее, не вы, а ваша супруга?
- В милицию? - неуверенно пожал плечами Рябов.
- Мы не просто милиция, - строго сказал Женя. - Мы специальная служба
уголовного розыска. Понимаете? Специальная служба... И пустяками не
занимаемся.
От страшного словосочетания "специальная служба" подполковнику, не очень
разбиравшемуся в тонкостях милицейских структур, стало явно не по себе - в
советских людей вообще прочно вбили страх и трепет перед всем, что
называлось "специальным" или "особым". Рябов дернул шеей и заговорил
срывающимся голосом:
- Понимаете... Я, товарищ старший лейтенант, не буду с вами спорить - это
и глупо, и бесполезно, я чувствую. Но... Мы с женой несколько месяцев назад
вернулись из одной южной страны... Когда возвращаешься оттуда, то, поверьте,
на многие вещи смотришь по-другому...
Окончивший востфак Кондрашов делал вид, что ему очень интересно, и
участливо кивал, не перебивая Рябова, который продолжал с усилием
выталкивать из себя слова:
- Мы с женой за границу попали не сразу. Сначала пришлось по всей нашей
державе поколесить... Всякого хлебнули. И вот теперь, когда только-только
что-то начало налаживаться, все может рухнуть. И из-за чего? Из-за
нескольких бумажек, честно, кстати, заработанных при выполнении
интернационального долга. Нет, конечно, я не снимаю ответственности со своей
жены, она виновата, но... Вы же сами служите, должны понимать... Если вся
эта история получит огласку - я уж не говорю о нашей семейной жизни, - вся
моя карьера, все годы службы пойдут псу под хвост. В политотделе, в особом
отделе - там разбираться не будут. Попалась жена, а виноватым все равно буду
я - заставят и партбилет положить, и из армии попросят... Понимаете?
- Понимаю, - кивнул Женя (у него самого "висел" не снятый выговор от
замполита за "неподнятые в цвете" конспекты по марксистско-ленинской
подготовке). - Чего же тут не понять...
- Ну вот, - воодушевился Рябов. - Мы же оба с вами офицеры... Я совсем не
хочу просить вас сделать что-то противозаконное... Но... Может быть, вы, как
более опытный в таких делах, подскажете, как нам с супругой найти выход из
тупика, в который попали из-за ее бабской глупости? Может быть, все-таки
можно что-то сделать? - И подполковник непроизвольно покосился на висевший
за Жениной спиной ящик с надписью "Для взяток".
Кондрашов перехватил его взгляд и, усмехнувшись про себя, ответил:
- Конечно, можно...
В этот момент он вспомнил фарцовщика Бумбараша и, чтобы скрыть улыбку,
закусил нижнюю губу.
Рябов попытался вскочить и что-то сказать, но Женя остановил его
движением руки:
- Можно-то можно, товарищ подполковник... На свете ничего вообще
невозможного нет, но... Я, конечно, понимаю, что вы, трезво оценивая
ситуацию - по-мужски, по-офицерски, - сумеете разобраться со своей женой
лучше судьи и прокурора...
- Да я!.. - подскочил на стуле Рябов. - Да я ее, суку ебаную... Ой,
извините, товарищ старший лейтенант, вырвалось...
- Так вот, - продолжил Кондрашов, напуская на себя самый строгий вид, на
который только был способен. - Мне хочется помочь вам. Но это будет зависеть
от того, насколько вы будете искренним перед правоохранительными органами,
которые в данном случае представляю здесь я...
Рябов вытер мокрое лицо рукавом шинели и прижал ладонь к сердцу:
- Товарищ старший лейтенант, я вам гарантирую... Честное слово офицера...
- Я вам задам несколько вопросов, - сказал Женя. - Задам без протокола,
так сказать, тет-а-тет. Вот от того, как честно вы на них ответите, и будет
зависеть очень многое. Понимаете?
- Да, - закивал Рябов, - спрашивайте. Я готов ответить на любые вопросы,
если, конечно...
- Государственную и военную тайну они затрагивать не будут, - успокоил
Кондрашов подполковника, и тот поудобнее устроился на стуле.
Женя встал из-за стола, отошел к окну и закурил сигарету. Он выждал
длинную паузу, а потом обернулся к Рябову и тихо начал говорить:
- В августе этого года вы и ваша жена еще находились в Триполи. Вы
проживали там в городке советских военных специалистов в квартале Гурджи. В
том же городке получил квартиру переводчик группы ВВС капитан Новоселов.
Правда, он прожил в ней совсем недолго - как вы прекрасно знаете, Новоселов
покончил с собой, оставив предсмертное письмо... За несколько дней до его
смерти вы и ваша супруга говорили о чем-то с Новоселовым - это было вечером,
в районе волейбольной площадки. Вспоминаете? Разговор был весьма неприятным
для вас, а Вера Тимофеевна даже всплакнула... Я хочу, чтобы вы с
максимальной точностью вспомнили все подробности того разговора и рассказали
их мне. Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать. Что у вас стоит на кону -
вы знаете не хуже меня.
По мере того как Кондрашов говорил, у Рябова все сильнее тряслись руки,
подполковник открыл рот и с ужасом смотрел на Женю. Кондрашов ответил ему
холодным, жестким взглядом, в котором уже не было никакого участия. Так они
смотрели друг на друга около минуты, наконец подполковник разлепил жалко
дрожавшие губы и просипел:
- А откуда вы... Почему?..
- Потому, - сухо ответил Женя. - Я же объяснял вам уже. Мы пустяками не
занимаемся.
Рябов вдруг шмыгнул носом, попытался закусить губу, но не справился с
собой и разрыдался. Кондрашов терпеливо подождал, пока подполковник
успокоится, налил ему стакан воды и снова отошел к окну.
- Я жду, - наконец напомнил он.
Рябов поднял на него глаза. От имиджа молодцеватого подполковника ничего
не осталось - у стола сидел раздавленный человек, военная форма на нем
смотрелась как взятая напрокат с чужого плеча.
- Я могу рассчитывать на... конфиденциальность? - Рябов как-то разом
постарел и обрюзг, голос его еле слышно шелестел в маленьком кабинете.
Женя, которому тоже стало как-то не по себе, пожал плечами:
- Я уже говорил - мы беседуем без протокола.
Подполковник Рябов кивнул, достал из кармана шинели мятую пачку
"Беломора", закурил, потом обреченно махнул рукой и начал рассказывать
такое, что даже у много чего слышавшего и видевшего за четыре года в розыске
Кондрашова непроизвольно приоткрылся рот и полезли на лоб глаза...
Обнорский, находясь в Триполи, не знал всех подробностей того, каким
образом его приятелю Женьке Кондрашову удалось расколоть подполковника
Рябова. Андрей вообще не знал, получилось у Женьки что-нибудь или нет,
вплоть до конца декабря 1990 года, когда в столицу Джамахирии прилетела
наконец Лена Ратникова. Со дня их предыдущей встречи прошел почти месяц, в
течение которого Обнорский по-прежнему пытался осторожно отрабатывать связи
Ильи Новоселова. Результаты были почти нулевыми, и поэтому Андрей с
нетерпением ждал возвращения своей воздухоплавающей подруги. Нет, конечно,
он ждал ее не только поэтому - Обнорский тосковал по ее телу, по вкусу губ и
запаху волос. Иногда на занятиях в пехотной школе Андрей вдруг
спохватывался, что думает не о предмете лекции, а о красавице стюардессе.
Переводя тактико-технические данные БРДМ, он мог, например, представлять
себе совсем другие параметры. И совсем не БРДМ.
Из отпуска вернулся Сергей Вихренко, и жить Андрею стало немного веселее
- Серега оказался классным парнем, жутко хозяйственным, как настоящий Кот
Матроскин. Их третий сосед - Кирилл Выродин появлялся в своей комнате
по-прежнему крайне редко, и однажды Обнорский спросил у Вихренко напрямую -
где, собственно, шляется постоянно Кирилл? Шварц (такую кличку дали Сергею
за его крепкую, мускулистую, почти как у Шварценеггера, фигуру) тонко
улыбнулся и ответил:
- У Зятя домов - как у зайца теремов. Иногда он ночует у Завьяловых -
Олег с его курса, они еще с абитуры корефанились, - иногда в Гурджи у
кого-нибудь из ребят зависает. Бывает, что на посольской вилле заночует -
Киря там свой человек. В общем, когда где.
- А зачем ему такая кочевая жизнь? - удивился Обнорский. - У него что,
шило в заднице? Чего дома-то не сидится? Я понимаю - раз остаться в гостях,
другой... Но постоянно, так скакать? Это же свихнуться можно...
Вихренко рассмеялся, посмотрел на Андрея хитро наконец сказал:
- Обставляется он так, легализуется...
- Не понял, - замотал головой Обнорский. - Зачем?
Шварц сунул в рот несколько подушечек жевательной резинки и начал
объяснять:
- Между нами, конечно... Ты Маринку-секретутку из Аппарата видел? Ну вот,
она же холостячка, в Триполи попала после мидовских курсов для
стенографисток. Кстати, она в Ливии единственная русская незамужняя женщина.
У нее отдельная квартира в том же доме, где и Аппарат... Ну и Киря у нее
иногда "кофеек пьет" - дело-то молодое, горячее... Смекаешь?
Андрей хмыкнул и посмотрел на Сергея так же хитро, как тот на него.
- Смекаю. А ты, Шварц, откуда это знаешь? Свечку держал?
- Свечку не держал, но знаю... Мариночка - девушка добрая, ее не на
одного Зятька хватает. Она баба хозяйственная, на квартиру зарабатывает.
Бывал и я в этом Бологом: дыра, доложу вам, редкостная.
- Подожди, - не понял Обнорский. - Так она что - за трахач деньги берет?
- По-божески, - кивнул Шварц. - Полтинник баксов всего. Но смотри,
Андрюха, не трепани где-нибудь. Мариночка - наша боевая подруга, без нее -
сам понимаешь. Таким женщинам памятники ставить надо. Это уж я тебе как
холостяк холостяку, как переводяга переводяге... Если бы Киря домоседом был,
любая его отлучка обязательно в глаза бросилась бы, a так все уже привыкли,
что его вечно где-то носит, а он под шумок раз - и к Маринке под сисечку. И
все шито-крыто. Сам понимаешь, если его тесть, товарищ генерал Шишкарев,
узнал бы, что Киря его дочке изменяет, - сгноил бы Зятька беспощадно
где-нибудь в Красноводске. И Зять это знает. А потому - таится,
легализуется, следы сбивает...
- Да, - протянул Обнорский, - это высокая драма. Чудны дела Твои,
Господи... Как же его угораздило на дочке Шишкарева жениться? Вернее, как
мне один хабир объяснил, замуж за нее выйти?
- Это отдельная история, - ответил Шварц, устраиваясь в кресле поудобнее
и готовясь к ритуалу травли баек. - Дело было так. Катька Шишкарева в наш
институт поступила на курс младше Выродина - я еще ее застал, видел девушку.
Не скажу, что страшна, аки зверь библейский, но не Софи Лорен, нет, не
Софи... А курс Кири тогда еще на казарме сидел - сам знаешь, тоска смертная,
все развлекаются как умеют. У них мода была на разные разности в карты
играть, вот Киря и проиграл Катьку. Или выиграл - это, понимаешь, как
посмотреть... Короче, должен он был Шишкареву охмурить и трахнуть. Карточный
долг - долг чести, начал Кирюха Катьку клеить, а уговор был такой - трахнуть
он ее должен был при свидетелях либо доказательства убедительные
представить, а то - знаешь, говорить-то что угодно можно... Я вот тебе
скажу, положим, что с дикторшей Центрального телевидения однажды в подъезде
перепихнулся, - ты мне поверишь?
- Нет, - засмеялся Обнорский. - Не поверю.
- И, кстати, зря... Ну ладно, не об этом речь. Короче, ко всему прочему
еще оказалось, что Катька - девочка. Ежу понятно, кто ее дефлорировать
рискнет - с таким-то папой... Это все равно что под танк с гранатой
кидаться, твердо зная, что Героя не дадут даже посмертно. Но Киря все же
собрал волю в кулак и как-то Катьку уболтал, пригласила она его к себе в
дом, родители как раз должны были быть на даче. То да се, начал он Катьку
потихоньку к дивану подтаскивать, она - боится, упирается, возня,
кувыркания, ну сам знаешь. А они еще, кретины, на полную громкость
магнитофон включили - "пинк-флойдскую" "Стену", как потом Выродин
рассказывал. В общем, только-только Киря Катьку раздел, только с себя все
лишнее скинул и на нее полез - вдруг ему на голую жопу что-то холодное и
металлическое падает. Киря, стоя голым раком над Катькой, обернулся и чуть
не обосрался: в дверях - Герой Советского Союза генерал-полковник Шишкарев
собственной персоной. Они из-за музыки не услышали, как он замок открывал. А
генерал в квартиру зашел, слышит - у дочки в комнате магнитофон надрывается,
дай, думает, загляну к Катеньке, чего это она... Заглядывает, а Катенька
голая на диване, а на нее какая-то волосатая жопа лезет. Генерал-то боевой,
не растерялся - взял и бросил Кире на задницу связку ключей, которые в руке
держал... В общем, немая сцена. Голый курсант над голой курсисткой, а в
дверях - генерал-полковник в полной форме и со Звездой Героя на кителе. У
Катьки истерика случилась, она давай ржать как сумасшедшая, генерал
насупился и в гостиную ушел. Киря хватает одежду и начинает одеваться
лихорадочно. Потом, как обосравшийся пудель, заходит в гостиную, отдает, как
положено, честь и пытается что-то вякнуть. А Шишкарев ему: "Товарищ курсант,
вы свободны. Своих внуков я воспитаю без вашей помощи". Короче, на курс Киря
пришел постаревшим лет на десять. Целый месяц отчисления из института
ждал... Но потом Катька папашу, видимо, все-таки допекла - сыграли свадьбу,
молодые начали совместную половую жизнь... Говорят, генерала на свадьбе не
было: он-то хотел дочуру за какого-нибудь приличного человека выдать, а Киря
ведь даже не москвич - он откуда-то из Железножопска. Такие вот дела. А вы
говорите - Шекспир. Вильям отдыхает, ему такие сюжеты даже с перепоя не
приснились бы.
- Это точно, - поддержал разговор Обнорский. - У нас в Краснодаре один
старлей три года в ссылке парился - его за какой-то залет к нам в отстойник
засунули. Когда его Кубань достала окончательно - сказал: все, мол, надо
что-то делать, а то можно окончательно маргиналом стать... В отпуске поехал
в Москву и женился там на дочке одного генерала из Генштаба. Я эту дочку
только на фотографии видел - страх божий, к ночи вспоминать не хочется. Она,
видимо, болела чем-то - толстая была невообразимо, обмен веществ, наверное,
нарушился... Короче, маргинала нашего быстренько в Москву перевели, в
"десятку" устроили... А дочка этого генерала через год померла - не знаю,
может, этот старлей ей что-нибудь подсыпал, а может, и сама по себе... Я,
когда в Ливию уезжал, его в "десятке" встретил: на рукаве кителя черная
повязка, хотя уже почти девять месяцев прошло. У него отдельный кабинет, мы
зашли - на столе портрет покойной жены с траурной ленточкой. Он ленточку
поправил и говорит: "Знаешь, Андрюха, как мне ее не хватает! Жить не
хочется..." Я вижу, что человек не в себе, говорю: может, коньячку хлебнем
где-нибудь? Пошли в кабак, он там после третьего стакана повязку траурную с
кителя как рванет, как заорет диким голосом: "Сука! Как же я ее ненавижу!!"
- и заплакал жалобно так... А утром я его снова в "десятке" увидел - снова с
повязочкой, снова скорбный. "Поверь, говорит, не знаю, как мне без жены
жить..."
Приятели еще полночи рассказывали друг другу разные байки, а на следующий
день в Триполи прилетела Лена Ратникова и неожиданно дополнила тему
сексуально-брачных вывертов, случавшихся в Советской Армии. Лена привезла
Андрею письмо от Кондрашова, прочитав которое Обнорский просто обалдел.
Женя, собственно, отправил с Ратниковой не письмо, а весьма лаконичную
записку, отпечатанную на какой-то левой машинке, без обращения и без
подписи. И адреса на чистом конверте не было - Кондрашов так по-своему
страховался на случай, если конверт вдруг попадет в чужие руки. В конце
концов, Лену-то он не знал, хоть Андрей и писал ему, что девушке можно
доверять полностью.
Информация же, которую Кондрашов выдавил из Рябова, заключалась в
следующем. Некий Фикрет Гусейнов, переводчик-азербайджанец, работавший в
Триполи и жившей в Гурджи, наладил прибыльный бизнес - организовал
разъездной бордель для ливийцев. "Девочками" в предприятии работали жены
советских офицеров, Рябов назвал имена четырех, но, возможно, их было и
больше. Два часа трахания стоили пятьдесят динаров, половину из которых
забирал Фикрет как хозяин концессии. Гусейнов имел постоянную клиентуру.
Получая заказ, забирал женщину из Гурджи, привозил ее по нужному адресу, сам
гулял где-нибудь неподалеку, а через два часа отвозил ее в городок обратно.
Одной из таких "разъездных" и была Вера Тимофеевна, "завербованная" Фикретом
еще в 1988 году. А совсем уж дикое заключалось в том, что мужья "девочек"
знали о том, как подрабатывают жены - по крайней мере, так говорил Рябов, -
но не возражали, потому что деньги шли в бюджет семьи...
Все было мило и тихо, пока об организованной Фикретом Гусейновым
"шабашке" не узнал Илья Новоселов, а тому однажды об этом рассказал знакомый
офицер-ливиец. Новоселов и так-то переживал всегда, что ливийцы относились к
русским как к людям второго сорта, а узнав всю эту историю с офицерскими
женами, обслуживавшими арабов, и вовсе взбеленился - Фикрету он набил морду
и потребовал, чтобы тот убирался из Триполи, а Рябовым высказал в лицо все,
что о них думал. Рябовы пришли в ужас и умолили Илью не раздувать скандал,
тем более что они вскоре должны были из Ливии улетать... Новоселов пообещал,
что ничего никому не расскажет (доносительства Илья и в самом деле не
терпел), но пообещал проверить, на самом ли деле закрылась лавочка, и если
его обманут - пусть все "разъездные" и их мужья пеняют на себя... Илье даже
предлагались деньги за молчание, но он только плюнул в ответ на это
предложение, развернулся и ушел. А через несколько дней он покончил с собой.
Рябов клялся и божился, что к его смерти никакого отношения не имел, и Женя
Кондрашов ему склонен был верить - слишком уж трусливым и жалким был
подполковник...
Андрей прочитал письмо несколько раз, чувствуя, как в душе поднимается
волна брезгливости и нестерпимой тоски - до чего же докатились русские
офицеры и их жены, в дурном сне такое представить невозможно... Понятно, что
двигало ими желание вырваться из нищеты и убожества советских гарнизонов, но
все-таки... Ведь тем, кто работал в Ливии, и так платили просто бешеные
деньги по сравнению с зарплатами обычных советских людей... Реакцию
Новоселова на то, что он узнал, Обнорскому объяснять не надо было, потому
что Илья, при всех своих нормальных человеческих слабостях, относился к
понятию "офицерская честь" свято...
- Ну что? - спросила Лена, с тревогой глядя на мрачное лицо Андрея.
Обнорский молча протянул ей письмо.
- Господи, гадость-то какая! - ахнула Лена, пробежав глазами листок. -
Даже не верится... И что ты теперь намерен делать?
- Не знаю, - вздохнул Андрей. - Надо этого пидора Фикрета достать и
покрутить - другого-то варианта нет... Только все равно ничего не понятно.
Ну накрыл Илья эту лавочку, ну поломал людям бизнес. Мотив вроде как
вырисовывается... Но ведь не могли же эти уроды уговорить Илью, чтобы он сам
с собой покончил? Убить, может, и могли - такие ублюдки, что собственными
женами торгуют, и не на такое еще способны, - но письмо... Письмо ведь Илья
сам написал... Не складывается что-то...
В тот вечер бурных постельных сцен между ними не было - слишком
шокировала Андрея полученная информация. Тоскливо было Обнорскому, вспоминал
обоих своих дедов, офицеров Великой Отечественной, и думал: куда катится
страна?.. Лена тоже была явно не в настроении, она все время молчала и о
чем-то напряженно размышляла.
Впрочем, уже на следующий вечер любовники компенсировали друг другу
скомканность предыдущего свидания. А через день Лена снова улетела...
Справки о Фикрете Гусейнове Андрей навел быстро - в Триполи была довольно
большая колония переводчиков-азербайджанцев, которые держались несколько
обособленно от остальных переводяг. Причин тому было несколько, но основная
заключалась в том, что азербайджанцы плохо знали язык и за них часто
приходилось пахать другим переводчикам - притом что деньги-то все получали
абсолютно одинаковые. Нет, конечно, и среди выпускников Бакинского
университета попадались стоящие парни и настоящие профессионалы - такие, как
умница и интеллектуал Латиф Арифов, например, говоривший без малейшего
акцента и на арабском, и на русском. Но встречались и настоящие уроды типа
Вагифа Караева, которого переводят звали не иначе как Бахлюль (Бахлюль -
клоун (арабск.)). Вагиф хоть и получил диплом востоковеда, но знал только те
арабские слова, которые вошли в азербайджанский (точнее, турецкий) язык. Для
всех было загадкой, как Бахлюль попал в загранкомандировку: парень
откровенно валял дурака, ничего не делал, но зарплату получал исправно,
мечтая накопить денег на "мерседес".
- Куплю "мерседес" - сделаю люк на капоте, да... - говорил он своим
коллегам, степенно покуривая очередную сигарету.
- Может, не на капоте, а на крыше, а, Бахлюль?
- Э-э... нет, на капоте. На крыше у всех есть. А у меня будет - на
капоте. Это значит, что я всех в рот имел, да... Ни у кого нет, а у меня
будет.
- Бахлюль, а ты понимаешь, что ты полный мудак? - не выдержал однажды и
спросил у Караева Вихренко.
- Зачем мудак? Мудак в горах коз пасет, а я - здесь сижу, - ничуть не
обиделся Вагиф и нагло улыбнулся Сереге в лицо так, что Шварц еле удержался,
чтобы не дать ему по толстой сытой харе.
Фикрет Гусейнов был промежуточным вариантом между Бахлюлем и Арифовым, то
есть язык он все-таки более-менее знал, но работать не любил и, пользуясь
врожденной или благоприобретенной хитрожопостью, всегда оказывался на
теплом, хлебном и непыльном месте. Тем более нелогичным казался его перевод
в Азизию - маленький городок, расположенный в нескольких десятках километров
западнее Триполи. В эту дыру Фикрет, отсидевший два с лишним года в столице,
напросился сам. И уж совсем нехорошим совпадением показалось Обнорскому то,
что Гусейнов убыл в Азизию буквально на следующий день после того, как умер
Илья. Учитывая полученную от Жени Кондрашова информацию, это наводило на
плохие мысли...
Андрей ломал голову над тем, как ему добраться до Фикрета. Загвоздка
заключалась в том, что хоть и было до Азизии рукой подать, но самовольно
покидать Триполи Обнорский не имел права - это обязательно стало бы известно
в Аппарате, и наказание за такую прогулку не заставило бы себя ждать -
вплоть до высылки из страны. Опять же и местный Истихбарат не приветствовал
не согласованные с ним перемещения иностранцев по стране - просто так из
столицы было не выехать, для этого требовался специальный пропуск... Две
недели Обнорский пытался что-то придумать, ни ничего умного в голову не
приходило.
В конце концов Андрей хотел было уже плюнуть на все и попробовать
добраться до Азизии партизанскими методами, но тут ему подфартило: 15 января
1991 года Обнорского и Вихренко неожиданно вызвал к себе референт. Андрей по
дороге спросил у Шварца, зачем его хочет срочно видеть Петров, но Сергей
лишь недоуменно пожал плечами, хотя Обнорскому показалось что его сосед
что-то знает...
Разговор с референтом получился совершенно неожиданным и, можно даже
сказать, деликатным. Оказалось, что к Петрову обратился со слезной жалобой
некий хабир из группы ПВО, который несколько месяцев назад дал три тысячи
долларов в долг под маленький процент одному переводчику. Переводчик деньги
не только не вернул вовремя, но еще и сказал, что долг отдаст только в
Москве - рублями и по официальному государственному курсу. То есть это был
элементарный кидок, совершенный в расчете на то, что пэвэошник жаловаться не
пойдет - давать деньги в долг, а тем более под проценты, было официально
категорически запрещено. Подними хабир шум - и мигом мог бы вылететь и из
Ливии, и из партии за нарушение правил валютных операций, приказа,
регламентирующего поведение советских офицеров за рубежом, и т. д. Три
тысячи долларов - это было все, что незадачливый хабир снял во время отпуска
со своего счета во Внешэкономбанке. Не видать бы пэвэошнику одолженных
долларов как своих ушей, если бы он не нашел подход к референту -
естественно, подход неофициальный...
Когда Обнорский услышал, что кинул хабира достойнейший сын
азербайджанского народа Фикрет Гусейнов, он даже не особенно удивился: судя
по всему, этот человек сверкал самыми разными гранями таланта в нелегком
деле приумножения личного капитала...
Петров дал ребятам довольно необычное поручение - навестить старшего
лейтенанта Гусейнова и забрать у него долг.
- Можете с этим уродом не особенно церемониться, - сказал референт, глядя
в окно. - Передайте ему привет от меня, и он должен все сам понять.
Постарайтесь сделать все быстро и без... э-э... эксцессов. Ну да ты, Сережа,
найдешь, что ему сказать, опыт у тебя кое-какой имеется...
Обнорский удивленно взглянул на Шварца, но тот хранил невозмутимое
молчание.
- Завтра берите машину с водителем - я распоряжусь - и после обеда
езжайте. Заодно и развеетесь. Что еще ? - Референт подумал и кивнул сам
себе. - С пропусками решим - завтра будут у водителя. Официально вы едете,
чтобы отвезти в Азизию почту, газеты и новые методические указания. Хочу
подчеркнуть, что решение проблемы с этим Фикретом - дело нашей чести,
поскольку эта скотина тоже переводчик. Сора из избы выносить не будем, я
думаю, справимся собственными силами. Ну а потом - сочтемся. Свои же люди...
Баги?
Андрей про себя усмехнулся, потому что подозревал, что не только о чести
переводческой касты пекся референт. Наверняка за возврат долларов ему был
обещан процент - не случайно же Петров велел принести деньги (если их
удастся отобрать) лично ему. Впрочем, Андрею не было до этого никакого дела,
он был рад, что его личная проблема и проблема референта уперлись в одного и
того же человека, это было просто подарком судьбы. Когда Шварц с Обнорским
возвращались в гостиницу, Андрей не выдержал и спросил:
- Серега, а что за опыт имел в виду Петров, когда говорил, что ты найдешь
слова для разговора с Фикретом?
Вихренко усмехнулся и ответил не очень развернуто:
- Была одна история... Похожая на эту, только не здесь, а в Союзе, там
тоже один козел чужие деньги отдавать не хотел... Пришлось вписываться... Я
из-за этого из отпуска на неделю опоздал. Ну а Петров был в курсе. Он же наш
папа, крутой человек, большие дела делает...
- Ну и что этот козел? - не отставал Обнорский.
- Отдал деньги, - коротко сказал Шварц, показывая всем своим видом, что
явно не в восторге от чрезмерного любопытства Андрея.
Обнорский закурил сигарету и, прищурившись, задал новый вопрос:
- А с Фикретом... Я так понимаю - хабира горемычного ты на Петрова вывел?
Он же из твоей группы, из ПВО? Чего же ты дурака валял, говорил, что не
знаешь, зачем нас к референту вызвали?
Вихренко расхохотался и хлопнул Андрея по плечу:
- Ты мне сразу понравился, Палестинец. Я, когда еще ты в первый отпуск
через Триполи ехал со своей женой, подумал, что ты стоящий мужик, с тобой
можно дела делать. Только лишние вопросы - сам понимаешь... Мы с тобой еще
не очень хорошо друг друга знаем, вот в Азизию смотаемся - считай, поближе
познакомимся. Тогда и другой разговор будет.
- Откуда ты знаешь, что меня раньше Палестинцем звали? - удивился Андрей.
- Сам знаешь, наш мир тесный, - улыбнулс Шварц. - Про тебя ребята хорошо
говорили.
- Какие ребята? Илья?
- Нет, - покачал головой Вихренко. - С Ильей мы близко не сходились, так,
выпивали пару раз вместе. У него другие интересы по жизни были. Хотя
переводягой он был правильным, царствие ему небесное...
Ребята замолчали и больше не проронили ни слова, пока не зашли в свою
квартиру. Шварц сразу намылился в душ, но Обнорский поймал его за руку и
тихо спросил:
- Серега... Я все хотел задать тебе вопрос: ты что про Илюхино
самоубийство думаешь? Тебе вся эта история не кажется немного странной?
Вихренко повернулся к Андрею и ответил так же тихо:
- Мне многое в жизни кажется странным и непонятным, но есть истории, в
которые лучше не лезть. Особенно это касается тех историй, в которых
фигурируют трупы. Я знаю, что Новоселов был твоим другом. Но он умер. Было
официальное служебное расследование, заключение - самоубийство на почве
переутомления и нервного расстройства. А разные вопросы... Вопросы по любому
случаю можно себе задавать. Но только себе. Я ответил?
- Да, - кивнул Обнорский, - вполне. Дуй в душ, Шварц, я за тобой. И - на
ужин. Жрать хочется как из пушки.
Пока Вихренко плескался в душе, Андрей сидел в холле и нервно курил,
ругал себя за то, что Сергей теперь знает о его сомнении в истинности версии
о самоубийстве. Это был явный прокол. Обнорскому просто на какое-то
мгновение показалось, что он сможет найти в лице Шварца союзника... Но
Вихренко ясно дал понять, что у него своих проблем по горло и никакие
дополнительные приключения ему не нужны. Значит, как и раньше, рассчитывать
Андрею нужно было только на себя. Правда, была еще Лена. Но где сейчас
она?..
Около пяти часов вечера следующего дня Андрей и Шварц добрались до Азизии
- в дороге они не разговаривали, Вихренко дремал, раскинувшись на заднем
сиденье, а Обнорский покуривал, глядя в окно.
Основу группы советских военных специалистов в Азизии составляли
танкисты-ремонтники, восстанавливавшие вышедшую из строя ливийскую
бронетехнику. Ребята передали старшему группы почту и бумаги из Аппарата, от
приглашения на ужин вежливо отказались, прижимая ладони к сердцу, и
спросили, где живет Фикрет Гусейнов. С жильем в Азизии никаких проблем не
было, группа ремонтников постепенно сокращалась - отработавшие срок
контракта танкисты уезжали в Союз, а замену им почему-то присылать не
торопились, поэтому чуть ли не треть итальянских трейлеров, образовавших
советский городок, стояли пустыми - выбирай любой да живи на здоровье.
Трейлер Фикрета стоял на самом краю поселка - сразу за ним начиналась
пустыня, одинаково навевавшая тоску и зимой, и летом.
Когда Шварц с Андреем зашли в "бунгало одинокого азербайджанца", то даже
растерялись - нет, они и сами не были абсолютными чистюлями и педантами, но
такого чудовищного, застарелого и омерзительного срача в доме им видеть еще
не приходилось. Перед переводом из Триполи в Азизию Гусейнов отправил домой
жену с двумя детьми, а делать уборку самому ему, видимо, не позволяли
гордость и достоинство восточного мужчины. Ребята зашли без стука, и Фикрет
предстал перед ними во всем великолепии - расслабив волосатое брюхо, он
лежал на кровати, запустив, руку в просторные семейные трусы, и что-то там
почесывал. Другой одежды, кроме этих сиреневых трусов в зеленый горошек, на
старшем лейтенанте не было.
- Здорово, Фикрет! - сказал Шварц, останавливаясь посреди узкой комнаты,
изначально служившей, видимо, неким подобием гостиной. - Ну и зарос же ты
говном, братец... У тебя тут скоро холера заведется...
- Вай! - воскликнул Гусейнов, настолько растерявшись, что даже не вынул
руку из трусов. - Ты кто?
- Хуй в пальто, - вежливо ответил ему Вихренко, безрезультатно выискивая
место, где бы присесть: везде валялись какие-то носки, штаны, кальсоны и
полотенца. - Глаза разуй, не узнаешь, что ли?
- Сережа? Какие люди!.. - Лицо Фикрета расплылось в улыбке, он соскочил с
кровати и, вынув наконец руку из семейников, попытался протянуть ее Шварцу.
Вихренко пожимать ее не стал; брезгливо сморщив нос, он обернулся к
Обнорскому и покачал головой:
- Вот за что я черножопых не люблю - они сначала яйца чешут, а потом той
же рукой с тобой поздороваться хотят...
Улыбка на лице Гусейнова начала угасать, он с тревогой переводил взгляд с
Андрея на Шварца и нервно одергивал трусы.
- Вот что, красавец, у нас к тебе дело небольшое. Референт наш, Пал
Сергеич, просил передать тебе кое-что...
- Мне? - удивленно спросил Фикрет.
- Тебе, дорогой, тебе...
- А что хотел?
Вместо ответа Шварц коротко ударил Гусейнова кулаком в живот,
азербайджанец хрюкнул, согнулся и сел толстым задом прямо на грязный пол.
Сергей, пока он приходил в себя, скинул с оранжевого пластикового стула
какие-то тряпки, поставил его посреди комнаты и уселся, закинув ногу на
ногу. Обнорский, с интересом наблюдая всю эту сцену, по-прежнему стоял,
привалившись плечом к дверному косяку. Фикрет между тем потихоньку отдышался
и начал подниматься с пола.
- Ты что делаешь, би-илять?!
Вихренко, почти не привстав со стула, пнул Гусейнова ногой, и тот снова
упал на пол, бормоча что-то по-азербайджански.
- Так вот, дорогой. Во-первых, я тебе не блядь, еще раз вякнешь
что-нибудь подобное - уши оторву и в жопу тебе засуну. А во-вторых, ты чужие
деньги не возвращаешь, а это нехорошо. Ты их нам отдай - и живи спокойно,
чеши себе яйца дальше. Баги?
- Какие деньги? - У Фикрета, казалось, разом прошла вся боль, и он
подскочил с пола, как мячик. - Нет, какие деньги, а?..
- Те, что ты подполковнику Старостину задолжал, ублюдок. Три тонны
баксов. Память отшибло, ара ты наш?
- Какой такой Старостин-Маростин? - заблажил Гусейнов, тараща глаза и
брызгая слюнями. - Это не правда, клянусь! Какие деньги?!
Шварц вздохнул и, встав, толкнул Фикрета на кровать.
- Значит, так. Слушай меня внимательно, козел. Сейчас мы в твоем
свинарнике сделаем шмон - дай бог, чтобы деньги нашлись. Если нет - через
неделю тебя в Ливии уже не будет. Но до своего Азербайджана ты не доедешь,
это я тебе обещаю. В Шереметьеве тебя встретят. Дурашка, у тебя же счет
валютный во Внешэкономбанке лежит, ты же туда в жизни не попадешь... Ильяса
помнишь?.. Ну вот, молодец, помнишь... А у него на Чкаловской <На улице
Чкалова в Москве располагался офис Внешэкономбанка СССР, где осуществлялись
выплаты денег с личных валютных счетов граждан. Для того чтобы попасть в
этот офис, людям приходилось отстаивать очереди неделями. Правда,
существовала возможность попасть туда и без очереди, но для этого нужно было
заплатить/Уже в 1989 году ситуацию вокруг банка контролировали некие молодые
люди, в которых без труда по выправке угадывались офицеры - бывшие или
действующие.> все схвачено-взлохмачено. Так что, черножопик, деньги ты все
равно отдашь, только если придется в Москве людей напрягать - это будет уже
не три тонны, а намного больше. Уловил, ыфиш кырд? <Грязная обезьяна
(арабск.)>.
Гусейнов молча смотрел на Вихренко, выкатив глаза, и тяжело дышал.
- Тупой, - констатировал Шварц и обернулся к Обнорскому. - Ладно,
Андрюха, давай начинать. Ты пойдешь по правой стене, я - по левой. Жаль, что
резиновых перчаток не захватили, кто же знал, что в таком гадюшнике рыться
придется...
Не обращая внимания на Фикрета, как если бы его вовсе не было в комнате,
ребята хотели было приступить к обыску, но тут Гусейнов резво соскочил с
кровати и, что-то бормоча, полез в одежный шкаф, скрывшись в нем почти
целиком - снаружи осталась только обтянутая трусами задница. В шкафу Фикрет
ковырялся минут пять, время от времени смешно чихая от пыли. Наконец он
вылез из шкафа, сжимая в руке пухлую пачку зеленых купюр разного
достоинства.
- Я отдам, - с трагическими нотками в голосе сказал азербайджанец. - Но
это дикая ошибка.
- Бывает, - равнодушно ответил Шварц, вынимая из его руки пачку долларов
и начиная ее пересчитывать. Долларов оказалось две тысячи восемьсот
двадцать, и Фикрету пришлось снова залезать в шкаф, подрыгивая жирными
ляжками...
- Ну вот и умница, - сказал Вихренко, убирая наконец искомую сумму в
карман. - Я тэбэ пачти лублу. Такой попка - вай-вах!
Сергей двинулся к выходу, но потом обернулся и добавил:
- Да, вот еще что... У вас тут чай, говорят, дешевый... Ты пришли Пал
Сергеичу коробку цейлонского... И живи дальше - тихо и честно. И все у тебя
будет хорошо.
- Какой дешевый?! - заблажил было снова Фикрет, но Шварц взглянул на него
холодно, и азербайджанец утих.
- Для тебя, Фикрет Пидераеович - он дешевый... Ты вообще дешево
отделался, сучара. Помни мою доброту. Мою и Пал Сергеича. Пошли, Андрюха.
Обнорский, который за это время "дойки" Гусейнова не произнес ни слова,
кашлянул и мотнул головой.
- Ты, Серега, иди к машине, а я еще парой слов наедине с этим урюком
перекинусь. Мне с него еще кой-что получить надо - человек один хороший
попросил. Я быстренько...
Шварц недоуменно вскинул брови, хотел что-то сказать, но только махнул
рукой и молча вышел из трейлера. Андрей выглянул в окно - Сергей широкими
шагами двигался к воротам советского городка. Обнорский задернул занавеску и
обернулся к Гусейнову, мрачно сидевшему на кровати:
- У меня к тебе, мил человек, еще один привет имеется.
Фикрет нервно заерзал на кровати и злобно сверкнул черными глазками.
- Какой еще привет? Нет денег больше, клянусь! Последние отдал...
Андрей достал сигарету, закурил, стряхивая пепел прямо на пол, и долго
ничего не говорил. Потом он подошел к Гусейнову поближе и заглянул ему в
глаза:
- От Ильи Новоселова тебе привет. Помнишь такого? А про то, как бабами
нашими торговал, не забыл еще?
У Фикрета почти до брюха отвисла нижняя челюсть, и он затрясся на
кровати, как студень на тарелке. Наконец, когда к нему вернулась способность
говорить,
Гусейнов, заикаясь, спросил:
- Сколько ты хочешь?
- Это мы потом обсудим, - угрюмо ответил Обнорский. - А сначала давай
поговорим, дорогой...
Фикрет Гусейнов отвечал на его вопросы эмоционально, воздевал руки к
нему, клялся, бегал по своей загаженной комнате... У него хватило ума не
особенно юлить и врать, он не отказывался от того, что торговал офицерскими
женами, но напирал на то, что "они сами хотели, да... честью клянусь!". Что
же касается Новоселова - да, был у Фикрета с Ильей разговор. Тяжелый
разговор, нервный. Илья потребовал, чтобы ноги Гусейнова в Триполи больше не
было, и Фикрет на следующий же день побежал к Петрову договариваться о
переводе. Из группы в Азизии как раз за неделю до этого уехал в Союз
переводчик, поэтому приказ на перевод Гусейнова был готов уже через два дня.
Фикрет хотел было зайти к Илье и доложить о "сроках убытая" - так велел
Новоселов, - но не сумел сделать это вечером того же дня, когда был написан
приказ, а на следующее утро Илью нашли мертвым. Фикрет от этого сам
перепугался до полусмерти и молился только об одном - чтобы служебное
расследование, начатое по факту самоубийства Новоселова, не вывело каким-то
боком на него и его "девочек". Уехав в Азизию, Гусейнов ни разу больше не
появился в Триполи. А почему Илья вдруг решил отравиться - Аллах свидетель,
он, Фикрет, не знает и к этому никакого отношения не имеет, в чем клянется
собственной честью и здоровьем детей и родителей...
Обнорский молчал и смотрел в стену невидящим взглядом. То, что говорил
этот подонок, походило на правду. У Андрея с самого начала были сомнения
относительно того, что история с разъездным борделем господина Гусейнова
имела какое-то реальное отношение к самоубийству Ильи. Фикрет, этот жирный
пингвин, никогда бы с Ильей не справился и уж тем более не смог бы вынудить
его на самоубийство. Получалось, что почти два месяца Обнорский "тянул
пустышку", отрабатывая ложный след. Но если не Фикрет, то кто тогда? Мужья
разъездных "девочек"? Вряд ли - они были такими же трусливыми тварями, как
Гусейнов и Рябов. Узнав, что лавочка закрылась, сидели на жопе ровно и
тряслись, ожидая скандала и высылки... Что они могли сделать Илье? Да ровным
счетом ничего... Но если не они - тогда кто же? Кто?
- Подожди-ка. - Неожиданно Андрею пришел в голову один вопрос, и он
прервал стенания и клятвы Гусейнова:
- А почему ты не смог зайти к Илье вечером того же дня, когда был готов
приказ о твоем переводе в Азизию?
- А?.. Слушай, я хотел, да, но к нему люди пришли - неудобно было... -
всплеснул руками азербайджанец.
Обнорский вдруг почувствовал необъяснимую тревогу, странным образом
сочетавшуюся с ощущением злой радости, - наверное, нечто подобное испытывает
гончая, наконец-то взявшая правильный след.
- Какие еще люди? А ну-ка сядь и расскажи толком...
Фикрет послушно сел на кровать, положив руки на колени, а живот на ляжки,
и начал путано объяснять. Он действительно хотел зайти к Новоселову в тот же
самый день, когда был готов приказ, отчитаться перед Ильей, чтобы он не
сомневался в его, Гусейнова, честности и глубокой порядочности. Зайти к
Новоселову Фикрет на всякий случай решил попозже, чтобы разные лишние глаза
не видели, как он заходит в квартиру Ильи, - мало ли что... Увидит кто-то,
что Гусейнов к Новоселову ходил, начнет думать: "Зачем ходил? Почему ходил?"
Все вокруг друг другу завидуют, все про всех знать хотят... В общем, из
своей квартиры Фикрет вышел лишь около половины двенадцатого ночи и пошел
через двор к парадной дома, в котором жил Новоселов.
Гусейнов уже почти дошел до парадной Ильи, как вдруг почувствовал, что
"очень разволновался и курить хочу, да...". Фикрет присел на лавочку у
кинобудки и начал шарить по карманам сигареты. И в этот момент в парадную
зашли двое мужчин - Гусейнов даже не понял, откуда они появились, наверное,
от центрального въезда в городок шли... Поняв, что его опередили, Фикрет
долго сидел на скамеечке и курил, ожидая, пока гости Ильи уйдут. Но они все
не уходили, и Гусейнову очень захотелось кушать. А когда он вернулся домой и
покушал, то ему захотелось спать... Фикрет решил, что доложится Илье на
следующий день, но на следующий день Новоселов умер...
- Постой, - остановил азербайджанца Андрей. - А с чего ты решил, что эти
гости к Илье приходили? Там же в парадной - восемь квартир. По две на каждом
этаже...
Фикрет цокнул языком и объяснил, что на четвертом этаже две квартиры были
в аварийном состоянии и в них никто не жил уже около полугода - там вышла из
строя сразу вся сантехника, проводка и протекала крыша. Из двух квартир на
третьем этаже обе семьи были в отпуске в Союзе. На втором этаже жили семьи,
в которых были маленькие дети, и к ним так поздно никто не приходил.
Оставались только две квартиры на первом... Через минуту после того, как
мужчины зашли в парадную, в окне гостиной в квартире Ильи зажегся свет.
Значит, пришли к нему, а с кем-то сталкиваться Фикрет не хотел по уже
изложенным выше причинам.
- Ишь ты, - усмехнулся Обнорский. - Просто Шерлок Холмс... А кто же зашел
к Илье? Ты их рассмотрел? Узнал их, я спрашиваю?!
Одного из двух зашедших к Новоселову мужчин Гусейнов видел впервые, хотя
он явно был русским. (Над входом в парадную горела лампочка, так что лица
гостей можно было рассмотреть.) А вот второго человека Фикрет знал очень
хорошо, вторым был Кирилл Выродин - переводчик из группы ВВС...
Андрею показалось, что он ослышался.
- Ты ничего не путаешь? Кирилл?! Гусейнов даже обиделся:
- Почему путаю? Что я - Кирилла не знаю? Я еще и потому подумал, что эти
двое к Новоселову идут, что Выродин с ним вместе работал...
Обнорский достал новую сигарету, щелкнул зажигалкой и, глубоко
затянувшись, закрыл глаза. Выродин. Значит, Кирилл был у Ильи буквально за
несколько часов до его смерти... Зачем он приходил? Кто с ним был? Почему
Киря ни разу не сказал, что, возможно, был последним, кто видел Новоселова
живым? Почему Выродин и его спутник приходили к Илье так поздно?
Может быть, они, как и Фикрет, не хотели, чтобы их кто-нибудь увидел?
Вопросы обрушились на Андрея словно горная лавина, вызванная
одним-единственным камешком. Их было слишком много, чтобы пытаться сразу
ответить на них. Нужно было обдумать все в более спокойной обстановке.
Андрей открыл глаза, бросил окурок на пол и раздавил его каблуком. Потом
тяжело посмотрел на Гусейнова и спросил;
- Ты кому-нибудь еще про этих гостей рассказывал?
- Нет, - затряс головой Фикрет. - Честью клянусь.
Обнорского вдруг затопила волна страшной злобы, и азербайджанец, увидев,
как исказилось его лицо, отскочил в угол. Андрей сжал зубы и, сделав над
собой усилие, сказал почти спокойно:
- Если ты, мразь, еще раз что-нибудь про честь скажешь - я тебя инвалидом
сделаю... Магнитофон у тебя есть, паскуда? Магнитофон, спрашиваю, есть?!!
Гусейнов мигом вытащил из-под кровати коробку с двухкассетным
магнитофоном и, сдув с нее пыль, протянул Обнорскому.
- Вот, бери. Новый совсем, во фри-шоп брал... Андрей распечатал коробку,
нашел в комнате какую-то кассету, сунул ее в магнитофон и приготовил аппарат
к микрофонной записи. Потом он поманил Фикрета пальцем и сказал:
- Сейчас ты сюда все подробно и быстро расскажешь - и про то, как бабами
торговал, и про то, как Илья тебя из Триполи уехать заставил. И про гостей,
которые к Новоселову шли, тоже. Понял меня?
- Нет, - сказал Гусейнов, мотая головой. - В магнитофон говорить не буду.
Зачем, а?
- Будешь, - совсем тихо сказал Обнорский и ударил Фикрета наотмашь
тыльной стороной ладони по губам. - Будешь, падла вонючая... Честью клянусь,
будешь...
Через пятнадцать минут Андрей выскочил из трейлера Гусейнова и побежал к
машине, около которой уже ходил кругами недовольный Шварц.
- Извини, Серега, что задержался. Все, можем ехать, - выдохнул Обнорский,
подбегая к Вихренко.
Шварц, однако, садиться в машину явно не торопился. Он отвел Андрея на
несколько шагов в сторону и, хитро улыбнувшись, сказал:
- Видишь ли, Палестинец, у нас тут свои правила... Мы с тобой должны были
у азербона три тонны взять, а ты, как я понимаю, решил еще маленько
подхалтурить. Так дела не делаются, приходили-то вместе.
До Обнорского дошло, что Вихренко заподозрил его в "сверхурочной работе"
на свой карман. Андрей улыбнулся и поднял руки.
- Не брал я у него ничего, хочешь - обыщи. Мне за одну бабу нужно было
поквитаться, привет от нее этому козлу передать...
- А в кармане что? - кивнул на оттопырившийся нагрудный карман Обнорского
Шварц.
Андрей усмехнулся и вынул магнитофонную кассету.
- Бакинские блатные песни. Поет Бока. На память взял. За кого ты меня
держишь, Серега?
- Ну извини, - пожал плечами Вихренко. - Мало ли... Я сам себе говорил,
что... В общем, извини, Палестинец. Только - если уж бьешь человека, бей
так, чтобы следов не оставалось. - Шварц кивнул на сбитые до ссадин костяшки
кулаков Андрея. - Этот гандон жаловаться, конечно, не пойдет, но все-таки.
Аккуратнее надо...
Весь вечер, вернувшись из Азизии, Обнорский провел в своей комнате, лежа
на кровати и куря сигарету за сигаретой. Андрей размышлял о том, что ему
делать дальше. Чутье подсказывало ему, что он на правильном пути и Выродин
вместе со своим таинственным спутником не случайно приходили к Илье накануне
его смерти. О чем они разговаривали? Обнорский вдруг вспомнил, что Кирилл,
сообщая по телефону в Бенгази известие о самоубийстве Новоселова,
обмолвился, что Илья в последнюю неделю своей жизни ходил какой-то
странный... А ведь Андрей побеседовал потом с кучей народа - и никто никаких
странностей в поведении Ильи не заметил. Да и сам Зять потом, когда
Обнорский вернулся из отпуска, уже ни про какие "странности" Новоселова не
вспоминал... Правда, с Кириллом Андрей общался очень мало, лейтенант как
будто специально избегал его... Почему? Выродин явно что-то знал и скрывал,
более того, прокрутив в памяти поведение Кирилла, его постоянно бегающие
глаза, нервную мимику лица, всегда потные ладони, Обнорский пришел к выводу,
что Зять чего-то очень боится, живет в постоянном страхе, тщательно
маскируемом, но все же прорывающемся наружу... Как же Андрей раньше-то этого
не замечал? Правду говорят - чтобы что-нибудь как следует спрятать, нужно
положить это "что-то" на самое видное место...
Обнорский ворочался на узкой кровати, вскакивал, шагал по комнате и
продолжал задавать себе вопросы:
"Может быть, стоит поговорить с Выродиным начистоту? Спросить его в лоб -
зачем он приходил с каким-то хером к Илье в ту самую ночь? Ну и что будет?
Кирилл просто пошлет меня подальше и будет прав. У меня же ничего нет, кроме
слов Фикрета... А из Фикрета свидетель, как из меня - балерина. Гусейнов сам
в говне по уши - кто ему поверит? Тем более если речь идет о зяте генерала
Шишкарева... Нет, разговаривать с Кирей на хапок просто глупо, это ничего не
даст, только спугну его, .. Так, спугну, и он, предположим, побежит к тому
мужику, который был в ту ночь вместе с ним... Ну и что я с этого поимею? Мне
ведь даже Кирилла не отследить, мне же на работу ходить надо, лекции, мать
их, переводить господам ливийским офицерам... Нет, это не вариант. Мне нужно
что-то, чем бы я мог реально Зятя припереть к стенке. Что-то конкретное.
Что?.."
В комнате было уже настолько накурено, что углы пропадали в голубоватом
табачном тумане. Андрей накинул на плечи зеленую натовскую куртку и открыл
балконную дверь. В лицо ему сразу ударил холодный, пахнущий морем воздух -
зимы в Триполи, кстати говоря, совсем не теплые, а зима 1990/91 года и вовсе
выдалась холодной. Нет, ниже нуля температура, конечно, не опускалась, днем
она даже поднималась до плюс двенадцати-тринадцати градусов, но ночью
подходила к нулю довольно близко. Если при этом учесть, что со Средиземного
моря постоянно дули сильные, пронизывающие ветры, а в ливийских домах не
было предусмотрено центральное отопление, то становилась понятной фраза
одного хабира: "Нигде я так не мерз, как в этой Африке, мать ее..."
Обнорский вышел на балкон и закурил очередную сигарету, хотя язык уже
прилипал к н„бу от никотинового налета. Холодный свежий воздух приятно
остужал его разгоряченный лоб, и даже думать стало легче.
"На чем же мне поймать Зятя? Это же не Фикрет, это - самого генерала
Шишкарева зять. Такого лейтенанта даже полковники боятся - еще бы, такой
тесть... Минуточку... Тесть! Спокойно, спокойно... Что там Вихренко говорил
насчет Маринки-секретутки? Что Киря скрывает свои походы к ней, потому что
отчаянно боится тестя... Ну конечно! Если Шишкарев узнает, что Зять изменяет
его доченьке, кранты лейтенанту Выродину. Тестюшка, который и так, по
слухам, зятька недолюбливает, в этом случае особо расстарается... А власти у
заместителя главкома сухопутных войск хватит, чтобы лейтенанту небо с
овчинку вдруг показалось... Только мне ведь не надо Кирю Шишкареву сливать,
мне надо, чтобы Зять раскололся... Значит, нужно добыть убедительные
вещественные доказательства связи Выродина и Маринки... Доказательства. А
где их взять? Где взять?.."
На балконе Андрей быстро замерз, и его потянуло в сон. Голова уже
совершенно отказывалась думать, и Обнорский решил лечь спать, рассудив, что
утро будет мудренее вечера...
Утро четверга, 17 января 1991 года, однако, назвать мудрым было никак
нельзя, потому что именно 17-го американцы и коалиция союзников перешли к
активным боевым действиям против Ирака. Естественно, операция "Буря в
пустыне", направленная на освобождение Кувейта от иракских агрессоров, резко
обострила обстановку во всем ближневосточном регионе - с самого утра Аппарат
напоминал сумасшедший дом и растревоженный улей одновременно. Никто не знал,
какую позицию займет в начавшейся войне Ливия, и поэтому указания и
распоряжения личному составу группы советских военных специалистов
отдавались самые разные.
В советском посольстве в Триполи сначала возникла легкая паника,
результатом которой стал запрет свободного выхода в город для всех советских
граждан. На один час раньше был сдвинут так называемый консульский час, а в
школах для детей дипломатов и специалистов отменили занятия. Основанием для
паники послужило заявление американцев о том, что они, дескать, уже
уничтожили весь "химический потенциал" Ирака, поэтому, если Саддам Хусейн
все же применит химическое оружие, значит, он получил его от Ливии, а в этом
случае Соединенные Штаты нанесут удар и по химзаводу под Триполи. Учитывая
давнюю любовь американцев к полковнику Каддафи, вполне вероятной становилась
и бомбардировка самого Триполи.
Однако буквально через несколько часов указания из посольства изменились
в диаметрально противоположную сторону - занятия в школах были возобновлены,
а всем советским гражданам не только не пре-пятствовалось выходить в город,
но, наоборот, рекомендовалось гулять по центральным улицам и излучать
угрюмыми советскими харями непоколебимую уверенность в том, что все идет
нормально, что Советский Союз никого в обиду не даст, и вообще показывать,
что никто ничего не боится. При этом детям и женам советских специалистов
было рекомендовано "воздержаться от покидания Ливии" - видимо, для того,
чтобы руководство Джамахирии не истолковало эти отъезды превратно...
По всем военным коллективам прошла информация о том, что город наводнен
террористами, поэтому возможны провокации, диверсии и теракты, а все
советские офицеры должны, соответственно, соблюдать "особые меры
предосторожности". При этом, естественно, никто никому не объяснил, что это
за "особые меры" и как их, собственно, соблюдать. Весь этот совсем невеселый
балаган настолько напомнил Обнорскому Южный Йемен, что у него аж сердце
защемило. Со времени аденской трагедии минуло уже пять лет, в Союзе "в
рамках развития демократизации" успешно буксовала перестройка, а советские
люди за границей по-прежнему оставались разменными пешками в большой и мало
понятной даже профессионалам политической игре государства...
Группа пехотной школы прибыла на место работы в тот день лишь к десяти
часам утра - через Триполи было просто не проехать, повсюду шли митинги и
демонстрации в поддержку Ирака, сжигались в больших количествах израильские
и американские флаги - на этих сборищах толпы ливийцев, не пользуясь,
кстати, ни наркотиками, ни спиртным, доводили себя до полного исступления и
экстаза...
Полковник Сектрис назначил срочный общий сбор-совещание, на котором
выступил с программной речью, начав ее по-левитански чеканно-скорбно:
- Товарищи офицеры! Обстановка, складывающаяся сейчас в регионе, где нам
доверено выполнять интернациональный долг, напряглась!..
После такого вступления разом напряглись все переводяги группы и
"примкнувшие к ним хабирские элементы" из числа наиболее здравомыслящих
преподавателей школы. Напряглись и не расслаблялись в течение всей
получасовой речи полковника, поскольку для того, чтобы слушать извергаемый
им бред с серьезным лицом, нужно было прилагать определенные усилия.
- Боже, ну почему у нас в армии так много дураков? - еле слышно вздохнул
сидевший рядом с Обнорским подполковник Сиротин. - Кошмар какой-то. Он же и
по прямой специальности ни хрена не рубит - ни в тактике, ни в вооружении,
ни в чем...
- Не может быть! - так же шепотом удивился Обнорский. - Он же академию
закончил, полком командовал...
- Академию... - хмыкнул Сиротин. - Мне иногда кажется, что Биссектрис
даже ротой-то не командовал, не то что батальоном или полком - такую он
иногда дичь несет. Я же профессионал, Андрюша, меня погонами обмануть
трудно...
Каддафи так и не решился впрямую оказать военную помощь Хусейну, и угроза
бомбежки Триполи постепенно рассасывалась.
Группу советских военных специалистов война в Заливе практически не
затрагивала и на их работу никак не влияла - разве что Главный стал чуть
более нервным и суровым и, явно подражая генералу Шварцкопфу, начал носить
внакидку американскую военную куртку, за что переводчики немедленно
окрестили его просто Копфом, потому что советский генерал в отличие от
американского был лысым.
Все эти дни Обнорский продолжал ломать голову над проблемой, как ему
раздобыть убедительные доказательства связи стенографистки Аппарата Марины
Рыжовой и Кирилла Выродина. В голову лезли самые разные варианты,
осуществить которые Андрей не мог просто по чисто техническим соображениям.
Скажем, хорошо было бы записать их любовное воркование на пленку, - но где
взять для этого прослушивающую аппаратуру? У Андрея такой техники не было, а
изготовить жучок самому было просто нереально - Обнорский ровным счетом
ничего не понимал ни в радиотехнике, ни в электронике, ни в электрике.
Конечно, среди советских офицеров-хабиров в Триполи попадались такие умельцы
- "золотые руки", которые не то что "жучок" - самолет могли собрать из
подручных материалов, но обращаться к ним с несколько экстравагантной
просьбой Андрею, по понятным причинам, не хотелось. Да и что даст
магнитофонная пленка? Голоса ведь идентифицировать достаточно трудно, тем
более если запись не очень качественная... Вот если бы сфотографировать, а
еще лучше заснять на видеокамеру, как Кирилл трахается с Мариной, вот это
было бы сильно...
Но опять же - как? Окна квартиры Рыжовой выходили прямо на здание
гостиницы, где жил Обнорский, но они всегда были плотно занавешены - в Ливии
солнце светило слишком ярко, и все прятались от него как могли... Положим,
видеокамеру Андрей мог бы взять у кого-нибудь напрокат, но что с ней делать?
Выследить Кирилла, когда он пойдет к Рыжовой, еще можно, а что потом?
Вышибить дверь Марининой квартиры и с криком "банзай!" ворваться туда с
камерой наперевес?
"Нет, это полный бред, - размышлял Андрей, сидя, как обычно, вечером в
своей прокуренной комнате. - И люди не поймут, и вообще... А если я ворвусь
к ним, а они, скажем, сидят и чай пьют - тогда что? "Извините, я ошибся
дверью"? Ерунда какая-то... Но должен же быть какой-то выход... Какой? Не
будут же они сами снимать, как трахаются... А даже если и будут - как мне...
Стоп!.."
Обнорскому наконец-то пришла в голову одна идея, и ее дальнейшей
разработкой он занимался еще пару дней, а потом, изображая, что дошел до
крайней степени обострения спермотоксикоза, попросил Шварца официально
познакомить его с Рыжовой. Вихренко хмыкнул, но к просьбе отнесся с
пониманием - после совместной поездки в Азизию ребята вообще очень
сблизились, хотя, конечно, такого "слияния душ", как в свое время с Ильей в
Йемене, не было...
Через день Шварц, улучив момент, когда Марина в одиночестве прогуливалась
вечером у столовой, подвел к ней Андрея и, представив и рекомендовав,
удалился. Обнорский, понимая, что долгий разговор на виду у всех на улице
может вызвать у многих лишние вопросы (на единственную в Триполи холостячку,
естественно, обращали особое внимание все без исключения офицеры и тем более
их жены), постарался включить свое обаяние на полную мощность и с места в
карьер начал набиваться "на чашку кофе и разговор в более спокойной
обстановке".
Особой красавицей Марину Рыжову назвать, наверное, было бы трудно
(Андрей, например, вообще не очень любил пышных жгучих брюнеток), но
определенная изюминка в ней, что называется, присутствовала, а тем более для
озверевших от длительного безбабья холостяков. Поэтому Обнорский довольно
натурально изобразил всем своим видом предельно допустимый градус хотения, и
Марина, ничего не заподозрив, долго ломаться не стала, сказав по-простому:
- Ну что же, кофеек так кофеек... Приходи ко мне сегодня после
одиннадцати... Только постарайся не светиться, сам понимаешь, мне лишние
сплетни не нужны.
- Мне тоже, - успокоил ее Обнорский. - Не маленький, слава богу, все
понимаю. В твоем доме один мой приятель-хабир живет - давно в гости звал,
так я к нему зайду, посижу, а потом тихонечко к тебе спущусь. Если что - я
вечером у него был. Кто там точное время засекать будет?
- Понятливый... - засмеялась Рыжова, одобрительно глядя на Андрея. -
Ладно, договорились, ты только не стучи в дверь, а сразу заходи - не заперто
будет...
Испытывая в душе чувство вины перед Леной, Обнорский использовал
оставшиеся несколько часов для всесторонней подготовки к свиданию - помылся,
побрился, надел свежую рубашку и почистил туфли, в общем, сделал все, что в
таких случаях положено. И даже больше - в карман пиджака Андрей положил
недавно приобретенный в дорогой лавке на улице Первого сентября компактный
диктофон и, разговаривая сам с собой, потренировался, как незаметно включать
и выключать его. Запись через карман получалась не очень чистая, но вполне
приемлемая - по крайней мере все слова можно было разобрать... Настроение у
Обнорского было, прямо скажем, неважное, ему очень не нравилось то, что он
собирался сделать... Но другого выхода он, к сожалению, не видел и поэтому
отступать от придуманного плана не собирался. Когда подошло время, Андрей
задавил в себе все крики совести и, выкурив на дорожку сигарету, отправился
в гости...
Несмотря на одолевавший Обнорского мандраж, все прошло как по маслу -
ровно в 23.00 он проскользнул на цыпочках в незапертую дверь квартиры
Рыжовой и бесшумно повернул замок изнутри. Марина уже ждала его - к приходу
гостя она надела короткий тоненький халатик-кимоно, под которым, судя по
всему, ничего не было...
Сначала они все-таки, как интеллигентные люди, действительно попили кофе.
Сидя на мягком диване в гостиной, Андрей незаметно включил диктофон и начал
расспрашивать Рыжову о том, где она училась, где живет в Москве, как попала
в Ливию... Марина сначала отвечала на вопросы охотно, но потом начала
поглядывать на Обнорского с недоумением. Андрей же, делая вид, что не
замечает ее взглядов, перешел к расспросам о ее нынешней работе:
- Слушай, Маринка, а чем ты сейчас в Аппарате занимаешься?
- Чем я в Аппарате занимаюсь? - Рыжова пожала плечами и ответила с уже
явно прорывающимися нотками раздражения:
- Да ерундой всякой - бумажки разные перепечатываю. Шеф иногда диктует
кое-что, магнитофонные записи некоторых переговоров расшифровываю... Я не
понимаю: ты зачем сюда пришел - автобиографию мою послушать? Давай делом
займемся... Ты цену знаешь?
Обнорского всего просто передернуло, но он кивнул, приятно улыбаясь, и
Марина решительно встала с кресла:
- Ну тогда пошли в спальню... Мне вставать завтра рано, а я два дня
поспать толком не могу, на работе сижу - носом клюю, шеф уже коситься
начинает...
Обнорский остановил запись и начал раздеваться, смущаясь так, как будто
никогда не спал с женщинами. В известном смысле Рыжова действительно была
его дебютом, потому что прежде Андрею никогда не приходилось трахаться с
женщинами за деньги и уж тем более записывать их тайно при этом на диктофон.
Опять же совершенно не к месту вспомнилась Лена. Обнорскому все время
виделись ее глаза, и он чувствовал себя самой распоследней свиньей. Все это
не могло не сказаться на его "боевом настроении", поэтому, когда Андрей
наконец разделся, никаких внешних признаков "безумного хотения", честно
говоря, не наблюдалось.
- Ничего, не нервничай, - спокойно сказала скинувшая с себя к тому
времени кимоно Марина. - Сейчас мы твоего птенчика орлом сделаем..
Она присела на корточки перед стоявшим посреди комнаты голым Обнорским и
деловито начала работать губами и языком... Несмотря на весь ее опыт и
профессионализм, до орла птенчик Андрея так и не дорос - дальше полудохлого
грача дело не продвинулось, тем не менее Рыжова опрокинула Обнорского на
кровать, уселась на него и впихнула-таки в себя его вялое хозяйство.
Постепенно Андрей все же завелся, а под конец и вовсе разошелся -
физиология, будь она неладна, взяла свое, ведь со дня последнего свидания с
Леной прошел уже почти месяц... Когда все кончилось, Обнорский торопливо
выбрался из кровати и схватился за спасительную сигарету, стараясь не
смотреть на телеса мокрой от пота Марины. Потом он полностью оделся и снова
включил в кармане пиджака диктофон.
- Ты знаешь, я, наверное, пойду уже... Что-то я сегодня не в форме... Да
и завтра вставать рано и тебе, и мне... Спасибо. Все было чудесно. - И
Андрей сделал поворот корпусом к дверям, как будто собирался уходить.
- Постой, - подскочила с кровати Рыжова. - Как это спасибо?! А деньги?
- Какие деньги, Мариночка? - включил дурака Обнорский. - Разве мы не по
любви с тобой грех поимели? А любовь - она выше денег...
Рыжова просто лишилась дара речи от такой наглости. Впрочем, ненадолго.
Выкатив глаза, она подскочила к Андрею и схватила его за лацканы пиджака:
- Ты что дурочку валяешь?! Как трахаться - так давай, а как
расплачиваться - про любовь заговорил?! Где деньги, скотина?
- Какие деньги? О чем речь, дорогая? - продолжал придуриваться (причем,
надо отметить, с явным удовольствием) Обнорский.
- Как это какие?! - чуть ли не во весь голос завизжала Рыжова. - За
трахание, вот какие!
- Ах, это... - решил наконец прекратить балаган Андрей, потому что Марина
уже доходила до состояния полной невменяемости. - Нет проблем. Только
напомни - сколько ? Я от тебя голову потерял совсем, всю память
поотшибало... Шварц вроде говорил - полтинник?
- Семьдесят! - злобно отрезала Рыжова. - Пятьдесят баксов в прошлом году
было...
- Понятно, - засмеялся Андрей. - Надбавка по условиям военного времени.
Ладно, Маринка, ты извини - я просто похохмить хотел. Держи - и сдачи не
надо. Все действительно было классно. Жаль только, что я не на высоте
оказался. Устал я что-то...
И Обнорский протянул Рыжовой стодолларовую купюру.
Увидев деньги, Марина сразу успокоилась, взяла доллары и крепко стиснула
купюру в кулачке.
- Ну и шуточки у тебя, Обнорский. Тоже мне, хохмач нашелся. А насчет
того, что получилось не очень, не переживай, все образуется. Ты парень
сильный, просто с первого раза так случается иногда. Первый блин - он часто
комом бывает...
- Когда второй испечем? - улыбнулся через силу Андрей - у него опять в
левой половине головы проснулась боль, хотелось как можно быстрее добраться
до дома и принять таблетку анальгина.
- Когда? Ну, скажем, послезавтра... В это же время... Ты как? Устроит?
Рыжова явно сменила гнев на милость. Обнорский хоть и заставил ее
понервничать, зато заплатил больше, чем она рассчитывала.
- Конечно устроит. До встречи, дорогая! Андрей быстро чмокнул Маринку в
щечку и неслышно выскользнул из ее квартиры...
У себя дома он принял сразу две таблетки и около получаса, изнемогая от
боли, вертелся на кровати, втискивая в подушку раскалывающийся лоб. Когда
приступ наконец начал стихать, Андрей пошел в ванную и долго мылся, будто
пытался соскрести со своего тела прилипшую к нему невидимую грязь. Плохо и
муторно было Обнорскому, он чувствовал себя еще большей блядью, чем Рыжова,
а ведь свой план он выполнил лишь на треть... Андрею очень захотелось
выпить. У него в комнате была заначена бутылка спирта как НЗ на самый
крайний случай. Обнорский даже достал ее, но потом все же пересилил себя и
убрал обратно. Нельзя ему сейчас было расслабляться, никак нельзя. У бегущей
по следу гончей должна быть ясная голова...
Спал Андрей в эту ночь плохо - ему снились вместе и по очереди Лена, Маша
и Виолетта - каждая в чем-то его упрекала... Нет, Лена, кажется, ни в чем не
упрекала, она просто молча смотрела на Обнорского и грустно улыбалась. Во
сне Андрею представилось, что все происходит в Ленинграде, но на Лене
почему-то была надета белая разодранная блузка, перепачканная кровью...
Весь следующий день Обнорский ходил хмурым и абсолютно разбитым, так что
Сиротин даже спросил:
- Ты не заболел ли, часом, Андрюша? Чего смурной такой?
- Нет, Михаил Владимирович, не заболел, - ответил Обнорский, вымученно
улыбаясь. - Просто устал...
"Отошел" Андрей лишь к вечеру, как следует выспавшись после обеда.
Пользуясь тем, что Шварца и Кирилла не было дома, он взял двухкассетный
магнитофон Вихренко и занялся художественным монтажом. С записи, сделанной в
квартире Рыжовой, он переписал на чистую кассету рассказ Марины о себе
(чтобы ясно было, кто говорит), а также ее требования денег с эмоциональными
пояснениями, за что именно. Свой голос и все упоминания Рыжовой своего имени
он, естественно, переписывать на чистую кассету не стал. Потом Андрей
прослушал, что вышло, и удовлетворенно кивнул - получившаяся запись
неопровержимо свидетельствовала, что Марина Рыжова, стенографистка Аппарата,
которой Родина оказала высокое доверие, послав ее за границу, подрабатывала
на ниве древнейшей женской профессии...
Эта кассета, по замыслу Обнорского, должна была заставить Рыжову сделать
то, что он задумал.
Андрей с трудом дождался нового свидания с Мариной - ему хотелось, чтобы
все решилось как можно скорее. У него уже сдавали нервы от гаданий,
реализуется или нет выстроенная им комбинация...
В назначеное время Обнорский, предварительно убедившись, что никто за ним
не наблюдает, отправился в квартиру Рыжовой.
Дверь, как и в прошлый раз, была не заперта, а хозяйка квартиры встретила
его все в том же очаровательном неглиже. Странно, но как только Марина
заперла за ним дверь, Андрей стал абсолютно спокоен и собран, к нему
вернулись уверенность и ясность мысли.
Рыжова хотела было сразу потащить его в спальню, но Обнорский улыбнулся и
предложил:
- Давай сначала шлепнем по чашке кофе, у меня к тебе есть одно интересное
предложение...
- Какое еще предложение? - недовольно спросила Марина, но в кухню
все-таки пошла.
Получив чашку горячего кофе, Андрей закурил и задал Рыжовой вопрос:
- Марина, ты деньги любишь?
- Что значит любишь? - фыркнула Рыжова. - Я их уважаю. Они мне нужны.
Говорят, что счастье не в деньгах, но без них тоже не жизнь - я, слава богу,
это уже попробовала... А к чему ты это?..
- Есть одна тема, на которой можно легко заработать за пару дней большие
деньги, - ответил Обнорский, пуская кольцами табачный дым.
- Большие деньги - это сколько? - сразу напряглась стенографистка.
- Может, пять тонн зеленых, а может, и больше, - равнодушно пожал плечами
Андрей, делая вид, что не замечает, как сразу вспыхнули глаза у Рыжовой,
которая от волнения даже обожглась кофе.
- Тьфу ты, черт! В горло уже не лезет этот кофе! А что за тема-то? Если
что-то связанное с работой, то я в такие игры не играю - это однозначно...
- Да ты что, родная, за шпиона меня приняла? - рассмеялся Обнорский. - У
тебя буйная фантазия. Я не такой дурак - под расстрельную статью
становиться...
- Ну а что тогда за тема? - спросила Марина, подперев щеку кулаком,
отчего сразу стала похожа на большого хитрого хомяка.
Андрей загасил сигарету и взглянул ей в глаза.
- К тебе Киря Выродин захаживает? Часто?
- А ты что - поп, чтобы меня исповедовать? - ответила вопросом на вопрос
Рыжова. - При чем тут Кирилл?
- При том. Он, как ты, наверное, знаешь, зять генерала Шишкарева,
заместителя главкома сухопутных войск. Теперь представь себе, что бы Киря
отдал за пленку, на которой заснято, как ты с ним трахаешься? Вариантов два:
либо он платит деньги, либо пленка уходит к тестю. А тесть его с говном
сожрет. Зять это понимает, поэтому предпочтет отдать баксы. Вот и вся тема.
- И Обнорский достал новую сигарету.
Рыжова некоторое время переваривала услышанное, а потом покачала головой:
- Так ты хочешь, чтобы я сама засняла, как мы с Кириллом?.. Нет, я на
такое не подписываюсь. Слишком стремно - не дай бог, что-то выплывет, не
получится... Кириллу-то ничего не будет - кто его тронет с таким тестем? А
меня сразу отсюда выпрут с волчьим билетом... Нет, это не для меня...
- Ну, положим, отсюда ты и по другим причинам вылететь можешь, -
усмехнулся Андрей и подмигнул Марине, у которой сразу вытянулось лицо.
- Как это?.. По каким причинам?
Обнорский молча взял стоявший на кухонном столе маленький красный
магнитофончик и сунул в него принесенную с собой кассету, нажав на кнопку
воспроизведения записи. Из динамика полился голос Рыжовой... Когда запись
кончилась, Андрей нажал на "стоп" и спросил остолбеневшую Марину:
- Как ты думаешь, дорогая, когда наш любимый замполит товарищ генерал
Приходько получит эту кассету - что с тобой будет? Грамоту за активное
участие в художественной самодеятельности тебе вряд ли выпишут... Как ты
полагаешь?
Рыжова несколько раз, не издавая ни звука, открыла и закрыла рот, потом
вдохнула с легким завывом воздух и наконец смогла выговорить:
- Ну и сволочь же ты, Обнорский! А прикидывался нормальным парнем! Отдай
пленку, подонок!
- Бери на здоровье, Мариша, - улыбнулся Андрей. - У меня еще есть...
Стенографистка еще долго обзывала его разными нехорошими словами, из
которых "подлец" было, пожалуй, самым мягким. Обнорский не спорил с Рыжовой,
наоборот - в ответ на ее оскорбления он только кивал, как будто соглашался:
да, дескать, подлец, ну что же тут поделаешь... Наконец Андрею это надоело,
и он легонько шлепнул ладонью по столу:
- Ладно, милая, поорала - и хватит. Я же тебя не граблю - наоборот, даже
деньги предлагаю. Бабки всем нужны, заработаем - делим поровну. Баги?
- Ты подлец, скотина, я тебе этого никогда, никогда не забуду, -
продолжала нудеть Рыжова, раскачиваясь на стуле.
- Слушай, незабудка ты моя, хватит лаяться. Давай лучше о деле поговорим.
Тем более что дело-то пустяковое. Ты мне еще спасибо скажешь. Значит,
смотри... Я возьму у Олега Завьялова видеокамеру напрокат - У него есть, он
ее во фри-шопе купил, когда из отпуска возвращался. Ты ее установишь в
спальне - мы вместе прикинем, чтобы кровать в кадр попадала, - и все нажмешь
только кнопочку вовремя... Киря и не заметит ничего...
- А если заметит? - возразила Марина. - Когда камера работает, на корпусе
красный огонечек горит... Вдруг Кирилл на него обратит внимание...
- Да? - удивился Обнорский, имевший о видеокамерах достаточно смутное
представление. - Ладно, с огонечком мы что-нибудь придумаем, не волнуйся...
- Как деньги поделим? - деловито спросила успокоившаяся наконец Рыжова.
- А ты как хочешь? По-братски или по справедливости? Я прелагаю -
поровну, - сказал Андрей и допил давно остывший кофе.
- Как это поровну?! - подпрыгнула на стуле Марина. - Я, значит, все
делаю, всем рискую, а деньги - поровну? Нет, дорогуша, так не пойдет. Мне -
шестьдесят процентов, тебе - сорок. Вот это будет по справедливости.
Обнорский только головой покрутил.
- Марина, ну нельзя же быть такой жадной... А кто всю эту тему придумал?
Я или папа римский? Притом заметь - я тебе мог бы вообще ничего не
платить...
- Ну и трахался бы тогда сам со своим Кириллом! - с типичной женской
нелогичностью ответила Рыжова. - И вообще, откуда я знаю: может быть, ты с
него не пять тонн снимать будешь, а десять? Мне что - у него потом уточнять?
Они поторговались еще минут пять и сошлись на том, что Рыжова все-таки
получает пятьдесят пять процентов, а Андрей - сорок пять.
Возвращаясь к себе домой, Обнорский думал о том, откуда у этой молодой и
довольно симпатичной женщины такая алчность? Нет, видимо, действительно с
некоторыми советскими людьми, дорвавшимися до заграницы и больших
заработков, происходит что-то странное, их словно поражает какое-то безумие,
заставляющее ради лишней пригоршни валюты доходить до полного скотства... С
другой стороны, Андрей задавал себе вопрос: а имеет ли он сам моральное
право осуждать ту же Рыжову?
Разве то, что он сам делает, не скотство? Правда, у поступков Обнорского
были совсем другие мотивы, но все же... "Цель оправдывает средства" - так
говорили иезуиты, на которых Андрею никогда не хотелось быть похожим. Может
быть, ему было бы легче, если бы он узнал, что года через два похожую
комбинацию провернет его приятель, следователь городской прокуратуры
Ленинграда Сергей Челищев, чтобы скомпрометировать первого заместителя
прокурора города... Правда, к тому времени Ленинград уже станет Петербургом,
а сам Челищев уйдет из прокуратуры...
Но в конце января 1991 года в Триполи Обнорский никак не мог знать того,
что случится в 1993 году в Петербурге. Он не мог предположить даже того, что
произойдет с ним самим через несколько недель - чего уж тут говорить про
годы...
Видеокамеру Обнорскому без проблем одолжил его коллега Олег Завьялов -
лейтенант даже не поинтересовался, что именно Андрей собирается снимать.
Обнорский подробно расспросил, как пользоваться аппаратом, и обещал
вернуть все в целости и сохранности через несколько дней. Рыжова была права
- во время съемки на корпусе камеры действительно загоралась
лампочка-индикатор, только не красного, а зеленого цвета. С этим вопросом
Андрей разобрался быстро - зашел к одному хабиру - умельцу из группы ПВО и
спросил, нельзя ли как-то отключить на время индикатор.
- А зачем это тебе? - удивился тот.
- Понимаешь, я на Зеленке старую крепость поснимать хочу, - улыбнулся
Обнорский, - а там полицейские ничего фотографировать не разрешают. Ну я и
хочу попробовать по-тихому, буду камеру просто в руке держать - может,
чего-то в кадр и попадет. Лампочка не горит - значит, камера не работает...
- Без проблем, - кивнул хабир, повертев японское изделие в руках. -
Сейчас контактик разомкнем - и все дела... Тут ребенок справится. Нет,
все-таки правильно про вас, про переводчиков, говорят, что руки у вас из
жопы растут. А гонору-то, гонору!
- Так ведь кто на что учился, - усмехнулся Анд-Рей, глядя на ловкие
манипуляции хабира, которому действительно понадобилось на всю операцию не
более пяти минут.
В тот же день Обнорский и Рыжова установили камеру в спальне. Долго
выбирали нужный угол, чтобы в объектив попадала кровать, попробовали
несколько ракурсов и в конце концов решили, что камера будет как бы небрежно
лежать на боку на тумбочке у окна - тогда изображение получалось несколько
перевернутым, но при желании все разобрать было можно. Смущало только одно
обстоятельство - при съемке камера издавала еле слышный шуршащий звук, но
Андрей посоветовал к приходу Кирилла включить фоном какую-нибудь музыкальную
кассету в магнитофоне.
- И вам приятнее будет, и камеру заглушит, и кино качественнее
получится...
Рыжова в ответ только раздраженно фыркнула, но вообще Обнорский отметил,
что настрой у нее боевой - стенографистка, похоже, уже прикидывала, как
потратит деньги, которые посулил ей Андрей...
Весь следующий день Обнорский думал только об одном: получится или не
получится? Вечером Андрей уже просто не находил себе места, метался по
квартире так, что Шварц, смотревший в гостиной телевизор, удивился:
- Ты что мечешься? Вроде пар стравливал недавно... Давай, Андрюха, кости
покидаем - это хорошо нервы успокаивает...
Приятели играли в нарды часов до двух ночи - Кирилл не приходил, и
Обнорский постепенно успокаивался: похоже, он все-таки решил заночевать у
Рыжовой.
Ночь прошла отвратительно - Андрей просыпался каждый час, курил, думал,
снова проваливался в недолгое забытье...
Но все имеет свой конец, ночь прошла, рабочий день, как обычно, пролетел
незаметно, а там и вечер наступил. В назначенное время Обнорский ворвался к
Рыжовой и, еле сдерживая себя, выдохнул:
- Ну?!
Марина встретила его в строгом брючном костюме без малейшего намека на
интимность:
- Не нукай, не запряг...
Она сердито дернула плечом и ушла на кухню ставить чайник на плиту.
Обнорский бросился за ней:
- Марина, лапушка, ну не тяни, у меня ведь тоже нервы не железные...
Получилось?
- Нервы у него... - усмехнулась Рыжова. - "Мы пахали..." Иди в комнату -
можешь на видаке посмотреть. По-моему, вполне качественно получилось.
Кстати, знаешь, оказалось, что это даже возбуждает - я кончала как
сумасшедшая вчера...
Андрей метнулся в гостиную и включил видеоплейер, подсоединенный к
большому телевизору ливийской сборки "Гарьюнис". Порнуха и впрямь получилась
славная - искренняя такая, можно сказать, с огоньком. Музыкальным фоном шла
музыка из "Эммануэли", гармонично сочетавшаяся со стонами совокуплявшейся
пары. Кирилл был вполне узнаваем, хотя в основном он отфиксировался в
профиль, но и этого было, как говорится, за глаза и за уши...
- Ну как? - спросила Рыжова, внося в комнату поднос с чашками.
- Отлично, лапушка, - искренне ответил Обнорский, которого просмотр даже
немного возбудил. - Ты, Маришка, просто порнозвезда какая-то... В случае
чего не пропадешь - всегда верный кусок хлеба есть... Нет, серьезно, мать,
все нормально получилось. Теперь Киря - наш.
- А когда ты собираешься с него деньги снимать?
Рыжовой уже не терпелось пошуршать баксами, однако Андрей был вынужден ее
разочаровать:
- Не знаю, может быть, на днях... Мне подумать надо.
- Чего тут думать? - возмутилась Рыжова. - Все уже сделано - нужно только
ему кассету показать и цену назвать... Опять хитришь? Один все получить
хочешь?
Обнорский, который уже устал от ее подозрительности и жадности, ответил
достаточно сухо:
- Да уймись ты! Куда торопиться-то: у нас у всех контракты еще не скоро
закачиваются - и у меня, и у тебя, и у Кирилла, - куда мы денемся с этой
подводной лодки? Сейчас важно все сделать по уму - во-первых, надо с пленки
на всякий случай копию снять, во-вторых, дождаться удобного случая, чтобы
спокойно и без свидетелей поговорить с Кириллом... Это же психология, надо
же понимать... Вдруг он взбрыкнет? Или - от ужаса кондратий его хватит? Мне
надо как следует все продумать. Такие вещи с бухты-барах-ты не делаются...
Обидно ведь будет, если все, что так хорошо начиналось, вдруг из-за
какого-нибудь пустяка сорвется...
Андрею и в самом деле было над чем подумать. Очередной прилет Лены должен
был состояться только через неделю, и он не знал, как лучше поступить -
ничего не делать до появления в Триполи стюардессы, которой можно было
передать копию кассеты, чтобы она спрятала ее где-нибудь в Союзе, или
попытаться расколоть Выродина сразу же... Логика подсказывала, что первый
вариант, конечно, разумнее, но ведь кроме разума были еще и чувства: ему не
хотелось подвергать Лену лишнему риску, к тому же Андрей был настолько
вымотан трехмесячной погоней за разгадкой гибели Ильи, что хотел уже только
одного - скорее бы все закончилось. Очень трудно было жить в таком
постоянном нервном напряжении, которое не отпускало Обнорского ни днем, ни
ночью. Андрей чувствовал инстинктивно приближение финала, и каждые новые
сутки ожидания были для него настоящей мукой.
Впрочем, дилемма - ждать или не ждать Лену - разрешилась вскоре сама
собой, причем довольно неожиданно. Один день Обнорский потратил на
"подбирание хвостов" - исправил индикатор на видеокамере и вернул ее с
благодарностью Завьялову, притащил домой взятый все у того же Завьялова
видеомагнитофон и сделал копию видеокассеты (один видеомагнитофон у него в
блоке уже был - Андрей забрал его у Шварца, сказав, что хочет переписать для
себя фильм "Однажды в Америке", который с русским переводом ходил по
советскому контингенту в Триполи), уничтожил исходную аудиокассету с записью
своего интервью с Рыжовой... А на следующий вечер Обнорского неожиданно
вызвал к себе на беседу полковник Радченко, особист из Аппарата.
Андрея этот вызов чрезвычайно удивил и напугал - что могло понадобиться
от него особисту? Несанкционированных контактов с иностранцами в Триполи у
Обнорского не было, антисоветской агитацией и пропагандой он не занимался,
доллары на динары по черному курсу в лавках не обменивал... Но не в шашки же
особняк зовет играть? А если Обнорский всюду чист, как олимпийский снег,
значит, остается только один вариант - Андрей где-то допустил ошибку в своем
расследовании, где-то наследил, и контрразведчик зацепился за что-то,
показавшееся ему странным...
В крайне нервном состоянии, ломая голову над тем, где же он допустил
прокол, Андрей отправился к Радченко, готовясь, на всякий случай, к самому
худшему.
У подполковника Радченко были свои излюбленные методы работы: он
предпочитал вызывать к себе людей вечерами - наверное, он сам был совой, а
может быть, утро и день у него занимали другие, более неотложные дела.
Правда, злые языки поговаривали, что особист просто спал каждый день чуть ли
не до двенадцати и самой главной его задачей в Триполи было не свихнуться от
скуки. Но так на то они и злые языки, чтобы возводить напраслину на честных
и мужественных "бойцов невидимого фронта".
Обнорский особистов не любил. В отличие от пэгэушников военные
контрразведчики действовали грубыми, подчас просто топорными методами. Часто
их волновал не реальный результат, а статистика, отчетность, что порождало
иногда просто самую настоящую липу. Например, в Краснодаре, где служил
Андрей, в задачу особистов входило помимо всего прочего выявление среди
иностранных курсантов и офицеров "антисоветски настроенных элементов". То ли
у контрразведчиков существовал какой-то план-разнарядка на этих
"антисоветчиков", то ли им просто нужны были дополнительные средства на
"оперативные нужды", и чтобы выбить их, они завышали показатели, но порой
работа особняков выглядела так: в особый отдел вызывался какой-нибудь
переводчик, и контрразведчик начинал с ним беседу - много ли, дескать,
антисоветчиков в той группе, где этот переводчик лекции толмачит? "Да нет, -
пожимает плечами переводяга, - вроде все ребята нормальные, никаких таких
антисоветских настроений не замечено..." - "Поня-ятно, - тянет нехорошим
голосом особист и задает новый вопрос:
- Вы, товарищ старший лейтенант, кажется, вскоре за границу хотите
поехать? Оформились уже? Эт хорошо, эт правильно... А скажите, это не вы,
случайно, сидели третьего дня в ресторане "Кавказ" вдребезги пьяным за
четвертым столиком справа? У вас, кажется, еще на носу колечко от репчатого
лука было... Не вы? Эт хорошо... Так сколько, говорите, в вашей группе не
совсем правильно ориентированных курсантов?"
Переводчик, который действительно напился в "Кавказе", и именно третьего
дня, вздыхал и шел писать отчет на шести страницах убористым почерком, по
которому выходило, что чуть ли не вся группа каких-нибудь иракцев или
эфиопов - законченные, матерые антисоветчики, засланные в Союз с особым
заданием - пытаться подмечать слабости советского строя и вести агитацию
среди советских офицеров для ослабления боевой мощи нашей непобедимой и
легендарной армии. Про такие истории Обнорский слышал не раз и не два,
никогда в их реальности не сомневался, только недоумевал: зачем военные
контрразведчики занимаются такой откровенной дурью? Кому нужны эти дутые
цифры потенциальных шпионов и "практически установленных антисоветски
настроенных элементов" ?
Попадались, правда, и среди особняков нормальные ребята. Андрей,
например, всегда с теплотой вспоминал майора со смешной фамилией Пенечек, с
которым ему пришлось поработать в 1987 году в одном маленьком городке на
Украине, куда Обнорского послали в командировку обеспечивать сопровождение и
обучение на военном заводе группы сирийских офицеров. С майором Пенечком,
местным особистом, Андрей познакомился, естественно, в день прибытия в
городок, а уже на следующий день они, сев у Пенечка дома культурно
"выпить-закусить", скатились в чудовищный недельный запой, плюнув на разом
осиротевшую сирийскую группу. Пенечек только что вернулся из Афганистана,
где был дважды ранен, а у Обнорского не развеялись еще йеменские
воспоминания. В общем, им было о чем поговорить за стаканом... "Поговорили"
они с Пенечком хорошо - помимо того что сами пропились, что называется до
рубля, так еще и "агентурные" деньги просадили и потом вместе ломали тяжелые
с похмелья головы - как писать отчеты о потраченных средствах?
Но такие веселые ребята встречались среди особистов действительно крайне
редко, и подполковник Радченко, судя по всему, к ним не относился. Он с
самого начала беседы с Обнорским был подчеркнуто сух, официален и все время
буравил Андрея своими немигающими рыбьими глазами, словно хотел
загипнотизировать. Обнорский долго не мог понять причины, по которой
подполковник заставил его явиться, потому что на первом этапе разговор шел о
всякой ерунде: где Андрей учился, кто у него родители, чем занимаются жены -
бывшая и, так сказать, действующая... Радченко, похоже, никуда не торопился,
задавая вопросы, он тянул между ними долгие паузы, сам рассказывал какие-то
маловразумительные байки, перескакивал с одной темы на другую... Все это
выводило Обнорского из себя, он нервничал, но, внутренне сжимаясь,
переламывал раздражение и отвечал особисту на все вопросы подробно и
любезно.
Только часа через полтора изнурительного выяснения подробностей биографии
Андрея (которые, кстати сказать, и так были хорошо известны, поскольку
содержались в его офицерском личном деле) Радченко перешел наконец к тому,
ради чего и вызывал Обнорского:
- Андрей Викторович, давайте вспомним некоторые подробности вашей еще
совсем недавней работы в Бенгази...
- Какие подробности? - удивился Андрей. Ему пришло в голову, что,
возможно, особист интересуется той историей с эскадрильей "МиГов", из-за
которой, собственно, Обнорскому и пришлось перебраться в Триполи. Но при чем
здесь Радченко? Вопросами, которые были так или иначе связаны с внешней
разведкой, занимались совсем другие люди, и особый отдел не имел к ним
никакого отношения.
Впрочем, довольно быстро выяснилось, что подполковник имел в виду под
"некоторыми подробностями" совсем не тему с пропавшими самолетами. Радченко
не спеша закурил, походил по кабинету мягкими, кошачьими шагами и наконец,
видя, что Андрей молчит и ждет дополнительных "вводных", пояснил:
- Меня интересует организация, созданная при вашем непосредственном
участии в гостинице для холостых советских специалистов и переводчиков в
Бенгазии.
Обнорскому показалось, что он ослышался.
- Организация? Какая организация? Комсомольская, что ли? Так у нас
комсомольцев всего одиннадцать человек было...
- Нет, - вежливо перебил его особист. - Эти вопросы скорее относятся к
компетенции политотдела... Я слышал, правда, что у вас возникли там какие-то
осложнения с членскими взносами?
Андрей про себя усмехнулся: в июле 1990 года все офицеры комсомольского
возраста в Бенгази, пользуясь волной "демократизации", поднявшейся в Союзе,
решили по-тихому перестать платить комсомольские взносы - надоело кормить
жирных цековских мальчиков, разъезжающих по всему свету на валюту,
поступавшую в ЦК ВЛКСМ из разных стран с отчислений от заработков таких же,
как Обнорский, переводяг и специалистов. Летом 1990 года казалось, что
партийно-комсомольский аппарат действительно доживает последние дни, потому
и решили комсомольцы-бенгазийцы просто перестать платить взносы и таким
образом через три месяца по-тихому автоматически выбыть из ВЛКСМ. Однако уже
в самом начале января девяносто первого в Союзе поднялась мощная волна
коммунистического "ренессанса", и затаившиеся было замполиты и партработники
вновь подняли головы и начали показывать зубки. Обнорский не сомневался, что
ему еще аукнется эта история с членскими взносами, хотя сначала складывалось
впечатление, что до нее никому не было дела...
- Впрочем, - продолжал особист, - я хотел поговорить с вами о другом...
- О чем же? - пожал плечами Андрей.
- Мы получили информацию, что в гостинице, где вы проживали, была создана
организация под названием, если не ошибаюсь, "Штаб Революции". Припоминаете?
Обнорский едва не расхохотался от облегчения - ему ли не помнить "Штаб",
если он был "особой, приближенной к Вождю" и имел официальный титул Певец
Революции и должность "начальник особого отдела" ?
А дело заключалось в следующем. Развлечений у бенгазийских холостякующих
советских специалистов и переводчиков было крайне мало, книги и газеты
поступали редко, телевидение в гостинице транслировало только две
зануднейшие ливийские программы, поэтому единственным действенным средством
для развеивания скуки, естественно, был "антигрустин" - спирт, сливавшийся с
родных "МиГов", и самогон, изготовленный по древним российским рецептам.
Однако в тихих локальных пьянках тоже мало веселого и интересного, поэтому
постепенно в гостинице сложилась устойчивая группа человек из пятнадцати,
которые превратили застолья в некий ритуал и тщательно к ним готовились:
ловили мурен в Средиземном море, коптили их, жарили на крыше шашлыки,
красиво сервировали столы и во время самой пьянки обязательно произносили
длинные речи и тосты.
Однажды кто-то назвал хабира-прибориста из группы ВВС, произнесшего очень
смешную речь о "великой бенгазийской алкогольной революции", Вождем - он
действительно несколько напоминал Ленина и к тому же звали его Владимиром
Ильичом. Прозвище прилипло, а потом вдруг все начали играть в такую игру,
что, мол, совместные застолья - это не просто пьянка, а заседание Совета
Алкогольной Революции, возглавляемого Вождем. Ветераны движения немедленно
получили чины и звания: Совет выбрал своих "министра обороны", "главкома
ВВС", "начальника генеральногоштаба". Преподаватель из летной школы на
"Бенине" Регимантас Соколовскас получил должность "командира литовского
полка", а главный самогонщик в гостинице сварщик дядя Миша - титул
"хранителя революционной жидкости". Обнорский был назначен "начальником
особого отдела", а поскольку у него была гитара, на которой он тренькал во
время "заседаний Штаба", Вождь присвоил ему еще и почетное звание Певец
Алкогольной Революции. Особую остроту "заседаниям" придавало то
обстоятельство, что в Ливии действовал сухой закон, на который, впрочем,
русские просто чихать хотели. "Заседания" всегда открывались одинаково - во
главе стола вставал Вождь с маленькой кружечкой в руке и, картавя
по-ленински, объявлял:
"Товарищи! Великая Алкогольная Революция, о которой столько времени
мечтали хабиры и переводчики города Бенгази, продолжается!"
Все выпивали по первой, а потом переходили к обсуждению текущих вопросов
- об открытии новых вакансий в "Штабе", о деятельности тайных членов
организации в условиях подполья в городке для семейных, о "продразверстке",
под которой понималось пополнение запасов "революционной жидкости". В общем,
все было очень весело, постепенно в "Штаб" вступила чуть ли не половина
обитателей гостиницы, и тогда Вождь, который уже просто не просыхал от этой
самой "революционной жидкости", объявил "диктатуру опохмеляющихся".
"Диктатура" эта, правда, свелась к тому, что члены "Штаба" потребовали,
чтобы им в гостиничной столовой разрешили сдвигать во время ужинов столики в
один большой стол. Это требование было удовлетворено, поскольку
администраторами, официантами и поварами в этой столовой работали советские
женщины - жены тех счастливцев, которые жили в городке для семейных.
Деятельность "Штаба Революции" позволяла хоть немного скрасить серое
однообразие бенгазийских будней и выходных, Андрей не пропускал практически
ни одного "заседания". Уезжая в отпуск в Союз и зная, что в Бенгази скорее
всего не вернется, он испытывал странное щемящее чувство грусти, расставаясь
с измученными тоской по родине "алкогольными революционерами".
Но почему "Штабом" вдруг заинтересовался трипольский особист? Нет,
конечно, при желании докопаться можно и до фонарного столба... Несмотря на
то что в Ливии пили практически все советские специалисты и переводчики,
официально все же употребление спиртных напитков было запрещено... Но опять,
таки вопросами борьбы с пьянством занимался политотдел, а никак не
контрразведка... Поэтому на вопрос Радченко Обнорский неопределенно пожал
плечами:
- А что именно, товарищ подполковник, вас интересует?
- Все, - ответил Радченко, лучезарно улыбаясь. - Меня интересует все, что
вы знаете об этой организации...
- Да никакая это не организация, просто дурачились мужики, не знали, как
время убить, вот и выдумали этот "Штаб", - усмехнулся Андрей. - Можно, я
закурю, товарищ подполковник?
- Курите, - подвинул к нему пепельницу особист. - Андрей Викторович, мне
все же хотелось бы, чтобы вы подробно вспомнили все - у кого какие должности
и звания были, как часто проходили заседания, что именно на них
обсуждалось... Давайте начнем по порядку...
Обнорский закурил и долго молчал - смеяться ему уже расхотелось.
- А можно узнать, товарищ подполковник, в связи с чем вы интересуетесь
этим? Ведь "Штаб" - просто баловство, шутка... - наконец спросил Андрей,
поднимая глаза на особиста.
Радченко кивнул и сел за свой стол.
- Вообще-то вопросы здесь задаю я... Но, понимая ваше недоумение, поясню.
Мы получили сигнал, что этот "Штаб" далеко не так безобиден, как может
показаться с первого взгляда. И под прикрытием якобы шуточек там ведется
определенная идеологическая обработка вовлеченных в него людей...
- Чушь! - вырвалось у Обнорского, который от возмущения даже подавился
сигаретным дымом. - Простите, товарищ подполковник, но это полная ахинея...
Какая еще идеологическая обработка? Там вся идеология, простите, в стакан
упирается... И знаете почему? Потому что людям больше заняться нечем! Если
уж кого-то так заботит моральный и идеологический облик наших людей - то
почему бы не обеспечить им нормальные условия жизни и отдыха? А ведь там в
гостинице - ни книг, ни газет, ни телевидения... Даже спортзала нет. Летом
еще можно ходить на море купаться после работы, а зимой, когда шторма
начинаются, чем ораве взрослых мужиков заняться? Мы же не свиньи, чтобы поев
сразу спать заваливаться... А всех развлечений - только карты, нарды и
домино... Если уж на то пошло, то идеологической обработкой занимаются те,
кто так "тепло" о нас заботится... Нет, в самом деле, товарищ подполковник,
мы же для родины деньги зарабатываем, причем немалые... А нам в ответ...
Андрей махнул рукой и загасил окурок в пепельнице.
- Вам в ответ, Андрей Викторович, платят такие деньги, которые на родине
даже академики не получают, За такую зарплату, наверное, можно потерпеть
кое-какие неудобства... Впрочем, давайте не будем дискутировать и вернемся к
нашему конкретному вопросу...
Обнорский сначала пытался включить дурака и говорил, что про "Штаб",
конечно, слышал, но в тонкости его иерархии никогда не вникал, дескать, он и
был-то всего на паре "заседаний" - и то случайно. Но оказалось, что Радченко
владел абсолютно полной информацией и по членам, как он говорил,
"организации", и по "должностям", которые они занимали. Наверняка кто-то
стучал ему. Вместе со всеми поднимал стакан во славу Алкогольной Революции -
и стучал. Вопросы особиста были очень конкретны, и отвечать на них
Обнорскому вскоре стало достаточно трудно, потому что Андрей совсем не хотел
случайно навредить кому-нибудь из "революционеров". Эх, знать бы, кто
стучал, можно было бы на эту сволочь такого понавешать - но как его
вычислишь, сидя в Триполи в кабинете Радченко?
Поэтому Обнорский избрал тактику односложных или малоразвернутых ответов,
вроде "да", "нет", "не помню", "забыл", "не уверен", "мне кажется"...
Радченко, однако, никуда не торопился и допрашивал Андрея подробно и
тщательно - казалось, он действительно хочет узнать подноготную обо всех
членах "Штаба". Во втором часу ночи Обнорский уже совершенно одурел, и
Радченко наконец отпустил его домой, однако попросил на следующий вечер
снова явиться для продолжения беседы... Что мог ему возразить Андрей?
Сказать, что у него по вечерам масса дел: Кирилла Выродина, например, колоть
пора, опять же - любовница-стюардесса, она же связная и фактическая
соучастница никем не санкционированного расследования, скоро прилетает?
В общем, настала у Обнорского совсем веселая жизнь - утром и днем он
пахал, как папа Карло, в пехотной школе, а вечером шел, как на работу, к
товарищу Радченко, который, видимо, решил просто доконать его монотонно
повторявшимися вопросами. Слух о том, что Андрея постоянно зачем-то дергает
к себе особист, моментально разнесся по советскому контингенту, и вокруг
Обнорского сразу же образовался некий вакуум: его начали сторониться, как
прокаженного, потому что одни заподозрили его в стукачестве, а другие
решили, что раз вокруг парня явно сгущаются тучи, то лучше от него держаться
подальше. Во всем этом был лишь один положительный момент - Марина Рыжова
теперь даже и не думала доставать Андрея своими понуканиями, наоборот,
увидев его где-нибудь на улице, она шарахалась в сторону, словно испуганная
коза. Не изменил своего отношения к Обнорскому только Шварц, который,
расспросив о причинах визитов к особисту, заметил философски:
- Это не триппер, это само пройдет... На Радченко накатывает иногда -
главное, перетерпеть и не сорваться. А потом ему самому надоест дурью
страдать...
В пехотной школе постоянно недосыпавшему Обнорскому явно сочувствовали,
но с расспросами никто не лез...
Больше всего Обнорского бесила чудовищная бессмысленность его ночных
бдений с Радченко. Подполковник словно издевался над ним, запуская обоймы
вопросов по четвертому и пятому разу. Андрею все труднее и труднее удавалось
сдерживаться, возможно, он уже день на третий психанул бы и наговорил
подполковнику разных разностей, послав его куда подальше вместе со "Штабом"
- и будь что будет, но ведь нужно было довести до конца свое личное
расследование... Не мог он идти на скандал с особистом - власти у Радченко
вполне могло хватить, чтобы выслать Андрея из страны...
Ночные допросы у особиста закончились так же неожиданно, как и начались.
На шестой вечер, как раз накануне прилета Лены, Радченко вдруг сказал, что)
больше не имеет никаких вопросов к Обнорскому. Андрей, которому уже
казалось, что этот кошмар будет продолжаться бесконечно, даже не поверил
своим ушам:
- И... и что, я могу идти, товарищ подполковник?
- Да, пожалуйста, Андрей Викторович. Вы нам очень помогли, извините, что
пришлось причинить вам некоторые неудобства. Зато теперь я могу с чистой
совестью считать, что детально разобрался в ситуации с этим вашим "Штабом
Революции". Пожалуй, вы были правы - ничего серьезного во всем этом нет. Но
работа у нас такая: если поступают сигналы - мы обязаны на них реагировать и
тщательно все проверять. До свидания, работайте спокойно. У нас к вам
претензий нет.
Обнорский некоторое время смотрел ввалившимися глазами на особиста -
похоже, тот не шутил.
- До свидания, товарищ подполковник, - тихо и устало сказал Андрей и
вышел из кабинета Радченко.
По дороге домой он с горечью думал о том, что на детальное
разбирательство с мифической "организацией" у особого отдела время есть, а
вот попытаться задать себе вопрос, почему молодой, перспективный и
жизнерадостный офицер вдруг ни с того ни с сего решил покончить с собой,
никто из тех, кому это положено делать по службе, так и не удосужился.
Вернее - может быть, кто-то вопросом этим задавался, но уж больно быстро все
удовлетворились кем-то подкинутыми ответами, а в неувязках никто копаться не
стал...
- Ничего, Илюха, - прошептал сам себе Обнорский, подходя к гостинице, -
потерпи, братишка. Недолго осталось...
В эту ночь выспаться Андрею опять не удалось. Готовясь к прилету Лены, он
решил на всякий случай изложить все, что удалось узнать, на бумаге.
Обнорский понимал, вернее чувствовал, что развязка близится, ему не давало
расслабиться ощущение близкой опасности, которое до предела натягивало
нервы, словно гитарную струну на колок, еще немного - и лопнет струна, но
пока все-таки вытягивается, только звенит пронзительно от малейшего
прикосновения...
Обнорский решил, раз уж не получилось у него поговорить всерьез с
Кириллом до прилета Лены, отослать всю собранную информацию с Ратниковой в
Союз. Мало ли что с ним может случиться, а так, может быть, кто-то сумеет
продолжить расследование и снять с хорошего парня Илюхи Новоселова ярлык
самоубийцы... Только вот кому материалы послать? Впрочем, особого выбора у
Андрея не было, из его более-менее близких приятелей только двое работали в
правоохранительных органах - Женька Кондрашов да Серега Челищев.
Поразмыслив, Обнорский решил послать пакет с кассетами и своими
комментариями к ним все-таки Челищеву. Во-первых, прокуратура как-никак
заведение посолиднее угрозыска, а во-вторых, Женька и так уже много для него
сделал, не хотелось снова впутывать его... Нельзя все время делать ставку на
один и тот же цвет - запас удачи у каждого не безграничен...
Лена, которую Андрей не видел больше месяца, еще больше похорошела, хотя,
казалось бы, куда уж больше-то... Зато Обнорский за это время явно сдал - у
него ввалились глаза и щеки, появились новые морщины, а в черных волосах
проклюнулись сединки, знакомые ливийцы за это даже назвали Андрея "ашьяб
би-шаар", что переводилось как "старый волосами". В общем, неважно выглядел
Андрей, он казался очень усталым, и только глаза горели каким-то странным,
неизвестно откуда черпавшим энергию огнем - но не теплым, а холодным и
недобрым.
Лена, увидев такие перемены, разохалась, разволновалась, сказала, что его
просто нельзя надолго оставлять одного - бог знает во что мужик
превращается. Андрей, слушая, блаженно улыбался - ему были очень приятны ее
переживания и забота о нем, Лена, словно батарейка, подпитывала его новой
энергией... Радость их встречи была омрачена только одним - Лена сказала,
что уже на следующий день ее экипаж улетает:
- Нам теперь долгих пересменок не дают, валюту экономят...
Андрей вздохнул и катнул желваками на скулах. Ему вдруг захотелось
сказать Лене что-то очень нежное и доброе, он поймал себя на той мысли, что
ему впервые за много лет захотелось искренне и безоглядно объясниться
женщине в любви... Но Обнорский подавил в себе это желание. Впереди была
неизвестность, и не стоило в такой ситуации говорить о любви - любовь ведь
подразумевает планы на будущее, а как строить их в такой ситуации? А может
быть, Лене и Андрею и не надо было ничего говорить друг другу словами -
лучше всяких слов говорили их тела, сливавшиеся в эту ночь до изнеможения,
до исступления, до растворения друг в друге... Переполнявшая их нежность
сконцентрировалась настолько, что почудился Андрею какой-то привкус горечи в
сумасшедших ласках, которыми они одаривали друг друга, - так любят, если
прощаются надолго... Или навсегда. Впрочем, дурные предчувствия мучили
Обнорского в последнее время постоянно, и он старался не обращать на них
внимания, списывая все на перенапряженные нервы...
В перерывах между теми периодами, когда мозги обоих напрочь отключались
от действительности, Андрей вкратце рассказал Лене все, что ему удалось
узнать. Правда, он выпустил из своего рассказа некоторые важные детали,
касавшиеся, в частности, Марины Рыжовой и методов, использовавшихся для
склонения ее к "сотрудничеству". Врать Лене Андрей не хотел, а говорить
правду - язык не поворачивался. Обнорскому показалось, что от стюардессы не
укрылись его недомолвки и некоторые разрывы в повествовании, но она ничего
не спрашивала и вслух никаких подозрений не высказывала. И Обнорский был
бесконечно благодарен ей за это. Протягивая Лене пакет, получившийся
достаточно пухлым, Андрей сказал;
- Вот, здесь все, что пока удалось сделать, - одна видеокассета, две
аудиопленки и несколько страниц моих заметок... Ты сможешь все это через
таможню протащить? Это достаточно рискованно, если тебя заставят вскрыть
пакет, то... Ты скажи тогда, что ничего не знала о содержимом - просто, мол,
знакомый просил передать, сказал, что здесь виды Триполи да два звуковых
письма...
- Не волнуйся, - успокоила его Лена. - Нас таможенники практически
никогда не проверяют, все будет хорошо.
Андрей три раза сплюнул через плечо и написал на отдельном листочке адрес
и домашний телефон Челищева:
- Вот, найдешь в Питере этого парня - ему и отдай. Скажи - если от меня
два месяца вестей не будет, пусть вскрывает, читает, смотрит, слушает, а
дальше...
Дальше как он сам решит... Cepera - парень правильный...
- А кто он? - спросила Лена, убирая пакет в свою дорожную сумку.
- Он? Следователь из ленинградской прокуратуры... А что?
- Нет, ничего, - пожала плечами Ратникова. - Я подумала, может быть, в
Генеральную прокуратуру Союза лучше отдать? У меня там один прокурор
знакомый работает...
- Ничего себе знакомый, - хмыкнул Обнорский. - Где ж ты с ним
познакомилась? Лена вздохнула и улыбнулась:
- Прокуроры тоже летают самолетами Аэрофлота.
- Да? - ревниво спросил Обнорский. - И насколько же близко вы знакомы?
Ратникова засмеялась и начала успокаивать его легкими поцелуями:
- Не волнуйся, не так близко, как с тобой. Но, по-моему, он честный
человек.
Андрей подумал немного, но потом все же покачал головой:
- Нет, отдай все же пакет Челищеву... Серегу я давно знаю, а прокурора
твоего в глаза не видел... Хорошо?
- Хорошо, - выдохнула Лена, начиная целовать Обнорского все более крепко.
- Тем более что у тебя самого все должно получиться... Я не боюсь сглазить,
я это чувствую... Ты сильный, сам по себе сильный, и я еще буду тебе
помогать, думать о тебе, силу посылать.
- Ты что, колдунья? - улыбнулся Андрей, пряча лицо в ее волосах.
- Все мы немного колдуньи... - шепнула Лена. Показалось Обнорскому или
нет, что она всхлипнула?
Они простились, когда полночь уже миновала. Лена долго не отпускала его
от себя, и снова у Андрея кольнуло в сердце тоскливое предощущение, что
такой нежной и светлой ночи у них больше не будет...
Обнорский с трудом поймал такси - ночью улицы Триполи словно вымирали,
машины и прохожие попадались редко, и для того, чтобы поймать автомобиль,
Андрею пришлось идти пешком чуть ли не до улицы Омара аль-Мухтара. Несколько
раз Обнорскому казалось, что за ним кто-то идет, - Андрей оборачивался, но
никого не видел и успокаивал себя тем, что принимал за звук чужих шагов эхо
своих собственных... С такси ему не повезло - шофер-извозчик в белой плоской
"такые" довез его только до квартала Сук ас-Суляс, где днем галдел огромный
базар, ночью же это место было абсолютно безлюдным, словно вымершим. На
подъезде к Сук ас-Сулясу <Сук ас-Суляс - Вторничный рынок (арабск.). Уже в
1990 году не раз и не два по утрам в разных районах города полиция
обнаруживала трупы ограбленных и убитых иностранцев. Предполагали, что жертв
завозили в укромное место, пользуясь их слабым знанием Триполи, и высаживали
там, где уже поджидала засада. Обычно ночным разбоем промышляли тунисцы и
египтяне, наводнившие Ливию, после того как Каддафи открыл границы на западе
и востоке. Нашествие "арабских братьев" многие ливийцы расценивали как
настоящее стихийное бедствие и требовали снова закрыть границы.> старенький
"пежо" таксиста чихнул и заглох, водитель долго ругался и наконец сказал,
что машина сломана и дальше Обнорскому придется идти пешком. Андрею все это
очень не понравилось, но что было делать? Он вылез из машины,
сориентировался и пошел по направлению к Тарик аль-Матару. Не успел он
отойти на пятьдесят метров от "заглохшего" автомобиля, как мотор "пежо"
заработал, такси быстро развернулось и уехало.
Обнорский понял, что попал в неприятную историю. Ему приходилось слышать,
что по ночам в Триполи стало совсем не так безопасно, как еще три-четыре
года назад, когда грабежи и убийства были большой редкостью.
Андрей огляделся. Сначала улица, на которой он стоял, показалась ему
абсолютно пустой, но уже через мгновение он заметил, что сразу с нескольких
сторон двинулись к нему пять низкорослых темных фигур. Они передвигались
слишком слаженно и быстро, чтобы быть просто случайными прохожими, и у
Обнорского противно засосало под ложечкой - надо же так глупо влипнуть!
"Прохожие" уверенно брали его в кольцо, отсекая все направления для бегства,
кроме них, на улочке никого не было, а значит, и звать на помощь не имело
никакого смысла.
Андрей попытался сконцентрироваться и подавить страх, который начал
сковывать его мышцы и волю. Самое главное - не впасть в панику, запсиховал -
считай, пропал, а пока ты сам не сдашься, никто тебя не победит. Так учил
Обнорского когда-то его тренер по дзюдо, что-то похожее говорил потом в
Йемене Сандибад...
Андрей сжал зубы до ломоты в висках и почувствовал, как страх постепенно
поглощается гневом и злостью, - это было уже лучше, но все же не так хорошо,
как просто спокойная и ясная голова. Любая сильная эмоция в бою может
ослепить, она мешает трезво оценивать обстановку и принимать самые грамотные
решения... Впрочем, времени на психологическую подготовку уже не было, и
Обнорский сделал несколько шагов по направлению к самой высокой фигуре.
- Кто вы такие? Что вам надо? Чего вы хотите от меня?
Он говорил по-арабски с характерным ливийским акцентом, стараясь, чтобы
голос его звучал как можно испуганнее и жалобнее. Пусть считают, что он уже
спекся от страха и совсем не готов к сопротивлению. В ответ на его вопросы
он услышал грубый хохот:
- Что надо? Твои деньги, свиноед!
Судя по выговору, на него решили напасть все-таки тунисцы. Андрей с
трудом понял, что сказал ему парень, до которого оставалось уже всего метра
два. Продолжая встречное движение, Обнорский всплеснул руками:
- Я отдам, отдам деньги... Подождите! Ближайший к нему тунисец снова
загоготал, но в следующую же секунду Андрей атаковал его. Обнорский хорошо
помнил еще одну заповедь: если уж схватка неизбежна, старайся сразу
завладеть инициативой. Андрей сделал длинный шаг вперед левой ногой и,
ложась на инерцию движения корпуса, нанес грабителю длинный боковой удар
носком правой ноги в горло с почти одновременным кувырком влево, откуда уже
набегал один из приятелей весельчака. Задумка-то была неплохая - вырубить в
одной связке весельчака и одного из его коллег. Выходя из кувырка, Обнорский
: попытался с полуприседа ударить правым кулаком второго бандита в
промежность... Лет пять назад, может быть, оно все так и получилось бы, но
все годы после Йемена Андрей практически не тренировался, слишком много пил
и курил, что не могло не сказаться на быстроте и четкости его движений, а
также на глазомере и реакции. К тому же улица была плохо освещена. В общем,
если нога и достигла цели, то кулак ударил не по мужскому достоинству
тунисца, а по шейке бедра.
Парень взвыл от ярости и попытался принять боевую стойку, но Андрей
перехватил его руку и длинной подсечкой швырнул любителя чужих кошельков под
ноги его подбегавшим коллегам. К сожалению, на этом движении Обнорский
потерял драгоценные секунды, и бежать в образовавшуюся в кольце нападавших
брешь уже не имело смысла - он не успел бы набрать скорость, его обязательно
догнали бы, а сбить сзади с ног бегущего легче легкого. Единственное, что
Андрей успел сделать, это отпрыгнуть к стене ближайшего дома, чтобы хоть
обезопасить себя с тыла. Первый раунд продлился буквально несколько секунд и
закончился в пользу Обнорского: самый длинный тунисец неподвижно лежал на
мостовой, а тот, которого Андрей угостил подсечкой, похоже, сломал в падении
руку - он выл и катался в пыли, суча от боли ногами. Сам же Обнорский только
немного ушибся от своего кувырка, плотная куртка спасла его от ссадин и
порезов - мостовые в квартале Сук ас-Суляс убирались редко, поэтому их
плотно устилали какие-то битые стекла, давленые жестяные банки и прочий
мусор.
Трое оставшихся в строю тунисцев быстро сориентировались и снова взяли
Андрея в полукольцо, в руках у них блеснули ножи, и Обнорский понял, что
шансов на спасение почти нет. Фактор внезапности он уже исчерпал, нападавшие
больше не считали его легкой добычей, как им казалось в самом начале, они
стали более внимательными и осторожными. Пригнувшись и выставив вперед
длинные ножи, тунисцы, качаясь взад-вперед и вправо-влево, все ближе
подбирались к Андрею. Он уже понял, что они задумали - по сигналу один из
троицы бросится ему в ноги, а двое оставшихся одновременно прыгнут справа и
слева - дальше смерть: хоть один да достанет его ножом... Единственный шанс
- попытаться угадать, кто именно должен заблокировать ему ноги...
Страха Обнорский уже не чувствовал - просто не до того было. Ссутилившись
у стены, он внимательно следил за подбирающимися пританцовывающими фигурами.
Если бы не ножи в руках нападавших и отсутствие мяча, их можно было бы
принять за игроков в футбол, где Андрею отводилась роль вратаря... Он угадал
- в ноги ему прыгнул крайний слева, самый маленький. Остальные двое с ревом
бросились на Обнорского, но чуть-чуть опоздали - Андрей кувыркнулся через
маленького и на мгновение оказался за спинами тунисцев.
Он вскочил на ноги и только сейчас почувствовал боль в правой руке - один
из нападавших все-таки успел ударить его ножом. Не оглядываясь, Андрей
бросился бежать, но буквально через десять сумасшедших прыжков похолодел -
на его пути стоял еще один, шестой, которого он раньше не видел. Позади
заверещали те, кого ему удалось обмануть, они быстро опомнились и бросились
в погоню. Когда сзади трое, а впереди - один, то выбор направления очевиден,
и Андрей помчался на шестого, который почему-то стоял в абсолютно
расслабленной позе и был намного выше даже самого длинного из первой
пятерки. Обнорский зарычал и, превозмогая боль в правой руке, попытался
атаковать преграждавшего ему путь человека одновременными ударами левой руки
и правой ноги. Ни один из его ударов не задел этого, шестого - тот легко,
будто шутя уклонился и так же легко схватил Обнорского за ремень.
- Легче, легче, маленький братец! Все танцуешь? Этот хриплый насмешливый
голос из далекого прошлого поразил Андрея больше, чем если бы на темную
улочку свалилась вдруг летающая тарелка. Между тем схвативший его за ремень
человек отшвырнул Обнорского себе за спину и шагнул навстречу трем
подбегавшим тунисцам. Вконец растерявшийся Андрей даже не понял, что
произошло дальше - ударов он не увидел, высокий человек словно пропал на
мгновение из виду, а уже через секунду все трое нападавших неподвижно лежали
на земле. Вновь материализовавшись, неожиданный спаситель Обнорского
обернулся, на его лицо упал тусклый свет фонаря, и Андрей прошептал, не веря
своим глазам:
- Сандибад!
Палестинец улыбнулся и подошел к Обнорскому вплотную:
- Здравствуй, маленький братец. Похоже, я появился вовремя?
Все происходящее на мгновение показалось Андрею бредом, но боль в правой
руке убедила его в реальности событий. Он замотал головой и срывающимся
голосом спросил:
- Сандибад? Ты что... Ты как здесь оказался? Палестинец улыбнулся еще
шире и ответил вопросом на вопрос:
- В Триполи или на этой улице?
Андрей, окончательно смешавшись, тупо закивал:
- И в Триполи... и здесь... Что происходит? Сандибад прищурил правый глаз
и почесал пальцем висок.
- В Триполи я живу уже два года... А на этой улице... Тебе не кажется,
маленький братец, что это место не самое лучшее для разговора? Тем более что
ты, кажется, ранен... Мне грустно: ты забыл многое из того, чему я пытался
тебя научить когда-то. Хотя в самом начале ты держался вполне сносно...
Пойдем отсюда - у меня машина за углом...
Палестинец подхватил Обнорского за локоть и быстро потащил за собой.
Андрей не сопротивлялся, он был настолько ошеломлен, что даже не пытался
осмыслить случившееся, - ясно было, что без пояснений Сандибада ему все
равно ничего не понять...
В машине (ею оказался вполне приличный "фиат") палестинец осмотрел рану
Обнорского и недовольно покачал головой:
- Надо зашивать... Какой сегодня день?
- Среда, - машинально ответил Андрей, - вернее, уже четверг.
- Отлично, - кивнул Сандибад. - Сегодня в госпитале Первого сентября
дежурят мои друзья - съездим к ним, они помогут и не будут задавать лишних
вопросов...
Палестинец тронулся с места настолько резко, что Обнорского откинуло на
спинку сиденья. Машина неслась по пустынным улицам на большой скорости, на
лицо Сандибада падали отсветы ночных фонарей, и Андрей смог наконец спокойно
рассмотреть бывшего инструктора рукопашного боя Седьмой бригады
южнойеменского спецназа. Последние пять лет, казалось, практически не
изменили палестинца, только седины в его густых вьющихся волосах явно
прибавилось. А прищур глаз и улыбка остались такими же, какими Андрей помнил
их с Йемена... Но все-таки - откуда он взялся на темной улочке Сук
ас-Суляса? Случайно? В такие случайности Обнорский не верил - случайно можно
в центре города днем в кафе столкнуться, да и то...
Сандибад словно услышал его мысли, улыбнулся и негромко сказал:
- Что касается того, как я оказался на этой улице... Видишь ли, маленький
братец, я уже три недели пытаюсь с тобой встретиться, но мне не хотелось это
делать при свидетелях... Поэтому ты уж прости, но мне пришлось немного
понаблюдать за тобой. Я почти перехватил тебя, когда ты вышел из
аэрофлотской виллы, но ты успел поймать такси... Мне пришлось ехать
следом... Дальнейшее ты знаешь...
- А как ты вообще узнал, что я в Триполи? - спросил Обнорский. - И зачем
ты хотел встретиться?
Поняв, что допустил бестактность, Андрей осекся и дотронулся до лежавшей
на руле руке палестинца.
- Прости... я не то хотел сказать... Я очень рад, что мы встретились,
Сандибад! Я рад, что ты жив. Я просто не понял, почему ты хотел, чтобы никто
не знал о нашей встрече... Ты - нелегал?
Сандибад весело рассмеялся и хлопнул Обнорского по плечу.
- Не волнуйся, с документами у меня все в порядке. Легальнее не бывает.
Зовут меня Али Муслим Фаркаши, я владелец магазина модной одежды "Ка-тус".
Видал, может быть, на улице Истикляль? Как я узнал, что ты в Триполи? Это
было несложно, ты же знаешь, что у нас, палестинцев, много источников
информации в любой арабской стране... Я знаю имена всех советских военных
переводчиков, которые работают в Триполи. Видишь ли, кроме торговли у меня
есть еще одно дело здесь. Когда я узнал, что ты появился в Триполи, мне
пришла в голову мысль: возможно, ты захочешь мне помочь. Но это дело
достаточно деликатное. Поэтому я не хотел, чтобы еще кто-нибудь из советских
знал о нашей встрече... Я надеялся поймать тебя как-нибудь вечером в городе,
но ты, маленький братец, оказался большим домоседом... Я хотел было уже
посылать к тебе человека, но ты все-таки выбрался наконец из Хай
аль-Акваха... Я тоже рад, что ты жив. Аллах уберег тебя.
- А что за дело, Сандибад? - Андрей бережно баюкал раненую руку - боль от
локтя постепенно спускалась к кисти.
Палестинец покачал головой:
- Мы уже подъезжаем к госпиталю - давай сначала подлечим твою руку. А
поговорить мы еще успеем.
В госпитале хирург-палестинец в безукоризненно белом халате сделал
Обнорскому два укола, промыл порез, наложил на него три аккуратных шва и
плотно перебинтовал руку. Предварительно пошептавшись с Сандибадом, никаких
вопросов он действительно не задавал. Врач дал Андрею тюбик какой-то мази и
несколько упаковок бинтов, сказав, что неделю придется походить с повязкой,
которую нужно менять через день; потом все стянется, а швы сами рассосутся -
снимать их не надо...
От уколов и потери крови Обнорского потянуло в сон, но когда они с
Сандибадом вернулись к его "фиату", Андрей все же нашел в себе силы, чтобы
снова спросить:
- Так что за дело, Сандибад?
Палестинец окинул его скептическим взглядом и мягко улыбнулся:
- Ты уже совсем спишь, маленький братец, а разговор у нас будет долгим и
серьезным... Давай договоримся так: завтра к пяти часам вечера ты придешь на
улицу Истикляль и найдешь магазин "Катус". Я там буду тебя ждать, и мы
спокойно все обсудим. Не возражай. А сейчас я отвезу тебя к твоей гостинице,
хорошо?
На возражения сил уже не хватило, Андрей молча кивнул, и Сандибад повез
его в Хай аль-Аквах.
Было уже почти четыре часа утра, когда Обнорский вошел наконец в
гостиницу. Швейцар-ливиец, проснувшийся от его стука, равнодушно впустил
Андрея. Окровавленную куртку Обнорский свернул и положил на раненую руку
так, чтобы кровь и повязка не были видны. Добравшись до кровати, Андрей даже
не стал раздеваться - завел будильник непослушными пальцами и упал лицом в
подушку. Глаза слипались, и голова наотрез отказывалась что-то анализировать
или просчитывать... Через мгновение он спал, и единственное, о чем он успел
подумать, это как ему выдержать шесть часов лекций в пехотной школе...
Как ни странно, но лекции эти он выдержал, тем более что их на следующий
день оказалось не шесть, а четыре: полковник Сектрис неожиданно свел три
группы в последние два часа на практическое занятие, которое решил провести
лично со старшим переводчиком школы майором Александром Крыловым. Обнорский
возражать, естественно, не стал, он доплелся до преподавательской, сел за
свой стол и сразу же задремал, положив голову на левую руку...
После обеда он успел поспать еще пару часиков в гостинице и, подъехав к
пяти вечера на улицу Истикляль, чувствовал себя уже вполне бодро.
"Катус" действительно оказался респектабельным и дорогим магазином,
Обнорского там уже ждали. Не успел Андрей войти, как к нему подскочил
высокий молодой приказчик и вежливо пригласил пройти за прилавки. Там по
винтовой лестнице Обнорский спустился вниз и оказался в уютно обставленном
подвальном помещении, где его уже ждал Сандибад. Они обнялись и долго не
размыкали объятий, словно компенсируя теплотой приветствия суматошность и
некоторую натянутость ночной встречи. Потом палестинец пригласил Андрея за
стол, на котором уже дымились чашки с кофе.
Минут двадцать они рассказывали друг другу, чем занимались в прошедшие с
их последнего разговора в Йемене годы. Впрочем, рассказывал о себе в
основном Обнорский, Сандибад же сказал только, что, выбравшись в сентябре
1985 года из Адена, сначала жил в Ливане, потом некоторое время провел в
Испании, а потом занялся торговлей в Ливии. Палестинец явно многого
недоговаривал, но Обнорский этому не удивлялся, он понимал, что в жизни
офицера Фронта национального спасения Палестины было много такого, о чем
лучше не спрашивать - все равно не ответит...
Наконец Андрей не выдержал и спросил:
- О каком деле ты хотел поговорить со мной? Сандибад долго молчал, потом
взял со стола пачку "Ротманса", достал сигарету и прикурил от массивной
золотой зажигалки.
- Помнишь, я показывал тебе в Адене одну фотографию, где два человека
разговаривают на пляже Ару-сат эль-Бахр?
- Конечно, помню, - кивнул Обнорский, сразу мрачнея. Разве он мог забыть
тот снимок, на котором были запечатлены майор Мансур и капитан Кукаринцев!
Эх, если бы тогда поверил до конца Сандибаду...
- Так вот, - продолжал Сандибад, разгоняя рукой сигаретный дым, который
красиво выпустил из ноздрей. - Один из тех людей погиб во время боев в
Адене, а второй - второй остался жив.
- Мансур жив? - удивился Андрей.
- Нет, - покачал головой Сандибад, - майор Мансур как раз погиб - это я
знаю абсолютно точно. Выжил второй.
- Что?! - даже привстал со своего кресла Обнорский. - Ты хочешь сказать,
что Кука жив?
- Да, - кивнул Сандибад. - Я хочу сказать, что тот офицер, который
работал в Южном Йемене под именем капитана Кукаринцева, - жив.
- Но мне сказали... - попытался возразить Андрей, но Сандибад прервал его
взмахом руки:
- Да, я знаю. Он действительно был тяжело ранен. И впоследствии даже
говорили, что он умер от ран в Москве. Но это не так. Не спрашивай, как мне
удалось узнать это, я многого не имею права тебе раскрывать... Дело в том,
что я долгие годы искал его, потому что именно на его совести была гибель
Мастера и Профессора... Именно он стоял за переадресовкой нашего оружия
сторонникам президента Насера в Абьян. Я знал, что не успокоюсь до тех пор,
пока не найду этого капитана живым или не плюну на его могилу. Так вот,
повторяю, он - жив.
Наступила долгая пауза, во время которой Обнорский трясущимися пальцами
пытался достать сигарету из пачки. Сандибад дал ему прикурить от своей
зажигалки, и после первой затяжки Андрей хрипло спросил:
- Где он?
Палестинец усмехнулся и посмотрел Обнорскому прямо в глаза.
- Ты очень удивишься, маленький братец, но сейчас он в Триполи.
- В Триполи? - Андрею показалось, что он ослышался.
- Да, в Триполи, - кивнул Сандибад. - Раньше он прилетал сюда из Союза на
несколько дней, а потом возвращался... А теперь находится здесь постоянно.
Вот он, смотри...
Сандибад достал из кармана небольшую цветную фотографию, с которой на
Андрея глянуло незнакомое лицо. Обнорский недоуменно поднял глаза на
палестинца:
- Но это же... Это не Кука, ты ошибся, Сандибад, это какой-то другой
человек!
Палестинец покачал головой:
- Нет, Андрей, это именно тот человек, которого ты называешь Кукой, Ему
просто сделали пластическую операцию, изменили внешность и имя. Но это - он.
Обнорский повнимательнее вгляделся в снимок - лицо было абсолютно
незнакомым. Рот, нос, подбородок, линия бровей не имели ничего общего с
чертами лица Кукаринцева. Может быть, только в глазах, во взгляде почудилось
что-то знакомое... Нет, это слишком невероятно... Андрей, конечно, слышал об
операциях по изменению внешности, точнее, не столько слышал о них, сколько
читал в шпионских романах, но сталкиваться с этим в реальной жизни ему не
приходилось. Если бы встретил изображенного на фотографии человека на улице
- ему и в голову не пришло бы, что это Виктор Вадимович Кукаринцев, тот
самый, который пять лет назад в Адене пытался убить Обнорского выстрелами в
спину... Но как же тогда его смог узнать Сандибад? Андрей положил снимок на
стол и, закусив губу, спросил:
- Откуда ты можешь это знать? Почему ты так уверен?
Сандибад вздохнул и закурил новую сигарету.
- Не обижайся, маленький братец, я уже говорил, что многих деталей не
смогу тебе раскрыть. Скажут только одно - чтобы идентифицировать этого
человека, было потрачено очень много времени и сил. И денег. Так что
придется тебе поверить мне на слово. Если ты вообще мне доверяешь.
На реплику о доверии Обнорский не ответил. Хмурясь и поглаживая левый
висок, он продолжал рассматривать лежавший на столе снимок. После долгой
паузы Андрей наконец спросил:
- И как его теперь зовут?
- Его зовут сейчас Григорий Демин, он майор, работает в Ливии инспектором
от ГИУ <ГИУ - Главное инженерное управление МО СССР. Инспекторы ГИУ
контролировали некоторые вопросы, связанные с поставками и запуском
советской техники в странах, куда она продавалась.>. Сейчас он живет на
одной из посольских вилл, поэтому ты и не видел его здесь. Вашему генералу
он напрямую не подчиняется.
- Понятно... - протянул Обнорский, хотя по-прежнему почти ничего не
понимал, объяснения Сандибада добавили загадок больше, чем давали отгадок. -
А в чем тебе нужна моя помощь?
Палестинец долго не отвечал, потом встал с кресла и начал расхаживать по
комнате, засунув руки в карманы брюк. Наконец он остановился и, повернувшись
к Андрею, сказал:
- Видишь ли, маленький братец... Я считаю, что этот человек, которого
когда-то звали Кукаринцевым, а теперь зовут Деминым, сделал в своей жизни
слишком много плохих дел, чтобы остаться безнаказанным...
- Ты что, хочешь убить его?! Сандибад прищелкнул языком и качнул головой.
- Убить его издалека я мог бы давно. Но это было бы слишком просто. Тогда
он не узнает, откуда к нему пришла смерть, от кого и за что... Нет, я хочу
сначала поговорить с ним так, чтобы никто мне не помешал... Вот здесь мне и
была бы крайне важна помощь кого-то из советских... А лучшей кандидатуры,
чем ты, я не знаю. У тебя ведь, мне кажется, есть свои вопросы к этому
человеку...
- То есть ты что... хочешь его выкрасть? - От волнения Обнорский сам не
заметил, как перешел на шепот, как будто в небольшой подвальной комнате их
мог кто-то подслушивать. - А я-то чем могу тебе помочь?
Палестинец медленно кивнул и поднял правую руку.
- Я понимаю все твои сомнения. Понимаю. Поэтому не требую от тебя
немедленного ответа. Ты должен обо всем подумать, все взвесить. Я тебе верю,
Андрей. Какое бы ты ни принял решение - я отнесусь к нему с пониманием. Если
ты откажешься мне помогать - мы просто забудем сегодняшний разговор. При
этом ничего тебе, конечно, не будет угрожать. Надеюсь, в этом ты мне
доверяешь... Хочу добавить только одно: человек, о котором мы говорим, очень
опасен. Поэтому помни: наводить о нем справки - это подать ему сигнал
тревоги. А он ни перед чем не остановится, если почувствует опасность.
Палестинец подошел к Обнорскому вплотную и положил руки на плечи.
- А сейчас иди. Тебе есть над чем думать. Помни только одно - для меня ты
по-прежнему как маленький брат. В ближайшие семь дней ты сможешь всегда
найти меня здесь в пять часов вечера. Иди.
Андрей молча встал и, прощаясь, пожал крепкую, будто из дерева вырезанную
руку Сандибада...
По дороге домой он пытался собраться с мыслями. Неужели Кука и вправду
жив? Но ведь мертвым его действительно никто не видел... А если Сандибад
ошибся? Может быть, палестинец просто тронулся на почве мести за Мастера и
Профессора и теперь подозревает абсолютно не причастного к тем йеменским
делам какого-то Демина? А что, если Сандибад работает на какую-то
спецслужбу, которой позарез потребовался этот Демин, и палестинец решил
подключить к операции его, Обнорского, подкинув ему версию о воскрешении и
перевоплощении Куки? С другой стороны - однажды Андрей уже не поверил
Сандибаду, вернее поверил не до конца, и в результате чудом остался жив...
Но ведь годы и обстоятельства меняют людей. Обнорский не видел палестинца
пять лет - мало ли что могло с ним за это время случиться.
К этим мыслям примешивались вопросы, которые Андрею было трудно даже
сформулировать: уж больно странный клубок начал завязываться в столице
Джамахирии - слишком много "случайных" встреч и совпадений на один отрезок
времени в одной точке пространства. Сначала при загадочных обстоятельствах в
своей квартире в Гурджи погибает Илья Новоселов. Потом в самолете,
возвращаясь из отпуска, Обнорский встречает Лену. Потом на сцене появляется
Сандибад., А теперь из небытия выплывает Кука... Тут у кого хочешь голова
кругом пойдет...
Андрею на какой-то момент показалось, что в его воспаленном мозгу вдруг
сложилась единая цельная картина, но мгновение это было слишком коротким,
мозаика рассыпалась на отдельные, никак не стыкующиеся друг с другом
фрагменты, и как ни пытался Обнорский снова сложить головоломку - ничего не
получалось. Ему казалось, что еще немного - и он либо поймет что-то очень
важное, либо свихнется, но больше шансов все же было у второго варианта.
Поэтому Андрей принял единственно возможное в этой ситуации решение - не
пытаться разгадать все загадки сразу, а подходить к ним по очереди. И первой
в этом ряду была все-таки смерть Ильи. Стало быть, нужно форсировать
разговор с Выродиным. И так целая неделя для раздумий и подготовки была -
чего еще ждать? Тем более что тут такие дела наворачиваются с Сандибадом -
один Аллах знает, чем все это может кончиться... Кстати, а ведь палестинец
вполне может стать союзником Обнорского в расследовании обстоятельств смерти
Ильи! Причем союзником очень ценным... Судя по всему, у Сандибада в Триполи
действительно крупные завязки и возможности. Правда, для того чтобы
рассчитывать на содействие палестинца, Андрей должен пообещать ему помочь
разобраться с этим Деминым из ГИУ. А вдруг майор Демин никакой не Кука?
Тогда что?
"Хватит! - оборвал себя Обнорский, входя в гостиницу и чувствуя, что в
своих размышлениях и вопросах пошел уже по второму кругу. - Так и впрямь
свихнуться недолго... Сейчас для меня задача номер один - "колонуть" Зятя и
узнать, с кем он приходил к Илье. С кем и для чего. А потом будем с
остальными делами разбираться..."
Андрей постарался успокоиться, принял душ и сходил на ужин. Ему повезло,
в столовой он увидел редкого гостя - Кирилл Выродин обычно ужинал у
кого-нибудь в гостях, а тут Зять сидел на своем месте и лениво ковырял
казенный харч алюминиевой вилкой. Обнорский принял решение мгновенно.
Светясь улыбкой, он подсел к Выродину:
- Здорово, Кирюха! Чего такой насупленный сидишь? Аль не любы официантки,
али каша не вкусна? Кирилл вздрогнул и чуть было не уронил вилку.
- А чему радоваться-то?.. Остонадоебло все - просто край...
Не обращая внимания на унылый тон Выродина, Андрей продолжил разыгрывать
из себя обладателя прекрасного настроения.
- Плюнь ты, Киря, помнишь, что Винни-Пух нам завещал: все хуйня, кроме
пчел. А я тебе по секрету между нами скажу, что пчелы - это тоже хуйня. Так
что не бери ничего в голову - лучше бери в рот...
И Обнорский довольно заржал над своими изрядно, кстати говоря, избитыми
шуточками. Кирилл в ответ лишь слабо улыбнулся, но Андрей не отставал:
- Давай дожевывай и пошли домой. Я тебе там одну штуку покажу -
обалдеешь. По блату достал, еще никто не видел... Кстати, а где Шварц?
- Он сегодня помощником заступил, - ответил Выродин. - А что за
штука-то?
- Увидишь, - загадочно пообещал Обнорский, продолжая улыбаться. - Это
даже хорошо, что Серега дежурит, - вещь интимная, не для лишних глаз.
Продолжая забалтывать Кирилла разной ерундой и поминутно гогоча, словно
поручик Ржевский, Андрей вытащил Выродина из-за стола, не дав ему даже
допить чай. Кирилл смотрел на Обнорского как-то пришибленно, словно вдруг
утратил всю волю к самостоятельным решениям, а Андрей продолжал давить его
неведомо откуда взявшейся энергетикой...
Дома Обнорский усадил Кирилла в кресло в холле напротив телевизора,
вытащив из комнаты Шварца видеомагнитофон, подсоединил провода и достал
спрятанную в шкафу кассету.
- Сейчас порнуху смотреть будем, товарищ лейтенант! Тебе понравится, я
обещаю...
После первых же кадров у Зятя затряслось лицо, и он затравленно обернулся
к Андрею, но Обнорский словно не заметил его реакции, продолжал гоготать,
развалясь в кресле с сигаретой и хлопая себя ладонью по колену.
- Клево, правда? Гляди-гляди, сейчас она в рот брать начнет... Ух ты,
лапочка, смотри, как заглатывает... Смотри, говорю!
Кирилл остановившимися глазами смотрел не на экран, а на Обнорского,
поэтому Андрей страшной хваткой взял Выродина за подбородок и резко повернул
его лицо к телевизору:
- Смотри! А сейчас она раком встанет, мне этот момент особенно нравится!
Гляди, как спинку выгибает, просто кошечка.
Выродин попытался встать с кресла, но Обнорский правой рукой толкнул его
обратно, скривившись от боли под повязкой.
- Сидеть! Нравится порнушка? Нравится или нет, я спрашиваю? Хочешь -
подарю? А?! Мне не жалко. Для такого парня... Правда, это вторая копия. А
"лазерный диск" - он в Союзе. Вот, думаю, может, тестю твоему послать? А?
Пусть старик порадуется... Что скажешь, Киря?
Страшный был голос у Обнорского, но еще больше пугал Выродина его взгляд
- тяжелый, вдавливающий в кресло, словно перегрузка при наборе высоты
самолетом.
- Ч-чего т-ты хо-хочешь? - наконец спросил Кирилл, запинаясь от ужаса.
Андрей встал со своего кресла и, наклонившись к Выродину совсем близко,
прошептал, медленно выговаривая слова:
- Я хочу, чтобы ты мне рассказал одну вещь: с кем ты приходил в ту ночь к
Новоселову и зачем. Понял? Понял?!
Выродин затрясся уже всем телом.
- В какую ночь? Куда приходил?
Обнорский оскалился, казалось, еще немного - и он вцепится Кириллу в
горло, словно вампир из фильма ужасов.
- Не серди меня, мальчик! В ту самую ночь! Или забыл уже?! Ну!
Взгляд Андрея прожигал Зятя насквозь, и Кирилл не выдержал этой страшной,
буравящей мозг силы - он всхлипнул, дернулся несколько раз и заплакал как-то
по-детски беззащитно и горько. Пощечина, которую дал ему Обнорский, не дала
ему поплакать вволю.
- После поревешь, сынок! Рассказывай! Ну! И Кирилл сломался окончательно,
в горле у него что-то пискнуло, и он торопливо заговорил, давясь словами...
Кирилл Выродин был обычным саранским пареньком, росшим в простой семье.
Отец его работал машинистом в депо, а мать продавала железнодорожные билеты
на вокзале. Когда Киря в десятом классе решил ехать в Москву, чтобы
поступать в ВИИЯ, все его отговаривали, убеждали, что парень без блата все
равно не поступит в такое престижное заведение. Но Кирилла с детства тянуло
к языкам, английский он знал лучше всех в своей школе, а в десятом классе
даже подмечал грамматические ошибки у учительницы. И Выродин рискнул, а
рискнув, сдал все вступительные экзамены на отлично. Он весь выложился на
экзаменах и, может быть, поэтому, получив последнюю пятерку, расслабился и
сделал большую глупость - согласился в тот победный свой вечер хлебнуть
вина, которое откуда-то было в лагере на абитуре у одного парня, сына
полковника из "десятки". Этот парень в отличие от Кири в своем поступлении с
самого начала не сомневался.
С алкогольным выхлопом абитуриента Выродина отловил майор Харитонов,
ставший впоследствии их курсовым офицером. Харитонов за употребление
спиртных напитков мог запросто отправить Кирю обратно в Саранск - приказа о
зачислении еще не было, с абитуры выгоняли и за меньшие провинности...
Выродину показалось, что рушится вся его жизнь, и он едва не встал перед
майором на колени. Харитонов "пожалел" парня, но дал понять, что долг
платежом красен... С тех самых пор стал вскоре зачисленный в Военный
Краснознаменный институт курсант Выродин обыкновенным стукачом, исправно
доносившим Харитонову на своих однокурсников.
Благодаря Кире майор знал все о самоволках, пьянках, разговорах на курсе.
Впрочем, возможно, у майора были и другие источники. Но все же именно с
подачи курсанта Выродина вылетели из института, не дойдя до выпуска, по
меньшей мере пятеро курсантов... Кирилл проклинал сам себя, но не стучать
уже не мог - в нем словно проснулась какая-то страсть к этому, да и
Харитонов держал его крепко. Когда Выродин неожиданно для всех породнился с
генералом Шишкаревым, он попробовал было освободиться от "дополнительной
общественной нагрузки", но майор, ставший к тому времени уже подполковником,
объяснил ему, что будет, если на курсе ребята узнают, кто закладывал их все
эти годы... Кроме того, семейное положение Выродина было довольно шатким -
тесть откровенно им тяготился, в упор не замечал, да и Катерина, настоявшая
на свадьбе в свое время, видимо, для того, чтобы расстаться с девичеством,
похоже, мужа в грош не ставила.
После выпуска лейтенант Выродин получил направление в "десятку", откуда
его летом 1989 года послали в Ливию. Перед отъездом новоиспеченного
лейтенанта нашел подполковник Харитонов, который пожелал Кириллу успешной
службы и намекнул, что в Ливии его найдет один человек, которого слушаться
нужно так же, как Харитонова все эти годы...
Этот человек действительно нашел Выродина в самом начале 1990 года в
Триполи, но, в отличие от курсового офицера, стучать на коллег не просил. На
лейтенанта были возложены совсем другие обязанности. Поскольку Кирилл
работал на трипольской военной авиабазе "Майтига", поручения приятеля
Харитонова касались непосредственно места работы лейтенанта. Иногда на базу
садились какие-то странные транспортные борта с советскими опознавательными
знаками, но ни в каких диспетчерских документах эти самолеты не значились.
Более того, ни один из советских хабиров или переводяг, работавших на
"Майтиге", вообще не знал о прилетах этих бортов - они садились на дальние
полосы, и их сразу же загоняли в ангары.
Задача у Кирилла была простая - ему заранее сообщались день и время
прилета очередного борта, Выродин встречал его вместе с какими-то
молчаливыми ливийскими офицерами и переводил им слова командира экипажа о
количестве и маркировке ящиков, составлявших груз. Никаких бумаг, накладных,
актов о передаче никто не составлял. Кирилл просто считал ящики, запоминал
маркировку и передавал эту информацию приятелю Харитонова. Что было в
ящиках, Выродин не знал, но догадывался, что эти странные борта, садившиеся
на "Майтиге" не чаще одного раза в месяц, привозили оружие, потому что ящики
были длинными, тяжелыми и выкрашенными в зеленый цвет... В подробности
Выродин даже не пытался вникать, хотя его не могла не смущать странная
таинственность, связанная с прилетом этих транспортников. Возможно, это были
какие-то секретные поставки, но почему тогда никто не оформлял никаких
бумаг, а весь учет велся лишь глазами какого-то лейтенанта?
Обычно все операции по встрече борта и его разгрузке завершались очень
быстро и проходили без сучка, без задоринки, но в августе 1990 года случился
непредвиденный инцидент.
В тот день Кирилл маялся животом и не вылезал из туалета, а транспортный
борт сел, как назло, на сорок минут раньше того времени, о котором сообщил
лейтенанту его новый хозяин. К борту, как обычно, подошли два ливийца, вышел
командир экипажа, а переводчика не было: Выродин как раз мучился на унитазе,
проклиная дернийские мандарины, которыми объелся накануне.
Господа ливийские офицеры, устав ждать, отловили какого-то солдатика,
которому поручили дойти до здания, где сидели советские специалисты, и
позвать переводчика Выродина. Солдатик оказался малограмотным и, пока шел,
забыл непривычную для его уха русскую фамилию, - зайдя в хабирскую комнату,
он сказал только, что "к самолету нужен переводчик". Хабиры на солдатика не
обратили никакого внимания - мало ли к какому самолету зачем-то позвали
переводчика.
В комнате в тот момент из пяти переводяг базы находился только Илья.
Ничего не поняв из путаных объяснений солдатика, он отправился за ним через
всю базу к дальнему ангару, в который уже загнали транспортник. Поскольку
русские экипажи каждый раз были новыми, то они не знали в лицо переводчика,
который должен был их встречать, ливийцы же, как назло, отошли куда-то
покурить, и получилось так, что Илья попал внутрь самолета... Там его вскоре
и нашел прибежавший из сортира Выродин: Новоселов, ничего не понимая, слушал
какие-то путаные объяснения командира экипажа.
Выродин страшно испугался, потому что приятель подполковника Харитонова
не раз предупреждал его об абсолютной секретности всего, что касалось
прилета этих бортов; никто из русских, работавших на "Майти-ге" и вообще в
Ливии, не должен был про них знать... Кирилл очень растерялся и не знал, что
объяснить Илье, ждущему каких-то комментариев ко всей этой странной
ситуации. Выродин додумался только до того, что ляпнул сгоряча - дело, мол,
секретное и все объяснения Новоселов получит вечером. Кирилл надеялся до
того времени переговорить со своим шефом.
Илья пожал плечами и ушел из ангара, пообещав до получения объяснений
никому ничего не говорить о странном самолете, спрятанном в дальнем ангаре
"Май-тиги"... Хозяин Выродина, узнав об этой накладке, пришел в неописуемую
ярость и все время повторял, что один дурак запросто может погубить тысячу
мудрецов... Потом он долго думал, куря сигарету за сигаретой, и наконец
сказал, что на объяснения к Новоселову им придется идти вместе...
К Илье они пришли уже достаточно поздно, Выродин понимал, что его спутник
не хочет, чтобы его кто-то заметил в Гурджи. Новоселов еще не спал, он как
раз недавно закончил ремонт своей квартиры и наводил в ней последний марафет
к приезду жены. Кирилл представил своего спутника Илье и ушел в гостиную, а
Новоселов со вторым гостем уселись на кухне. Разговаривали они очень долго
и, кажется, вполне мирно, голоса повысились только один раз, и при этом до
уха задремавшего на диване лейтенанта долетело слово "Йемен"...
Потом Выродин снова задремал и проснулся уже около двух часов ночи, когда
Илья потащил из кухни в спальню через гостиную газовый баллон. Новоселов
ничего не сказал Выродину, но посмотрел на него так, что Кириллу стало очень
страшно. Спутник Кирилла зашел за Новоселовым в спальню, и вскоре в квартире
запахло газом... Приятель подполковника Харитонова минут через пятнадцать
вышел из спальни, зажимая нос и рот мокрым носовым платком, а Илью Кирилл
больше никогда не видел... Шеф сказал Выродину, чтобы тот ничему не
удивлялся и ничего не боялся, а утром Илья не вышел на работу... Потом в его
квартире взломали дверь и нашли его труп и предсмертное письмо к жене...
После всего этого Выродин чуть не сошел с ума от ужаса, потому что понял -
приятель Харитонова каким-то образом убрал Илью как опасного свидетеля;
непонятно было только одно - почему Новоселов не только не сопротивлялся, а
даже сам согласился написать предсмертное письмо...
С тех пор жизнь для лейтенанта Выридина превратилась в настоящую каторгу:
было страшно днем и ночью, он боялся, что правда когда-нибудь выплывет
наружу, боялся своего шефа, боялся ливийцев, боялся собственной тени... Он
знал, что когда-нибудь кто-то придет к нему и начнет задавать вопросы, и его
уже настолько измучил постоянный страх, что перед Обнорским он выговаривался
с каким-то даже восторженным облегчением...
Андрей слушал Зятя молча и ни разу не перебил. Лишь когда Выродин умолк,
Обнорский спросил, как зовут этого "приятеля" подполковника Харитонова.
Услышанному ответу он даже не удивился, потому что Кирилл прошептал:
- Он... его зовут Григорий Петрович Демин... Он майор, инспектор ГИУ...
На следующий день ровно в 17.00 Андрей вошел в магазин "Катус" на улице
Истикляль.
Накануне он еще долго разговаривал с Выродиным. Покаяние принесло Кириллу
недолгое облегчение, потом он совсем обезумел от ужаса и только повторял,
что Демин теперь его убьет... По словам лейтенанта выходило, что майора
сейчас в Триполи не было - он улетел с инспекционной группой в Тобрук,
откуда должен был вернуться через три дня. Обнорского Кирилл, похоже, принял
то ли за залегендированного комитетчика, то ли еще за кого - лейтенант
перешел с ним на "вы" и все время спрашивал:
- Скажите, Андрей Викторович, что теперь со мной будет? Я же ничего не
знал, поверьте...
Обнорский понял, что ему сейчас крайне выгодно, чтобы Кирилл считал его
представителем спецслужбы, и ответил в комитетской манере, тоже на "вы":
- Ваша дальнейшая судьба, лейтенант, будет зависеть от того, насколько
искренне вы захотите исправить свои ошибки и насколько активно будете
помогать нам...
Как ни странно, Кирилла эта фраза немного успокоила. Обнорский налил
лейтенанту полстакана спирта, Выродин выпил его словно воду, вскоре его
повело, и Андрей уложил парня спать. Даже посидел с ним рядом (тщательно
маскируя брезгливость), как заботливая мама у постели малыша...
Сам же Обнорский так и не смог в эту ночь сомкнуть глаз - он ворочался на
кровати и пытался переварить полученную от Выродина информацию: "Похоже,
Зять поверил мне - слишком уж был напутан... Значит, Илью убрали за то, что
он случайно стал свидетелем каких-то поставок в Ливию... Так все-таки это -
спецслужбы? Но зачем им в этой ситуации убивать советского офицера, который
и так никому ничего не скажет, если с ним нормально поговорить в
соответствующем заведении? Да и что это за поставки такие? Нет, тут явно
какая-то "левизна"... Майор Демин... Инспектор ГИУ... Неужели он -
действительно Кука?"
Больше всего Андрея смущало даже не то, что рассказал Выродин, - какой бы
дикой ни казалась вся эта история, в ней все же была какая-то внутренняя
логика. А вот в том, что имя Демина ему буквально перед разговором с Зятем
назвал Сандибад, уже никакой логики не было. Неужели на самом деле бывают на
свете такие совпадения? Или палестинец ведет какую-то свою игру?
Выкурив до рассвета целую пачку "Рияди", Обнорский пришел только к одному
выводу: кем бы ни был этот гиушник Демин - действительно воскресшим Кукой
или какой-то другой сволочью, - но так уж выходило, что именно на этом
человеке сходились интересы и Сандибада, и его, Обнорского. А раз так - то и
отступать уже поздно. В конце концов, он и так уже зашел слишком далеко.
Значит... Значит, нужно идти к Сандибаду и дать согласие на участие в акции
против Демина. А там - будь что будет...
Разговор с палестинцем получился достаточно долгим, и сначала говорил в
основном Андрей. Обнорский поставил условие Сандибаду - за участие в
похищении Демина палестинец должен дать ему право первому побеседовать с
майором, к которому, как неожиданно выяснилось, у Андрея есть сугубо свои,
личные вопросы. Сандибад не удивился - лишь пожал плечами и кивнул, сказав в
ответ арабскую пословицу:
- У мужчины только одно слово, маленький братец... Хочешь говорить первым
- говори. Я подожду. Учитывая, сколько я ждал до того, несколько часов роли
не сыграют. Давай оговорим детали... Нужно выманить этого Демина в
определенное время в определенное место. Но как это сделать? У тебя есть
какие-нибудь идеи?
- Есть, - кивнул Андрей. - Только ответь мне на один вопрос... Ты знал о
том, что я тоже ищу кого-то в Триполи? И что этим "кто-то" окажется Демин?
Ты бы поверил в такие совпадения?
Ничто не дрогнуло в черных бездонных глазах палестинца, когда он медленно
ответил Андрею:
- Я знал только то, что ты не откажешься помочь мне, маленький братец. Я
не понимаю, о каких совпадениях ты говоришь, но только Аллаху дано вершить
человеческими судьбами. И только Он знает, почему пути человеческих жизней
расходятся и сходятся вновь...
План, который они выработали, был достаточно прост. Сандибад начал было
предлагать Андрею написать Демину и пригласить его на встречу, подписав
послание вымышленным именем, но Обнорский сразу же эту идею забраковал,
сказав, что у него есть человек, способный вызвать гиушника на экстренное
рандеву. Он имел в виду, естественно, Выродина - лейтенант рассказал
накануне, что у него с гиушником оговорен вариант срочного вызова в случае
возникновения какой-либо чрезвычайной ситуации. Таким образом, одна часть
проблемы решалась достаточно просто: Демин, получив условный сигнал, придет
в оговоренное время в назначенное место. Место и время встречи были также
оговорены заранее - если сигнал снимается утром, то встреча происходит в тот
же день в семь вечера у "Аль-Фундук Аль-Кабира". Если же сообщение получено
после 19.00 - встреча, соответственно, переносится на сутки. Паролем для
вызова обычно служило обыкновенное письмо на имя Демина, но не Григория
Петровича, а Григория Павловича. Это был конверт, внутри которого находилась
какая-нибудь открытка с видом Триполи, он оставлялся в посольском офисе. Его
надо было оставить в ячейке, отмеченной буквой "Д", - там на стене были
закреплены ячейки со всеми буквами алфавита, и сотрудники сами просматривали
поступавшую корреспонденцию.
Поскольку Демин, когда находился в Триполи, заходил в посольство по
несколько раз в день, такой способ связи был прост и надежен. Так что
вызвать Демина в назначенное время к "Гранд-отелю" было несложно, а вот что
делать дальше - здесь Обнорский терялся... Как на виду у прохожих выкрасть
человека, тем более иностранца? Однако в этой части проблемы куда увереннее
чувствовал себя Сандибад, который объяснил Андрею, что волноваться не стоит:
- Может ведь человек внезапно почувствовать себя плохо на улице?
Настолько плохо, что потеряет сознание? К счастью, рядом окажется машина с
добрыми людьми, которые доставят пациента в то место, где ему окажут
необходимую помощь... Не волнуйся, маленький братец, кое-какой опыт по этой
части у нас имеется...
Нисколько не сомневаясь в богатом и разнообразном жизненном опыте
палестинца, не волноваться Андрей не мог - слишком многим он рисковал,
слишком многим...
Выродин достаточно легко согласился послать Демину вызов - лейтенант был
уже настолько подавлен и деморализован, что Обнорскому почти не пришлось
давить на него. Хотя на всякий случай Андрей все же припугнул еще раз Зятя,
сказав ему веско и убедительно:
- Запомни, сынок, только одно - если ты поможешь нам, то у тебя еще есть
маленький шанс выкарабкаться из говна. Если предупредишь хоть как-то Демина
- считай, что ты покойник. Из Ливии ты уже не уедешь. Но даже если случится
невероятное и ты улетишь в Союз на ковре-самолете - помни, что там тебя
будет ждать любимый тесть, которому до твоего прилета дадут посмотреть одну
интересную пленку... Я доступно объясняю?
Кирилл в ответ лишь кивал и клялся, что никакого подвоха с его стороны не
будет. Обнорский и сам понимал, что лейтенант находится не в той ситуации, в
которой можно особо рыпаться, но все же... Андрей буквально не находил себе
места, его мучила мысль, что он где-то допустил просчет, не заметил чего-то
очень важного... Но переиграть ничего все равно было нельзя - машина
запущена, ее уже не остановить...
11 февраля 1991 года, в тот самый день, когда майор Демин должен был с
утра прилететь из Тобрука, лейтенант Выродин отправился после обеда в
посольство и оставил конверт в нужной ячейке. Поскольку Кирилл был в
посольстве частым гостем, никто на него особого внимания не обратил.
Радуясь, что не столкнулся с Деминым впрямую, Выродин вернулся в гостиницу и
заперся в своей комнате, так и не заметив, что на протяжении всего его
маршрута от Мадинат аль-Хадаика до Хай аль-Акваха за ним наблюдали ничем не
выделявшиеся в пестрой трипольской толпе люди.
Обнорский, удостоверившись предварительно, что Выродин вернулся и
находится у себя, в 18.00 вышел из гостиницы, отошел четыре квартала в
сторону и сел в поджидавший его красный "фольксваген", за рулем которого
сидел приказчик из магазина "Катус".
"Фольксваген" отвез Андрея на набережную Аль-Фа-тих, где остановился
недалеко от школы верховой езды Абу Ситта. Там Обнорский прошел метров
двести, потом, словно вспомнив что-то, хлопнул себя по лбу, обернулся и
пошел назад, явно спеша. Через минуту он поймал такси с вмятиной на левой
передней дверце и попросил водителя отвезти его в аристократический квартал
Андалус. Там Андрей снова вышел, попетлял немного по улицам, проверяя, нет
ли за ним наблюдения, и ровно в 19.00 без звонка и стука вошел через калитку
в сад богатой двухэтажной виллы. Не встретив никого во дворе дома, Обнорский
проследовал к главному входу, вошел в холл и, открыв незаметную дверь в
глубокой темной нише левой стены, оказался на винтовой лестнице, спираль
которой спускалась в подвал. В подвале горел свет, но не было. ни души.
Обнорский уселся в массивное деревянное кресло и стал ждать.
За час он выкурил десять сигарет, поминутно поглядывая на часы. Когда
прошло еще пятнадцать минут, Андрей уже носился по подвалу, гадая о том,
что, могло случиться. По договоренности с Сандибадом он должен был
немедленно покинуть виллу, если никто не появится на ней до 19.30.
Однако в 20.20 по лестнице забухали тяжелые шаги, и в подвал спустились
трое смуглых черноволосых мужчин - двое не знакомых Обнорскому здоровяков
тащили какой-то тяжелый длинный куль, замотанный в брезент, а замыкал
процессию улыбающийся Сандибад. Андрей шумно выдохнул и отер пот со лба.
Несмотря на то что в подвале было довольно прохладно, все его тело горело,
как после посещения сауны.
- Аль-Хамду лиль-Лла (Слава Аллаху!(арабск.)) - бросился Обнорский к
Сандибаду. - Я уже начал беспокоиться... Как все прошло?
- Нормально, - спокойно ответил палестинец. - Пришлось, правда, немного
поездить по городу... Но Аллах не оставил нас своей милостью...
Между тем палестинцы ловко распеленали куль и вытащили из него
бесчувственное тело. Андрей вздрогнул, потому что фигура лежавшего без
сознания человека была худощавой и гибкой, очень знакомой... Обнорский
вгляделся в лицо пленника - да, это было то самое лицо, которое показывал
ему на фотографии Сандибад. Двое молчаливых спутников палестинца усадили
безвольное тело в кресло и быстро примотали бинтами руки к подлокотникам, а
ноги - к ножкам. Крепежка была очень плотной, чувствовалось, что эти люди
выполняли такую работу далеко не один раз. Когда они закончили, Сандибад
положил Андрею руку на плечо.
- Ну, маленький братец, можешь начинать. Мы будем наверху, никто тебе не
помешает. Если потребуется помощь - позови. Он, - палестинец кивнул на
примотанную к креслу фигуру, - должен через несколько минут очнуться. Будь
осторожен и ни в коем случае не вздумай его отвязывать.
Андрею показалось, что Сандибад хочет сказать ему что-то еще, но
палестинец лишь взглянул на него как-то странно и неожиданно ласковым
движением взъерошил ему волосы...
Двое парней, принесших Демина в подвал, уже поднимались наверх, к ним
присоединился и Сандибад. Обнорский и человек в кресле остались в подвале
одни.
Жар у Обнорского внезапно сменился ознобом, его всего колотило, даже зубы
едва не начали стучать. Андрей сжал челюсти и постарался успокоиться, хотя
на сердце у него творилось просто черт знает что. Ведь если до этого дня все
его действия хотя и выходили за рамки обычного, но все же не подпадали под
особо тяжкие статьи Уголовного кодекса, то сегодняшняя акция - участие в
похищении советского офицера палестинскими боевиками - запросто могла быть
квалифицирована как измена Родине. Со всеми, как говорится, вытекающими... И
кто там будет потом разбираться, какие мотивы двигали Обнорским...
За всеми этими невеселыми размышлениями Андрей даже не заметил, как
привязанный к креслу человек очнулся и открыл глаза. Когда Обнорский поднял
на него взгляд, Демин уже внимательно его рассматривал, кривя губы в
какой-то странной улыбке... Они долго смотрели так друг на друга, не нарушая
тишины подвала; у Андрея мигом вылетели из головы все вопросы, которые он
хотел задать, его словно заворожили холодные глаза пленника, он смотрел в
них и не верил сам себе: неужели все-таки...
- Везучий ты, студент, - хрипло выдохнул наконец прикрученный к креслу. -
Кто бы мог подумать...
- Кука...
У Обнорского словно камень с души свалился, потому что голос Демина
рассеял наконец все сомнения. Этот голос слишком долго звучал в ночных
кошмарах Андрея, чтобы он не узнал его с первых же фраз...
Обнорский сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. После того как
Кукаринцев узнал его и не стал ломать комедию типа "кто вы такой?" и "что
здесь происходит?", на Андрея снизошло удивительное спокойствие. Он
придвинул второе кресло почти вплотную и сел в него, закинув ногу за ногу.
Губы Кукаринцева продолжали кривиться в ухмылке, обнажая желтоватые зубы.
Андрей, словно вспомнив что-то, спросил Кукаринцева:
- Курить будешь? Кука качнул головой.
- Я бросил. Курение очень вредит здоровью.
- Вот как? - удивился Обнорский. - И давно бросил?
- Со вчерашнего дня. Кашель начал мучить, - усмехнулся Кукаринцев.
- Дело твое, - пожал плечами Андрей. - Только мне кажется, что хорошее
здоровье тебе больше не понадобится...
- Не пугай меня, студент, - засмеялся Кука. - Ты бы лучше о своем
здоровье подумал. Ты как был дилетантом, так и остался. Неужели я бы пошел
на экстренную встречу с этим недоноском без подстраховки? Ты в говне по уши,
шансов у тебя - ноль. Вернее, твой единственный шанс - это я. Очень скоро
эту вашу нору вычислят и блокируют...
- Хватит! - резко оборвал Кукаринцева Обнорский. - Если мой единственный
шанс - это ты, будем считать, что у меня нет ни одного шанса. Давай
поговорим, Витя... Или тебе больше нравится имя Гриша? Ну да не суть важно -
у меня к тебе несколько вопросов накопилось...
- А какой мне смысл на них отвечать? - вскинул брови Кука. - На хуя,
скажи? А вот тебе есть над чем подумать - ты ведь даже не знаешь, куда влез,
мальчик. Дело ведь даже не во мне - я всего лишь винтик в огромной машине,
возможностей которой тебе даже не понять. Ты попал в такие жернова, которые
перемелют тебя, даже не заметив, - слишком большие люди их запустили. Но
шанс у тебя есть.
- Ты, что ли? - усмехнулся Андрей. - Оставим это, Витя, повторяешься...
- А ты не смейся, студент, я тебе дело предлагаю. Помоги мне отсюда
выбраться - и все у тебя будет хорошо. Того гаденыша, который на меня навел,
все равно менять надо было. Киря овца, с ним никто бы дела иметь не стал,
если бы не его тесть. Прикрытие было изумительное... Будешь вместо него -
это не только жизнь, студент, это большие деньги... Ты ведь даже не знаешь,
какие люди стоят за мной.
Обнорский откровенно заулыбался и встал с кресла, сунув руки в карманы.
- Не смеши меня, Кука! Я, конечно, дилетант, но ведь не дебил же полный.
Сколько ты мне жизни отмеришь, если я тебя из этого подвала вытащу? Час?
Два? Или ты думаешь, что я забыл, как ты однажды уже пытался меня кончить?!
Кукаринцев цыкнул зубом и мотнул головой.
- Идея тогда, кстати, была не моя - это к товарищу Грицалюку все вопросы.
Согласен с тобой, полковник был редкой сволочью, но я-то что мог поделать?
Из меня злодея лепить не надо.
- Где, кстати, твой бывший шеф? - вскользь бросил вопрос Обнорский,
расхаживая по подвалу.
- Старик переехал в лучший мир, - лицемерно вздохнул Кука. - Сразу как из
Йемена его отозвали. Из Шереметьева не доехал - автомобильная катастрофа.
Обнорский покачал головой и остановился, глядя на пленника сверху вниз.
Черты лица Демина обострились, и на какой-то момент Андрею стало жутко: ему
показалось, что вот сейчас сквозь эту маску проступит настоящее лицо
Кукаринцева. Он встряхнулся, отгоняя наваждение, и задал новый вопрос:
- Скажи, а Царькова - тоже ты убрал? Тогда, в Адене?
- Нет, конечно, - засмеялся Кука. - А тебе что, жалко майора стало?
Придурок был твой Царьков, одно слово - бывший танкист...
Обнорского снова затрясло, он с трудом подавил в себе желание ударить
ногой по улыбающейся морде, но вовремя понял, что Кука намеренно выводит его
из себя.
- Ладно, Витя, - спокойно сказал Андрей. - Оставим прошлые дела. Ты мне
лучше скажи, зачем Илюху убрал? И как ты уговорил его самого письмо
написать? А другие вопросы меня, честно говоря, не интересуют.
- Опять ты за свое, студент, - осклабился Кукаринцев. - Ну зачем мне тебе
отвечать?
- Не захочешь отвечать мне - ответишь тем ребятам, которые тебя сюда
доставили. У них, кстати, и свои вопросы к тебе имеются, - пожал плечом
Обнорский.
Лицо Кукаринцева исказилось, но он нашел в себе силы снова улыбнуться:
- Пытками пугаешь? Я же говорю - дилетант ты... Любой профи знает - грош
цена той информации, которую из человека муками выдавили. Еще при Анне
Иоанновне поняли, что на дыбе любой в чем хошь сознается - и что через трубу
летал, и что подкоп под. Кремль делал...
Андрей немного растерялся, но быстро нашелся:
- Зачем же обязательно пытки? Слава богу, в конце двадцатого века живем,
химия далеко вперед шагнула...
- Никогда не говори о том, в чем плохо разбираешься, - наставительно
сказал Кука, - даже если у вас есть "сыворотка правды", в чем я, кстати,
сомневаюсь, это еще не факт, что она ко мне применима. Это дело тонкое,
студент, требует кое-каких навыков и большого количества времени. Потому
что, если меня просто каким-то говном накачать, - я ведь и помереть могу. А
ну как сердце не выдержит? Валяйте, пробуйте - я потерплю, помучаюсь, время
сейчас на меня работает...
- Кончилось твое время, Витя... Проиграл ты. Сколько хочешь можешь
пыжиться, профессионала из себя строить, а ведь проиграл-то ты. И кому,
Витя? Студенту-дилетанту. А?! Что - не так? Хуево тебе сейчас, правда? И
никакой ты не профи, гандон блядский, курва ты, Витюша.
Как ни пытался Кукаринцев сохранить улыбочку на лице, но переросла она в
оскал, его левое веко задергалось в нервном тике, а на шее выступили красные
пятна.
- Ты-то чем лучше, студент? Над связанным куражишься? Развязал бы мне
руки - вот и посмотрели бы тогда, кто из нас гандон, кто проиграл, кто
выиграл. Твои дружки за тебя все сделали, так что если я кому и проиграл, то
им, а не тебе.
Андрей в ответ зло расхохотался и подошел к Кукаринцеву вплотную.
- А какой мне интерес, Витюша, руки тебе развязывать? А? Шанс получить
хочешь? Он дорого стоит, шанс-то...
Оба с ненавистью смотрели друг на друга и тяжело дышали, наконец Кука,
подавив в груди какой-то нутряной звериный клекот, прошипел сквозь зубы:
- Развяжи мне руки, если не трус. Слышь, Обнорский?! Давай - по-мужски
все выясним! Хочешь про Илью своего узнать? Так и быть - скажу тебе. Ты меня
развяжешь - я тебе рассказываю. А потом и выясним, кто из нас чего стоит...
Что - кишка тонка? Трус ты, Обнорский. Грицалюк, покойник, в Йемене тебя на
голый испуг взял - не забыл еще, как дело было? И сейчас ты меня боишься, а
я тебя - нет. И не взял бы ты меня никогда в одиночку, сынок. Усрался бы, а
не взял.
Как ни говорил сам себе Обнорский, что Кукаринцев нарочно выводит его из
себя, пытаясь выиграть время и завладеть инициативой в разговоре, все равно
глаза ему начала застилать красная муть яростной, нечеловеческой ненависти.
Знал Кука, по каким болевым точкам бить, знал...
Андрей провел рукой по лицу, с которого стекали капли пота, и хрипло
выдохнул:
- По-мужски все выяснить хочешь, сволочь? Считай - уговорил. Только про
Илью ты мне сначала расскажешь, а уж; потом я тебя развяжу. Боюсь,
говоришь?! Отбоялся я все свое, Витя! Это ты сидишь и трясешься, потому что
смерть свою чуешь. Метка у тебя на морде, мертвый ты уже!
Андрею и в самом деле почудился на перекошенном лице Кукаринцева некий
отпечаток, и он вспомнил, как рассказывал однажды Сиротин, что иногда
действительно на войне трудноописуемая словами отметина смерти проступала
сквозь черты живых еще людей...
Кукаринцев, казалось, успокоился, он с интересом посмотрел на Обнорского
и спросил почти спокойно: ;
- Где гарантии, что ты развяжешь меня, когда я тебе про твоего дружка
расскажу?
Андрей покачал головой:
- Я тебе слово даю. А других гарантий ты все равно не получишь.
Кука усмехнулся и кивнул:
- Ну что ж, студент. Посмотрим, чего твое слово стоит. Ну так что тебя
интересует? Как Новоселов согласился газом травануться? Сам догадаться не
сумел? А ведь просто все. Помнишь, какой это день был?
У Андрея словно щелкнуло что-то в голове, замкнулся какой-то контакт, и
он, пораженный, прошептал:
- Ирина...
- Правильно мыслишь, Палестинец. Дошло наконец-то. Значит, не совсем ты
безнадежный, попал бы вовремя в нормальные руки - глядишь, и из тебя бы толк
получился... Илья твой, кстати сказать, мужчиной оказался... Не сучил
ножками, не плакал. Сообразительным он парнем был, понял, что ему все равно
конец, зато ушел красиво, бабу свою за собой не потянул. Я ему честное
предложение сделал: либо он сам себя кончает и соответствующее письмо пишет,
либо при невыясненных обстоятельствах погибает, но тогда у его жены на
таможне в Триполи наркотики находят. Знаешь, что с такими бабами в Ливии
делают?
- Знаю, - прошептал Обнорский, глядя на сидящего перед ним выродка
остановившимися глазами.
- Ну вот, - кивнул Кукаринцев. - И Илья знал. Мужа находят убитым, жену
тормозят на таможне с наркотой... Значит, разборки с местными самсарами
(Самсар - спекулянт, в том числе торговец наркотика (арабск.)) у семейства
Новоселовых были... Даже если бы и выдали потом Новоселову нашим - она из
здешней тюрьмы свихнувшейся калекой вышла бы... Здесь ведь специальных тюрем
для женщин нет...
Обнорский и сам это знал. В 1987 году в Триполе двух жен советских
офицеров поймали в супермаркете на мелком воровстве и отвезли в тюрьму, где
сидели местные уголовники. Когда через три дня посольство добилось их
освобождения, несчастные женщины даже не могли уже ходить - трое суток их
насиловала без перерыва вся тюрьма...
- Ну и все, - продолжал между тем Кукаринцев. - Он письмо написал, сам
баллон газовый в спальню оттащил. Хорошо держался парень. Мне - хочешь верь,
хочешь нет! - даже как-то обидно стало, что из-за этого пидора Выродина
приходится такие дела делать. Не полез бы Илья в тот самолет - ничего бы и
не было. Да, видать, судьба... Кстати, раз уж у нас такой разговор
откровенный пошел, скажи мне, где прокол вышел? Я вообще-то и сам
догадываюсь, но уж так, для развития кругозора...
Обнорский долго молчал, потом достал очередную сигарету и закурил.
- Креветки, - наконец сказал он. - Илья очень не любил креветки. Тошнило
его от них.
- Так я и думал, - прищелкнул языком Кукаринцев, - Мне это место в письме
тоже как-то не понравилось... Только его уже не переписать было - все мы
задним умом крепки...
Андрей глубоко затянулся и задал Кукаринцеву вопрос:
- Скажи, Витя... А ради чего ты все это наворотил? Что за борта на
"Майтигу" приходили? С оружием? Ты, видать, как в Йемене им торговать начал,
так и остановиться никак не можешь? Одного понять не могу - что же за страна
у нас такая, если запросто целыми самолетами воровать можно...
Кукаринцев подмигнул Обнорскому и укоризненно протянул:
- Ну, студент, мы так не договаривались... Про Илью я тебе по-честному
рассказал, а про другое у нас уговора не - было. Да и незачем тебе это
знать. Все равно переварить не успеешь, поверь мне. И не важно, кто из нас
первым на тот свет уйдет, - ты, Обнорский, все равно не жилец. Не надо было
тебе лезть в эту историю. Потому что за самолетами, что ты ворованными
назвал, стоят люди, про которых ты только в газетах читал... Ясно тебе?
- Ясно, - ответил Андрей. - Илья тебя узнал перед смертью?
- Узнал, - кивнул Кукаринцев. - Потому и понял все сразу. Я же говорю -
понятливый он был. Ну так что, студент, - слово держать будешь?
Обнорский молча шагнул к его креслу, вытащил из кармана маленький
перочинный нож и надрезал бинты, которыми была примотана к подлокотнику
левая рука Куки. Потом отошел на несколько шагов и все так же молча смотрел,
как лихорадочно развязывает сам себя Кукаринцев. Страха Обнорский никакого
не испытывал - сгорел его страх, действительно, одна только ненависть
осталась. Ощутил он, правда, несильный укор совести - просил ведь Сандибад
ни в коем случае не развязывать Куку... Ну, палестинец себя в обиду не даст.
Да и не выйдет Кука из подвала, не позволит ему Андрей этого сделать. А
Сандибаду он потом все объяснит, и тот должен будет его понять. Потому что
не Куке хотел Андрей доказать, что не боится его, а самому себе... Не с
капитаном Кукаринцевым хотел он драться, а со всеми теми, кто исковеркал и
опохабил его жизнь, с теми, для кого люди были всего лишь расходным
материалом.
Между тем Кука полностью освободился, встал и мгновенно скрутил
разложенные полосы бинтов в крепкий толстый жгут. Растянув этот жгут руками,
он усмехнулся, глядя на Обнорского с жалостью, как на убогого.
- Все-таки ты дилетант, студент. Дилетант и романтик. Дурак ты,
Обнорский, эмоциональный дурак. Даже жалко, что твоего благородства уже
никто не оценит.
Андрей уже не обращал внимания на слова, вылетавшие изо рта Кукаринцева,
ловко манипулировавшего жгутом. Обнорский чуть подался вперед и внимательно
следил за плавными, уверенными движениями Кукаринцева, постепенно
приближавшегося к нему. Внезапно лицо Куки исказило выражение крайнего
удивления, у него буквально глаза полезли на лоб, словно за спиной Андрея
появилось нечто запредельно страшное.
- Старый номер, Витя, - усмехнулся Обнорский. - Даже неинтересно...
Но в этот момент Обнорский и сам вдруг услышал какой-то шорох сзади.
Обернуться он не успел, потому что две пары крепких рук обхватили его с двух
сторон, мгновенно блокировав все возможности к сопротивлению. Сковавшие его
объятия были настолько плотными, что Андрей не мог даже повернуть головы;
откуда-то из-за его спины выскочили еще двое и бросились к Кукаринцеву,
который от неожиданности успел захлестнуть руку одного из нападавших в петлю
жгута, но второй человек кувыркнулся вперед, и Кука осел на пол, словно
сломанная кукла, - Обнорский даже и удара-то никакого не заметил...
Андрей, по-прежнему не понимая, что происходит, попытался рвануться
вперед, потом резко присел, чтобы попробовать освободиться от оплетавших его
захватов, но добился лишь того, что невидимки сдавили его еще крепче - так,
что он почувствовал резкую боль в суставах рук. И в этот момент кто-то сзади
сказал знакомым голосом по-русски:
- Спокойно, Андрюша, спокойно. Расслабься, все будет хорошо. Все уже
хорошо.
Обнорскому показалось, что он окончательно сходит с ума, потому что руки
невидимок развернули его лицом к Роману Константиновичу Сектрису, старшему
группы пехотной школы. Полковник смотрел на Андрея с легкой полуулыбкой,
чуть склонив голову набок. Обнорский резко зажмурился и снова открыл глаза -
Сектрис не исчез, он хмыкнул и сказал:
- Успокойся, все нормально. Все уже кончилось. Психовать не будешь?
Обнорский качнул чугунной головой, и державшие его руки разжались. Андрей
оглянулся - четверо мужчин европейской внешности молча привязывали
Кукаринцева обратно к креслу. Рот Куке залепили широким лейкопластырем, но,
судя по открытым вытаращенным глазам, Демин был в сознании.
- Пойдем, Андрюша, - тронул Обнорского за рукав Сектрис и первым пошел в
глубь подвала, где в самом темном углу была открыта маленькая пластиковая
дверь, через которую по пологой лестнице полковник вывел Андрея, шагавшего
как в гипнотическом сне, в сад виллы...
В саду было уже совсем темно, еле слышно шелестели апельсиновые деревья,
клонясь к земле под тяжестью еще зеленых плодов...
- Курить будешь? - спросил Сектрис. Андрей машинально кивнул и молча взял
из протянутой пачки сигарету. Полковник явно ждал каких-то вопросов, и
Обнорский, сделав несколько глубоких затяжек, действительно спросил его:
- Значит, вы все знаете?
Роман Константинович улыбнулся - сейчас он совсем не был похож на
дураковатого предпенсионного дедушку, каким всегда казался Обнорскому.
- Все, Андрюша, знает только Господь Бог. Так что все мы знать не могли,
но, скажем так, кое-что контролировали.
- Контролировали? - тупо переспросил Обнорский. - Вы из Комитета?
Сектрис улыбнулся с еле заметной лукавинкой, впрочем, в его улыбке не
было насмешки - так улыбаются сильные, добрые взрослые наивным, детским
вопросам.
- Ты полагаешь, что в нашей стране других спецслужб, кроме Комитета и
ГРУ, нет? Все очень сложно, Андрюша. Все действительно очень сложно, гораздо
сложнее, чем ты думаешь. И конечно, ты понимаешь, что я многого тебе сейчас
объяснить не смогу. Потому что операция, в которой ты оказался
задействованным, касается вопросов коррупции на самом высоком уровне. На
самом высоком.
- Коррупции? - переспросил Андрей.
- Да, Андрюша, к сожалению, коррупции. Поэтому ты должен понять - мы не
можем себе позволить пока еще очень многого. Видишь ли, когда дело касается
таких высокопоставленных лиц, как в нашем случае, это неизбежно затрагивает
уже и интересы всего государства в целом... И чтобы не провоцировать
ненужные скандалы и потрясения в умах, мы вынуждены действовать... э-э... не
совсем традиционными методами. Но мы делаем это не для собственной забавы, а
для блага государства.
Обнорский несколько раз кивнул. Впрочем, если б он уже совсем отошел от
шока, вряд ли смог бы понять все до конца.
- А где Сандибад и его люди? - спросил Андрей полковника.
- Сандибад просил передать тебе привет. Он надеется, что ты все поймешь
правильно. Ему пришлось срочно уехать - сам понимаешь...
Андрей вздохнул и закрыл глаза. Господи, ну каким же он был дураком...
Правду сказал Кука - он действительно всего лишь дилетант и дурак с налетом
романтического флера... Словно услышав мысли Обнорского, Сектрис похлопал
его по плечу:
- Я понимаю, тебе нелегко сейчас, сынок. Но ты хорошо держался. Мы даже
не ожидали. В общем, ты молоток.
- Молоток? - усмехнулся Обнорский. - Скорее уж просто кролик. Баран на
привязи.
- Зачем же так, - укоризненно покачал головой Сектрис. - Бараном тебя
назвать как раз трудно... Сделать то, что ты смог, без специальной
подготовки, практически в одиночку... Это, я тебе скажу... Так что никакой
ты не баран и не кролик.
- Да? - вздохнул Андрей, отводя взгляд. - А кто же я для вас, товарищ
полковник? Сектрис снова улыбнулся:
- Как это ни банально прозвучит, ты настоящий офицер и гражданин,
Андрюша. И еще - ты оказался настоящим другом для своего Ильи.
Обнорский поднял голову и глянул полковнику прямо в глаза.
- Роман Константинович, если вы с самого начала знали о смерти капитана
Новоселова, почему же не предотвратили? И почему Илью продолжают считать
самоубийцей?
Сектрис вздохнул и спрятал улыбку.
- Я же объяснил тебе. Во-первых, мы далеко не все знали. Нам еще только
предстоит многое узнать. И во-вторых, есть еще и интересы государства,
которые мы должны соблюдать, несмотря на свои личные эмоции.
- А разве жизнь и честь офицера - это не государственные интересы? - не
опускал взгляда Обнорский.
Сектрис покачал головой и дотронулся до руки Андрея.
- Не будем сейчас спорить. Возможно, у нас еще найдется время обо всем
подробно переговорить. Сейчас тебе нужно просто расслабиться и прийти в
себя. И еще - тебя очень хотела видеть Лена. Она ждет - сейчас тебя к ней
отвезут.
Трудно уже было чем-то удивить Обнорского, но полковник, словно классный
факир, приготовил ему все-таки сюрприз под занавес.
- Стало быть, она тоже на вас работает? - севшим голосом спросил наконец
Андрей. Полковник нахмурился:
- Лена работает не на нас, а на государство. Она наш сотрудник, офицер, и
выполняла свою задачу. Скажу больше - она была твоим ангелом-хранителем. Ну
да вы сами обо всем поговорите. Не нужно ершиться, Андрюша. Ступай, машина
ждет тебя у ворот. А у меня, прости, еще очень много работы.
- Не верю я в ангелов, товарищ полковник. А тем более - в хранителей.
Сектрис, не ответив, повернулся и пошел к вилле. Обнорский долго смотрел
ему вслед, а потом направился к воротам.
В машине, которая везла Обнорского к аэрофлотской вилле, сидели, кроме
него, двое - смуглый водитель, лица которого с заднего сиденья Андрей
разглядеть не сумел, и крепкий русоволосый парень лет тридцати, с
физиономией типичного комбайнера, словно сошедшего с плаката: "Весь убранный
хлеб - в закрома Родины!"
"Комбайнер" хлопнул Обнорского по плечу и сразу начал рассказывать
какие-то бородатые анекдоты словно старому приятелю, с которым ехал на
пикник. Андрей на его шуточки не реагировал. Закрыв глаза, он пытался, как
выражался когда-то Илья, "собрать мысли в кучу". Картина получалась
безрадостной. Обнорский-то думал, что ведет самостоятельное расследование
причин гибели Ильи, ломал голову, отыскивал следы, воображал себя гончей,
бегущей за неведомый зверем, а что оказалось? Следы, которые он якобы
находил, просто подсовывали ему под нос те, кого сама по себе смерть
Новоселова не волновала - им нужно было "государственные интересы"
защищать... А он радовался, как дурак, что все так хорошо получалось,
великим сыщиком себя возомнил... И ведь чувствовал же, что не так что-то,
слишком уж много совпадений было, слишком ему везло... Андрей вспомнил, как
"удачно" послал его со Шварцем в Азизию референт, как несколько вечеров
подряд допрашивал его особист, не давая времени для колки Зятя... Специально
ведь, наверное, притормаживали тогда, аккурат до прилета Ратниковой...
Лена... Вспомнив, кем она стала для него за эти месяцы, Обнорский даже
зубами заскрипел от злости на самого себя...
Андрею вдруг пришло в голову, что его, возможно, везут вовсе не к Лене, а
на какой-нибудь пустырь, а там просто убьют... Утром трипольская полиция
обнаружит очередную жертву ночного разбоя... От этой мысли Обнорскому стало
зябко, но он постарался собраться и начал внимательно следить за своими
спутниками-провожатыми. Они, однако, вели себя абсолютно спокойно: шофер не
отрываясь смотрел на дорогу, а "комбайнер", видя, что Андрею совсем
невесело, перестал шутить и сказал серьезно:
- Не переживай ты так, старик, и на меня не дуйся. Я ведь не топтуном за
тобой поставлен... Знаешь, если откровенно - "директор" тебя уважает,
говорит, что все у тебя еще впереди...
Машина уже подъезжала к аэрофлотской вилле, она остановилась у самых
ворот, и Андрей взялся за ручку дверцы.
- Спасибо за откровенность.
"Комбайнер" пожал плечами и крикнул вслед Обнорскому:
- Карета будет тебя ждать!
Обнорский, не ответив, направился прямо к гостевому домику, в котором
против обыкновения горел свет. Андрей вошел не постучав, и навстречу ему
сразу бросилась Лена, ждавшая его в гостиной.
- Здравия желаю, товарищ капитан! - гаркнул ей в лицо Обнорский,
вытягиваясь по стойке "смирно". Лена заглянула ему в глаза и, не заметив в
них веселой дурашливости, вымученно улыбнулась:
- Ну зачем ты так, Андрей...
- Что? - продолжал куражиться Обнорский. - Неужели ошибся? Неужели уже
майор?
Ратникова поднесла руку ко рту, и лицо ее исказилось, как от сильной
боли.
- Андрюша, не надо так...
- А как надо? - Обнорский стер с лица отупело-солдафонское выражение. -
Как, Лена?
Ратникова подошла к нему вплотную и вдруг обняла, притянула к себе и
плача начала покрывать его лицо поцелуями:
- Ты просто устал, тебе много пришлось пережить, иди ко мне, я помогу
тебе...
Обнорский чуть было не поплыл, почувствовав запах ее волос, но, словно
опомнившись, резко оттолкнул женщину от себя.
- Прости, дорогая... Но я как-то не очень люблю групповой секс. Тебе
каждый раз, прежде чем ты со мной в постель ложилась, приходилось брать на
это санкцию у "старших товарищей"? Или они тебе абонемент на время всей
операции выписали?
Лена растерянно смотрела на него, словно не веря своим глазам.
- А ты, Андрей, можешь быть очень жестоким... В чем я перед тобой
виновата? В том, что выполняла свою работу? Постель к ней не относилась,
просто я думала, что ты действительно станешь для меня близким.
- Перестань. - Обнорский устало сел на диван. - Ты хочешь поговорить?
Давай поговорим. Только разреши мне сначала пару вопросов задать. Одна
просьба: не можешь ответить правду - не отвечай лучше ничего...
Лена села в кресло у журнального столика и вздохнула.
- Спрашивай.
- Тогда, в Адене, ты уже работала в этой вашей таинственной конторе?
- Не совсем, - покачала головой Ратникова. - Я тогда еще только училась и
стажировалась в... в другой организации.
- Так что же? - вскинул брови Обнорский. - Значит, твои полеты - это что,
практика такая была?
- Что-то вроде этого, - улыбнулась Лена. Впрочем, улыбка была совсем
невеселой. - Пойми, когда тогда, в Адене, ты и твой друг спасли нас, я
потом... Я не могла не рассказать, как все было на самом деле... Просто не
могла. А тебя я сразу узнала, когда лицо увидела...
- Понятно, - кивнул Обнорский. - А потом однажды все это вспомнили, когда
понадобилось, и тебя решили запустить в игру... Так?
- Спать мне с тобой никто не приказывал - я сама этого захотела. Был бы
на твоем месте другой человек - ничего бы не было...
Андрей покивал, разглядывая свои ладони, и снова поднял голову.
- А ведь я тебе так верил, Лена... Даже самому сейчас смешно.
Она вскочила и снова попыталась обнять Обнорского.
- Не надо, не говори так, Андрей... Я просто не могла, не имела права...
Эта разработка началась много лет назад, и мне просто никто не позволил бы
развалить ее... Я ведь не просто механически согласилась в ней участвовать -
это был шанс увидеть тебя... Я действительно помнила о тебе все эти годы...
А теперь... теперь все может быть совсем по-другому. Ты очень "директору"
понравился, и мы можем работать вместе.
- Государственные интересы защищать?
- Да, государственные. А что в этом постыдного или смешного? В каждом
государстве должны быть люди, способные его защитить и сохранить... А у тебя
есть все данные для такой работы... Конечно, сначала придется еще многому
научиться, но ты справишься...
Тем более за тебя сам "директор" будет ходатайствовать...
- Какая честь! - насмешливо хмыкнул Обнорский, но Лена насмешку не
приняла.
- Это действительно большая честь, Андрей... И потом - тебе ведь
нравилось то, чем ты занимался, когда вел свое расследование... Методы
разные изобретал... А я у тебя самая плохая получаюсь, хуже даже этой
Маринки Рыжовой, с которой ты... Что, не так?
- Не так, - ответил Обнорский, высвобождаясь из ее рук и вставая с
дивана. - Не так, Лена. Не нравилось мне то, чем пришлось заниматься. Хотя я
и поступал так, как поступал, но через нормальных людей, как это ваша
контора делает, не перешагивал. Я хотел правду узнать, чтобы Илью перестали
считать самоубийцей... А для вас и я, и Илья, и его полусвихнувшаяся Ирина -
просто пешки, мусор по сравнению с "государственными интересами", которых,
кстати, никто толком сформулировать не может...
- Перестань, Андрей, - чуть не закричала Ратникова. - Тебе потом будет
стыдно за эти слова! Разве не мы помогли тебе с делом Ильи разобраться? Ты
хотел правду узнать - ты ее узнал, а теперь тебе просто больно оттого, что
она тебе слишком тяжело досталась...
Обнорский покачал головой и сморщился.
- Вы не помогали мне, а использовали меня... Как наконечник для бура, как
презерватив! И я даже догадываюсь почему. Невыгодно вам было самим светиться
- вдруг что-нибудь не так сложилось бы, ведь в этом деле с левыми
транспортами очень крутые люди замешаны... Настолько крутые, что вполне
могли бы и "директора" вашего на пенсию отправить, и всю контору разогнать,
если бы вы прокололись... Поэтому вам нужен был гарантированный успех, вот
вы и нашли дурака, выставили его впереди себя - пусть расследует парень, а
если сгорит, проколется, вы и тут не при делах: это его личная инициатива
была, он в самоубийство своего сумасшедшего друга не поверил, потому что сам
был таким же... Так что нечего мне своих слов стыдиться - это вы забавлялись
со мной, как со слепой мышкой, а не я с вами... А теперь вы хотите, чтобы я
стал таким же, как вы? Чтобы точно так же людьми, как шахматными фигурами,
играл?!
- Ты просто сам не понимаешь, что говоришь, Андрей! Ты ничего не знаешь о
нашей работе! - Лена сложила руки перед грудью и уже не просто говорила, а
словно умоляла Обнорского. А в него вдруг словно новые силы влились, и он
продолжал:
- Может, я мало знаю о вашей работе. Зато я хорошо понял кое-что другое.
Самое страшное - это изменить себе. Однажды, больше пяти лет назад,
полковник, который тоже много говорил о "государственных интересах", сумел
поставить меня на колени - я понял это только после смерти Ильи, потому что
она заставила меня с колен встать. Илья ведь собой не только ради Ирины
пожертвовал - он и меня спас, проснуться заставил... Не нужны мне
рекомендации вашего "директора", и работать с вами я не буду. С Кукой
договаривайтесь - он согласится. А я теперь человек вольный. Вы самого
главного понять не сумели - я ведь за каштанами в огонь сам полез, что бы вы
там ни моделировали... Я волю почувствовал, Лена, я понял, что самое большое
счастье - это самому выбирать дорогу. И я ее выбрал - она в стороне от
вашей.
- Ты делаешь очень большую ошибку, Андрюша, - совсем тихо сказала Лена. -
Ее потом очень трудно будет исправить. Почти невозможно.
- Нет, Лена. Я очень много ошибок в жизни делал, но сейчас поступаю
правильно. Тебе просто не понять этого, потому что у нас правды разные.
- Андрей... - Лена встала с дивана и заговорила почти спокойно. Только
еле заметное подрагивание ее голоса выдавало крайнюю степень напряжения. -
Если ты не изменишь свою позицию... последствия могут быть очень печальными.
Непоправимыми. И никто уже не сможет тебе помочь.
Обнорский с удивлением посмотрел на Ратникову, будто увидел вдруг перед
собой абсолютно незнакомую женщину:
- Пугаешь? Ты - меня?.. Зря, Лена. Человек, который однажды нашел в себе
силы встать с колен, никогда больше не опустится на них, пока жив. Не надо
меня пугать. Я и так все понял: либо с вами в одной упряжке, либо я - лишний
свидетель. А вам неконтролируемые свидетели не нужны. Но меня и так слишком
долго контролировали... Я, наверное, не очень правильно жил, Лена, не с теми
спал, с кем хотел, не там работал, где мог бы... С людьми, наверное, не. так
поступал, как надо... Даже другу своему, который мне жизнь спас, помочь
ничем не смог, рядом вовремя не оказался... Правду о его смерти узнал - да
доказательств не уберег... Я словно не своей жизнью жил, Лена... Пойти мне с
вами - это все равно что Илье на могилу плюнуть. Не сделаю я этого. Жизнь
прожить по-человечески не получилось - так хоть помру с чистой совестью.
- Как знаешь, - сказала Ратникова. - Я тебя предупреждала как могла.
Она вдруг осеклась, будто поняв, что сказала что-то непоправимо страшное,
качнулась было к Андрею, но натолкнулась на его взгляд и остановилась,
уронив руки. Обнорский молча смотрел на женщину, которую когда-то спас,
которой еще совсем недавно чуть было не объяснился в любви и которая только
что пыталась вербовать его в свою контору, угрожая в случае отказа
"непоправимыми последствиями". И не дай бог никому, даже не самым хорошим
людям, хоть в малой мере испытать то, что чувствовал Андрей, глядя на Лену
Ратникову...
Обнорский медленно подошел к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся -
в глазах Ратниковой стояли слезы, которые она как-то умудрялась сдерживать.
- Жаль мне тебя, Лена, - сказал Андрей спокойным тоном смертельно
уставшего человека. - Сука ты дешевая.
Открыв дверь, он вышел из домика и уже не услышал рыданий оставшейся в
комнате женщины.
Выйдя из ворот виллы, он столкнулся с прогуливавшимся по улице
"комбайнером", который, увидев лицо Андрея, даже не попытался снова
изобразить из себя доброго весельчака. Обнорский вздохнул и спросил его:
- Ну, что теперь?..
"Комбайнер" пожал плечами и ответил вопросом на вопрос:
- Куда тебя отвезти?
Андрей настолько растерялся, что даже усмехнулся:
- А ты не знаешь?
- Куда скажешь - туда и отвезу, - ответил парень.
- Ну, тогда поехали в гостиницу, - хмыкнул Обнорский. - Куда мне еще
ехать-то... Жаль, старина, кабаков здесь нет. Ох, и наебенился бы я
сегодня...
Всю дорогу до гостиницы никто в машине не проронил ни слова. Лишь когда
они уже въехали в Хай аль-Аквах, "комбайнер" повернулся к Андрею и негромко
сказал:
- На всякий случай... Ты, конечно, парень и сам неглупый, но "директор"
попросил еще раз напомнить: будет много проблем, если ты начнешь что-нибудь
рассказывать, и у тебя, и у тех, кому расскажешь... Так что не надо, ладно?
Обнорский вымученно улыбнулся и спросил:
- О чем рассказывать-то?
- Вот и я говорю - не о чем, - подхватил провожатый.
Обнорский потер рукой левый висок и кивнул:
- Пусть ваш "директор" не волнуется. Некому мне рассказывать. Да и кто
поверил бы? Так что не переживайте.
- А никто и не переживает, - улыбнулся "комбайнер". - Наше дело -
предупредить...
Андрей поднялся на свой этаж, открыл дверь квартиры и прошел в свою
комнату, не зажигая света. Там он прямо в одежде лег на кровать и закрыл
глаза. Больше всего на свете ему хотелось уснуть и хоть на несколько часов
оторваться от своей боли и памяти... И сон сжалился над ним...
Следующим днем была пятница - выходной во всех мусульманских странах. На
завтрак Обнорский не пошел и пролежал чуть ли не до полудня на кровати,
бездумно глядя в потолок, пока к нему в комнату не ворвался Шварц, тараща
крупные черные глаза:
- Палестинец! Дрыхнешь, что ли? Слышал, что случилось-то? "Я хуею, Клава,
в этом зоопарке".
Андрей сел на кровати и равнодушно взглянул на Вихренко, потирая рукой
левый висок.
- Ты что, пил вчера, что ли? - удивился Сергей, посмотрев на его
всклокоченные волосы, помятое угрюмое лицо и покрасневшие глаза.
- Нет, - качнул головой Обнорский. - Просто нездоровится... Что
стряслось? Американцы десант высадили?
- Круче! - возбужденно ответил Шварц, засовывая в рот сигарету. - В
контингенте за одно утро два ЧП сразу: Кирилл помер и хабира одного,
гиушника, ливийцы застрелили, представляешь? Все на ушах - два трупа сразу,
прикинь? И оба - по пьянке. Выродин где-то с утра спиртягой насосался и к
Завьяловым поперся - догоняться, не иначе. До квартиры не дошел, с лестницы
ебнулся и все, затылком о ступеньку. Прямо на глазах у двух хабиров-моряков
- они как раз в подъезд зашли. Ну, конечно, "скорую" вызвали - все без
толку... А с гиушником, майором этим, Демин вроде его фамилия, - целый
детектив. Он еще ночью где-то нажрался в три пизды - и на подвиги его
потянуло, и занесло на какой-то охраняемый объект около резиденции Каддафи.
Часовой ему крикнул - тот прет вперед, ничего не соображая, ну солдатик и
пальнул... Представляешь, что сейчас в Аппарате творится? Главный, говорят,
весь белый: гиушник-то еще ладно, а вот Киря... Самого зятя товарища
генерала Шишкарева не уберегли... Теперь можно тотализатор устраивать, кого
раньше снимут - Плахова как главного и отвечающего за все или замполита -
как недоглядевшего и упустившего... Меня Петров видел - просил передать,
чтобы мы Кирюхины вещи собрали - в Союз отправлять будут вместе с цинком.
- Да, - сказал Обнорский и тоже полез за сигаретой, - действительно
дела...
Он не сомневался, что вскоре и сам отправится вслед за Кукой и Зятем, -
контора полковника Сектриса (хотя какой он, к чету, Сектрис!) работала
серьезно, а позицию Андрея до "директора" уже, несомненно, довели...
Обнорский вспомнил свой последний разговор с Леной и даже чуть застонал, но
не от страха или сожаления за сказанные Ратниковой слова, а от душевной
муки, которая жгла его изнутри. И он подумал - хорошо бы, если бы все
кончилось побыстрее...
- Ты чего стонешь-то, Палестинец? - встревожился Вихренко. - Вправду, что
ли, заболел?
- Нет, - ответил ему Андрей. - Ничего страшного. Съел вчера что-то не то.
- А ты суп вчера в столовой ел? - спросил Шварц.
- Вроде ел, - пожал плечами Обнорский.
- Вот им и траванулся, - убежденно кивнул Вихренко. - Я как вчера на него
глянул - все понял. Не суп, а похлебка из семи золуп. Совсем говном кормить
стали. Зато прапорюгу этого, Маскаленко, завстоловой, из отпуска встречать в
аэропорт генеральский "вольво" ездил... Давай я тебе интестопанчику принесу
- патентованное средство, от живота великолепно помогает, опробовано...
Андрей вздрогнул и внимательно посмотрел Сергею в глаза. Похоже, Шварц
предлагал таблетку вполне искренне, но Обнорский все же покачал головой:
- Спасибо, Сережа, не надо. Я полежу, может, и само пройдет...
К его глубокому удивлению, с ним ничего не случилось до следующего утра,
и Андрей засобирался на работу. Лежать в комнате, обливаясь холодным потом
от каждого стука или шороха, было уже просто невмоготу...
В пехотной школе он узнал еще одну новость: оказывается, у полковника
Сектриса минувшей ночью был сердечный приступ, его возили в госпиталь,
делали кардиограмму, нашли там что-то очень нехорошее и срочно собирались
отправлять в Союз по состоянию здоровья. Никто из преподавателей и
переводчиков по этому поводу, правда, особенно не горевал...
Прошло еще две недели, за которые Обнорский совсем уже дошел до ручки: он
похудел килограммов на десять, курил по две пачки в день и почти не выходил
из гостиницы. Сначала Андрей пытался что-то придумать, в его голове
рождались фантастические планы побега... Но куда убежишь из Триполи без
документов, с одной только битакой наемника, без денег и оружия? До Италии
шестьсот пятьдесят километров морем, на юг - сплошная мертвая пустыня,
дороги на Тунис и Египет перекрыты патрулями... К тому же Обнорский ни на
мгновение не сомневался в том, что за ним постоянно присматривают, и он не
хотел развлекать контролеров бессмысленными, однозначно обреченными на
неудачу попытками спастись. Андрей не желал уподобляться загнанной в угол
крысе, визга и метаний от него не дождутся... Он заставлял себя держаться,
но сил с каждым днем оставалось все меньше, нервы у него все же были не
железные...
Глаза у Обнорского глубоко запали, а скулы туго обтянулись кожей, как у
чахоточного старика, не верящего в выздоровление... Шварц предполагал, что
на Андрея так сильно действовала ностальгия по родине и отсутствие женской
ласки, но ни с первой проблемой, ни со второй ничем помочь Обнорскому не
мог. Союз был далеко, а палочка-выручалочка холостяков Марина Рыжова
неожиданно уехала вскоре после смерти Кирилла Выродина в Союз в отпуск -
что-то у нее стряслось там то ли с отцом, то ли с матерью.
Когда наступил март, который ливийцы называли месяцем четырех времен
года, потому что погода в это время в Джамахирии меняется по несколько раз
на дню, Андрей понял, что еще немного - и он просто сойдет с ума. Никто к
нему не подходил, ни о чем не говорил, словно все памятные события и контора
полковника Сектриса ему пригрезились. Над Обнорским словно издевались,
оставив его жить в постоянном ожидании смерти, которая могла прийти каждую
минуту.
И тогда Обнорский решил - поскольку терять ему все равно уже нечего, а
терпеть такую муку нет никаких сил, устроить "сольный концерт по заявкам".
Он достал у знакомых летчиков и пэвэошников несколько литров спирта и
задумал закатить "образцово-показательную" пьянку с невыходом на работу,
приставаниями к замужним женщинам и прочими безобразиями за которые по всем
понятиям полагалось только одно - немедленная высылка в Союз и предание
полной анафеме. Вихренко как раз уехал в командировку в Мисурату с группой
хабиров, устанавливавших там новое оборудование для систем ПВО, никто Андрею
не мешал - и он запил. Два дня его невыходы на работу покрывались ребятами
из школы - к Обнорскому приезжали в гостиницу Сиротин и другие офицеры,
уговаривавшие его очухаться и не валять дурака, он что-то обещал им, но пил
снова...
К середине недели он понял, что нужны решительные меры, поскольку запой
не привлек должного внимания, и решил, что лучшего повода для высылки, чем
попытка соблазнения старшей администраторши гостиницы, супруги начфина Аллы
Генриховны Веденеевой, ему не найти. Но когда он, еле держась на ногах,
ввалился вечером в ее кабинет и без слов схватил строгую даму за грудь, она
звать на помощь не стала, а, торопливо оглянувшись, швырнула Андрея на
диван, быстро заперла дверь и, расстегивая пуговицы на блузке, зашептала,
прерывисто дыша:
- Ну что ты, миленький, нельзя же так неосторожно...
Еле вырвавшись через пару часов от не на шутку разошедшейся Аллы
Генриховны, Андрей пришел в полное отчаяние, понимая, что вскоре может уже
просто сдохнуть от спирта без помощи каких-либо контор или спецслужб. На
следующее утро он перевернул за завтраком стол в столовой и на глазах у всех
свалился на пол... Это подействовало.
Информация о пьяных безумствах переводчика пехотной школы дошла наконец
до Главного, и Обнорского вызвали в Аппарат на ковер. Накануне к нему в
комнату пришел референт и долго уговаривал образумиться, обещал, что
уговорит не высылать Андрея из страны - бывают же, в конце концов, срывы у
каждого. Обнорский поблагодарил, обещал привести себя в порядок и покаяться
перед генералом, но в Аппарат явился небритым и пьяным. Генерал Плахов,
однако, был в тот день в хорошем настроении и решил поговорить с Обнорским
по-отечески - долго выяснял причины запоя (Обнорский плел что-то
маловразумительное про нелады с женой) и под конец сказал:
- В жизни всякое бывает, но раскисать нельзя. Ты парень молодой, все тебя
положительно характеризуют. Петров мне докладывал, что ты статьи в газету
писал, хорошо писал, грамотно... В общем, все у тебя впереди, а ты такой
херней маешься. Давай прекращай это безобразие и выходи из штопора. А то
ведь, при всех положительных характеристиках, можно и в Союз выслать...
- А чего вы, товарищ генерал, меня Родиной пугаете? - нагло ухмыльнулся
Обнорский в ответ.
Присутствовавший на беседе Петров побледнел, Главный побагровел, и участь
Андрея была решена...
Через неделю ему уже оформили все документы, необходимые для выезда, и
дали полный расчет в финчасти.
В аэропорт Обнорского провожал только Вихренко, остальные знакомые и
приятели попрощались накануне - все смотрели на Андрея как на
тяжелобольного, наверное, и впрямь решили, что у парня крыша съехала. Перед
тем как идти на посадку, Обнорский, у которого вдруг появилась сумасшедшая
надежда действительно добраться живым до Союза, крепко обнял Шварца и сказал
ему на прощание:
- Держись, Серега.
Вихренко ухмыльнулся и, пожимая Андрею руку, пообещал:
- Да я, наверное, тоже скоро за тобой... Нечего тут делать уже, все дела
настоящие в Союзе начинаются. Я так думаю, что там скоро можно заработать
будет больше, чем в любой загранке... Мужики из армии косяками
увольняются... У меня в Москве уже темы конкретные есть - в Союзе
встретимся, поделюсь... Может, вместе будем, а? Фикретов разных на наш век
хватит...
- Посмотрим, Серега, - не стал ничего обещать Обнорский. - До него еще
дожить нужно, до Союза-то. Чего загадывать, как оно все там разложится...
Ну, бывай, Шварц.
Андрей повернулся и пошел на посадку. Он молил Бога только об одном -
чтобы контора полковника Сектриса дала ему добраться до Москвы, до России. В
конце концов, раз уж они столько времени тянули, не все ли равно, где
убирать последнего свидетеля?..
Июль 1991 года, Москва, Домодедовское кладбище
...Душный летний день уже клонился к вечеру, и на непрестижном кладбище
на самой окраине Москвы людей почти не было. Только у одной невзрачной,
плохо обустроенной могилы, вокруг которой даже не было ограды, сидел на
корточках черноволосый крупный парень в потертых джинсах и плотной зеленой
рубашке, напоминавшей натовскую военную форму. На скромной могильной плите
из дешевого гранита прямо поверх выгравированной надписи: "Капитан Новоселов
Илья Петрович 17.03.1962 - 25.08.1990" - стояла початая плоская бутылка
джина "Бифитер". Парень время от времени гладил плитку желтыми от сигарет
пальцами и, еле заметно покачиваясь, что-то бормотал. Он говорил очень тихо,
и разобрать слова можно было, лишь подойдя к нему почти вплотную...
- Ну вот, а потом у меня началась карусель с увольнением. В Генштабе
документы почти полтора месяца не выдавали, я по Москве как бомж ходил с
какими-то справочками... Кстати, знаешь, кого я в "десятке" встретил?
Зайнетдинова - помнишь, он у нас в Йемене зам по тылу был? Я его еще стволом
напугал, когда к Ахмеду за бухлом поперся... Зайнетдинов теперь полковник -
я на его орденские планки глянул - чуть не обалдел: две Красные Звезды, "За
боевые заслуги", "За отвагу"... Он меня узнал - подошел, поговорил... Мы,
говорит, интернационалисты, должны друг за друга держаться... Прикинь? У
этого "интернационалиста" рожа такая, что на "мерседесе" не объедешь...
Хотел к твоим старикам заехать, хоть им все про тебя рассказать, а они,
оказывается, померли - еще зимой. Сначала отец - от инфаркта, а через месяц
и мать. Да ты, наверное, и сам это знаешь... А Ирине я говорить ничего не
стал, ты уж извини. Не смог просто. У нее, похоже, немного крыша съехала -
она в путаны подалась. Сидит сейчас в "Праге", деньги зарабатывает... Только
я думаю, что она это не из-за денег, она это из-за тебя скорее... Понимаешь,
она ведь не знала, что ты ее спас, и поступок твой сочла большой
подлостью... Ну и как бы в отместку тебе... А я подумал - если ей сейчас всю
правду рассказать, так она совсем свихнется, руки на себя наложит... Пусть
уж оно все будет пока как есть, может, отойдет еще... Ну а больше мне и
рассказывать-то всю эту историю некому было - в прокуратуру ведь не пойдешь:
там решат, что я просто умом тронулся, небылицы какие-то плету,
доказательств-то ведь никаких нет... Пакет, что я Сереге Челищеву через Лену
передавал, ясное дело, не дошел... А ребятам рассказывать просто побоялся -
не за себя, за них... Я ведь до сих пор понять не могу, почему сектрисовская
контора меня в покое оставила, - они так и не проявились ни разу, я сначала
каждый день ждал, а потом понял, что надо жить дальше... Я теперь самым
настоящим журналистом стал, с удостоверением, со всеми делами. Как документы
получил и в Питер вернулся, пришел в ту самую "молодежку" - помнишь, я тебе
говорил, там мои ливийские очерки печатали... Пошел прямо к главному
редактору, говорю: мол, так и так - бывший офицер, хочу у вас работать... А
эта газета в Ленинграде сейчас самая супердемократическая, им всюду заговоры
против них мерещатся, агенты КГБ и прочая ерунда... Они как мою биографию
узнали, сразу во мне шпиона заподозрили засланного, чтобы демократическую
прессу изнутри разлагать: сам посуди - офицер, столько лет за границей
проработал, языки экзотические... По нынешним временам совсем не лучшая
биография. Тем более что им даже справки обо мне не навести. Но самое
смешное - взяли они меня, только все время косятся; будто подозревают в
чем-то... А что мне им сказать - жизнь ведь всю не перескажешь... У них
вообще злодейства КГБ - больная тема, совсем свихнулись на ней, притом что
сами с Комитетом, по-моему, даже и не сталкивались никогда, только в книжках
читали. А теперь статьи пишут - ухохочешься, какая херня у людей в голове...
Недавно в редакцию кто-то книжку Суворова приволок, так они узнали, что
еще какое-то ГРУ есть - теперь и про них пишут... Ну, а я в эти дела не лезу
- у меня своя специализация, бегаю криминальным репортером, в газете темой
этой никто раньше и не занимался... Учиться нужно многому, потому что пока в
редакции двадцатидвухлетние пацаны больше меня понимают, я иногда вообще не
врубаюсь, о чем они между собой говорят: полоса, петит, нонпарель,
засылка... Может быть, если научусь писать более-менее, попробую книжку
сделать - про нас с тобой, про ребят, про то, как все было на самом деле...
Только если это и будет, то не скоро: пытался я пару раз начать писать -
ничего не выходит, слова не те, казенно как-то получается... А еще... стоит
мне пару страниц написать - все, без стакана в этот вечер уже не заснешь,
можно и не ложиться... Кстати, с пьянкой я всерьез завязать решил, вот с
тобой сейчас выпью - и все, пора уже... Я вообще по-новому решил жизнь
начать - кончился военный переводяга Обнорский, посмотрим, что получится из
журналиста Серегина... Кстати, Шварц мне звонил, он тоже уже в Союзе, ребят
вокруг себя собрал, рэкетом всерьез занялся... Меня к себе звал, но я пока
отказался - Серега вроде с пониманием отнесся, не обиделся... Как
передумаешь, говорит, приходи, всегда тебе рады будем, Палестинец. А я ему -
спасибо, Шварц, только я больше не Палестинец, я теперь - Журналист...
Помнишь, кликуху мне такую хабиры в Бенгази дали - как в воду глядели... Ну
вот, собственно, и все... Ребятам всем, кто с тобой, приветы передавай, я
про всех помню... Оградку тебе я уже заказал, к осени плиту нормальную
положим... В общем, спи спокойно, братишка...
Парень у могилы действительно говорил очень тихо, но каждое его слово
отчетливо звучало через маленький динамик в неприметной серой "Волге",
стоявшей у ворот кладбища. В машине сидели двое и внимательно прислушивались
к этому странному монологу. Пожилой седовласый мужчина в добротном костюме
улыбнулся и посмотрел на своего более молодого товарища, лицо которого
напоминало плакатное изображение честного сельского труженика:
- Ну, что скажешь?
Молодой пожал плечами и равнодушно ответил:
- Все равно вам решать. Я еще там свое мнение высказал, оно осталось
прежним: по-моему, нулевой вариант наиболее предпочтителен. Это будет полной
гарантией от всех возможных эксцессов, особенно если учесть занятую им, -
парень кивнул в сторону кладбища, - позицию. Я, если честно, не сторонник
рискованных экспериментов.
Седовласый негромко засмеялся и сказал:
- Вот потому-то я - это я, а ты - это ты. Вам, молодым, только дай
порулить - таких дров наломаете... Нулевой вариант осуществить никогда не
поздно, только его ведь потом уже не переиграешь... А позиция его - она ведь
и измениться может, позиция-то... В горячке да с нервов чего только не
скажешь. И потом - ну чем мы рискуем? Ты же слышал - идти ему все равно не к
кому, да и кто бы ему поверил, начни он что-то рассказывать? Мигом бы в
дурдом попал... К тому же скоро в стране большие изменения начнутся - тогда
вообще никому дела не будет до чьих-то рассказов... А парнишка перспективный
- ты заключения аналитиков читал? Ну вот. Если мы каждому такому парню
нулевку устраивать начнем - кто работать будет? С одними мудаками
исполнительными дела не сделаешь. Куда он подался - в журналистику? Пусть,
направление перспективное, особенно сейчас. Пусть осваивается, работает, а
мы поконтролируем, даже поможем незаметно... Глядишь, со временем начнет
что-нибудь интересное вырисовываться... Ладно, поехали, времени уже нет
совсем.
Седовласый решительно махнул рукой, показывая, что прения окончены.
Молодой с выражением почтительного сомнения на лице молча запустил
двигатель, и серая "Волга" плавно отъехала от ворот пустынного кладбища...
1985-1996
Аден-Москва-Краснодар-Ленинград-Бенгази-Триполи-Санкт-Петербург
Андрей КОНСТАНТИНОВ
БАНДИТСКИЙ ПЕТЕРБУРГ IV
ВОР
(ЖУРНАЛИСТ 2.)
От автора
Книга, которую вы, уважаемый читатель, держите в руках, - художественное
произведение, поэтому все изложенное в ней - авторский вымысел, а фактура не
может быть использована в суде. Любые совпадения с имевшими место реальными
событиями - случайны, а расхождения - наоборот, закономерны.
Санкт - Петербург, сентябрь 1992 года
Субботний вечер был еще по-летнему теплым, но листва на деревьях в садике
двора большого серого дома на Каменноостровском проспекте уже наливалась
желтизной, отражаясь в светлых лужах, еще не просохших после недавнего
дождя. В такие тихие субботние сентябрьские вечера Петербург пустел -
горожане старались перед наступавшей холодной и дождливой осенью
использовать каждый выходной для того, чтобы покопаться на дачных участках.
Впрочем, жильцы серого дома на Каменноостровском были в основном людьми
достаточно состоятельными, чтобы не ковыряться на огородах, - они уезжали за
город подышать свежим воздухом, попариться в баньках, превосходивших
размерами убогие времянки на участках простых смертных, расслабиться вдали
от каменных кружев Питера...
Двор был пуст, когда в него вошли через просторную подворотню три смешных
старика в старомодных болоньевых плащах и шляпах с обвисшими полями. Один из
троицы бережно толкал перед собой детскую колясочку, руки других были
свободными. Эти двое выглядели совсем комично, потому что на ногах у них
поверх стареньких туфель были надеты резиновые галоши.
Старики неспешно прошлепали к скамеечке в центре двора, уселись и о
чем-то оживленно зашушукались - не иначе как обсуждали очередное повышение
цен и задержку выплаты пенсий... Впрочем, они обсуждали совсем другие
вопросы - из всей троицы пенсионного возраста достиг только один, но он
скорее умер бы под забором, чем согласился получать деньги от государства.
Дело в том, что смешной старичок в галошах был вором - настоящим законником,
коронованным еще в конце сороковых в спецлагере Севураллага.
"Как же давно все это было... Неужели - жизнь прошла..."
Вор на мгновение прикрыл веки и зябко передернул плечами - в последнее
время ему постоянно не хватало тепла, видимо, слишком медленно бежала по
жилам стариковская кровь... Впрочем, внутренней силы у него еще было
достаточно. Вор открыл холодно блеснувшие глаза, весь подобрался и негромко
сказал:
- Пора.
Тот, который качал колясочку, остался сидеть на скамеечке, а второй
обладатель галош встал, взял старика под руку, и они направились к подъезду,
отгородившемуся от двора массивной металлической дверью с кодовым замком.
Дверь эту спутник старика открыл мгновенно - словно она и не была заперта.
Вор шагнул в полумрак подъезда, аккуратно закрыл дверь, щелкнув замком, а
его напарник уже взлетал на третий этаж быстрыми и длинными, совсем не
стариковскими прыжками...
Вор не спеша поднялся до площадки второго этажа, чувствуя, как его
начинает охватывать знакомая лихорадка азарта, ощущение риска, страх,
волнение и гордость от сознания того, что он сумеет страх перебороть... Эту
сложную гамму чувств, наверное, можно было бы сравнить с тем, что испытывает
альпинист, глядя на вершину, которую ему еще только предстоит покорить...
Вор за свою долгую и страшную жизнь поставил <Поставить - обворовать
(жарг.)> десятки, а может быть, даже сотни хат - и каждый раз перед
проникновением в чужой дом его колотило как в первый раз. Как ни странно,
вор в своей работе больше всего любил именно эти мгновения наивысшего
напряжения нервов, мгновения концентрации сил, словно перед прыжком в
холодный омут. Старик ждал этих секунд, словно наркоман очередной дозы, он
мистически верил в то, что каждая поставленная квартира вливает в него
жизненную силу, заставляющую отступать старость...
Вор преодолел еще один лестничный пролет и остановился на небольшой
площадке у окна, смотревшего во двор. В подъезде было по-прежнему тихо -
только на третьем этаже перед роскошной тяжелой дверью, обитой натуральной
кожей, еле слышно звякал чем-то металлическим спутник старика.
Вор спокойно смотрел на своего помощника, не подгоняя его ни словом, ни
жестом - последнее дело говорить что-нибудь под руку человеку, занятому
тонкой работой.
- Готово, - наконец выдохнул человек у двери и обтер рукавом плаща пот со
лба.
Старик легкими, неслышными шагами поднялся на площадку третьего этажа,
достал из кармана брюк секундомер, глянул на напарника и еле слышно
прошептал:
- С Богом, Жора, поехали!
Жора облизнул губы и быстро скользнул в прихожую темной квартиры. Вор
шагнул следом, аккуратно прикрыл дверь, достал из внутреннего кармана плаща
фонарик и посветил уже колдовавшему над ящиком с сигнализацией напарнику. В
квартире было очень тихо - окна, рамы в которых были заменены на
звукоизолирующие финские пакеты, не пропускали с улицы шума, характерного
для одной из крупнейших городских магистралей, - лишь отчетливо слышалось
хриплое дыхание Жоры.
- Осталось двадцать секунд, - спокойно, даже почти бесстрастно
констатировал старик, на мгновение переведя луч фонарика на циферблат
секундомера. Напарник не ответил, только дыхание его стало еще более хриплым
и частым.
- Все! - наконец выдохнул он и обессиленно опустился прямо на пол в
прихожей, отдуваясь, как после долгого бега.
Вор застопорил секундомер, взглянул на циферблат и усмехнулся:
- С запасом... Девять секунд еще наши были... Он похлопал Жору по плечу,
закрыл входную дверь на засов и пошел на кухню, доставая на ходу из кармана
пиджака "воки-токи".
Окно кухни выходило во двор, вор слегка отдернул занавеску, нашел
взглядом фигуру "старичка" с коляской и сказал в переговорное устройство:
- Мы на месте.
"Старичок" на скамейке поднял глаза, еле заметно кивнул и поднес ко рту
маленькую черную коробочку,
- Все спокойно, - услышал вор его искаженный эфиром голос.
Старик кивнул, убрал "воки-токи" в карман и пошел в глубь квартиры,
натягивая на ходу зеленые резиновые перчатки. Судя по всему, вор хорошо знал
планировку квартиры - так уверенно он двигался по чужому дому.
Вернувшись в прихожую, старик открыл стенной шкаф и вытащил оттуда две
большие дорожные сумки. Сунув пустые вместительные баулы уже пришедшему в
себя и отдышавшемуся Жоре, вор пошел по комнатам. Комнат было шесть, и все
они поражали богатым убранством, роскошью, бросавшейся в глаза даже в
полумраке: ковры, тяжелая антикварная мебель, картины на стенах, старинные
люстры и светильники гармонично сочетались с суперсовременными телевизорами,
музыкальными центрами и компьютерами. Вор осматривал комнаты с какой-то
странной усмешкой, время от времени покачивая красивой седой головой.
В просторном кабинете напротив массивного дубового письменного стола на
стене висел пояси Глазунова. Старик присел на краешек стола и долго смотрел
на брезгливо-надменное лицо с тяжелыми брылами щек.
- Ну что, Миша, время разбрасывать камни и время - собирать? Не кидайте -
и не кидаемы будете... Менты, говоришь, товар зажурковали? Су-чонок...
Вор усмехнулся и перевел взгляд с портрета на стоявшую рядом с ним на
столе большую пепельницу из серебра и горного хрусталя. Пепельница была
сделана в форме драккара викингов: сама ладья - из хрусталя, щиты по бортам
и голова дракона - из серебра. Щиты попеременно сверкали рубинами и
изумрудами, а глаза дракона горели алмазами.
Старик хмыкнул и щелкнул дракона по носу. Вещица была ему хорошо знакома
- десять месяцев назад вор взял ее на квартире академика Хворостина вместе с
кое-какими картинами фламандских мастеров и уникальной коллекцией античных
монет... Наколку на ту хату дал Миша Монахов, и ему же старик сбросил добычу
- их вязка с Мишей была давней, заплелась она еще в семьдесят восьмом году в
Коми АССР, где оба топтали одну зону. Вор попал туда как активный член
известной ленинградской шайки "Хунта", а Монахова сделала "комиком" история,
легшая впоследствии в основу одного из фильмов популярного советского
сериала "Следствие ведут знатоки".
В середине семидесятых годов молодой перспективный работник
Ленювелирторга Михаил Монахов организовал артель из спившихся художников,
скульпторов и ювелиров и поставил на поточный метод производство ювелирных
изделий "под Фаберже". На подделки ставилось настоящее, подлинное клеймо
поставщика двора его императорского величества Карла Фаберже, которое
сложным и темным путем попало в руки Миши.
Поток "Фаберже от Монахова" уходил в основном за кордон, и за несколько
лет Миша стал настоящим подпольным миллионером. Но потом где-то в отлаженной
цепочке случился сбой, ювелирами-нелегалами заинтересовался КГБ, и все в
одночасье рухнуло... Забавно, что сел Монахов лишь за контрабанду -
экспертиза Комитета сначала не смогла установить, что за границу шел не
подлинный Фаберже, а левый.
В лагере вор помог Монахову выжить, опекал и защищал его, а в восемьдесят
четвертом, когда оба вернулись в Ленинград, началось их взаимовыгодное
сотрудничество - вор ставил хаты богатых коллекционеров, а Миша по старым и
новым каналам перегонял похищенное на Запад, где у него была уже целая сеть
заказчиков. Часто поступали конкретные заявки, но вор брался выполнять
далеко не каждую - у старика были свои принципы, он почему-то соглашался
разорять только частные коллекции, упорно отказываясь работать по
государственным музеям. Монахова это обстоятельство откровенно раздражало.
Зная, какой бардак творится во многих запасниках, Миша не раз пытался
доказать вору, что красть из государственных музеев безопаснее, чем из
квартир частников, тем более что в этих музеях не так сложно было бы найти
помощников из числа сотрудников... Но все уговоры были тщетными. Монахов
бесился оттого, что срывались шикарные заявки, однако старик сгоя-л. на
своем... В конце концов случилось то, что должно было, - решив, что вор
впадает понемногу в старческий маразм со своими принципами, Миша начал
постепенно переключаться на Виталия Амбера и прикрывавшего его Антибиотика.
Антибиотик...
Старик скрипнул зубами и вновь поднял на портрет глаза, в которых горел
желтый волчий огонь. Ему очень захотелось харкнуть на холст, и он с трудом
подавил это желание.
Антибиотик...
Вор, конечно, узнал о новых друзьях Монахова и пытался даже образумить
Мишу, говоря, что за этими двумя - Амбером и Антибиотиком - слишком уж много
человеческой крови... Нет, старик, конечно, и сам был не ангелом, за долгую
жизнь убивать приходилось и ему, причем не раз, но вор не был душегубом и
никогда не убивал по корысти... Монахов же над всеми увещеваниями только
посмеялся - не в глаза, конечно... Слабого - предают. Этот жестокий закон
зоны старик никогда не забывал, а потому не особенно даже удивился, когда
Миша откровенно кинул его на вещах из коллекции академика Хворостина. Когда
вор пришел к Монахову за. своей долей, ему была поведана душераздирающая
история о том, как менты поганые накрыли тайник, где хранилась партия
подготовленного для переправки на Запад товара, в том числе и вещи из
квартиры Хворостина... Старик выслушал эту байку спокойно, даже покивал
сочувственно, когда Миша стонал о своих убытках... Вору хватило недели,
чтобы убедиться на сто процентов в том, что Монахов прогнал порожняк, - ни
менты, ни Комитет никакого тайника с подготовленным для контрабанды товаром
не накрывали. Миша не учел того обстоятельства, что у старика остались
неплохие связи в самых разных городских структурах, и уж что-то, а проверить
достоверность информации о "большом успехе правоохранительных органов" -
было делом несложным... Тем не менее вор не стал делать предъяву Монахову:
открытое обвинение партнера в крысятничестве привело бы скорее всего только
к одному - старику просто через денек-другой перерезали бы горло обычные
уличные хулиганы или дали бы в подъезде молотком по черепу пару раз для
полного успокоения... Вор был еще не настолько стар, чтобы впасть в идиотизм
и перестать адекватно оценивать обстановку, он понимал, что наступило новое
время - насквозь сучье и рачье.
Нет, естественно, и раньше такое бывало, когда люди предавали и продавали
тех, у кого ели с руки, но теперь процесс скурвливания невероятно ускорился.
Если раньше человек с гнильцой мог разлагаться долго, иногда годами или даже
десятилетиями, то после победы демократии в России, открывшей ворота на
дорогу в светлое капиталистическое будущее, некоторые путники этого тракта
ссучивались в один день - приличные в прошлом воры и дельцы дичали и
превращались в ублюдков, для которых перешагнуть через кровь было так же
просто, как через лужу, оставшуюся на асфальте после майского дождя... Что
говорить о молодежи, если даже солидные авторитеты перестали в спорах и
конфликтных ситуациях стремиться разрешить дело миром? К чему слова, если
пуля, нож или граната всегда с лихвой компенсируют отсутствие справедливых
аргументов? Кто сильнее, тот и прав. Оно, конечно, и раньше было именно так,
но человеческая жизнь в преступном мире все же больше уважалась. Жизнь - она
ведь человеку Богом дадена, а потому отбирать ее друг у друга можно лишь в
случаях исключительных, когда ее обладатель начинает вести себя совсем уж не
по-божески... И когда такое было возможно, чтобы вора или авторитета валили
непонятно кто и непонятно за что? А оставшиеся в живых потом начинали
коситься друг на друга с подозрением? Спору нет, убивали серьезных людей и
раньше, только это не нынешние подлые заказухи были, а приведение в
исполнение приговоров - и все знали, за что и почему... А беспредельных
мокрушников-душегубов воровской мир мог разыскать и наказать быстрее и
эффективнее ментовки... Но это все было раньше, а теперь наступило время
ссученных, которые передергивали воровской Закон, как сламщики <Сламщик -
шулер (жарг.). > крапленые карты на катранах <Катран - место игры (жарг.)>.
Вор все это понимал и не стал выходить на состоявшийся в конце февраля
1992 года сходняк в гостинице "Астория" со своей проблемой. Тем более что
его пригласить туда "забыли". Нет, конечно, если бы старик пришел туда сам -
никто бы ему в месте и показушном уважении не отказал бы, но... Смешно было
бы ждать справедливости от сходняка, на котором банковал Витька
Антибиотик... А особенно после той давней истории с Гургеном...
Что можно противопоставить грубой силе? Другую силу. А если ее нет? Тогда
- ум, хитрость, терпение и убежденность в своей правоте. Не так важно, как
тебя ударили, - важно, как ты встал и ответил...
И старик сделал вид, что схавал за чистое наглую Мишину туфту, а сам
вскоре распустил слухи о том, что заболел, отошел от дел и собрался
помирать, тем более что костлявая и впрямь подошла к нему вплотную. В марте
светило питерской онкологии профессор Ураков поставил вору беспощадный
диагноз - неоперабельный рак легких. Это был приговор, по которому жить
старику оставалось от года до пятнадцати месяцев... Вор выслушал это
известие спокойно, не дрогнул и не сломался, лишь подробно
проконсультировался, что нужно делать, чтобы притормозить хоть ненадолго
развитие болезни и избавить себя от лишних мучений... Так что в его немощь и
отход все поверили, с трогательным ханжеским участием даже отслюнявили
деньжат из общака на лекарства - словно подачку бросили. И Монахов приезжал,
сюсюкал, препараты швейцарские привозил, два часа рассказывал, какие они
дорогие и дефицитные, так что старик едва сдержался, чтобы не присоветовать
Мише самому эти инъекции себе в жопу ширнуть...
А когда еще через несколько недель все окончательно о нем забыли,
перестали навещать и вроде как похоронили заживо - вот тогда и начал вор
разрабатывать план обноса <0бнос - подготовленная квартирная кража (жарг.)>
Мишиной хаты на Камен-ноостровском проспекте. Монахов оборудовал свою
квартиру дверями, решетками и сигнализациями новейших систем и считал,
гаденыш, что поставить ее невозможно... От больших денег и долгой
безнаказанности человек глупеет, забыл Миша свою же собственную любимую
присказку на зоне о том, что на каждую хитрую жопу всегда найдется член с
винтом...
Хату Монахова старик разрабатывал несколько месяцев - чертил схемы по
памяти, вышел осторожно (через двойные-тройные прокладки <Прокладка -
посредник, используемый втемную (жарг.)>) на тех, кто ставил Мише
бронированную дверь, решетки и сигнализацию, выписал из Москвы (опять же не
сам, а через посредников) три бригады частных детективов и установил
посменное наблюдение за домом на Каменноостровском...
Труднее всего было подобрать непосредственных подельников, но в июле
девяносто второго откинулся с зоны Жора Пианист, получивший в свое время
погоняло <Погоняло - прозвище (жарт.)> за длинные музыкальные пальцы, легко
ладившие с замками и запорами любых систем. Путевку в жизнь Жоре когда-то
дал вор, и Пианист не забыл старика: объявившись в Питере, пошел
перво-наперво не к кому-нибудь, а к своему учителю... Они проговорили тогда
всю ночь напролет, и Жора вошел в концессию - нигде не светясь, он снял
комнату неподалеку от квартиры старика и приходил к нему для консультаций
лишь по ночам...
Третьего, того, кто должен был стоять на стреме и в случае необходимости
прикрыть отход Жоры и старика из квартиры, вор вызвонил из Казани. Татарина
звали Равилем Шамсутдиновым, и он работал не за долю, а по гонорару -
казанцу было все равно, какая добыча взята на хате, он получал зеленые
независимо от результата. Равиль сидел только раз в своей жизни, но по сто
второй, мокрой статье, он был человеком молчаливым и хладнокровным,
по-настоящему верующим, а потому не пьющим и не употребляющим наркотики...
Татарин лишних вопросов не задавал и даже не знал, кому принадлежит
квартира, в которую вошли старик с Пианистом...
...Вор отвел взгляд от портрета Монахова, обошел письменный стол и
выдвинул незапертый ящик - в нем лежали какие-то удостоверения и бланки.
Старик достал один и поднес к глазам - красивое тиснение на мелованной
бумаге свидетельствовало о том, что бланк принадлежал депутату Петросовета,
входившему в комиссию по законности. Старик улыбнулся. Он слышал, что Миша
стал помощником депутата, но, честно говоря, не до конца верил в эту байку -
как-никак сидел-то Монахов не за диссидентство, а по чистой уголовке. Но,
видать, и впрямь все встало с ног на уши в пошедшей вразнос России...
Вор раздраженно швырнул бланк в ящик стола и потер левой рукой грудь под
плащом. Он несколько раз с усилием сглотнул, пытаясь подавить накатывавшийся
приступ кашля, но не выдержал и рванулся в туалет - его душила мокрота,
старику казалось, что вместе с ней он выхаркивает куски своих легких...
После приступа ему стало легче. Выйдя из туалета, вор даже пошутил,
подмигнув Жоре и кивнув на массивные бронзовые ручки туалетной двери:
- Не иначе как из мариинского сортира взял... Помощник депутатский!
Пианист улыбнулся, но при этом выразительно глянул на часы. Вор кивнул, и
они пошли по комнатам наполнять баулы. Старик лишь указывал, что брать, а
Жора аккуратно укладывал все в сумки - картины, иконы, кубки, часы,
шкатулки... Много было в квартире у Миши приятных вещиц. Приятных и очень
дорогих.
Единственное, чего не хватало Мише, это чувства меры, стиля и вкуса.
Русские иконы на стенах соседствовали с японской вышивкой на шелке, Снайдерс
- с Репиным, а старинное оружие - с абстракционистами...
На наполнение сумок ушло полтора часа. За это время Жора успел еще и
обнаружить в квартире два тайника: один с рыжьем <Рыжье - золото (жарг.)>,
другой с камушками. Пианист уже переминался с ноги на ногу и поглядывал на
входную дверь, а вор все не торопился уходить, словно держало что-то в этой
квартире... Старик вернулся в кабинет Монахова, скользнул глазами по стенам
и поднял взгляд к массивному карнизу из красного дерева. Пожевав нижнюю
губу, вор резко скомандовал Жоре:
- А ну-ка... принеси стремянку из прихожей! Вскарабкавшись на лестницу,
старик долго осматривал карниз, подсвечивая себе фонариком, потом
удовлетворенно кивнул и спустился вниз.
- Давай, Жора, там что-то есть!
С этим тайником Пианист провозился минут десять, а потом в карнизе что-то
щелкнуло, открылась боковая крышка, и Жора осторожно вытащил наружу большой
чертежный тубус. Вор взял футляр у него из рук, открыл замок и вынул старый
свернутый холст. Бережно развернув картину, старик быстро оглядел ее и
почувствовал, как его бросило в жар. Вор глянул на подпись, неверяще затряс
головой и перевел дыхание.
- Что там? - глухо спросил Жора, спускаясь по стремянке.
Да так, - усмехнулся старик. - Показалось, что... Копия это... Крутая,
правда... Видать, Миша по второму кругу пошел - с левой ювелирки на живопись
переключился...
- А вдруг - подлинник? - спросил Пианист, складывая лестницу и вынося ее
в прихожую.
Вор улыбнулся, свернул холст и убрал его обратно в тубус.
- Подлинник, Жора, в Эрмитаже. И не в запасниках, а на постоянной
экспозиции, так что...
В этот момент в кармане его плаща запищал "во-ки-токи". Старик вынул
устройство, нажал на кнопку приема и поднес коробочку к уху. Спокойный голос
Равиля сообщил:
- У меня здесь такси какое-то левое крутится...
- Понял, - ответил вор. - У нас все, мы уходим. Через пять минут
подтвердим.
В прихожей старик тщательно протер замшевой тряпочкой все поверхности, к
которым они с Жорой прикасались до того, как надели перчатки, и открыл засов
двери. Пианист подхватил баулы, вор взял тубус, и они вышли на лестничную
площадку.
На лифте они поднялись на последний, седьмой этаж, вышли и поднялись еще
на один пролет к металлической лесенке, которая вела на чердак. Жора кошкой
взлетел к чердачному люку и, в несколько секунд открыв висячий амбарный
замок, откинул крышку. Старик подал Пианисту сначала одну сумку, затем
другую (Жора, стоя на лестнице, быстро переправил добычу на чердак), потом
сам встал на ступеньки, отдал напарнику, протянувшему уже из люка руку,
тубус и полез наверх. Их ухода на чердак никто не видел - ни одна дверь в
подъезде не открывалась, и с улицы никто не заходил. На чердаке они скинули
с себя плащи, сняли с обуви галоши и упаковали весь этот пенсионерский
прикид в легкую нейлоновую сумку. После этого вор достал "воки-токи" и
сказал в переговорное устройство только два слова:
- Мы выходим.
- Понял, - так же кратко откликнулся Равиль, по-прежнему качавший во
дворе детскую колясочку.
Через пять минут из подъезда, расположенного правее подъезда Монахова,
вышел мужчина средних лет с двумя сумками и благообразный осанистый седой
старик с черным тубусом в руках - ни дать ни взять профессор из технического
вуза.
- Вас подвезти? - вежливо спросил старика мужчина с сумками. Со стороны
казалось, что один предлагает другому обычную соседскую услугу. Профессор
важно кивнул, парочка вышла из подворотни и погрузилась в замызганный
"Москвич-412".
Как только таратайка уехала, встал с лавочки во дворе и "старичок" с
колясочкой. "Пенсионер", очень натурально шаркая подошвами разношенных
туфель, выкатил коляску на Каменноостровский, прошел квартал и свернул в
подворотню. Войдя в первый попавшийся подъезд, "старичок" закатил коляску
под лестницу, снял с себя плащ и шляпу и сложил их в вынутый из кармана
пластиковый пакет. Потом Равиль достал из-под одеяла в коляске пистолет
Стечкина, сунул его сзади за ремень брюк и поднялся на второй этаж. Там он
снова вынул пистолет, обтер его носовым платком, в него же завернул ствол и
затолкал за батарею парового отопления. Уходить с оружием было опасно:
дурацкая случайность, проверка документов милицейским патрулем могла стоить
очень дорого, гораздо дороже цены "стечкина". Впрочем, Равиль был человеком
хозяйственным и подумал о том, что через день можно будет послать за стволом
какого-нибудь ханыгу: пьяница согласится хоть автомат волочь через весь
город за пару пузырей дешевой водки из ларька...
На улице было уже темно, когда из подворотни на Каменноостровский вышел
подтянутый моложавый мужчина с характерным восточным разрезом глаз. Ему не
составило труда быстро затеряться в сутолоке оживленного проспекта...
ЧАСТЬ I
ВОР
В конце сентября 1992 года на Петербург обрушились холодные дожди, быстро
добившие недолгое бабье лето. Первый заместитель начальника питерского ОРБ
<ОРБ - оперативо-розыскное бюро, особое подразделение милиции,
переименованное позднее в РУОП - региональное управление по борьбе с
организованной преступностью> Геннадий Петрович Ващанов ежился от холода в
своем кабинете на третьем этаже Большого дома на Литейном и с тоской смотрел
на дождевые слезы на оконном стекле.
В кабинете было действительно прохладно - центральное отопление еще не
включили и включить должны были не скоро, а допроситься обогревателей в ХОЗУ
было делом нереальным. Поэтому Геннадий Петрович сидел за своим столом в
наброшенной на плечи куртке и, зябко передергивая плечами, мечтал о горячем
песке, теплом море и ярком солнце. Многие "клиенты" подполковника Ващанова -
бандиты и "прибандиченные" бизнесмены - продлевали летний сезон, уматывая на
Кипр или в Турцию: там и в октябре еще можно загорать и купаться. Сволочи...
Геннадий Петрович почувствовал сильнейшее раздражение к тем, кого еще только
начинали называть новыми русскими и кто мог позволить себе поездки на модные
курорты, казавшиеся еще совсем недавно абсолютно недоступными для советского
человека...
Раздражение подполковника было особенно острым оттого, что, в принципе,
он тоже мог бы купить тур на Средиземное море для себя и своей любовницы
Светочки, танцевавшей в варьете ресторана "Тройка". Денег хватило бы и на
билеты, и на приличный отель, и на кабаки. Проблема была в том, что после
возвращения из такой поездки возникло бы очень много вопросов и у "особой
инспекции" <"Особая инспекция" - жаргонное название Инспекции по личному
составу - подразделения, входившего организационно в службу кадров и
занимавшегося вопросами внутренней безопасности. Инспекция проводила
разработки сотрудников милиции, подозревавшихся в коррупции и совершении
должностных преступлений.>, и у старших братьев <Старшими братьями в милиции
до сих пор называют сотрудников ФСБ - бывшего КГБ. В Большом доме на
Литейном, 4 милиция занимала первые три этажа, а комитетчики, которых после
переименования их организации начали дразнить федерастами, - все остальные,
как и положено старшим братьям>, и у своих же сотрудников. Правильный мент
не может ездить с любовницей на Кипр. Правильный мент должен ловить тех, кто
туда ездит, ходить на службу в говенном костюме, стрелять деньги перед
получкой, курить дешевые сигареты и ездить на трамвае. Вот тогда ни у кого
никаких вопросов не будет.
Ващанов скрипнул зубами и, скривившись, достал из лежавшей перед ним на
столе мятой пачки "беломорину". Дома Геннадий Петрович уже давно курил
только "Мальборо", да и на работе, честно говоря, таскал с собой "Беломор"
больше для "блезиру", - когда подполковнику хотелось покурить, он выходил в
коридор и стрелял сигаретку у кого-нибудь из сотрудников. Если сигарета
оказывалась приличной - "Кэмел", скажем, или "Ротманс", - Ващанов, угощаясь
из протянутой ему пачки, обязательно норовил подколоть сослуживца, говоря с
наигранным удивлением вроде как в шутку:
- Бога-атые сигареты... Интересно, откуда у оперов деньги на такие?
Коррумпируемся помаленьку?
Сотрудник, натянуто улыбаясь, начинал что-то отвечать, а Геннадий
Петрович снисходительно кивал, с удовольствием затягиваясь халявкой.
Но сейчас идти в коридор на охоту подполковнику не хотелось. Час назад
он, что называется, нарвался - подошел к группе оперов, смоливших у туалета
что-то явно неплохое, судя по запаху, и попросил закурить. Гришка Луговой, с
которым Ващанов начинал когда-то свою милицейскую карьеру еще в Куйбышевском
РУВД, мгновенно сориентировался и вытащил из кармана расхристанную пачку
"Беломора":
- Держи, Гена, это вроде твои любимые? Подполковнику оставалось только с
кислой миной взять полувысыпавшуюся папиросу и удалиться к себе в кабинет,
спиной чувствуя ухмылки оперов. "Ничего, Гриша, ничего... остроумный ты наш.
То-то до сих пор в капитанах бегаешь! Седой уже, а как мальчишка. И все
из-за характера, не хочешь с руководством правильно отношения строить - не
надо". Сам Геннадий Петрович год назад получил звание подполковника милиции
и очень этим гордился. Когда у него иногда портилось на службе настроение,
он открывал стоявший в кабинете шкаф и примерял китель с подполковничьими
погонами, форма очень шла Ващанову, и он носил бы ее с удовольствием, но не
принято это было в ОРБ, опера засмеяли бы...
На этот раз настроение было настолько паршивым, что примеркой кителя его
явно было не исправить. Наверное, погода во всем виновата, льет и льет за
окном, тоску нагоняет... Геннадий Петрович решительно снял трубку телефона и
набрал домашний номер Светланы.
- Алло, это я. Заеду сегодня часов в семь, потолкуем... Что?.. Да успеешь
ты на свое выступление... В крайнем случае скажешь, что заболела. Все.
Ващанов швырнул трубку на рычаги и довольно потянулся. Вечер обещал быть
более приятным, чем день. Если, конечно, ничего не случится - в ментовке,
как известно, ничего нельзя загадывать наперед. Геннадий Петрович даже
постучал на всякий случай по деревянному столу и поплевал через плечо: все
менты люди суеверные. Работа такая. Хочешь не хочешь, а станешь суеверным.
Размышления Ващанова о том, в какой именно позе он трахнет Светочку для
начала, прервал телефонный звонок. Подполковник мрачно перевел взгляд на
аппарат, сердито засопел, но трубку все же снял, потому что звонил телефон,
номер которого был известен очень немногим.
- Слушаю!
- Привет, дружище.
Абонент не счел нужным представиться, и Геннадий Петрович нахмурился:
- Кто звонит, вам кого?
Человек на другом конце линии хохотнул хорошо знакомым Ващанову коротким
каркающим смехом, в котором не было веселья и доброты:
- Не узнал, что ли? Богатым буду, не иначе... Подполковник, разумеется,
уже узнал это характерное неподражаемое перханье и непроизвольно чуть
привстал со стула - он всегда так привставал, когда разговаривал по телефону
с начальством.
- Извините... Не узнал сразу, задумался... Геннадий Петрович не стал
называть звонившего. Не то чтобы предполагал, что его телефон могут
прослушивать - как-никак был Ващанов не каким-нибудь вшивым районным опером,
а целым первым замом начальника ОРБ, - но все же... Как любил говаривать его
собеседник: "Береженого Бог бережет, а не береженого - конвой стережет".
Между тем голос в телефонной трубке загустел и посерьезнел:
- Как у тебя со временем сегодня вечером? Есть предложение - посидим за
стаканчиком, темку одну обговорим...
Подполковник чуть не выругался с досады, но вовремя сдержался. Похоже,
вечер утех со Светланой накрывался медным тазом. Без особой надежды Геннадий
Петрович попытался все же перенести встречу на другой день:
- А на завтра - никак? У нас тут сегодня напряженка небольшая... А завтра
бы мы...
- Завтра никак, - твердо и уверенно перебил его собеседник. - Сегодня
нужно обсудить, тема - серьезная.
- Хорошо, - вздохнул Ващанов. - Где и во сколько?
- Там же. В двадцать тридцать.
О'кей, буду, - сказал Геннадий Петрович в трубку, откуда уже слышались
короткие гудки отбоя...
Подполковник повесил трубку, грузно осел на стул и тяжело вздохнул.
Собственно говоря, в буквальном смысле звонивший не был его начальником.
Этот человек имел к правоохранительной системе весьма, скажем так,
специфическое отношение - когда-то он отмотал у "хозяина" два срока за
кражи. Правда, давно это было, много воды утекло с тех пор, многое
изменилось в стране, ох многое... Это раньше те, кто сидел по уголовным
статьям, были обречены на теневую и полуподпольную жизнь, а сегодня...
Сегодня сроками чуть ли не гордятся, нынешний коммерсант, если он в прошлом
не воровал, не фарцевал или не спекулировал, в своем кругу считается белой
вороной. Впрочем, собеседник Геннадия Петровича, которого звали Виктором
Палычем (да, именно Палычем, а не Павловичем), о своих ходках <Ходка -
пребывание в зоне (жарг.)> вспоминать не любил, хоть и был в свое время
коронован ворами под погонялом Антибиотик. Давно это было, и очень мало
осталось людей, которые помнили, что в те далекие годы носил Виктор Палыч
Говоров совсем другую фамилию - Зуевым он был и на первом сроке, и на
втором... Говоровым же Виктор Палыч стал позже, когда женился на директрисе
мебельного магазина в пригороде Ленинграда Пушкине. Было это в самом начале
восьмидесятых годов, когда из-за известного "лукового дела" чуть было не
рухнула вся тщательно выстраивавшаяся долгие годы Антибиотиком империя. Один
Бог (или скорее черт) знает, каких денег тогда стоило Виктору Палычу
остаться на воле... Антибиотик взял фамилию жены (она прожила после этого
недолго - через несколько месяцев после свадьбы умерла от инфаркта, как было
написано в официальном заключении) и вскоре сам стал заместителем директора
того самого мебельного магазина, которым руководила когда-то его покойная
супруга. Фактически, конечно, заправлял всеми делами в магазине Виктор
Палыч, а номинальный директор шагу не делал без него...
Вот именно тогда и познакомился с Виктором Палычем молодой и
перспективный старший опер из "убойного цеха" главка капитан милиции
Геннадий Ващанов. В мае 1984 года случилась у Антибиотика в магазине
маленькая неприятность - подрались двое грузчиков, причем один другому
умудрился проломить голову, да так удачно, что медицинская помощь
пострадавшему была уже ни к чему. Надо сказать, что грузчики в магазине
Виктора Палыча были какими-то странными - все как на подбор молодые, с
хорошими спортивными фигурами и, что самое удивительное, практически не
пьющие. Еще более любопытным было то обстоятельство, что оформленная в
магазине бригада "грузчиков" перетаскиванием мебели себя не утруждала - за
них это делали какие-то пушкинские ханыги. Чем же занимались "грузчики", в
магазине не знал, судя по всему, даже директор, не говоря уж о продавцах и
продавщицах, да и не стремились коллеги Виктора Палыча узнать то, что явно
для их мозгов не предназначалось, памятуя добрую русскую поговорку: меньше
знаешь - лучше спишь. "Грузчики" были ребятами молчаливыми и
дисциплинированными, но эксцессы, как известно, бывают в любом коллективе.
Как назло, Антибиотика в момент драки в магазине не было, и одна из
продавщиц с перепугу позвонила в милицию (через месяц она уволилась по
собственному желанию, продала кооперативную квартиру и уехала куда-то в
Сибирь к родственникам). Хорошо, что Виктора Палыча сумели быстро разыскать,
и приехавших милиционеров встречал уже лично Антибиотик с выражением
глубокой скорби на благообразном лице. В те времена убийства были еще
большой редкостью - это потом, в девяностых годах, в Питере человеческая
жизнь стала сущим пустяком и людей начали валить оптом и в розницу каждый
божий день. А в середине восьмидесятых любой криминальный труп становился
настоящим ЧП. Вместе с районной бригадой в магазин прибыл и опер из главка
капитан Ващанов. Виктор Палыч лично объяснил Гене, что произошло
недоразумение, "несчастный случай на производстве" - погибший-де сам упал с
заднего крыльца и разбил себе голову, а молодая продавщица так перепугалась
и разнервничалась, что наговорила по 02 каких-то ужасов. "Впечатлительная"
девушка уже пришла в себя и все слова Антибиотика подтвердила...
Гена оценил обстановку и понял, что если он упрется рогом, то имеет шансы
получить хорошего глухаря <Глухарь - преступление, раскрыть которое нет
перспектив, в Москве такие называют висяками (жарг.)>. Между тем Виктор
Палыч увлек Ващанова к себе в кабинет и, приговаривая что-то вроде того,
что, мол, это гора с горой никогда не сойдутся, а людям Бог велел навстречу
друг другу двигаться, достал из сейфа бутылку коньяка "Двин". Гена от
рюмки-другой не отказался, а потом Антибиотик показал ему, какие гарнитуры
из ГДР и Чехословакии получил совсем недавно их магазин... У Ващанова
разгорелись глаза: три месяца назад он получил квартиру, и жена постоянно
ныла насчет мебели, а в те времена хорошая мебель была очень большим
дефицитом...
Короче говоря, визит милиции в магазин Виктора Палыча закончился
заключением об отказе в возбуждении уголовного дела, а через две недели
шикарный немецкий гарнитур "Каролина" был доставлен не какому-то ветерану,
которому он первоначально предназначался, а на квартиру Геннадию Петровичу -
нет, естественно, не за так, а по госцене.
Ващанов быстро оценил выгоду нового знакомства: через месяц он попросил
сделать хорошую мебель для одного "хорошего человека", который занимал
солидную должность в службе кадров ГУВД - и так оно пошло и поехало... Гена
при помощи Антибиотика сначала просто оказывал услуги "нужным" людям, потом
начал потихоньку открысячивать <Открысячивать - скрывать (жарг.). > "уголок"
- другой <Уголок - двадцать пять рублей (жарг.).> себе в карман - якобы для
того, чтобы дать эти деньги, как тогда говорили, сверху: "Сами понимаете,
чешскую кухню так просто не достать..." Правила увлекательной советской игры
в дефицит были хорошо всем знакомы, поэтому даже офицеры милиции доплачивали
Гене с радостью, лишь бы мебель достал... К слову сказать, таких добытчиков,
как Гена Ващанов, в те времена тотального дефицита было немало - бэхи',
скажем, могли достать все что угодно плюс еще чего-нибудь, но далеко не все
могли себе позволить к ним обратиться. В УУРе, например, бэхов не любили, и
просить их о чем-то шкурном считалось западло. Гена же был вроде как своим,
к тому же он ничего не просил лично для себя, все делал "по дружбе", то есть
не с ближним, а с дальним прицелом.
Те, кому "бескорыстно" помогал "свой парень" Гена Ващанов, тоже потом
оказывали ему различные услуги. И карьера у Гены складывалась успешно...
Антибиотик же все прекрасно видел и понимал, но до поры ничего от
милицейского офицера не требовал - только давал, а Ващанов хапал и хапал, и
аппетиты его росли... А потом, когда Гена уже окончательно привык к красивой
жизни, а Виктор Палыч потихоньку выбрался из своего пушкинского подполья, -
вот тогда все как-то очень быстро переменилось, и Антибиотик стал
разговаривать с Ващановым по-другому... Гена к тому времени уже не
заблуждался насчет "скромного торгового работника" Говорова - у него были
возможности узнать достоверную информацию о прошлом и настоящем Виктора
Палыча. И о его роли в мире организованной преступности Ленинграда...
На какой-то период стало Геннадию Петровичу очень страшно и неуютно, но
он быстро сделал свой выбор - естественно, в пользу продолжения дружбы с
Антибиотиком, да и не было у Ващанова, если уж говорить до конца честно,
никакого выбора - Виктор Палыч поднакопил достаточно компромата на него?
хоть и не предъявлял его Говоров, но ведь Ващанов был все-таки опером и все
прекрасно понимал сам... Впрочем, о выборе своем Геннадий Петрович не жалел
- дружба с Антибиотиком, у которого были
" Бэхи - сотрудники ОБХСС - отдела борьбы с хищениями социалистической
собственности (жарг.).
Очень крутые связи, стала залогом не только более чем успешной карьеры,
но и роста личного благосостояния Ващанова. К началу девяностых годов
перспективный майор милиции Геннадий Ващанов был уже совсем не бедным
человеком, и единственное, что отравляло ему жизнь, это невозможность
пользоваться накопленными капиталами из боязни обратить на свой образ жизни
внимание Комитета и "особой инспекции". Даже супруга Геннадия Петровича не
представляла себе в полной мере уровня материальной состоятельности своего
мужа. Пожалуй, во всем Ленинграде были только два человека, кто знал о том,
сколько у Ващанова денег, - сам Геннадий Петрович и Антибиотик, ставший как
бы тенью офицера милиции. Но такой тенью, которая управляет движениями
тела...
Впрочем, Ващанов подозревал, что далеко не у него одного был Виктор Палыч
тенью, но проверить некоторые свои подозрения оперативным путем Геннадий
Петрович не решался - слишком хорошо уже понимал, чем может закончиться для
него такая проверка в случае малейшего прокола... Временами накатывал на
Ващанова липкий ужас, мерещились ему в кошмарных снах лагеря Нижнего Тагила,
и вспоминал тогда Геннадий Петрович то беззаботное и чистое время, когда он
еще не знал Антибиотика... Но эти периоды депрессии проходили быстро, и ни
разу офицер милиции по большому счету не пожалел о своем выборе, потому что
хорошо знал, каким боком оборачивалась судьба к тем, кто честно и безоглядно
тянул свою лямку в розыске, - примеры были, как говорится, перед глазами...
Эти бессребреники, как правило, так и оставались операми, не поднимаясь в
званиях выше подполковничьих погон, к концу службы у них были большие
проблемы со здоровьем от полученных ранений и увечий, нервных перегрузок и
бессистемного питания, от злоупотребления алкоголем - единственным доступным
им средством для снятия чудовищных стрессов...
Семьи таких офицеров разваливались - какая жена выдержит сумасшедшую
работу мужа, помноженную на хроническое безденежье, - оставались эти служаки
одни, поэтому домой вовсе не стремились, для них смыслом жизни был розыск, а
раскрытие преступлений становилось своеобразным наркотиком. После того как
их с почетом провожали на "заслуженный отдых", они долго не жили, быстро
спивались и умирали в своих маленьких запущенных квартирках, всеми забытые и
никому не нужные...
Такой судьбы Геннадий Петрович страшился еще больше, чем ментовской зоны.
К тому же он четко знал - полного бессребреничества и кристальной чистоты в
грязной милицейской работе не бывает: не раз и не два за время службы тем же
самым бессребреникам приходилось на многое закрывать глаза и поступать не по
совести - как, например, в декабре 1990 года, когда произошло "покушение" на
известного питерского репортера. Розыскники быстро тогда установили, что
никакого покушения не было, была чистой воды инсценировка в рекламных целях,
но... Много было этих самых "но" в работе уголовного розыска, и только
кретины могли надеяться, что од-ьажды удастся проломить стену головой. Как
правило, ломались головы - и, естественно, судьбы обладателей этих голов...
Со временем Ващанов создал для себя целую оправдательную философскую
базу. Преступность, мол, полностью искоренить не удастся никогда, она все
время будет видоизменяться, мутировать и приспосабливаться к новым условиям.
А раз так, то и задачи нужно ставить для органов реальные: не бороться с
преступностью, а ограничивать, держать в разумных рамках, контролировать. И
может быть, даже не снаружи, а изнутри. Геннадий Петрович полагал, что так
принесет гораздо больше пользы обществу, и именно в этом ракурсе
рассматривал свой многолетний контакт с Антибиотиком, - ведь Виктор Палыч
вовсе не защищал весь преступный мир Питера. Наоборот, он частенько подводил
под посадку целые группы и шайки, претворяя в жизнь старое правило: чтобы
властвовать, нужно уметь разделять... Во многом карьера Гены Ващанова
сложилась именно благодаря тому, что ему, а не кому-то другому отдавал
Антибиотик мешавших ему беспределыциков и конкурентов. А что в этом
плохого?
В каком-то смысле Геннадий Петрович считал себя идейным борцом за то,
чтобы родная преступность становилась более цивилизованной, более
человечной, если угодно... Жаль только, что все эти соображения приходилось
держать при себе - слишком много еще в органах было тех, кого Ващанов про
себя называл не иначе как тупыми фанатиками...
Геннадий Петрович очнулся от своих тяжелых дум, ощутив в животе некое
томление. Это обстоятельство настроение подполковника улучшить не могло.
Была в организме Ващанова одна особенность, весьма, в общем-то, для него
полезная: как только в жизни офицера милиции намечались какие-то сложности,
непонятки или неприятности, нападала на Геннадия Петровича "медвежья
болезнь". Как у хорошего солдата перед боем. Сбоев не было ни разу, вот и на
этот раз прихватило - значит, разговор с Виктором Палычем предстоял
действительно серьезный, с самыми любопытными последствиями...
Ващанов ракетой влетел в свой персональный туалет и вышел оттуда только
минут через двадцать, тяжело отдуваясь, как после трудной работы.
Физическое облегчение способствовало общему выравниванию настроения,
вообще каждое посещение персонального клозета было для Геннадия Петровича
делом приятным - оно напоминало подполковнику о том, что он уже достиг
"степеней известных", которые избавили его от печальной необходимости
захаживать в общий сортирчик, где писсуары и унитазы постоянно засорялись и
выходили из строя...
Ващанов походил по кабинету, постепенно успокаиваясь, наконец не выдержал
и извлек из шкафа свой подполковничий китель. Примерив мундир, Геннадий
Петрович придирчиво осмотрел себя в зеркале клозетного предбанничка (там
стоял у него маленький холодильник с напитками для "нужных людей") и остался
доволен. Китель украшали две медали "За беспорочную службу" - второй и
третьей степеней, - университетский значок и пятиконечный, старого образца
знак "Отличник милиции". Характерным жестом Ващанов закинул назад падавшую
на лоб челку, за которую называли его в ОРБ за глаза Чуби-ком, и втянул
живот.
Животик Геннадия Петровича немного удручал, но ничего поделать с его
ростом подполковник не мог - не мальчишка же он в конце-то концов, чтобы
мучить себя в спортзале. А то, что некоторые остряки оэр-бэшные называют
первого зама подполковником с запасом, так это от зависти, не иначе... И не
такой уж большой живот, кстати говоря, - в куртке, например, практически
незаметен.
Ващанов глянул на часы и заторопился - ему пришло в голову, что можно еще
заскочить к Светлане - перед встречей с Антибиотиком будет даже полезно
немного расслабиться, стравить, так сказать, лишний , пар...
Должность позволяла Геннадию Петровичу уходить с работы в любое время и
не ставить при этом в известность никого, кроме непосредственного шефа,
начальника ОРБ полковника Кузьменко, но Дед Кузя (так прозвали опера
полковника) как раз приболел - он вообще стал часто болеть в последний год,
так что Ващанов практически постоянно был сам себе хозяином. Служебную
машину подполковник решил не брать - все-таки не домой собирался ехать, а к
любовнице... Оно, конечно, не восьмидесятые годы на дворе, и с внебрачной
половой жизнью у милицейской номенклатуры стало попроще; разводы и адюльтеры
уже не ломали карьеры с таким смачным хрустом, как в недавние партийные
времена, но все же... Как говорит тот же Виктор Палыч, главное - не бор-зеть
и не зарываться, и в этом старик, несомненно, прав. Дело ведь не только в
том, что у первого заместителя начальника ОРБ есть любовница, - у кого их
нет, любовниц-то, дело, как говорится, житейское... Вопрос в том, кто она,
эта любовница. Одно дело - какая-нибудь учительница, или врачиха, или
следачка из прокуратуры, словом, баба непритязательная и "социально
близкая". И совсем другое дело, если пассия танцует в шоу-программе в
"Тройке", если ноги у нее такие, как у девочек на японских календарях, да и
грудь с задницей не хуже... Такую ляльку открыто держать в постоянных
любовницах - это все равно что на работу внагляк приезжать на личном
"мерседесе", только самый тупой не задумается: а откуда, собственно, у
честного - и, стало быть, бедного - мента средства на приобретение и***
Опасения Юрия Александровича были не напрасными - Ващанов, выслушав
доклад Колбасова, не спешил разделить победно-радостное настроение опера.
Желание Михеева встретиться с Андреем Серегиным подполковника насторожило,
хотя Владимир Николаевич и убеждал шефа, что никаких подвохов тут нет,
старик, мол, просто страхуется и покрасоваться хочет напоследок... Геннадий
Петрович долго размышлял, прикидывал различные варианты, но все же начал
склоняться к тому, что Колбасов прав. Первый заместитель начальника ОРБ
кивнул оперу и усмехнулся:
- Возможно, все так и есть... Значит, ты, Володя, полагаешь, что дедушке
просто славы захотелось?
Может быть, может быть... Сейчас кто только в прессу не лезет со своими
откровениями... И этот туда же... Тоже мне - Диоген из бочки. Мыслитель,
понимаешь...
- Ага, - подхватил иронию начальника Владимир Николаевич. - Жан-Жак
Руссо! Только отечественного розлива...
Офицеры поулыбались друг другу, но потом Ващанов закурил и снова стал
серьезным.
- Все равно нужно как следует проверить этого Серегина - мало ли, вдруг
он где-то с Михеевым пересекался... Вообще надо в его биографии покопаться,
связи высветить... Это в любом случае лишним не будет. Я кое-что читал из
творчества Серегина...
- И как это у вас, Геннадий Петрович, времени на все хватает? - с
восхищенным удивлением округлил глаза Колбасов. - У меня до газет ну никак
руки не доходят... Только когда вот подшивки проверял - полистал...
Подполковник покровительственно улыбнулся и пояснил:
- Руководителю, Вова, положено все эти заметки читать, чтобы в курсе
быть. Я тебе по секрету скажу, что у нас сейчас даже генералы часто из газет
информацию черпают... И есть такие, которые газетчикам верят больше, чем
нашим внутренним справкам и отчетам... Они же там, наверху, скорее не менты
уже, а политики... А для политика газета важнее служебного документа.
- Не может быть! - изумился Колбасов.
- Правда-правда, - заверил Ващанов. - Вот и мне приходится все эти
газетенки просматривать, чтобы обстановку чувствовать... Так вот Серегин
этот... Скользкая довольно фигура... Носится по городу, с бандитами
встречается, пытается от них информацию сосать... Неоднозначно все это.
Есть, кстати, мнение, что он просто кое-кому из братков рекламу делает...
Понимаешь? Чем страшнее он какую-нибудь бригаду или группировку распишет,
тем проще им потом на бизнесменов наезжать. Слава впереди бежит, барыги уже
заранее боятся... Так что к этому мальчику нужно повнимательнее
присмотреться... Барон ведь его неспроста выбрал, он специально газетки-то
листал, приценивался, так сказать... И из всех журналистов выбрал именно
Серегина! Это ведь симптом, Володя... Михеев - вор со всеми вытекающими... А
если вору нравится, что и как пишет журналист, это, я тебе скажу, очень
странно... Наводит на определенные размышления... Так что давай торопиться
не будем, чтобы все не испортить напоследок, газетчика этого проверь как
следует. Пары дней тебе хватит?.. Ну вот, действуй. А потом уже и
окончательное решение примем...
Через два дня Колбасов докладывал Ващанову все, что ему удалось узнать о
журналисте Серегине:
- Как вы и предполагали, Геннадий Петрович, паренек действительно
непростой. Во-первых, он никакой не Серегин - это его газетный псевдоним. На
самом деле он Обнорский Андрей Викторович, шестьдесят третьего года
рождения, Ленинград, в восемьдесят шестом закончил восточный факультет ЛГУ,
по специальности - историк-арабист.
- Ишь ты! - удивился Ващанов. - А чего это его в журналистику понесло?
- Сложно сказать, - пожал плечами Владимир Николаевич. - У него в
биографии довольно много туманного... С восемьдесят четвертого года он
работал военным переводчиком, был в Южном Йемене, в Ливии, прошел
специальное обучение... В прошлом мастер спорта по дзюдо, чемпион
университета, неоднократный призер на чемпионатах города. В Ленинграде с
восемьдесят четвертого почти не бывал, только с октября восемьдесят пятого
по июнь восемьдесят шестого доучивался после командировки в Йемен - пятый
курс заканчивал... А потом вплоть до июня девяносто первого только во время
отпусков наезжал... Так что по линии Михеева все чисто, они просто физически
не могли нигде пересечься, да и времени для этого у них не было... И
интереса. Конечно, полностью исключить какой-то случайный контакт нельзя, но
его вероятность чрезвычайно мала... Что еще? Капитан запаса, так...
Несколько приводов в милицию у него было - по пьянкам, ничего серьезного,
всякий раз его кто-то оттуда вытаскивал. Дважды был женат, дважды разведен.
Детей нет. В девяносто первом году вернулся из Ливии - причем раньше, чем
официально заканчивался срок командировки. В личном деле в военкомате
почему-то причина досрочного возвращения не указана. Военком говорит, что
для уточнения всех этих тем нужно Генштаб запрашивать, но это нереально...
Они ничего не скажут... Так же как не будут рассказывать, чем на самом деле
занимался этот Обнорский-Серегин на своем Востоке.
- Ты думаешь, что он?.. - медленно спросил Геннадий Петрович, намеренно
не заканчивая вопроса - этого и не требовалось, Колбасов понимал все с ходу.
- Сложно сказать. Может быть, он не только переводил чего-то там... Но в
любом случае к нашему уголовному дедушке это никакого отношения не имеет...
В Генштабе такими темами не занимались... Да, вот еще что интересно: одна
его устойчивая связь - это некто Кондрашов Евгений Владимирович, бывший
капитан милиции, бывший старший опер из спецуры <Спецура - специальная
служба уголовного розыска, занималась раскрытием преступлений, совершенных
на территории СССР и России иностранцами, а также против иностранцев.>. Они
учились вместе, потом тоже постоянно связь поддерживали. В конце девяносто
первого года Кондрашов из органов уволился, сейчас, по оперативным данным,
занимается коммерцией и охранным бизнесом, примыкает к ментовской бригаде
<Ментовская бригада - в те годы некое неформальное объединение бывших и
действующих сотрудников правоохранительных органов, занимавшихся
обеспечением безопасности некоторых коммерческих структур. Часто ментовская
бригада действовала полубандитскими, а иногда и откровенно бандитскими
методами.>.
- Это интересно. - Ващанов почесал затылок и задумался. - Кондрашов,
значит... У него какие-то общие дела с Обнорским?
- Таких данных пока нет, - осторожно ответил Колбасов. - Просто они часто
встречаются, выпивают вместе, общаются, так сказать... Но вполне возможно,
что их связывает и еще что-то. Я к этому
Кондрашову давно хочу повнимательнее присмотреться - загулялся он что-то
на воле, ему давно уже в Нижний Тагил пора, ментяре ссученному...
Геннадий Петрович кивнул:
- Золотые твои слова, Вова... Ссученных давить надо. А те, кто ментовку
бросил и в бизнес ушел, они самые настоящие ссученные и есть. Товарищей
бросили - ради чего? Ради шкурного своего, научились чему могли - и привет,
вы, мол, там дальше воюйте, а мы не такие дураки... Я тебе скажу, что в
спецуре почти все такие гнилые, там через одного сажать можно - не
ошибешься... Ты займись этим Кондрашовым - может быть, и пригодится... Но
это позже, сейчас главное - со стариком дело до конца довести... Имей в
виду, Володя, ты - в резерве на повышение, так что...
Колбасов прижал правую ладонь к сердцу и преданно выкатил глаза.
- Геннадий Петрович, я... Я все что смогу... Вы же знаете, я всегда...
Ващанов улыбнулся и кивнул:
- Знаю, Вова, знаю. За то и ценю... Значит, говоришь, чист у нас Серегин,
не пересекался с Бароном? Ладно... Что ж, давай попробуем устроить ему
сенсацию, пусть встретится со стариком, поговорит. Глядишь, и мы заодно
что-нибудь интересное узнаем... Ты телефоны этого Обнорского пробил?
- Так точно, - с готовностью кивнул Владимир Николаевич и положил перед
подполковником листок бумаги.
- Так, так, - вздохнул Геннадий Петрович. - Где тут у нас его рабочий...
Ага... Сейчас мы его обрадуем.
Ващанов начал набирать цифры на телефоне и пояснил Колбасову:
- Я с ним знаком немного - виделись пару раз на гувэдэшных брифингах.
Въедливый паренек, вопро-|сы у него такие... все больше с подковырочкой, с
подтекстом... Алло! Серегина будьте добры... О! Не узнал вас, Андрей
Викторович, богатым будете... И вы не узна„те? Совсем хорошо, значит, я тоже
разбогатею... Ващанов моя фамилия, ОРБ, помните такого?.. Что?.. Радостно
слышать, спасибо... Да какие у нас дела - делишки в основном, а все дела у
прокурора... А как ваше "ничего" поживает?.. Понятно... Ясно... Угу... В
который раз ловлю себя на мысли о том, что наши профессии очень похожи: мы
гоняемся за преступниками, вы - за сенсациями, но и мы, и вы ищем, идем по
следу, так сказать... Что?.. Да, да, да... А я как раз по этому поводу и
звоню, да, памятуя вашу просьбу сообщить, если будет что-то интересное...
Нет, ну у нас интересное-то каждый день, но вы же сами понимаете - из
оперативных соображений просто не можем зачастую в прессу отдавать, чтобы
делу не повредить... Да... А тут одна тема появилась, возможно, вас
заинтересует, можно сказать, полный эксклюзив... Заинтриговал? Это хорошо,
интриговать мы любим... Что? Ах, и вы тоже интриган? Ну тем более тогда
только вам и больше никому.., В общем, взяли мы тут недавно одного вора в
законе... Слыхали про таких?.. Вот-вот, самого настоящего, заслуженного,
патриарха, можно сказать, воровского движения... Михеев такой - он же Барон,
он же Мефистофель... Не слышали? Ну что вы, старикан колоритнейший, он на
первую ходку еще до войны двинул, прошел чуть ли не все лагеря Советского
Союза, в свое время просто гремел... Сейчас? Да он на ерунде подзалетел, там
еще следствие идет, пока говорить что-то определенное трудно, но, вполне
возможно, старика выпустят вскорости - он уже больной совсем и вряд ли
представляет какую-либо опасность для общества... Да, да... Моя бы воля, так
я бы его сразу выпустил, чего мучить-то старого, но это следствие решает...
Да, так вот, пока этот Барон еще сидит, можно, если это вам, конечно,
интересно, интервью с ним сделать, побеседовать... Конечно, он же самая
настоящая энциклопедия ходячая по преступному миру... Интересно? Будет,
будет говорить, он, по-моему, даже сам хочет с журналистом встретиться -
знаете, конец жизни, нужно выговориться, высказаться... Если хотите -
исповедоваться... Да... Нет, в принципе, это, конечно, сенсация - вы же,
наверное, знаете, что воры-законники никому никаких интервью до сих пор не
давали... Да, да... Нет, только вам... Будете, так сказать, первым... Да ну
что вы, не стоит благодарности, дело-то, по сути, одно делаем... Когда? Да
хоть завтра, я думаю, никаких проблем не будет... Нет, он , не в Крестах,
его в спецбольницу перевели, я же говорю - старик очень плох, с легкими у
него что-то... Ну сами посудите, всю жизнь по лагерям да тюрьмам - откуда
тут здоровью-то взяться... Как конкретно? Я вам сейчас телефончик дам нашего
оперативника, который как раз делом этого Барона занимался... Записываете?
Колбасов Владимир Николаевич, тринадцатый отдел, а телефон... Знаете? А
откуда, если не секрет?.. Ах, вот так вот... Ну, я вижу, у вас разведка не
хуже нашей работает... Справочник-то этот - он, между прочим, для служебного
пользования... Надо бы выявить, кто его вам подарил, да разобраться как
следует... Да шучу, шучу, Бог с вами, Андрей Викторович, дело-то общее
делаем... Ага... Так вы где-то через полчасика Владимиру Николаевичу
звякните - он уже должен будет на месте быть, все и оговорите в деталях, а я
его тоже предупрежу... Все, договорились... С вашего гонорара - бутылка...
Шучу... Ну все, будьте здоровы, приятно было с вами пообщаться... Зашли бы
как-нибудь при случае, а то мы с вами только на брифингах и видимся...
Хорошо... Всего доброго!
Ващанов с треском опустил трубку на рычаг и перевел дух:
- Фу! Ну что, Вова, журналюга наш в полной боевой готовности, визжит и
подпрыгивает, готов хоть прямо сейчас с диктофоном прибежать... Кстати, у
него, оказывается, телефоны всех наших отделов есть... Какая сволочь,
интересно, дала ему наш справочник? Я же строго-настрого всем объявлял:
контакты с прессой - только через меня, только после санкции... То-то, я
смотрю, у этого Серегина в заметках иногда слишком много подробностей...
Сосет он кого-нибудь у нас, бля буду... Ладно, с этим отдельно разберемся...
Диспозиция тебе ясна, Вова? Колбасов неуверенно кивнул:
- В общих чертах, Геннадий Петрович. Хотелось бы, чтобы вы еще что-нибудь
подкорректировали... А здорово вы, товарищ подполковник, этого Серегина
"развели" - вам прямо в театре играть можно... Он вас, наверное, теперь
лучшим другом считать будет, благодетелем, так сказать.
Подполковник снисходительно улыбнулся:
- Каждый опер, Вова, обязан быть еще немножко актером... Ладно, сейчас
дуешь к себе в кабинет, ждешь звонка. Договариваешься на завтра прямо с
утра, чтобы не тянуть, потом утрясаешь все на Газа... Разговор старика с
журналистом возьмешь под личный контроль - мало ли...
Владимир Николаевич кашлянул.
- Мне при их беседе присутствовать? Ващанов подумал и покачал головой:
- Не стоит, пусть они себя посвободнее чувствуют... Надо их просто
деликатно проконтролировать, незаметно... Потянешь? Информация на сторону
уйти не должна... Пусть во врачебном кабинете поговорят, а ты рядом посиди,
в соседнем.
Колбасов кивнул и встал со стула.
- Ясно, Геннадий Петрович, там перегородки между кабинетами тоненькие,
фанерные, проконтролировать легко будет... Может, с техникой?..
- Нет, - твердо сказал Ващанов. - Просто личный контроль... Технику
заказывать не будем, ни к чему лишних людей в это дело посвящать. Просто
личный контроль. Действуй, Володя... Сейчас все в твоих руках... Сам
понимаешь... Как пообщаются - сразу мне доложишь. Ну, ступай с Богом.
Владимир Николаевич вышел из кабинета, а подполковник, оставшись один,
еще долго смотрел на лежащий перед ним лист бумаги с объективкой на
Серегина-Обнорского. Геннадий Петрович понимал, что игра за "Эгину" вступила
в решающую фазу, поэтому нервничал, что-то беспокоило его, казалось, что он
упустил нечто важное, существенное... Основания для тревоги, конечно, были.
Да, Барон - дичь, а Ващанов с Колба-совым - охотники. Но проблема
заключалась в том, что рядом ходили и другие звери с охотниками, и они ни в
коем случае не должны были узнать, что в лесу началась травля, - возникнет
много ненужных и опасных вопросов... Поэтому и возможности Ващанова,
несмотря на большую должность, были ограничены, он, например, никак не мог
заказывать по старику специальные литерные мероприятия (все такие заявки
строго документируются, они должны быть обоснованными), это оставило бы
следы и зацепки. А Геннадию Петровичу нужно было, чтобы все прошло быстро и
незаметно, "Ладно, поживем - увидим, - подумал Ващанов. - Утро вечера
мудренее..." Он сложил вчетверо лист с объективкой на Серегина, сунул его во
внутренний карман пиджака и начал собираться домой...
Для Юрия Александровича трехдневная пауза, наступившая после разговора с
Колбасовым, тянулась бесконечно долго, старик буквально не находил себе
места, плохо спал, и все чаще и чаще наваливались на него приступы тяжелого,
выворачивавшего наизнанку кашля. Барон горел словно в лихорадке, об Ирине он
думать себе запрещал, но все равно думал, вспоминал ее лицо, ее глаза,
которые любил сравнивать с глазами знаменитой ренуаровской "Актрисы"
<Имеется в виду картина Ренуара "Портрет артистки Жанны Самари", 1877
год.">... Старик уже не надеялся увидеть эти глаза воочию, по крайней мере
на этом грешном свете, и молил Бога только об одном - чтобы Он помог спасти
любимую женщину...
Утром четвертого дня, когда ожидание стало почтив физически нестерпимым,
Михеева вызвали из палаты.и отвели во врачебный кабинет.Серегина Юрий
Александрович узнал сразу, с порога, парень сидел за столом у окна и о
чем-то тихо говорил со склонившимся к нему Колбасовым. Заметив вошедшего
старика, опер выпрямился и разулыбался, словно профессиональный конферансье:
- Ну, Андрей Викторович, вот и наш герой, так сказать, прошу любить и
жаловать!
Журналист встал., с любопытством посмотрел на Барона и сказал:
- Здравствуйте. Меня зовут Андрей Серегин, я корреспондент питерской
"молодежки". Пишу в основном на криминальные темы...
Парень сделал еле уловимое движение, словно хотел пожать старику руку, но
потом удержался.
"Воспитанный, - с удовольствием отметил про себя Михеев. - Знает, что
старшим первыми руку не суют". Вор улыбнулся и протянул Серегину ладонь:
- Михеев... Юрий Александрович. Очень приятно. Мои криминальные темы уже
в прошлом...
Они пожали друг другу руки (старик отметил про себя, что пожатие у
журналиста хорошее - сухое, крепкое, но без демонстрации силы), а Колбасов
не преминул тут же вставить:
- Ну-ну, ты, Саныч, не прибедняйся... Так ли уж все и в прошлом? Есть еще
порох в пороховницах, не скромничай... Ладно. Вы тут располагайтесь,
беседуйте, вам никто мешать не будет... Сколько вам времени понадобится,
Андрей Викторович? Часа два хватит?
- Не знаю, - пожал плечом Серегин. - Как разговор будет складываться...
- Ну хорошо, - кивнул Колбасов. - Ограничивать вас мы не будем - в
разумных пределах, конечно... Я через пару часиков к вам загляну, проведаю.
Опер еще раз лучезарно улыбнулся, вышел в коридор и зашагал к лестнице.
Пройдя метров десять, Владимир Николаевич встал на цыпочки и, неслышно
ступая, вернулся к кабинету, смежному с тем, в котором остались Барон с
Серегиным. Колбасов осторожно открыл дверь, скользнул внутрь и сел на
приставленный к стене стул. Из-за перегородки доносились голоса -
приглушенные, но вполне различимые. Впрочем, у опера имелся и свой
"усилитель". Владимир Николаевич аккуратно приставил к стенке ободком
большую алюминиевую миску и привалился к ней правым ухом - способ был
надежный, хоть и дедовский, говорят, им еще во времена царской полиции
пользовались. Теперь голоса Обнорского и Серегина были слышны оперу так,
будто он сидел между ними. Колбасов поморщился - миска неприятно холодила
ухо, топили в больнице плохо, и Владимир Николаевич, ощутив озноб, плотнее
запахнул куртку. Плавными движениями, стараясь, чтобы миска не ерзала по
стене, опер извлек из внутреннего кармана блокнот с авторучкой и
приготовился к долгой работе.
Колбасов не верил, что Барон может сказать журналисту что-то интересное,
но Ващанов был, безусловно, прав, требуя тщательного личного контроля. Как
гласила любимая присказка Геннадия Петровича: "Лучше перебздеть, чем
недобздеть, а потом ходить и мучиться"... Владимир Николаевич постарался
устроиться поудобнее и подумал о том, что все-таки самое тяжелое в оперской
работе - это умение ждать и терпеть...
Барон и Серегин, оставшись вдвоем, разговор начали не сразу, они
некоторое время переглядывались, напоминая со стороны обнюхивающих друг
друга псов. Юрий Александрович отметил про себя, что парень держится
спокойно и естественно, хотя наверняка ему до этого с живым законником
общаться не приходилось. Но с вопросами набрасываться не торопится -
выжидает, предлагает старику первым начать. Что ж, грамотно...
Наконец Барон кашлянул и, еле заметно улыбнувшись, спросил:
- Вас, наверное, удивило, молодой человек, что я захотел встретиться с
журналистом?
- Ну.... в общем, да, удивило, - кивнул Серегин. - Удивило, что вы
согласились говорить, и то, что эту встречу разрешили, тоже удивило... Я
слышал, что воры в законе не дают интервью.
- Воры, - поправил Михеев, - или законники, или просто в Законе. Мы так
себя называли. А "воры в законе" - это уже менты придумали, мы так никогда
не говорим... Насчет того, что нам встречу разрешили, тут ничего
удивительного как раз нет. Вы расскажете о большом успехе нашей орденоносной
милиции - как же, сам Барон в тюрьме сидит... Не зря, стало быть, они пайки
с зарплатами получают...
Со стариком справились...
- Вы считаете, что вас посадили незаслуженно? - вскинул брови журналист.
- Давайте не будем об этом, - мягко улыбнулся Юрий Александрович. -
Наказаний без вины, наверное, не бывает... А подробности вы у опера
спросите, у Колбасова этого... Что же касается того, почему я захотел
говорить... Мне это сложно сразу объяснить... Вам, наверное, описали меня
как ужасного злодея и монстра?
- Нет, - покачал головой Серегин. - Если честно, то мне вас вообще почти
никак не описывали. Сказали: сам поговоришь - увидишь... Юрий Александрович,
вы не будете возражать, если я диктофон включу?
- Пожалуйста, пожалуйста. - Барон наклонил голову и остро глянул на
газетчика исподлобья. - Воры действительно не давали интервью... Но все это
в прошлом... Наш мир уходит, то, что сейчас происходит, весь этот бандитский
карнавал, мне очень сильно не по душе... Думаете, мне нравится этот
преступный мир? Ошибаетесь, молодой человек. Не нравится, причем очень
сильно... Раньше... Раньше да, были люди, которые умели и могли управлять
всем этим стадом... А сейчас... Сейчас идет сплошной беспредел, и почти не
осталось никого, кто бы смог в узду взять всех этих дебильных рэкетиров, эту
плесень розовую...
- Круто вы о них, - улыбнулся Серегин.
- А как же иначе? - хмыкнул старик. - Дебилы, они и есть дебилы, вдобавок
еще все и в армии советской служили, были там отличниками боевой и
политической подготовки... А теперь носятся по городу как безумные, и у
каждого придурка только одна мечта - где бы автомат достать... Общаться с
ними невозможно, потому что мозги не развиты, там по три извилины всего,
извиняюсь за выражение: "жрать", "ебаться" и "боюсь". Все, больше они ни о
чем думать не способны.
Журналист не выдержал и рассмеялся, а Барон остался абсолютно серьезным.
- На самом-то деле это все не так смешно, как кажется... Мы - в наше
время - по понятиям жили, старались головой думать, и при нас кровушка не
лилась рекой, как сейчас... Убийство было делом чрезвычайным, и серьезные
люди никогда на него не шли... Ну, почти никогда... Даже мента нельзя убить
было... А сейчас всем все равно, какую работу делать - мокрую, не мокрую, -
лишь бы схватить куСок послаще... Наши традиции уходят, их разрушают те,
кому выгоден сегодняшний беспредел.
- Вы считаете, это целенаправленно делается? - быстро спросил Серегин.
Юрий Александрович пожал плечами:
- Не знаю... Я вам одно только скажу: крепкий уголовный мир, со своими
законами и понятиями, с традициями и без беспредела, он возможен только в
сильной стране. А кому нужна сильная Россия? Да никому - ни Англии, ни
Франции, ни Америке... Им как раз слабая Россия нужна - спокойнее будет...
- Это точно, - вздохнул журналист, - Здесь я с вами полностью согласен...
Но ведь не считаете же вы, что всех этих беспредельщиков к нам западные
разведки засылают?
- Нет, конечно, - покачал головой Барон. - Они все наши, отечественные...
Другое дело, кто условия такие создал, чтобы все эти бакланюги позорные на
свет Божий повылезли... Вам, наверное, странно такие слова от меня слышать?
Действительно, я - вор, и криминала в моей жизни было достаточно... Но,
видите ли, я всегда полагал, что уголовный мир - он должен быть маленьким, а
не всепоголовным... Воровать и сидеть за это время от времени должны только
те, кому такое по судьбе положено. А сейчас - оглянитесь... Я не хочу ни на
кого намекать, но ведь нынче не крадут только те, кому на рабочем месте
взять нечего. При этом воров-то настоящих, профессионалов почти не осталось,
сплошные , крадуны какие-то... Им бы работать, но как на эту зарплату
прожить? Вот и катится этот снежный ком по России-матушке... И скоро за ее
границы выкатится... Знаете, мне иногда кажется, что скоро снова будет
железный занавес, только на этот раз его уже Запад установит из страха перед
нашим беспределом.
- И какой же выход? - спросил Серегин, доставая пачку сигарет. Видно
было, что парню очень хочется закурить, но он, очевидно вспомнив, что ему
рассказывали о болезни старика, смутился и быстро убрал курево обратно в
карман. - Да вы курите, не стесняйтесь, - махнул рукой
Юрий Александрович. - Мне тут таким дышать приходится, по сравнению с
этим немного табачного дыма - просто мелочь. Да и мне понюхать приятно
бывает - я уже давненько бросил, а все-таки тянет...
- Спасибо. - Журналист снова достал пачку "Кэмела", но сигарету не вынул.
- Я попозже, когда уж совсем невтерпеж станет...
Нет, положительно этот парень нравился Барону... Но все равно - сразу
говорить ему что-то нельзя, пусть попривыкнет, заинтересуется... Да и как
сказать-то? Наверняка ведь Колбасов разговор слушает... Хорошо еще, если
один Колбасов...
- Какой выход? - переспросил Юрий Александрович. - Лично мне кажется,
только один - жесткость и жестокость. Иначе ничего сделать нельзя будет. Вся
страна развалится и запылает, как при Николае Втором, которого почему-то
Кровавым прозвали, Какой же он Кровавый? Тряпка безвольная, упустил Россию,
твердости не проявил... Правильно сделали, что его расстреляли. То есть
семью-то, конечно, зря: жену, детей - это просто зверство какое-то, - а вот
самого Николая мне нисколько не жаль. Кстати говоря, у нас страна испокон
веку на костях строилась и только тогда вперед и двигалась, когда правитель
жесткость проявлял. Да сами посмотрите - и Петр Первый костями беглых наше
болото вымостил, и Йоська трупами зэков Беломорканал прокладывал... А БАМ?
БАМ-то Ленька тоже строил нашими, зэков-скими руками... Вы со мной не
согласны?
Серегин промолчал, видно было, что ему не очень понравилось, что сказал
старик насчет необходимой государственной жесткости. С другой стороны, скажи
старику, что не разделяет его точку зрения, он вообще замкнется, обидится и
не станет говорить. Сенсация сорвется... Все эти сомнения Барон легко
прочитал на лице парня и внутренне улыбнулся, ожидая ответа. Журналист
все-таки достал сигарету, закурил и, выпустив дым в сторону, наконец сказал:
- Не согласен, Юрий Александрович... Жестокость порождает только
жестокость... Конечно, бывают ситуации, когда ее надо применять... Но
жестокость как государственная идеология - это мы уже все проходили...
Пострадают и правые, и виноватые, и просто случайные люди... Мне кажется,
нужно людей воспитывать, вести просветительскую работу... Ну и одновременно
с этим, конечно, бороться с бандитизмом силовыми методами, но только на
законных основаниях, только гласно, только подконтрольно... А иначе
государство само превратится в такого же бандита-беспредельщика...
- Долго это - воспитывать-то, - усмехнулся Барон. - Пока до воспитуемого
дойдет - он воспитателя пять раз уделает... Неужели вам самому никогда не
хотелось быстро справедливость восстановить - как вы ее понимаете? Не
дожидаясь, пока так называемый государственный закон раскачается? Я читал
вашу заметку про оперка, который золотишко у граждан скупал... Вас же никто
не заставлял его подлавливать? Могли просто сообщить куда положено, чтобы
все шло законно и официально...
- Да, - невесело усмехнулся Серегин, - мог бы, конечно... Результат был
бы, наверное, такой же - капитан-то этот до сих пор работает в угрозыске,
ничего с ним не сделали, даже не наказали никак... А вот меня несколько раз
пытались на допросы дернуть... Да, ловко вы меня поймали, Юрий
Александрович, действительно очень часто хочется самому справедливость
восстанавливать и разных гадов карать по собственной совести... Но ведь я не
представитель власти, не государственный чиновник. С меня и спрос другой. Я
- журналист, работаю в независимой газете, принадлежащей трудовому
коллективу... Мне еще простительно бывает действовать по-партизански...
Журналист лукаво улыбнулся, и старик подумал, что парень-то, похоже,
действовал "по-партизански" не раз и не два, да и останавливаться, судя по
всему, не собирается... Юрию Александровичу Серегин нравился все больше и
больше. Барон специально подбрасывал ему разные дискуссионные темки -
смотрел, как прореагирует... Хорошо парень сказал насчет государственной
жестокости, Михеев и сам думал примерно так же, а все темы насчет Петра
Первого и Иосифа Виссарионовича прогнал нарочно, потому что, если бы
журналист с ним согласился, - тогда стоило бы еще очень хорошо подумать,
прежде чем довериться ему... Однако экзамен, о котором газетчик ничего не
подозревал, еще не кончился, вор хотел протестировать его еще глубже,
слишком уж велики были ставки в этой игре... Тем временем Серегин загасил
недокуренную сигарету, уселся поудобнее, подперев щеку рукой, и попросил:
- Юрий Александрович, расскажите, пожалуйста, о себе... О своем детстве,
о том, как и почему ваша судьба сложилась так, как она сложилась... Мы про
те времена мало знаем, а вы - очевидец... Ладно?
- Ладно, - кивнул Барон. - Я в последнее время сам часто детство
вспоминаю... Говорят, это перед смертью так бывает... Ну, с чего
начать-то... Родился в Питере во вполне приличной семье, и мои родители,
наверное, очень удивились бы, если бы узнали, какие финты начнет выкручивать
судьба с их сыном...
Юрий Александрович рассказывал спокойно и свободно, правда, сначала он
немного косился на диктофон, но потом словно забыл, что говорит под запись.
Барон описывал свою жизнь незатейливо и без прикрас, незаметно для себя
увлекся и начал вдруг вспоминать такие детали, которые, казалось, забыл
навсегда... Старик был хорошим рассказчиком, а Серегин - отличным
слушателем: парень слушал так, что ему хотелось рассказывать, иногда
журналист задавал какие-то вопросы или просто реагировал междометиями,
чувствовалось, что ему действительно интересно, интересен прежде всего сам
Михеев и его судьба и только во вторую очередь Михеев как материал для
сенсационной статьи... К слову сказать, умение хорошо слушать иногда бывает
более важным, чем умение хорошо рассказывать. Барона мало кто так слушал за
всю его долгую и страшную жизнь, разве что Ирина...
В отличие от газетчика оперуполномоченный Владимир Колбасов был
слушателем неважным (хотя умение слушать должно быть неотъемлемой частью
оперского искусства), ему было скучно и неудобно - ухо, казалось, намертво
прилипло к нагревшейся алюминиевой миске. С точки зрения опера, старик
ничего интересного не говорил, так, молол какую-то
ностальгически-философскую чушь... Тем не менее Колбасов добросовестно
помечал все, что говорил старик, скорописью в своем блокноте и время от
времени поглядывал на часы, торопил стрелки - скорее бы уж эти двое
закончили свою бодягу... Для него время тянулось медленно, а для Серегина с
Михеевым - наоборот, быстро. Барон заметил, что пролетело полтора часа,
только когда журналист вынул из своего диктофона девяностоминутную кассету и
вставил новую...
- Скажите, Юрий Александрович... - Серегин запнулся на мгновение, но
потом взглянул старику в глаза и решил все-таки задать свой вопрос:
- А вам не хотелось бы все переиграть в жизни? Ну, по-другому ее прожить,
если бы такая возможность выпала?
- Нет, - мотнул головой Барон, - Я сам задавал себе этот вопрос. Не хотел
бы я ничего переиграть. У меня была очень интересная жизнь, а главное - я
всегда был свободен, даже тогда, когда в этой стране про демократию с
гласностью еще и не слыхивали... Ну да, были у меня свои издержки - крытки
да зоны, там, спору нет, жизнь не сахар... Но зато я на воле жил так, как
хотел, мало в чем себе отказывал, и начальников надо мной не было... Я жил
интересно, понимаете, молодой человек? Интересно и так, как хотел... Нет,
жизнь у меня получилась. Был я счастлив, точно был... Любил, и меня
любили... Я много людей от смерти спас - мне ведь тоже приходилось приговоры
выносить, но не советские, а человеческие...
Журналист медленно кивнул и задал новый вопрос:
- А потерпевшие... Те, кого вы обносили, - вам никогда не было их жалко?
Юрий Александрович фыркнул:
- Этих-то? Я вас умоляю... На государево я никогда руку не поднимал... А
мои потерпевшие были жуликами еще почище меня, они сами людей обворовывали и
грабили, скапливали огромные ценности. А я имел интерес их этих ценностей
лишить... Был у меня один потерпевший, некто Кренц, скромный бухгалтер из
сберкассы... Я когда его квартиру посетил, мне дурно чуть не стало - как в
музей попал, честное слово... Но взял я у Кренца только две папки с орденами
архимандрита Киевского, а до остального даже не дотронулся - зачем даже
барыгу совсем-то раздевать? Пусть поделится с ближним долей малой - и
хватит... А Кренц себе еще наворовал бы, если бы через год после того дела
сосулька ему на голову не упала... Жулики - они ведь очень быстро снова
становятся жирными... И жалеть их нечего. Поверьте мне, нет у нас в стране
настоящих коллекционеров, потому что нельзя у нас было коллекционировать
предметы искусства без спекуляций, воровства и разных других подлостей...
Это просто невозможно было. Это и сейчас невозможно... Все самые известные
коллекции собирались на обманах и мошенничествах!
Барон разволновался и закашлялся. Серегин, внимательно глядя на него,
подождал, пока старик отдышится, и с какой-то странной интонацией
поинтересовался:
- Ну а кроме ваших... э-э-э... занятий было у вас в жизни еще что-то?
Любовь, женщины интересные?
- Женщины? - Юрий Александрович распрямился и сверкнул глазами совсем
по-молодому. - Еще какие! Вы, Андрей, даже не поверили бы мне, если бы я вам
некоторые имена назвал... Женщин было много... Я ведь не всегда был таким,
как сейчас, больным и старым... Правда, настоящая любовь у меня только, что
называется, под занавес случилась... Вы не думайте, что я по притонам с
марухами валялся... Жена у меня была такая, что любой бы позавидовал...
Искусствовед, умница, а глаза - глаза такие, что хоть картины пиши...
- Вы говорите, была? - Журналист посмотрел на старика с сочувствием. -
Она что, умерла? Простите, если я задаю бестактные вопросы...
- Не будем об этом, - ушел от прямого ответа старик. - Я теперь с моей
Ирой-лебедушкой только на том свете увижусь. Если он есть, конечно... Эх,
молодой человек, какой у нас с ней красивый роман был... Я ей долго не
говорил, кто я такой на самом деле, потерять боялся... А она меня, даже
когда все узнала, не бросила... Для нее, для Иринушки моей, люди как
картатины всегда были, а картины - как люди, столько она мне всего про
разную живопись рассказывала, даже про ту, которую сама ни разу не видела...
Помню, были мы с ней в Эрмитаже на выставке итальянского искусства
шестнадцатого-двадцатого веков из собраний музеев Милана... Тогда три
крупнейших миланских музея - Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Бре-ра и Галерея
современного искусства - около тридцати шедевров в Питер прислали... Ирина
встала перед "Венецианскими любовниками" Бордоне - и плачет... Я говорю:
"Что с тобой, родная?" А она: "Не могу смотреть, больно, как они о своих
картинах заботятся! В каком они замечательном состоянии! А у нас..." И
плачет... А как не плакать-то? У нас ведь в музеях прославленных такое
творилось и творится - не то что плакать, криком кричать можно! Российское
национальное достояние потихоньку тает - временем и людьми транжирится...
Юрий Александрович приблизился в разговоре к опасной зоне, он почти
физически ощутил, как напрягся где-то слушающий его беседу с журналистом
оперок Колбасов... Но Барону нужно было посмотреть, как прореагирует Серегин
на намек о больших хищениях в Эрмитаже.
- У нас. из запасников музейных еще лет тридцать безнаказанно красть
можно - в Эрмитаже, например, несколько десятков лет ревизии не было... Мне
самому не раз предлагали купить ворованное из Эрмитажа, но я краденых вещей
терпеть не могу, у меня дома всегда все только чистое было... И не только из
запасников тащат, кстати... Процентов тридцать из того, что в Эрмитаже
висит, никакие не подлинники...
У Серегина загорелись глаза.
- А конкретно? Вы можете назвать конкретно картины, какие-нибудь имена?
Юрий Александрович, ведь то, что вы говорите, это же настоящая сенсация!
- Нет, - покачал головой вор. - фамилий я называть никаких не буду... Это
не мой стиль... И вообще зря мы на эту тему свернули - у меня и сердце
что-то защемило снова... Не будет никаких сенсаций, считайте, что я вам
ничего не говорил...
Произнося эти слова, старик вдруг пристально посмотрел на журналиста,
потом коснулся пальцем своего уха, потом тем же пальцем показал на стену. У
Серегина в глазах мелькнуло удивление, но потом он понял и медленно кивнул:
- Ясно... Ну что же, не хотите - как хотите... Слухов-то про Эрмитаж
много ходит.
- Слухи - они слухи и есть, - сухо сказал Барон и вновь показал газетчику
на стены.
Серегин кивнул увереннее и вопросительно вскинул подбородок: мол,
понимаю, что сказать что-то хотите. Старик подтверждающе прикрыл глаза,
затем приложил палец к губам и наконец сделал рукой несколько вращательных
движений: дескать, говори, говори, парень, не замолкай.
- Собственно говоря... - протянул журналист, - я даже не знаю, как
поступить... Для одной публикации у меня уже материала, что называется, выше
крыши... А с другой стороны, вы действительно настоящая энциклопедия, и из
вас еще можно черпать и черпать...
- Всего все равно не расскажешь, - пожал плечами Юрий Александрович. - Да
и времени столько нам не дадут... Когда вы сможете материал к печати
подготовить? Я бы хотел просмотреть то, что в газету пойдет...
Произнеся эти слова, Барон снова прибег к языку жестов и мимики, пытаясь
донести до журналиста следующую информацию: я тебе скажу кое-что интересное,
когда принесешь материал на вычитку...
Серегин, казалось, понял, по крайней мере до него дошло, что старик хочет
сообщить ему нечто очень важное, но пока почему-то не решается... Газетчик
откашлялся и, прикинув что-то в уме, сказал:
- Расшифровка много времени не займет... Потом подредактировать немного
надо, скомпоновать... Со своим начальством я все утрясу завтра к вечеру, они
материал вчерне просмотрят, замечания выскажут... А послезавтра могу уже вам
все почитать принести...
- Договорились, - кивнул вор. - Только я обязательно прочитать все
должен, мало ли что ляпнул в ваш диктофон по неосторожности...
Серегин ответить не успел: дверь в кабинет без стука распахнулась - и на
пороге появился улыбающийся Колбасов. Барон, увидев, что правое ухо опера
явно краснее левого, тоже улыбнулся и незаметно подмигнул журналисту.
- Ну, как тут у вас дела? - спросил Владимир Николаевич. - Все
оговорили?
- Почти, - ответил журналист, выключая диктофон. - Может быть, еще
какие-то вопросы у меня возникнут, но их можно перенести на следующий раз -
когда я материал Юрию Александровичу на вычитку принесу...
- А зачем его вычитывать? - удивился опер. - Это что, обязательно?
- Конечно, - сказал Серегин. - Это положено по журналистской этике. Ну и
мне спокойнее, когда интервьюируемый уже распечатанный текст визирует своей
подписью...
Колбасов покрутил головой и хмыкнул:
- У вас прямо как у нас - тоже нужно протоколы подписывать... А когда
заметка готова будет?
- Материал, - поправил газетчик. - Я думаю, послезавтра к утру...
- Ага... - Владимир Николаевич пожевал верхнюю губу и вопросительно
глянул на Серегина. - А может быть, вы свой материал мне отдадите, а я его
Михееву отнесу - пусть подписывает... А?
Барон напрягся и внутренне похолодел - такого поворота он никак не
ожидал, весь его расчет строился как раз на том, что у него будут две
встречи с журналистом: одна пристрелочная, на которой Юрий Александрович
рассчитывал только посмотреть на парня вживую и заинтриговать его, и другая
- решающая, когда, собственно, и планировалось сказать Серегину главное...
Если, конечно, первая встреча не заставит изменить свое мнение о газетчике и
отказаться от рискованного плана вовсе...
- Нет, - твердо сказал Серегин, искоса взглянув на замершего Барона. - У
нас так не принято... По закону о печати положено лично при вычитке
присутствовать... Мало ли какие разногласия или неясности возникнут. Закон о
печати, которого Колбасов, естественно, не читал (а если честно, то и вообще
не знал о его существовании), ничего подобного не предусматривал, журналист
сказал последнюю фразу, чтобы придать убедительности своим словам, но
Владимир Николаевич спорить не стал.
- Ладно, положено так положено... Тогда вы послезавтра часиков в
одиннадцать утра прямо к центральному КПП подъезжайте - я вас встречу.
Пойдемте, Андрей Викторович, я вас провожу...
Серегин встал, попрощался с Бароном и вышел из кабинета за Колбасовым.
В коридоре газетчик обратился к оперу с вопросом:
- Владимир Николаевич, а вы можете как-то от-комментировать нынешнюю
посадку Михеева? Он сказал мне, что по этому поводу вы лучше него все
расскажете.
Серегин остановился, быстро вынул из кармана куртки диктофон и, поставив
его на запись, сунул Колбасову под нос. Оперативник посмотрел на машинку,
как кролик на удава, и, запинаясь, начал "комментировать":
- Ну, значит, Барон, то есть Михеев, он неоднократно судим и не имеет
ленинградской прописки... Он оказался замешанным в одну валютную махинацию.
И следователь, это самое, значит, принял решение избрать меру пресечения -***
Оперуполномоченный Колбасов вернулся и спецбольницу около полуночи.
Владимир Николаевич был голоден и зол, как сто чертей, его брюки
свидетельствовали о напряженных земляных работах, куртка на спине
разодралась - в подполе стариковского отстойника опер зацепился за какой-то
гвоздь... В тайнике Барона Колбасов нашел лишь коробку с тремя тысячами
долларов и двумя тысячами немецких марок, четыре фигурки с клеймом Фаберже,
старинные бронзовые часы, пять каких-то картин и папку с большим количеством
гравюр. Все это было здорово, особенно порадовала Владимира Николаевича
перекочевавшая в его карманы валюта, но "Эгины" - то не было, хоть и перерыл
безостановочно матерившийся опер весь подпол... Колбасов понял, что
проклятый старик его просто цинично кинул (версию об упомянутом Бароном
загадочном кореше, якобы знавшем про тайник, опер отбросил сразу: этот кореш
унес бы из отстойника все, а не одну "Эгину"), и, кипя злобой, поехал
обратно в Питер - ему не терпелось заглянуть Михееву в глаза и объяснить в
популярной форме, чем чреват обман оперативников ОРБ.
Однако в больнице Владимира Николаевича поджидал еще один неприятный
сюрприз. Он узнал, что примерно за час до его появления соседей Михеева по
палате встревожила неподвижность старика - они долго не решались потрогать
вора, а когда все-таки потрогали, оказалось, что Юрий Александрович мертв...
Тело Барона вынесли из палаты на зеленых больничных носилках уже при
Колбасове - застывшее лицо старика было торжественно и строго, но оперу
почему-то почудилась на губах трупа улыбка...
ЧАСТЬ II
ИНВЕСТИГЕЙТОР
Как и большинство нормальных ленинградцев, подполковник Ващанов не любил
ноябрь. А с чего его любить-то? Разве что за канувшие в прошлое ноябрьские
праздники... Это только в Союзе мог быть узаконен на государственном уровне
очевидный всем бред - праздновать годовщину октябрьского события в ноябре...
В ноябре в Питере почти не бывает солнца, дни делаются все короче и короче,
постоянно идет холодный дождь, на улицах слякотно, и пронизывающий ветер
носится по широким, но все равно угрюмым проспектам... Зимой, когда выпадает
снег, становится как-то легче, даже светлее, кажется, делается в городе, а
ноябрь - месяц окончательного увядания и умирания, в ноябре обязательно
начинается эпидемия очередной разновидности гриппа и все мерзнут - люди,
собаки, кошки, голуби, вороны, даже дома и то, кажется, мерзнут...
Но ноябрь 1992 года начинался для первого заместителя начальник ОРБ
особенно паскудно - именно в первый день этого самого не любимого Геннадием
Петровичем месяца Володя Колбасов принес своему шефу очень плохие новости:
на исходе последних - октябрьских суток в тюремной больнице умер Барон, из
которого так и не удалось выжать тайну местонахождения рембрандтовской
"Эгины". Сволочной старик назвал оперу за несколько часов до ухода в мир
иной координаты своего тайника, где якобы должна была храниться картина, но
Колбасов нашел там лишь пять не очень ценных холстов, гравюры да какие-то
часы...
Геннадию Петровичу после усвоения такой безрадостной информации стоило
огромных усилий воли сдержаться и не наорать на подчиненного. Но что толку
орать на Володю-то? Злость сорвать, конечно, можно, но виноватить молоток,
неожиданно ударивший не по гвоздю, а по пальцу... Себя надо винить, в первую
очередь себя... Колбасов ведь был лишь орудием, исполнявшим волю Ващанова,
парень очень старался и согласовывал с подполковником каждый шаг... Поэтому
Ващанов, выслушав унылый доклад опера, отпустил его с миром и начал думать,
как жить дальше.
От мыслей о предстоящем тяжелом разговоре с Антибиотиком у Геннадия
Петровича сделалось сердцебиение и неприятно забурлило в животе. У Виктора
Палыча принцип строгий - за провал темы отвечает тот, кому эту тему
поручили. Поиск "Эгины" Антибиотик повесил на Ващанова, значит, с него и
спрашивать надо... Хуже всего было то, что Геннадий Петрович догадывался,
какой Палыч вынесет вердикт: предложит реабилитироваться одним-единственным
способом - найти все-таки картину. А где же ее искать? Где?! Раньше хоть
реальная зацепка была - , Барон этот полудохлый, а сейчас все ниточки
обрублены, крутом тупик... Горько становилось при мысли о том, что старый
больной вор сумел-таки обыграть двух профессиональных розыскников. Хотя, с
другой-то стороны, матч ведь еще не закончился... "Эгина" где-то лежит, и
Михеев не мог унести эту тайну с собой на тот свет, он ведь знал, что
помирает, неужели из одного только упрямства решил холст не сдавать? Нет,
тут явно еще что-то кроется... Игра продолжается, правда, мяч по-прежнему у
кого-то из противников, только вот у кого? Гол Барон забить не смог, но
успел сделать, как выражаются спортивные комментаторы, точную передачу, а
потом лишь время тянул и отвлекал внимание пустыми финтами... А в это время
кто-то, никем не замеченный, шел к воротам Ващанова - подполковник не
сомневался в том, что, если "Эгина" где-то всплывет, если вся эта нехорошая
история начнет вылезать наружу, тогда большие неприятности будут не только у
Палыча с Монаховым (Палыч-то что, он, как всегда, выкрутится и от всего
открестится), но и у Геннадия Петровича лично... А стало быть, нужно
начинать думать уже не за совесть и не за деньги, а за страх...
Ващанов закрыл глаза, стиснул зубы и сосредоточился. К Палычу нельзя идти
с пустыми руками. Если не удалось "Эгину" найти - а Барон, падла, померев
вовремя, с крючка сорвался, - значит, нужно принести Антибиотику хоть
какие-то идеи, хоть какие-то мысли... Подполковник прокрутил в голове все
подробности разработки Михеева, достал записную книжку, полистал ее... Время
от времени в кабинет Геннадия Петровича заходили сотрудники, что-то
докладывали, приносили на подпись какие-то бумаги - он ни во что не вникал,
действовал словно механическая кукла, а сам думал об умершем Бароне и его
наследстве...
Лишь к концу рабочего дня у Ващанова в голове оформились несколько
конкретных направлений поиска.
Во-первых, нужно подать Антибиотику идею о пышных похоронах Михеева - с
уведомлением заранее в прессе. Воров вообще положено сейчас хоронить как
героев наступившего смутного времени. Палыч просто обязан достойно предать
земле прах Барона - патриарха воровской идеи... На погребение съедется
немереная толпа людей, из которых три четверти никогда Михеева в глаза не
видели, а половина даже не слыхали о нем ничего... Однако придут и те, кто
лично знал старика, - всех их придется проверять, а для этого надо будет
отфиксировать похороны с разных точек видеокамерами. А потом поработать с
видеозаписью... Если остались у Барона близкие друзья или родственники
(вроде он что-то такое про жену свою плел?), они обязательно придут на
кладбище. Обязательно... И всех их придется устанавливать и отрабатывать -
работа будет долгая и муторная, но сделать ее необходимо.
Во-вторых, нужно как следует пропасти журналиста Серегина. Как ни крути,
но он был одним из последних, кто разговаривал с Михеевым, к тому же старик
почему-то настаивал именно на его кандидатуре, когда выдумал всю эту тему с
интервью. Очень странную тему, кстати говоря... Колбасов утверждал, что
Барон с журналистом ни о чем таком не говорили, но ведь опер не имел
возможности визуально наблюдать за их беседой. Теоретически старик мог
успеть что-то шепнуть этому Обнорскому-Серегину... Логики и смысла в таком
варианте вроде бы нет, но, мало ли что могло взбрести в голову умирающему
вору... Значит, за газетчиком придется ставить ноги, а еще неплохо было бы
прилепить к нему глаза и уши... Ващанов вспомнил объективку на Обнорского и
снова почувствовал тяжесть в животе.
Темная лошадка этот журналист... И тот ли он на самом деле, за кого себя
выдает? Чем он занимался на своем Ближнем Востоке? Почему решил сменить
профессию? Геннадий Петрович не сомневался, что все советские граждане,
работавшие за границей, были в той или иной степени связаны либо с КГБ, либо
с ГРУ. Ну если не все, то почти все. А Обнорский был не просто переводчиком,
он был офицером, да к тому же с редким языком... А если работа переводчиком
была для него только легендой? Такой же, как нынешняя работа? Что, не может
быть такого? Еще как может, у Комитета не то что отдельные персоналии -
целые легендированные предприятия есть - в самых разных отраслях и сферах...
Подполковник вспомнил, как Серегин выглядит, как движется, как говорит...
Нет, от парня явно Комитетом припахивает, а этого в данной ситуации нельзя
не учитывать. Потому что если он хоть как-то связан с конторой, то
устанавливать за ним наружное наблюдение крайне рискованно: оно может быть
срублено контрнаблюдением, а потом начнется детальное выяснение причин
появления хвоста. И все упрется в Ващанова... Стало быть, нельзя за
Серегиным официальную наружку ставить и литер заказывать нельзя. Береженого
Бог бережет...
Геннадий Петрович так разволновался, что даже вспотел; всего, что
касалось Комитета, он боялся панически, это был какой-то генетический,
всосанный с молоком матери страх, знакомый многим советским людям, но у
подполковника за последний год он развился в настоящую манию... Нервы стали
ни к черту. Обидно-то как - чем больше денег появляется, тем меньше нервов
остается.
Ващанов закурил и подумал о том, что придется объяснять Виктору Палычу
невозможность или крайнюю нежелательность отработки Серегина руками ОРБ.
Значит, журналистом должны заняться .люди Антибиотика - тоже ничего
хорошего. Палыч ведь всех торопит-понукает, его отморозки хотят все
побыстрее да попроще закончить. Выкрадут парня, начнут потрошить... А если
так сложится, Серегина в любом случае кончать надо будет, скажет он что-то
или нет - без разницы... Нужно убедить Виктора Палыча в том, что этого
нельзя допускать ни в коем случае... Если парень комитетский, то из-за него
весь город наизнанку вывернут, да если и нет за ним никого - тоже ничего
хорошего не будет: из-за убийства журналиста пойдет такой резонанс, что всем
мало не покажется... Убойщики из второго отдела все вокруг Серегина ковырять
начнут, а он ведь, между прочим, и об Амбере писал пасквили, причем совсем
недавно... Будет формальный мотив... Нет, Палыч сам не дурак, должен понять,
что с этим Обнорским лучше как-то поделикатнее... По крайней мере сначала.
Кому нужны лишние проблемы?
Загасив в пепельнице вонючую "беломорину", Геннадий Петрович
сформулировал в голове третье, и по-следнее, из видимых на данном этапе
направлений поиска: нужно обязательно проверить общавшийся с Бароном
медперсонал в лазарете Крестов и на Газа. Умирающие часто поверяют свои
тайны врачам и медсестрам...
Поняв, что ничего большего пока выжать из усталого мозга не удастся
полковник вздохнул и начал собираться на выход.
Из уличного телефона-автомата он позвонил Антибиотику, который, сразу
узнав Ващанова, лишь сухо буркнул в трубку:
- Приезжай туда же, поговорим.
И все. Ни тебе "здрасьте", ни "до свидания"... Геннадий Петрович
догадался, что Виктор Палыч уже знает все неприятные новости, и, невольно
поеживаясь, стал ловить такси...
В "Домике егеря" подполковника действительно не встретили фанфарами,
хлеб-соль также не поднесли. Антибиотик, развалившийся в шикарном кожаном
кресле в своем кабинете, даже не предложил ему сесть - старик был хмур и
совсем неласков. Ващанов, встретившись с ним глазами, взопрел и машинально
подобрал живот - словно на ковре у генерала.
Виктор Палыч долго молчал, разглядывал подполковника, наконец сплюнул с
губы невидимую крошку и сказал тихо, почти шепотом:
- Ты, Генокок, где работаешь? В ОРБ или в мясной лавке?
Геннадий Петрович почел за лучшее ничего не отвечать и затаил дыхание, а
Антибиотик вдруг грохнул кулаком по столу и заорал, брызгая слюнями:
- Угробили старого?! Все дело угробили?! Тебе, блядь, не ордена носить,
тебе верблюдам хвосты заносить... Ты!!! Наломал дров - сам расхлебывать
будешь, гляди, если не расхлебаешь!!!
Ващанов незаметно перевел дыхание. Когда крик начинается, это не так
плохо, хуже, когда говорят негромко и безучастно - если на собеседника не
хотят эмоции тратить, значит, на нем уже крест постаВили. А так - проорется
старик, разрядится, быстрее успокоится... Геннадий Петрович кашлянул и с
подчеркнутой почтительностью бормотнул:
- Виктор Палыч, так ведь Барон раковым был... Антибиотик оборвал его
взмахом руки.
- А ты что, не знал об этом?! Я тебе что - не говорил? На тебя
рассчитывали, а результат где?!
Виктор Палыч выскочил из кресла и сам энергично ответил на свой
риторический вопрос:
- В пизде! Вот где весь результат!!! Еще такое выкинешь - будешь не в ОРБ
штаны протирать, а пойдешь участковым лямку тянуть! В самый говня-ный
участок!
Геннадий Петрович потупился и сказал виновато:
- Не все потеряно, я тут подумал немного... Антибиотик аж взвился:
- Немного?! Плохо, Гена, что ты много думать так и не научился! Все! Иди
работай! Срок тебе - две недели. Ступай!
И повернулся к Ващанову спиной, показывая, что аудиенция окончена.
Подполковник переступил с ноги на ногу, пожал плечами и повернулся к двери.
Когда Геннадий Петрович вышел из "Домика егеря", холодный ветер
беспощадно проехался по его пылающим ушам и швырнул в лицо колючие брызги.
Ващанов поднял воротник куртки, выматерился, закурил ненавистный "Беломор" и
поплелся на пустынное шоссе ловить попутку.
Антибиотик между тем расхаживал по кабинету и, постепенно успокаиваясь,
начал жалеть о своем срыве. Старик помассировал веки пальцами, посопел и
досадливо крякнул, понимая, что наорал на подполковника зря, - парень
старался, и не его вина, что размес картам судьба с похмелья делала. Это
.нервы все, нервы... Виктор Палыч вздохнул и подумал, что слишком давно он
по-человечески не отдыхал, а так нельзя, он ведь все-таки уже не мальчик...
Взять бы тайм-аут - недельку на Гавайях понежиться на песочке с тамошними
черножопенькими, оно бы и полегчало. Можно и Гену с собой для компании
прихватить... Хотя нет, это было бы уже перебором, зачем парня лишний раз
светить, его, наоборот, беречь надо...Антибиотик вздохнул и невесело
усмехнулся. О Гавайях и хорошем отдыхе он мечтал давно, но при этом сам
четко понимал, что мечты эти скорее всего еще долго будут только мечтами:
Виктор Палыч был самым настоящим трудоголиком и наивысший кайф ловил именно
с того, что он называл работой. Все остальное интересовало его гораздо
меньше, а вот делу, если так можно выразиться, бизнесу своему отдавался
полностью, без остатка, на отдых и развлечения у него времени практически не
оставалось. Да и как уехать куда-то надолго - все ведь посыплется, молодые
таких дел без него наколбасят, за год потом не разгребешь... Каждый день
ведь приходится десятки разговоров говорить, новые темы возникают, старые
продолжаются, все время нужно решения ответственные принимать, комбинации
строить, о будущем думать... На кого это все переложишь? Своих-то ребят, дай
Бог, в узде удержать. Время сейчас такое пошло - не до отдыха, упустишь
что-то, потом не нагнать уже будет...
Антибиотик выглянул из кабинета и махнул рукой своему телохранителю -
детине с нервным лицом и пустыми глазами.
- Гусь, - сбегай наружу, тут человек от меня ушел - вернуть надо...
Только вежливо и без грубостей. Он, наверное, на шоссе еще стоит.
Гусь равнодушно кивнул и побежал исполнять приказание.
Ващанов действительно еще не успел уехать и через пару минут снова стоял
в тихом кабинетике. Виктор Палыч на этот раз обласкал подполковника улыбкой,
приобнял за плечи, лично усадил в кресло и добродушно сказал;
- Ладно, Генуля, не дуйся на старика... Я тут вспылил немного - нервы
что-то пошаливать стали...
- Да что вы, Виктор Палыч! - замахал руками Ващанов. - Я и не думал
дуться... И вину свою с себя не снимаю...
- Ну и славно, - потер ладони Антибиотик. - Чего нам, действительно, друг
друга виноватить, давай о деле лучше подумаем. Дело-то ведь все равно делать
придется...
Виктор Палыч нажал на столе кнопку звонка - в кабинет немедленно заглянул
подобострастный халдей:
- Вызывали?
Старик пошептал что-то официанту на ухо, тот кивнул, исчез и возник снова
буквально через считанные минуты, неся в одной руке откупоренную бутылку
"Хванчкары", а в другой большую корзину, доверху наполненную разными
фруктами - грушами, яблоками, персиками, виноградом и - мандаринами. Красное
вино быстро было разлито в два бокала, а корзину халдей поставил на пол.
- Это тебе, - кивнул на фрукты Антибиотик, обращаясь к Геннадию
Петровичу. - Возьмешь домой, жену побалуешь...
Ващанов принялся благодарить, прижимая ладони к груди, но Виктор Палыч
жестом остановил его: не стоит, мол, за такие пустяки-то... Антибиотик любил
дарить корзины с фруктами своим людям - однажды он вычитал в какой-то
книжке, что так поступал Сталин, и решил взять этот красивый жест на
вооружение...
Виктор Палыч и Геннадий Петрович еще долго разговаривали - беседа была
негромкой и спокойной, и в конце ее настроение у старика явно улучшилось -
он лично проводил подполковника до выхода из ресторанчика и отдал
распоряжение охране отвезти своего гостя в город. После отъезда Ващанова
Антибиотик вызвал к себе массажистку Розу и улегся на диван. Пока Розочка
размягчала его тело сильными, тренированными пальцами, Виктор Палыч думал об
организации похорон Барона. Похороны любого законника - дело нешуточное,
потому что они должны символизировать единство и несокрушимость воровского
братства. Молодые и пристяжь на таких мероприятиях лишний раз убедятся в
значительности и всесилии отцов-лидеров, зримо ощутят могущество клана.
Конечно, нельзя избежать некоторых издержек - мусора будут все на пленку
снимать, кого-то обязательно задержат, - но издержки ведь есть в любом деле:
вот ведь хлеб режут - крошки остаются... А если учесть, что съемку проведут
под кураторством Ващанова - и вовсе не такие уж проблемы возникнут, чтобы о
них всерьез беспокоиться... Антибиотик решил выступить главным
организатором-распорядителем похорон Барона. По мнению Виктора Палыча, это
должно было, помимо всего прочего, еще и спроецировать на него авторитет
усопшего. Тех, кто знал истину об отношениях между Михеевым и Антибиотиком,
почти уже не осталось на белом свете...
Отпевание Барона проходило в Преображенском соборе. Юрий Александрович
покоился в гробу красного дерева с вычурной резьбой и позолотой.
Напомаженный и обряженный в дорогой черный костюм, он совершенно не был
похож на себя живого... На прощание с Бароном съехались воры из многих
регионов России, а те, кто не смог прибыть лично, прислали венки с
трогательными надписями на скорбных лентах. Из собора гроб, сопровождаемый
кавалькадой иномарок, повезли на Южное кладбище. Юрий Александрович был
настоящим вором - ни одного родственника у гроба, только кореша-бродяги да
свита Антибиотика. И все в белоснежных сорочках и темных костюмах.
Сам Виктор Палыч был собран и строг, на похороны он приехал на скромной
черной "Волге", которую, правда, сопровождали два "джипа-чероки" с охраной.
Перед тем как могильщики опустили роскошную домовину в холодную яму,
Антибиотик встал в изголовье свежевырытой могилы и произнес прощальное
слово, обращаясь к огромной толпе:
- Друзья! Братья! Сегодняшний день - день нашей скорби и траура! Мы
прощаемся с человеком, который для многих был учителем и отцом, строгим, но
справедливым. Больше его с нами нет, но он остался жить в наших сердцах, в
нашей памяти... Конечно, найдутся за нашими спинами и такие, которые сейчас
криво ухмыляются, радуются: мол, вот и еще один ушел... Но наша семья станет
еще сплоченнее, еще тверже в помыслах и поступках, ведь именно сплоченность,
как любил говорить безвременно покинувший нас Юрий Александрович, - это
лучший ответ на все кривые ухмылки... В семье случается всякое - и ссоры, и
даже обиды, но отец никогда не возжелает зла детям своим, ведь они его опора
и продолжение его помыслов... У хорошего отца не бывает плохих детей... Спи
спокойно, друг и отец, дело твое не будет попрано и опоганено, мы не забудем
тебя, и где бы сейчас ни была наша братва - все как один пронесут в своих
сердцах верность тебе и семье нашей... Земля тебе пухом.
Речь Виктора Палыча так тронула собравшихся, что один из молодых, видимо,
слабо разбиравшийся в похоронных традициях, даже попытался зааплодировать,
но его быстро одернули. В полной тишине Антибиотик наклонился к гробу и
поцеловал покойника в желтый лоб. За ним потянулись прощаться и остальные.
Вскоре застучали молотки, потом заскрипели лопаты и забарабанили по
лакированной крышке домовины тяжелые комья земли. Через несколько минут на
кладбище вырос новый холмик, надежно отгородивший мертвого Барона от тех,
кто пришел его хоронить...
Собравшиеся начали выпивать и закусывать прямо над могилой - благодаря
стараниям Виктора Палыча, и водки, и еды было вдоволь, хватило и на всех
загодя сбежавшихся нищих, ожидавших в сторонке до поры и немедленно
бросившихся к могиле доедать и допивать всю оставшуюся после отъезда
прощавшихся снедь. А потом ушли и нищие, кладбище опустело.
И тогда к свежему холмику подошел Андрей Обнорский, больше известный в
журналистских кругах Питера под псевдонимом Серегин. Андрей наблюдал всю
церемонию похорон, сидя за оградкой чьей-то могилы, расположенной в
нескольких десятках метров от места последнего упокоения Бсрона. Журналист
постоял молча перед новым надгробием, потом закурил сигарету, вынул из
кармана зеленой натовской куртки свернутую газету и положил ее на холмик.
Было очень тихо, поэтому, когда за спиной Обноп ского послышались чьи-то
легкие шаги, он быстп обернулся. Мимо шла какая-то немолодая женщина в
поношенном сером пальто и черном платке на голове У могилы Юрия
Александровича она чуть замедлила шаг. Столкнувшись глазами с Андреем,
опустила голову и молча направилась к кладбищенским воротам Серегин не сумел
толком рассмотреть ее, отметил только выражение глубокой скорби на сухощавом
лице. Но какое еще выражение лица может быть у человека на кладбище? Видимо,
женщина приходила навестить кого-то из недавно умерших родственников или
друзей...
Обнорский вздохнул, перекрестился и тоже пошел прочь. Выйдя за оградку
кладбища, он зашагал к оставленной неподалеку машине - "Ниве" песочного
цвета, которую называл вездеходом. Забравшись на водительское кресло, Андрей
запустил мотор и, ожидая, пока он прогреется, глубоко задумался...
Обнорский не любил кладбища, они нагоняли на него тяжелые воспоминания -
перед глазами вставали лица ушедших навсегда друзей и могила на
Домодедовском кладбище в Москве. Когда он в последний раз навещал Илью?
Месяцев пять назад., . Если не шесть... Работа отнимала все свободное время,
да это и устраивало Андрея. Чем больше было срочных, не терпящих
отлагательства дел, тем меньше мучила его память.
Прошло уже почти полтора года с тех пор, как Обнорский вернулся из Ливии.
Возвращение было безрадостным, и Андрей тогда решил начать новую жизнь -
сменить профессию, порвать с прошлым и попытаться забыть все, из-за чего
закончилась его офицерская карьера... Хотя - разве так бывает, чтобы все
забыть? Конечно, не бывает... Но память и боль можно глушить работой, если
окунуться в нее с головой...Именно это и постарался сделать Андрей в июне
1991 года, когда пришел к главному редактору ленинградской "молодежки" с
просьбой попробовать его в роли корреспондента. В газете к нему отнеслись
довольно настороженно - слишком уж экзотичная У него была биография, к тому
же рассказывать о своей прошлой работе Обнорский не любил, и новые коллеги
за глаза прозвали его комитетчиком. Андрей к этому был готов, понимал, что к
нему будут долго присматриваться, поэтому сжал зубы и начал пахать. Ему было
очень трудно: он ничего не смыслил в журналистике, а учиться совершенно
новому делу в двадцать восемь лет - это, конечно, не так сложно, как в
пятьдесят, но и не так легко, как в двадцать...
К тому же слишком много изменений произошло в стране, и в Ленинграде в
частности, за те годы, которые Обнорский провел вдали от дома, куда он
наезжал только в короткие отпуска, проносившиеся быстро и пьяно... Андрей
растерял почти все свои старые связи, восстанавливать же их по целому ряду
причин он не спешил. Обнорский вообще хотел попытаться стать новым, нет, не
новым - другим человеком, слепить свою судьбу сначала... Наверное, поэтому
он так и уцепился за псевдоним - даже представлялся везде только Серегиным и
в редакции приучил всех называть его только так, постепенно отвыкая от своей
настоящей фамилии...
Андрею нужно было учиться не только новой профессии, но и новой,
гражданской жизни, а советское общество к лету 1991 года уже претерпело
серьезные изменения и продолжало стремительно меняться буквально на глазах.
И далеко не все из этих изменений Обнорский принимал легко... В августе 1991
года в стране случился трагикомический фарс, который почему-то окрестили
путчем. Весь день 19 августа Анд-реи ездил по городу, убедился в том, что
никаких серьезных боевых действий в Ленинграде в ближайшее время не
произойдет из-за отсутствия нужных сил и средств, успокоился и с
любопытством наблюдал за своими коллегами, почти поголовно впавшими в
"броико-самоотверженный транс - в редакции все-Рьез обсуждались перспективы
штурма врагами демо-Ратии не только Мариинского дворца, но и "Лениздата", в
здании которого располагались почти все о новные питерские газеты. Слушая
эти рассуждения Обнорский еле удерживался от циничного смеха и попытался
было предложить соратникам не драматизировать ситуацию и разойтись по домам,
не оставаться в редакции ночевать, но сразу же осекся, потому что его едва
не заподозрили в симпатиях ГКЧП. Кое-кто даже вспомнил, что за неделю до
путча Андрей ходил в КГБ и брал интервью у начальника службы по борьбе с
терроризмом. Учитывая общеизвестное отношение КГБ к демократии, публикация
того интервью накануне "решающей битвы за свободу" была расценена как очень
странное, если не сказать больше, совпадение... Обнорский никому ничего
объяснять и доказывать не стал (как можно спорит! с явным бредом?), пожал
плечами и провел путчевь" дни и ночи в радении за демократию вместе с коллс
гами, наслаждавшимися романтикой "борьбы с тоталитаризмом".
С самых первых своих дней в редакции Андрей упорно сторонился любых тем,
связанных с политикой или международными отношениями, в вопросах культуры он
себя считал полным профаном, к спорту относился равнодушно, а сферу
экономики считал откровенно скучной, поэтому и писал только о криминале, тем
более что уголовные проявления в городе с каждым месяцем случались все чаще
и чаще...
Да и как им было не случаться? Преступность буквально захлестнула
развалившийся Союз. Обрушившаяся на страну свобода принесла с собой много
такого, чего честные граждане от нее совсем не ждали. Прыгающая, как
взбесившийся кенгуру, инфляция моментально сделала нищими миллионы людей,
доверчиво хранивших на счетах в сберкассах свои деньги, зарплаты не
поспевали за стремительно растущими ценами, производство сокращалось или
останавливалось вовсе, а нарождавшийся частный бизнес развивался как хотел -
законодательная база, которая должна была его регулировать, находилась,
мягко говоря, в зачаточном состоянии. К тому же милиция не смогла быстро
переориентироваться в новых условиях ей морально тяжело было защищать от
наездов расплодившихся во множестве рэкетирских банд те кто раньше был
известен как спекулянты и фарцовщики и кого с приходом демократии начали
почтительно величать российскими предпринимателями. В самих
правоохранительных органах также набира-риду явно негативные процессы.
Слабая техническая и законодательная оснащенность, низкие оклады и
идеологический хаос в головах офицеров всех уровней приводили к тому, что
начался мощный отток сотрудников в частные коммерческие структуры, с
удовольствием перекупавшие у государства профессионалов. Оставшиеся служить
ломали головы над древним вопросом - как прокормить семью, как поднять на
ноги детей... На официальное жалованье сделать это было практически
невозможно, поэтому люди в погонах все чаще и чаще занимались
совместильством, искали какие-то халтуры и приработки на тороне... Все это
не могло не привести к чудовищ-юй коррумпированности правоохранительных
органов: известно ведь, что музыку заказывает тот, кто за нее платит...
Таким образом, объективные условия складывались так, что ряды тех, кто
вроде бы должен был бороться с преступностью, редели и качественно слабели,
а вот противная сторона недостатка в кадрах как раз не испытывала...
Бандитское ремесло становилось престижным и модным, крепких молодых людей,
не знавших, куда применить силы и как реализоваться в новых условиях, с
готовностью рекрутировали преступные группировки - и очень часто в них
попадали те, кто еще пару лет назад очень удивился бы, если кто-нибудь
предрек бы им уголовную карьеру Деморализованная и нищая армия, например,
становилась постепенно настоящей бандитской "кузницой кадров" - офицеры
увольнялись на вольные хлеба табунами, и далеко не все смогли найти себя на
гражданке...
Вот это Обнорский видел, а если не видел, то чув-овал, когда носился по
городу, который пугающе ялся с невероятной быстротой. Нет, Андрей вовсе не
скорбел о падении коммунистической системы - переживать за нее у него не
было никаких оснований "большевиков" Обнорский очень не любил, - но он не
мог понять только одного: почему одновременно с уничтожением строя нужно
разваливать государство? Неужели нельзя было сделать все как-то умнее,
грамотнее, честнее, в конце концов? И Андрей не находил ответов на эти
мучившие его вопросы, а посоветоваться ему было, по большому счету, не с
кем...
В сентябре 1991 года ему предложили работу в уголовном розыске - в
спецслужбе. Случилось это при довольно курьезных обстоятельствах. Однажды
Обнорский шел по Невскому и натолкнулся на большую группу американских
туристов - видимо школьников или студентов, потому что средний их возраст не
превышал, судя по внешней сопливости, девятнадцати лет. В центре группы
выделялся некий прыщавый пацанчик, нацепивший поверх свитера с красной
надписью "Остановим секс-шовинизм!" советский офицерский китель с
полковничьими погонами (армейскую атрибутику давно уже продавали в городе
открыто - и у Петропавловской крепости, и у Катькиного садика...).
Припогоненный янки визгливо хохотал и высоко вскидывал голенастые ноги в
длинных шортах, изображая парадный шаг, остальная группа очень радовалась
этому представлению. Вообще в те дни лица иностранных туристов резко
контрастировали своим лучащимся оптимизмом с угрюмым видом горожан...
Андрея от увиденной сцены всего аж заколотило, он не так давно сам снял
офицерские погоны и спокойно смотреть, как глумится над ними какой-то сынок
алабамского фермера, не мог. Ну и опять же с нервами у Обнорского после
возвращения из Ливии обстояло не сказать, что все в полном порядке... В
общем, его реакция на увиденное действо была, наверное, не совсем
адекватной. Бешено сверкая глазами, Андрей шагнул в стайку туристов,
вытряхнул прыщавого гостя города из кителя и, что-то матерно рыча, отодрал
от казенного сукна погоны. После этого швырнул мундир, превратившийся в
обычный длинный пиджак, в лицо американцу и хрипло сказал по-английски:
Не дорос ты еще до полковника, цыпленок!
Разжалованный" на мгновение остолбенел, а потом вдруг визгливо заголосил
с ярко выраженным южноамериканским акцентом, указывая на погоны:
- Вы не имеете права, я это купил, это моя собственность!
- Собственность?! - У Обнорского потемнело в глазах, он ухватил левой
рукой долговязого туриста за шиворот. - Я тебе сейчас покажу собственность,
засранец!!
Однако, слава Богу, "показать" Андрею ничего не дали невесть откуда
вынырнувшие крепкие ребята в штатском. Позже выяснилось, что это были
оперативники спецслужбы угрозыска - они пасли группу, охотясь на питерских
карманников, любивших чистить на Невском карманы и сумки доверчивых
иностранцев.
Обнорского забрали на Лиговку, 145, где сначала попытались сгоряча
навесить на него грабеж, но потом, после того как Андрей успокоился и
рассказал, что он бывший офицер и к тому же приятель и однокурсник старшего
оперуполномоченного спецслужбы Евгения Кондрашова, все устаканилось. Минут
через сорок появился и сам Женька (после возвращения Андрея из Ливии они не
виделись), и задержанный превратился в гостя, а чуть позже и в
собутыльника... Как-то сам собой завертелся разговор о том, кто что делает и
где работает, а зашедший к операм на огонек начальник Кондрашова после
третьей рюмки предложил Андрею подумать насчет работы в уголовном розыске.
- Нам такие парни нужны, - серьезно сказал он, закусывая "Русскую" куском
черствого сыра. - Офицер, языки знаешь... Бросай, к маме, свою газету, иди к
нам!
Обнорский взглянул на Кондрашова, но Женька почему-то отвел глаза в
сторону. Андрей пожал плечами и обещал подумать...
Когда посиделки закончились, Обнорский с Кон-Арашовым вышли на улицу и
медленно направились к метро. Андрей спросил приятеля, что тот ему
посоветует насчет сделанного предложения.
- Не знаю, - хмуро ответил Женя. - Еще год, даже полгода назад я бы сам
тебя начал уговаривать к нам идти. А теперь... Не знаю... Я сам уходить
собираюсь.
- Ты?! - поразился Обнорский, всегда считавший Кондрашова, закончившего
престижный восточный факультет и вопреки воле родителей ушедшего в милицию,
фанатом розыска. - Куда?
- Не знаю, пока думаю, варианты разные есть, - уклончиво ответил Женя. С
ним явно что-то происходило. За то время, что ребята не виделись, Кондрашов
сильно изменился - из веселого, энергичного, уверенного в себе и в то же
время добродушного, юморного парня он превратился в угрюмого мужика с
жестким и грустным взглядом, казалось, его постоянно гнетет какая-то боль
или воспоминание о боли. - Понимаешь, - продолжил Женька, закуривая
сигарету, - надо быть честным перед самим собой... Если я мент, если служу
государству Российскому, то, как человек государственный, нигде больше
чего-то делать и получать какие-то деньги не должен... Все правильно, я
цепной пес, который должен служить хозяину-государю... Но что делать псу,
если хозяин то ли помер, то ли пьяный лежит, еды не дает и цепь мою не
смазывает? Либо подыхать, либо цепь перетирать - да в лес к волкам
подаваться... Авось не разорвут... Да ладно, ты не обращай на меня внимания.
Скажи лучше, почему знать о себе не давал, когда в Союз вернулся? Как с тем
делом, по которому ты меня из Ливии помочь просил?
Андрей смутился и забормотал что-то маловразумительное про занятость
трудоустройством и нехватку времени, ему не хотелось объяснять Женьке все
нюансы... По возвращении Обнорский специально как бы оборвал старые связи с
теми, кто был ему достаточно дорог, подозревая, что "контора Сектриса" может
продолжать за ним наблюдение. Подозревал - и не хотел подставлять друзей. Но
естественно, объяснять все это Кондрашову он не стал...
После той случайной встречи приятели снова начали видеться. От
предложения Женькиного начальника Андрей вежливо отказался, но в спецуре все
равно стал своим человеком, Кондрашов перезнакомил Обнорского чуть ли не со
всеми операми своего управления и со многими толковыми ребятами из других
милицейских служб. Для журналиста Серегина эти знакомства стали просто
неоценимым подарком, потому что через такие неофициальные контакты Андрей
часто получал очень интересную информацию, такую, какую никогда не выдал бы
пресс-центр ГУВД...
Одновременно с милицейско-оперскими контактами расширилась и иная
информационная база Серегина: оказалось, что очень многие старые друзья
Андрея по спортзалу (точнее, по татами) подались, как они выражались, в
"неформальные силовые структуры", и кое-кто из них даже преуспел на новом
поприще, постепенно поднимаясь в сложной "табели о рангах" питерской
братвы... Но это для кого-то они стали крутыми и навороченными бандюгами, а
Андрей помнил их как своих ребят, с которыми вместе выматывался на
тренировках и получал травмы на соревнованиях... Спорт очень сближает людей.
Обнорский получил даже несколько предложений от бывших дзюдоистов поработать
в их новых командах за приличные деньги, однако и от этих вариантов
отказался. Новая работа дарила Андрею ни с чем не сравнимое ощущение личной
свободы, недаром ведь говорят, что журналистика - это прежде всего образ
жизни, а уж потом только ремесло...
Его отказы не обидели старых приятелей, они с уважением отнеслись к
выбору Обнорского, хотя и не совсем понимали его... Андрей постепенно
приобрел довольно много знакомств в бандитской среде, он никогда не скрывал
того, что работает журналистом, и отношения с теми, кто "отдербанивал от
барыг долю малую", строил по простому принципу: у вас своя Дорога, у меня -
своя, я не мент, стучать на вас не собираюсь, но я газетчик и пишу как раз о
той сфере, в которой вы работаете, поэтому что можете - расскажите, о чем не
хотите говорить - не надо... КстаТи, рассказывали Обнорскому много, правда,
рассказы эти касались в основном общих понятий жизни питерских бандитов,
детали конкретных преступлений ему, конечно, не раскрывали. Более того,
Андрей заметил, что у очень многих представителей городской братвы есть
желание высказаться, выговориться, быть понятыми, в конце концов... Конечно,
эти свои контакты Обнорский старался не афишировать, что, кстати, совпадало
с желанием его собеседников...
Постепенно Андрей "погрузился в тему", и его газетные материалы
становились все более содержательными, и в этом немаловажную роль играло то
обстоятельство, что он как бы имел возможность сравнивать подходы к одним и
тем же проблемам с двух противоположных сторон... Да и в редакции
мало-помалу к Обнорскому привыкли, перестали сторониться, и оказалось, что
среди журналистов очень много толковых ребят, у которых было чему поучиться.
Правда, Андрей все равно относился к большинству своих новых коллег как к
детям малым - виной тому был его не очень веселый жизненный опыт. У
Обнорского было просто другое видение жизни.
В личной жизни Андрея ничего особо значительного не происходило, с
Виолеттой вскоре после возвращения он оформил официальный развод. Церемония
расторжения брака не вызвала у Обнорского никаких переживаний, в душе все
давно отболело и перегорело, поэтому он даже удивился, когда бывшая жена
(сама, кстати, настаивавшая на разводе) после проставления официальных
печатей в их паспортах вдруг всплакнула... Пойми этих женщин...
Новые серьезные романы как-то не возникали. Нет, он, конечно, не был
монахом, да и журналистская среда была довольно раскрепощенной в сексуальных
вопросах, к тому же Обнорский, как человек новый и немного загадочный, явно
обращал на себя внимание коллег противоположного пола... Но все постельные
знакомства не переходили в более серьезную стадию, и в основном из-за
стойкого сопротивления этому самого Андрея. Он слишком привык к одиночеству,
чтобы снова пытаться связать с кем-то надолго свою жизнь...
С коллегами-мужчинами Обнорский поддерживал ровные отношения, у него
появилось много приятелей, но - тоже до определенной черты, отделяющей
приятельство от настоящей дружбы... Наверное, те, кому довелось терять
близких людей, могут понять состояние Андрея - он подсознательно боялся
привязаться к кому бы то ни было, помня, какую страшную боль можно ощутить
от утраты друга или любимой... Поэтому единственной сферой, куда можно было
окунуться с головой, оставалась работа - ею Обнорский и жил, регулярно
засиживаясь в редакции до глубокой ночи.
Незаметно пролетел год. Андрей постепенно набирался опыта, учился писать
и систематизировать получаемую информацию, приобрел даже некоторую
известность и, в общем, был вполне доволен жизнью... Его "творчество",
правда, оценивалось неоднозначно: кто-то считал, что Серегин в своих
материалах защищает бандитов, кто-то, наоборот, полагал, что он настроен
слишком проментовски. На самом же деле Андрей старался не вставать ни на
одну сторону, пытаясь найти собственную точку зрения: он быстро понял, что и
среди сотрудников правоохранительных органов, и среди братвы все люди очень
разные - и там и тут были и откровенные подонки, и нормальные, в общем-то,
мужики... И далеко не всегда человек знает, куда его заведет судьба. При
этом Обнорский, конечно, понимал, что в криминальных структурах Питера очень
много особей, вообще не подпадавших под определение "человек", они скорее
были просто нелюдями - в милиции такие тоже встречались, но намного реже...
Мало-помалу Андрей вошел в новый ритм и уже не мыслил своей жизни без
газетной текучки. Терапия интересной работой благотворно влияла и на его
нервную систему - йеменско-ливийские кошмары снились все реже, поэтому
постепенно отпала необходимость глушить память и тоску алкоголем. Да и
некогда было особо предаваться воспоминаниям...
В начале 1992 года Обнорский вместе с еще четырьмя парнями из своей
редакции организовал агентСтво журналистских расследований - эта сфера
журналистики интересовала его давно, еще с тех пор, как попалась ему однажды
в 1989 году в Бенгази книжка Грегори Макдональда "Флетч", в которой
увлекательно, с юмором рассказывалось об удивительных приключениях
американского репортера-инвестигейтора...
Оказалось, что в Питере тем для расследований - просто море бескрайнее, и
практически никакой конкуренции не было, потому что методике расследований
советских журналистов никто не обучал: в прежние времена, видимо, считалось,
что пресса должна заниматься совсем другими делами, а для расследований
существуют органы... Органы действительно всегда знали много, однако
делиться своими знаниями с широкой публикой не любили, а эта самая публика
просто жаждала узнать истинную подоплеку многих волновавших ее вопросов...
Успех пятерки питерских инвестигейторов был предопределен абсолютной
незаполненностью "экологической ниши". Конечно, не удалось избежать
многочисленных ошибок и просчетов. Собственно говоря, объединились они в
некое подобие единой структуры достаточно случайно: просто два редакционных
"криминалыцика", два "политика" и один "вольный обозреватель" однажды
разговорились в буфете и вдруг обнаружили, что многие разрабатываемые ими в
индивидуальном порядке темы удивительным образом пересекаются, а эти
пересечения позволяют на очень многие вопросы взглянуть совсем по-другому...
Консультации между журналистами, неожиданно для себя изобретшими велосипед,
были продолжены, а потом Обнорский, имевший по прошлой работе некоторые
навыки систематизирования информации и аналитического ее осмысления,
предложил объединиться и работать вместе "бригадно-вахтенным" методом...
Результатом стало появление целой серии скандально-сенсационных материалов,
вызвавших в городе настоящий бум.
Журналистам, конечно, очень повезло - до кое-каких деталей они смогли
докопатъся только потому, что почти никто не воспринимал их сначала
всерьез...
Редакционное начальство отреагировало на их успех достаточно
прагматически и начало буквально требовать от агентства регулярных
(желательно еженедельных) расследований. При таком режиме работы, ясное
дело, ребята начали выдыхаться, потому что не выращиванием репы занимались и
не могли сдавать урожай в гарантированно установленные сроки...
Расследование - дело тонкое и деликатное, сравнимое скорее с рыбалкой, где
никогда нельзя сказать заранее, клюнет рыбка или нет, очень многое от удачи
зависит... Конечно, при этом еще необходимо знать места, где эта рыбка
водится, да и снасти хорошие нужны...
"Рыбные" места журналисты знали, не все, конечно, но многие, а вот со
"снастями" дело обстояло значительно хуже. Вся их техническая оснащенность
заканчивалась на уровне дешевеньких диктофонов, а о какой-то специальной
технике или компьютерном обеспечении даже говорить не приходилось.
Обнорский пытался было объяснить главному редактору, что вести
расследование без должного технического и материального обеспечения не
просто тяжело, но и методологически не правильно, что агентству нужны некие
средства для расширения базы источников информации и для должного
фиксирования этой информации, но... Ответ был потрясающим:
- За деньги, с оборудованием кто угодно может сенсацию раскопать, а вот
вы попробуйте это по-другому сделать - с одной только головой и авторучкой!
Вот тогда честь вам и хвала.
Обалдевший Андрей вышел из кабинета в полной прострации и больше
поднимать вопрос об особом оснащении не пытался, хорошо усвоив мудрую
восточную пословицу: никогда не рассказывай степнякам о горах, а горцам о
степях - наживешь врагов...
На энтузиазме и молодом задоре - агентство расследований
профункционировало около полугода, а потом случилось то, что должно было
случиться, - начался кризис. Он был абсолютно закономерным: работали ребята
много и тяжело, а результатом месячной, к примеру, пахоты становилась статья
строк в пятьсот, что составляло лишь треть месячной нормы строкажа... А
гонорары, между прочим, начислялись по тем же самым расценкам, что и
корреспондентам допустим, отдела спорта или культуры, которые в силу большой
доступности информации успевали не только выполнять норму, но и
перевыполнять ее. Все равно как если бы землекопу, долбящему гранитную
скалу, платили за кубометр выработки столько же, сколько человеку, копающему
яму в черноземе...
Заработки у ребят резко упали, к тому же далеко не все начальники могли
понять и принять такую простую истину, что не всякое расследование бывает
успешным, иногда упираешься в глухой тупик, из которого выход если и
найдется, то очень не скоро, и никакой трагедии в этом нет, как нет ни
одного механизма, работающего со стопроцентным коэффициентом полезного
действия.
Вдобавок журналисты агентства элементарно вымотались и устали - и
физически, и психологически. Второй аспект усталости был даже более
страшным, чем первый, колоссальное нервное напряжение не могло не сказаться
на отношениях внутри группы... Ребятам ведь угрожали письменно и по
телефонам, порой они обнаруживали за собой слежку, а однажды, надевая в
редакции в своем кабинете куртку перед уходом домой, Обнорский нашел в
кармане невесть откуда взявшийся пакет с анашой...
Их подстерегала еще одна опасность, уже с другой стороны, незаметная до
поры, как проникающая радиация: члены группы сталкивались и работали в
основном с негативной информацией, имели дело с самыми мерзкими и гнусными
формами проявления человеческой натуры, и этот зараженный отрицательной
информацией поток каждый день проходил через их мозги, незаметно воздействуя
на психику. Они постепенно становились раздражительными, угрюмыми,
озлобленными... Они все меньше и меньше замечали хорошее в людях, им
казалось, что весь Питер просто переполнен льющимся изо всех щелей дерьмом
(сотрудникам милиции хорошо знаком этот синдром, когда молодые и слишком
рьяно взявшиеся за дело сотрудники чуть ли не в каждом начинают подозревать
пеступника). Если этот синдром вовремя не снять, он ЮЖРТ привести к очень
печальным последствиям... Однако в России издавна для преодоления стрессов
простому человеку было доступно лишь одно средство - водка, которая давала
временное облегчение, а в целом еще больше расшатывала нервную систему...
Ребята начали ссориться, обвинять друг друга в неудачах, работа
застопорилась, и к середине сентября 1992 года агентство фактически
развалилось - каждый постепенно вернулся к тому, чем занимался до февраля,
хотя какое-то время в газете еще появлялись статьи с броским клише
"Агентство расследований представляет". Однако теперь расследованиями
зачастую назывались такие материалы, которые на самом деле никакого
отношения к этому жанру не имели...
Андрею в сложившемся кризисе пришлось в чем-то легче, чем коллегам, а в
чем-то тяжелее. Легче потому, что не так сильно ударило по нему падение
заработка, в Ливии ведь Обнорскому платили в твердой валюте, причем платили
неплохо, и у него лежало в загашнике несколько тысяч долларов, которые он
понемногу тратил. К тому же Андрею довелось уже многое пережить в то время,
когда он работал военным переводчиком, и тогда он едва не сломался, но
все-таки не сломался, а следовательно - закалился.
Объективно он понимал, что творилось с группой, но помочь реально ребятам
не мог. Он пытался разговаривать с коллегами - со всеми вместе и по
отдельности, но слова - это только слова... А поскольку Андрей играл роль
неформального лидера в агентстве, то и переживал его развал болезненнее
остальных, в этом смысле ему, конечно, было тяжелее, он считал себя
виноватым в том, что хорошая идея так быстро изжила себя...
Обнорский снова замкнулся, совсем почернел от хронического переутомления
и продолжал заниматься "Режними темами практически в одиночку - лишь время
от времени ему помогал Сашка Разгонов, быв-чи в газете до появления
агентства вольным обозревателем. Между тем в редакции уже начали шептаться
за спиной Андрея (а иногда и не за спиной), что Серегин-де исписался, что
ничего интересного он уже не выдает, что темы его мельчают, и в этих
шепотках, конечно, доля правды была... Андрей нервничал, метался, но, как
всегда бывает в таких ситуациях, ему еще и не везло (не может же везти
бесконечно!) - обман следовал за обманом, начальство хмурилось,
журналистский рейтинг падал...
Андрей и сам уже начал терять веру в себя и в свои силы и от таких
настроений даже чуть было не запил вчерную, как в прежние времена... Трудно
сказать, что его удержало от того, чтобы пойти по хорошо знакомому пути -
начать топить в стакане свои обиды и неудачи... Замелькали в его голове и
мысли о том, что, может быть, не поздно еще снова поменять профессию -
предложения и от ментов, и от бандитов продолжали время от времени
поступать... Но и он все-таки барахтался и, когда совсем тоскливо делалось
на сердце, сжимал зубы и упрямо повторял про себя: "Человек не побежден до
тех пор, пока сам не сдался, пока не признал свое поражение..." Но и эта
медитация-аутотренинг помогала мало.
21 октября - в годовщину их с Ильей возвращения из Южного Йемена -
Обнорский пошел в церковь. С Богом у Андрея были довольно любопытные
отношения - в Спасителя и Творца Обнорский безусловно верил, в церковь
ходил, особенно когда на сердце тяжело было, но постов не соблюдал и со
священниками не общался, не исповедовался и объяснял сам себе свое
нелогичное поведение вычитанной когда-то в Писании фразой: "Не служите
Господу руками". Андрей понимал ее так, что каждый должен носить храм прежде
всего в душе своей и что к Богу можно и позволительно обращаться без
посредников, и он, мудрый и добрый, все поймет...
В маленькой церквушке на Охтинском кладбище Обнорский купил три свечи и
поставил одну Николе-угоднику, считающемуся покровителем моряков и
путешественников, другую - перед иконой Казанской Божьей Матери и третью -
на поминальник, туда, где ставят свечи за упокой... Укрепив последнюю свечу,
Андрей закрыл глаза и мысленно попросил: "Илья, Назрулло... Покойники мои
дорогие... Помогите мне, ребята! У меня ничего не клеится, а мне сейчас
очень нужна удача, чтобы на ноги окончательно встать... Сил уже нет совсем,
боюсь, не выдержу... Помогите мне, мужики!"
То, что он обращался не только к потомку христиан Илье Новоселову,
покончившему с собой (хоть и вынужденно, но все равно, это, как известно, не
приветствуется православной церковью), но и к мусульманину-таджику Назрулло
Ташкорову, совсем не смущало Обнорского: он почему-то был уверен, что души
его ушедших из мира живых друзей могут общаться друг с другом, несмотря на
разные религии. Почему, в конце концов, должно быть по-другому, если и Нази,
и Илюха были очень хорошими людьми и настоящими мужиками? Андрей часто
вспоминал ребят, собственно, он никогда и не забывал о них, но обращался к
ним с мысленными посланиями в основном тогда, когда в его жизни наступал
очередной сложный период. Так уж устроен человек, ничего тут не поделаешь...
Обнорский открыл глаза и взглянул на поставленную свечку - язычок пламени
дважды качнулся, а потом вдруг увеличился и разгорелся ярче... Наверное, это
просто сквозняк гулял по церкви, но Андрей вдруг почувствовал облегчение и
спокойную уверенность в том, что все будет хорошо, потому что погибшие
друзья услышали его и помогут...
Выходя из церкви, Обнорский усмехнувшись подумал о том, что если бы
кто-то посторонний сумел подслушать его мысленные обращения к Назрулло и
Илье, то непременно счел бы его психом... Но читать человеческие мысли еще
никто из живых людей не научился, а рассказывать кому-то о своих
"странностях" Андрей не собирался. Он вообще никому ничего не рассказывал ни
об Илюхе, ни о Нази, ревниво в одиночку оберегая память о друзьях...
Прошло еще три дня, в течение которых ничего хорошего не произошло, но
Обнорский тем не менее успокоился, перестал дергаться и нервничать, а на
раздраженный вопрос заместителя главного редактора, когда же Андрей сдаст
хоть какой-нибудь материал, ответил, улыбнувшись, что дня через четыре будет
нечто совершенно обалденное. Зам с сомнением сморщил нос (Обнорский не
написал почти ничего за пять недель), но промолчал...
На четвертый день после посещения Андреем церкви ему позвонил первый
заместитель начальника ОРБ подполковник Ващанов и предложил сделать
эксклюзивное интервью со старым вором в законе Михеевым, больше известным в
определенных кругах как Барон... Это было сказочное предложение для
журналиста, настоящий подарок судьбы - о ворах в законе много говорилось и
писалось во всех средствах массовой информации с конца восьмидесятых годов,
но толком о них известно было очень мало, клан строго хранил свои секреты, а
уж о том, чтобы кто-то из них дал интервью какой-нибудь газете, даже и речи
не было...
(Время от времени в прессе и на телевидении, правда, появлялись
интервью-фальшивки. В Москве, в частности, чуть ли не каждая уважающая себя
газета публиковала "откровения" киллеров - наемных убийц-ликвидаторов,
нимало не смущаясь тем обстоятельством, что для более-менее
профессионального киллера любой контакт с журналистом не просто нежелателен,
но смертельно опасен... По телевизору Обнорский пару раз видел каких-то
придурков с заретушированными лицами и измененными голосами, выдававших себя
за крестных отцов московской мафии. Несли "отцы" такую ахинею, что даже
интересующемуся криминальными темами любителю было ясно: никакие они не
"мафиозные папы", а самые что ни на есть "додики мелитопольские".)
К удивлению Андрея, его сенсационная новость не вызвала особого
энтузиазма у редакционного начальства, имевшего весьма смутные представления
о ворах в законе и считавшего их, видимо, кем-то вроде трамвайных
карманников или мелких квартирных крадунов. Обнорский, полагавший
криминальные темы в газете самыми важными и нужными, несколько обиделся, но
решил до поры не доказывать ничего и не спорить - в конце концов, он ведь
еще не видел этого Барона и не мог гарантировать, что старый вор расскажет
действительно что-то интересное для читателей.
Встреча с Михеевым превзошла все мыслимые ожидания Андрея. Старик
оказался умным человеком и очень интересным рассказчиком, причем абсолютно
не пытавшимся рисоваться. Обнорского потрясла внутренняя сила, буквально
наполнявшая этого тяжело больного, фактически умирающего на глазах
человека... Барон рассказал о своей жизни - а о ней романы можно было бы
писать, - но при этом жег Андрея глазами так, что он очень быстро понял, что
старик хочет сообщить ему еще что-то... И когда в конце интервью Михеев,
напряженно глядя на него, бросил пробный камешек - упомянул вскользь о
масштабных хищениях в Эрмитаже, - Андрей немедленно среагировал, потому что
какие-то смутные слухи о весьма странных делах в питерских музеях до него
доходили и раньше. Старик подробнее говорить ни о чем не стал, вместо слов
жестами показал, что их разговор, судя по всему, слушается... Андрей, что
называется, шкурой почувствовал нечто весьма важное и интересное, к чему
неожиданно приблизился, одновременно с этим на него вдруг накатило
сложно-объяснимое предчувствие грозящей ему серьезной опасности, такого он
не испытывал давно, со времен возвращения из Ливии...
Странное поведение Барона не давало покоя Андрею все то время, которое
потребовалось для расшифровки кассеты с записью интервью и написания
материала. В него, конечно, вошло далеко не все, о чем рассказывал Михеев, и
все равно получилось очень много - восемнадцать машинописных страниц, целая
газетная полоса... Писалось Андрею очень легко, помогало то, что во время
работы у него в ушах постоянно звучал глуховатый голос старика, а стоило
прикрыть глаза - мерещился горящий взгляд Барона...Когда Андрей закончил
материал, он откинулся на спинку стула в изнеможении, но усталость была
приятной: он знал, что получилось хорошо. Жестко, но интересно, а главное -
в этом подготовленном к печати интервью было настроение, пульсировал
какой-то нерв...
Отправляясь на вторую встречу с Михеевым, Андрей был уверен, что на этом
свидании произойдет нечто, способное весьма существенно повлиять на его
жизнь, - слишком острым стало ощущение опасности... При этом Андрей даже
самому себе не хотел признаться, что в некотором роде радовался этому
полузабытому проявлению инстинкта выживания. Прошлая жизнь отравила его
риском - и именно риска теперь недоставало Обнорскому: если все текло
слишком спокойно и нормально, его даже подмывало время от времени выкинуть
что-нибудь этакое, от чего повысится концентрация адреналина в крови...
Однако Андрей все-таки не был полоумным авантюристом, поэтому постарался
максимально сконцентрироваться перед новой встречей с Бароном. Кто его
знает, что задумал этот старик, он ведь был все-таки вором, признанным
авторитетом, так сказать, генералом преступного мира. Может быть, он просто
хочет решить какую-то свою личную проблему за счет наивного и доверчивого
журналиста Серегина? Может быть, затевается какая-то пошлая провокация, в
которой Барон играет роль живца? Инстинктивно Обнорский чувствовал, что это
не так. Но почему же тогда усиливается ощущение тревоги, сердце бухает в
груди, словно после долгого бега, и все время кажется, будто какая-то черная
тень маячит за спиной? И почему минувшей ночью приснился Андрею самый
страшный из мучивших его кошмаров - покойный ныне капитан Кукаринцев, он же
майор Демин, стреляющий со змеиной своей улыбочкой Обнорскому в голову? А
ведь Кука не являлся к нему по ночам уже больше полугода, и Андрей даже
начал робко надеяться, что черная душа грушника нашла где-то если не
успокоение, то хотя бы вечное пристанище... ан нет, часов около пяти утра
Обнорский проснулся от собственного крика, мокрый от пота и с трясущимися в
нервном ознобе руками, а над левым виском, там, где много лет назад
скользнула вторая пуля из пистолета Кукаринцева, зажигалась хорошо знакомая
пульсирующая боль. И Андрею пришлось бежать на кухню, чтобы срочно
проглотить две таблетки анальгина, а потом еще минут сорок вжимать
раскалывавшуюся голову в подушку, пережидая приступ... Приснившегося
убиенного Витю Кукаринцева даже с большой натяжкой нельзя было отнести к
категории добрых примет, а Обнорский в приметы верил...
И все же, словно бабочку на огонь, неудержимо тянуло Андрея к той тайне,
которую так хотел - и не успел передать ему Барон...
То, что свистящим шепотом сказал во время короткой второй встречи на ухо
Михеев, казалось совершенно невероятным. Где-то у какой-то
женщины-искусствоведа из Эрмитажа, якобы жены старого вора, хранился
оригинал картины Рембрандта, похищенной из музея. А в экспозиции, выходит,
висит копия... Все это казалось на первый взгляд настоящим бредом, выдумкой
измученного болезнью, умирающего человека. Барон говорил путано и непонятно,
поминал какого-то Антибиотика, о котором Андрей ничего не знал. Зато другое
произнесенное имя было Обнорскому хорошо знакомо - Виталий Амбер, когда-то
подпольный, а ныне вполне легальный король питерской торговли
антиквариатом... Правда, об Амбере как раз писало в лучшие свои времена
агентство расследований... Может быть, старик просто читал статьи и поэтому,
решил, что... Что? Почему Барон решил довериться журналисту, которого видел
второй раз в жизни? И доверие ли это? Может быть, у старика все-таки крыша
съехала? Или игра какая-то идет? А вдруг все, что сказал Михеев, - правда?
Тогда у Серегина в руках сенсация даже не российского, а международного
уровня, о которой может только мечтать каждый журналист... Барон сказал, что
ментам верить нельзя, что у тех, кто за картиной охотится, ментовское
прикрытие на таком верху, с высоты которого оперативник Колбасов - просто
пешка...
Договорить всего старик не успел. Тяжелый приступ прервал разговор,
оказавшийся последним, и через три дня Андрей из газет узнал о предстоящих
похоронах Юрия Александровича Михеева. Разумеется, в этих объявлениях ни
словом не упоминалась "профессия" покойного и его высокий ранг в преступной
среде, хотя буквально накануне вышел огромный материал Серегина "Юрка
Барон".
(Материал этот, кстати, едва не был зарублен главным редактором; Андрей
чуть не взбесился, когда услышал, что весь его труд - это "не очень хорошо
выписанный мутный поток сознания какого-то уголовника". Обнорский вообще-то
предпочитал с редакционным начальством не спорить, считал, что его , малый
журналистский стаж не дает ему такого морального права, но в данной
конкретной ситуации жестко уперся рогом. В результате обсуждение интервью, а
точнее - монолога Барона, было вынесено на редколлегию, которой материал
понравился... Когда же его напечатали, правота Серегина подтвердилась просто
невероятным читательским ажиотажем - в редакцию звонили даже из Москвы.
Правда, реакция была неоднозначной (от резко негативной:
"Зачем вы воспеваете воров?!" - до романтически восторженной: "Герой
нашего времени!"), но большинству было просто интересно: "Спасибо, что
рассказали о том, о чем мы совсем ничего не знали!" Серегин принимал
поздравления коллег и сочувственные предостережения на ухо. Он и сам
понимал, что главного редактора не могла не раздражать такая чистая победа
новичка в локальном, правде, споре, но все-таки - споре творческом...)
Все дни до похорон Барона Андрей напряженно думал о том, что ему делать с
полученной от вора информацией, а решение никак не приходило. Сообщить о
том, что поведал ему умирающий вор, в правоохранительные органы? Стремно - и
не потому, что там засели какие-то "мафиозные кроты", не это было основной
причиной сомнений Андрея. Даже если старик говорил правду и где-то наверху
сидит какой-то гад, шанс нарваться именно на него был не таким уж большим -
не могли же бандюги закупить все милицейское руководство! Серегина тревожило
другое.
Если предположить, что вор говорил правду, то, передав информацию в ГУВД,
Андрей автоматически становился обычным зрителем, наивно было предполагать,
что его подпустили бы к разработке операции. И даже в случае успешной
реализации темы с картиной Рембрандта вовсе не факт, что Серегину в знак
благодарности отдали бы эксклюзив. (Примеры того, как в милиции выполняют
обещания, в журналистской практике Андрея уже были...) И дело тут не столько
в личной непорядочности оперативников, сколько в том, что люди они служивые
и, следовательно, обязаны выполнять приказы начальства, - а тему такого
уровня обязательно начали бы курировать из Москвы. Вот в Москве и нашелся бы
какой-нибудь крупный эмвэдэшный чин, который кукарекнул бы о "крупной
победе", и, может быть, даже эксклюзивно, но, конечно, не какому-то там
Серегину, а журналисту из центральной прессы, "Известий", например, или
"Комсомолки"... А дарить кому-то свою сенсацию Андрею очень не хотелось. С
другой стороны, ситуация возникала довольно щекотливая: если Обнорский
молчит, то он, в принципе, подпадает под действие статьи Уголовного кодекса,
карающей за недонесение. Хотя вывернуться, конечно, можно: сказать,
например, что не воспринял сначала всю эту историю всерьез, решил, что
нашептанное на ухо - не более чем красивая сказка.
Сказка... Вот именно! А если у Барона перед смертью действительно шарики
за ролики заскочили? Тогда над "детективом" Серегиным будут ржать все ГУВД,
клеймо на всю жизнь поставят и никогда уже больше не отнесутся всерьез...
Попадать в глупое и смешное положение Обнорскому страсть как не хотелось -
для его гонористого характера это было бы тяжким испытанием...
Рассказывать же что-то редакционному начальству Андрей не хотел из-за
того, что твердо был убежден в одном: в газете тайны никто хранить не умеет,
ско-Рее наоборот - если кому-нибудь требуется быстро и надежно
распространить информацию, не существует лучшего способа, как доверительно,
с предосторожностями передать эту самую информацию первому попавшемуся уху.
Результат фирма гарантирует. К тому же чем руководство газеты может реально
ему помочь?
Однако при всем при том Андрей понимал, что если все-таки Барон рассказал
ему историю, которая действительно произошла на самом деле (а в этом случае
она, что называется, "продолжает происходить" , потому что точка не
поставлена, нет даже многоточия, просто случилась некая пауза - по
техническим причинам), то он сам оказывается в достаточно опасном положении
как носитель эксклюзивной информации. Серегин и по прошлой своей жизни, и по
новой работе хорошо знал, как мало стоит та голова, носитель которой
использует ее вместо сейфа для хранения опасных тайн. Но золотое правило
людей самых разных динамичных профессий: скинь с себя опасную информацию,
тогда меньше смысла для противников будет иметь твое физическое устранение,
- претворить в жизнь пока не мог, причем по чисто субъективным причинам. У
него просто не было доверенного лица, того, на кого имело бы смысл эту
информацию скинуть, не опасаясь при этом, что человек воспользуется ею
сам... Раньше таким человеком мог бы стать Женя Кондрашов, но с ним в
последние месяцы происходили существенные и не очень радовавшие Андрея
перемены: еще в декабре 1991 года Женька с большим скандалом уволился из
милиции и начал заниматься какими-то явно сомнительными делами. Впрочем,
какими именно, Обнорский не знал, но догадывался, что дела эти происходят
либо откровенно по ту сторону закона, либо (и это в лучшем случае) в весьма
опасной пограничной зоне... Андрей сделал такие выводы прежде всего из-за
происшедших с Кондрашовым внешних изменений. Через месяц после увольнения
Женька подстригся под бандита, начал дорого и в совершенно конкретном стиле
одеваться, повесил на шею золотую цепь и сел за руль "девятки" цвета мокрого
асфальта с наглухо затонированными стеклами... Спрашивается, откуда у
бывшего старшего оперуполномоченного спецслужбы уголовного розыска деньги на
всю эту красоту? Ну не государство же родное ему премию выплатило за семь
лет работы в розыске, испорченный язвой желудок, два ножевых и одно пулевое
ранение? Ясное дело, не государство, потому что оно такими глупостями не
занимается. Тогда откуда деньги? Нашел? В карты выиграл, в лотерею?
Американская троюродная прабабушка наследство оставила? Тогда почему в
глазах у Женьки поселилась какая-то совсем уж нехорошая угрюмость и почему
он не поспешил поделиться своей радостью с другом?
Кондрашов не только сам ничего не рассказывал о своей новой работе, но и
на вопросы Обнорского отвечал весьма уклончиво и неконкретно, пока Андрей
однажды не выдержал и не спросил его в лоб:
- Жека, ты что, в братву подался? Бывший опер скривился в невеселой
усмешке и после недолгой паузы ответил:
- Не мотай мне душу, Андрюха... Не маленький, сам все понимаешь... Я тебе
одно только скажу: куда бы я там ни подался - к братве или еще куда, -
злодеем я еще не стал... А самый большой бандит в нашей стране - это
государство, потому что оно из нормальных людей сначала делает хуй знает
кого, а потом этих же людей и обвиняет во всех смертных грехах... Ты меня
пока не спрашивай ни о чем, что смогу - сам расскажу... Потому что, если ты
будешь лишнее знать, тебя за одни наши разговоры, в случае чего, как
соучастника привлечь смогут... Даже если будут знать, что ты ни в одном
конкретном деле физически не участвовал.
- Почему? - удивился Обнорский. - Я же журналист, я многим вопросы задаю,
у меня работа такая...
Кондрашов хмыкнул и потер пятерней светлый ежик на затылке.
- Все, кому надо, прекрасно знают о наших с тобой отношениях: что мы
учились вместе, что встречаемся часто, водку пьем, баб трахаем... То есть
отношения между нами намного ближе, чем между тобой и теми, кому ты вопросы
задаешь... А теперь представь ситуацию: предположим, ОРБ, куда меня в свое
время приглашали идти работать и куда я идти не захотел, нахватывает меня на
какой-нибудь ерунде (на серьезном чем-нибудь взять меня гораздо сложнее, я
ведь тоже опером был, и довольно неплохим). Ну вот, что им с этой ерундой
делать? Ну, попрессуют в камере, потреплют нервы, а потом все равно придется
передавать в суд, где все и развалится... Это если бы речь шла просто о
таком вот прибандиченном пареньке Женьке Кондрашове... Но ведь подать-то
можно все совсем по-другому: не просто Женька, а бывший капитан спецслужбы
угрозыска, рядом с которым бывший капитан Советской Армии, выполнявший
спецзадания на Ближнем Востоке, ныне криминальный репортер одной из
крупных"городских газет, вхожий во многие кабинеты...
- Какие кабинеты? - возмутился Серегин. - Какие спецзадания?
- Да не важно, - махнул рукой Женька. - Подавать будут все равно именно
так... А когда узнают, что рядом со мной еще и бывший...
Кондрашов вдруг осекся и нахмурился. Андрей немедленно переспросил:
- Бывший... кто?
- Не - важно кто, - покачал головой Женя. - Найдут кого-нибудь из
знакомых, чтобы пристегнуть. Ну хотя бы того же Серегу Челищева, несмотря на
то, что мы его сто лет не видели... Представляешь, какая крутая банда
получится?! Бывший капитан-мент, бывший капитан непонятно каких войск и
бывший старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры...
Это уже будет не банда даже, это будет полный совсем "ого-го, пиздец!" -
особо опасное сообщество с планами захвата Кремля... Представляешь, как
кому-то отрапортовать красиво можно будет? За такую банду, будь спокоен, и
ордена, и звания внеочередные, и должности хорошие получить можно... Что ты
смеешься, придурок, я тебе серьезно все это говорю, безо всяких шуточек!
Думаешь, я нашу Систему плохо знаю? В том-то и дело, что знаю ее я очень
хорошо... - И Кондрашов сердито закурил сигарету.
Андрей положил приятелю руку на плечо.
- Ну не заводись ты так... Не можешь чего-то рассказывать - не надо. Я же
к тебе не за информацией хожу... Точнее, не только за ней и не столько за
ней... У нас в редакции принцип такой - журналист может задавать любые
вопросы, а вот интервьюируемый сам решает, отвечать на них или нет...
Слушай, а почему ты Челищева назвал бывшим следователем? Он что, уволился? Я
очень давно его не видел...
- А ты не знаешь? - удивился Женька. - Я думал, ты в курсе, ты же с
Челищевым ближе был, я-то с ним только через тебя познакомился... В общем, с
Серегой какая-то странная тема пошла. В августе у него в квартире родителей
зарезали... Неужели не слыхал? Тоже мне, криминальный репортер... В твоей же
газете об этом писали...
- Мимо как-то проскочило, - пожал плечами Андрей. - Сводки-то каждый день
приходят, на них никто уже и внимания не обращает... А родную газету
полностью читает только тот, кто обозревает ее на летучке в понедельник, и
обозреватель прочитывает только свою неделю... У остальных просто времени
нет, да и желания тоже... Чукчи не читатели... Ужас какой ты рассказываешь,
жалко Серегиных стариков... Я у них несколько раз чай пил, только давно
уже... То-то я звонил пару раз Серому домой, а там никто трубку не брал... А
за что их?
Кондрашов покачал головой:
- Там какая-то совсем непонятная история: разбой не разбой, вроде не
взяли ничего толком... Я по ориентировке помню, нам тоже приходила... А
потом вроде хлопца, который стариков кончил, закрыли, он на "уличной"
сбежать пытался - его и грохнули с Божьей помощью...
- Значит, есть хоть какая-то справедливость на свете, - : кивнул Андрей.
- Ас Серегой-то что?
- Вот тут самое непонятное и пошло, - почесал затылок Кондрашов. - То ли
у парня с горя крышу переклинило, то ли еще чего... Короче, он из
прокуратуры ушел - нехорошо ушел - и сначала в адвокаты подался, а потом...
Только это строго между нами, понял?
- Не маленький, мог бы и не предупреждать - сердито буркнул Обнорский.
- Потом он какие-то дела с серьезной братвой стал тереть. Я буквально
пару дней назад от своих людей это услышал, даже не поверил сначала, - вроде
видели Челищева на какой-то стрелке, причем он от очень солидной команды
выступал... Про Адвоката ты, конечно, слыхал?
- Ни хрена себе! - ахнул Серегин. - Группировка Званцева? Он же сейчас в
Крестах вместе со всеми быками своими...
- "Со всеми"... - фыркнул Женька. - Это тебе не иначе как начальство
оэрбэшное так сказало... Сам посуди - бывает ли так, чтобы всех в камеры
позабивать? Кто-то все равно на свободе останется... А за Адвоката вроде как
женушка его дела ворочает - некая Екатерина Дмитриевна... Я ее видал мельком
пару раз - ничего тетенька, смачная такая... И не дура совсем, очень, я бы
даже сказал, не дура... Тебе бы понравилась, ты таких баб любишь.
- А ты? - ощетинился Андрей.
- Само собой, - кивнул Кондрашов и погладил себя .по голове, был у него
такой любимый жест. - Ежику понятно, и я таких люблю... Кто же не любит
красивых умных баб? Наверное, только полные дау-ны. А мы с тобой еще не
совсем полные...
Этот разговор с Женькой произошел буквально накануне звонка первого
заместителя начальника ОРБ Геннадия Ващанова с предложением повстречаться с
вором в законе Бароном... Так что потом, когда Андрей начал размышлять над
ситуацией, в которой оказался, ему уже было не так просто решиться на
доверительный разговор с Кондрашовым.
Нет, он, конечно, доверял Женьке по-прежнему, но... Бог его знает, какими
делами тот сейчас занимается. Да и своих проблем у бывшего опера, судя по
всему, хватало с избытком, чего на него еще какую-то муть нагружать? Тем
более что вплоть до са мых похорон Барона Андрей откровенно сомневался
ральности всего, что успел нашептать ему умирающий...
Как ни странно, сомнения эти были во многом развеяны пышными и богатыми
проводами Юрия Александровича. Что-то здесь было не так, нелогичное что-то
таилось в хорошо и дорого срежиссиро-ванной церемонии прощания "соратников"
с безвременно ушедшим "другом и отцом". Где, спрашивается, были все эти
"соратники", когда их патриарха, больного и старого, в тюрьму законопатили
по какой-то ерундовой теме с валютой и патронами? Почему лучшие адвокаты
города не подключились к проблеме немедленно, почему под залог Барона не
освободили? Почему старик явно не барствовал в тюремной больнице, почему ему
не передавали необходимых дорогих лекарств с воли? Не потому ли, что кто-то
из этих "соратников" сам был крайне заинтересован в том, чтобы Михеев
оказался в тюрьме?
Вопросов было много, а ответов на них - гораздо меньше. Но Серегин уже
хорошо знал, что чем больше с самого начала задашь сам себе неприятных и
сложных (пусть даже безответных до поры) вопросов, тем легче потом будет
работать. Потому что прежде всего нужно хорошенько выявить слабые и уязвимые
места. Единственное, что совсем не насторожило Андрея, это роль ОРБ (а
точнее, не ОРБ, а подполковника Ващанова) в том, что умирающий вор получил
возможность пообщаться с журналистом. Обнорский решил, что Геннадий Петрович
преследовал достаточно понятную цель - похвастаться успехом через газету. С
Ващановым Серегин несколько раз пересекался на гувэдэшных брифингах и
заметил, что подполковник неравнодушен к прессе - точнее, к тем ее
представителям, которые прославляют тяжелые будни сотрудников милиции...
Андрей еще подумал тогда, что тщеславие - не самый большой грех в этом
жестоком мире...
(Ошибка в оценке личности Ващанова и движущих м мотивов потом очень
дорого обойдется Серегину, и не ему одному, но это все будет потом...)
Андрей просидел полчаса в своей припаркованной у кладбищенской ограды
"Ниве" и выкурил чуть ли не полпачки сигарет. В результате было принято
решение: надо найти загадочную жену (теперь уже, конечно, вдову! Михеева и
поговорить с ней. В конце концов, сделать это будет не так уж и сложно.
Известно, что зовут ее Ириной, что она искусствовед и работает в Эрмитаже
Кроме того, вор ведь снабдил Серегина двумя, так сказать, паролями - они
тоже помогут опознать нужную женщину... В Эрмитаже, конечно, много
искусствоведов, но Ирин - к тому же таких, что смогли бы произвести
впечатление на известного и богатого вора, - наверняка по пальцам
пересчитать можно...
Приняв решение, Серегин решил не откладывать его реализацию в долгий ящик
и на следующий же день после похорон Барона поехал в Эрмитаж. Настроение у
Андрея было не то чтобы очень уж хорошее, но вполне боевое - такое бывает у
бродяг, отправляющихся наконец-то в дорогу после долгой зимовки в теплом, но
скучном месте.
"Наверное, в генах у меня какой-то вирус сидит, - думал он, ведя свой
вездеход через забитый транспортом Невский. - Вирус под названием
"неусиден-чик". Говорят, - у альпинистов что-то похожее в организмах
творится; в горах к ним в кровь попадает нечто такое, что потом всю жизнь не
дает покоя, заставляя вновь и вновь карабкаться по скалам, рискуя жизнью и
здоровьем... Такие люди редко бывают счастливы, потому что в дороге они
мечтают о доме, а дома - о дороге... Неужели и мне суждено подобное вечное
наказание? Наказание или награда2 Это ведь как посмотреть..."
Философствуя таким образом, Андрей свернул на Садовую, проехал мимо
любимого своего Михайловского замка и повернул налево, чтобы выскочить на
Миллионную, бывшую улицу Халтурина. Запарковав "Ниву" почти напротив
знаменитых эрмитажных атлантов, он закурил сигарету и, перед тем как идти в
отдел кадров музея, невольно ушел мыслями в совсем далекое прошлое...
Дело в том, что отдел кадров располагался в том крыле, где и эрмитажный
театр, в который Андрей по абонементу еще мальчишкой: мама настояла - время,
она считала, что сын слишком много Занимается спортом и из-за этого может
вырасти тупым и необразованным, поэтому и заставила Андрея посещать два раза
в неделю в течение трех лет лекции в так называемом Университете истории
искусств. Андрей в глубине души мамину правоту понимал, но на лекции ходил
без особого энтузиазма, просто мать очень не хотелось обижать... Тем более
занятия в эрмитажном театре начинались довольно поздно, Андрей еле успевал
на них после тренировок и прибывал для получения знаний по истории мирового
искусства совершенно вымотанным. Когда лекция только начилась, Обнорский еще
способен был что-то восприним-ать, но когда гасили свет и лектор показывал
на экране слайды - репродукции полотен великих мастеров, - вот тут Андрей
уже не выдерживал и потихоньку задремывал...
Один раз очень неудобно вышло - рядом с Обнорским сидела взрослая (как
ему, перешедшему тогда в десятый класс, казалось) девушка обалденной
красоты. Когда погас свет и Андрей заклевал носом, его повело на соседку, а
она, видимо, решила, что школьник решил поприставать к ней, пользуясь
темнотой... Вышел большой конфуз, девушка эта никогда больше рядом не
садилась, а Андрей потом три лекции весьма успешно боролся с дремотой,
поддерживаемый чувством стыда и зарождавшейся влюбленностью в прекрасную и
строгую бывшую соседку... К счастью, эта влюбленность не превратилась для
неопытного и впечатлительного мальчишки в большую проблему: однажды он
увидел, что предмет его воздыханий встречает после лекции какой-то толстый и
лысый дядя на машине и тогда так возмутился и обиделся, что немедленно
разлюбил незнакомку. Только много-много позже пришло в голову, что этот
мужик вполне мог быть отцом девушки.
В его голове образовалась удивительная каша из обрывков
искусствоведческих знаний. Иногда он был способен блеснуть где-нибудь
упоминанием имени и даже произведений совсем малоизвестного художника но
частенько не мог вспомнить ни одной работы признанного корифея...
Господи, как же давно все это было... Почему так быстро пронеслась
юность, когда казалось, что, несмотря на все "страдания", открывавшаяся
перед Андреем жизнь будет такой же изумрудной, как трава на полотнах великих
мастеров... Слишком рано Обнорскому пришлось понять, что в жизни гораздо
больше крови, подлости, грязи и жестокости, чем хотелось бы... И что слишком
редко случаются настоящие праздники чистоты и любви, но - может быть, от
этого они и ценнее, эти праздники?
Занятый такими мыслями и воспоминаниями, Серегин вышел из машины,
поставил ее на сигнализацию и не спеша направился ко входу в эрмитажный
театр. Размягченный ностальгией по прошлому, он не заметил двух внимательно
наблюдавших за ним парней в кожаных куртках - они "довели" Андрея до двери,
один остался стоять у входа на Дворцовой набережной, а второй скользнул за
Обнорским внутрь....
Серегина слегка удивило, что в отдел кадров Эрмитажа мог фактически
беспрепятственно зайти любой прохожий с улицы, - милицейские посты
располагались выше по лестнице. В Русском музее, например, куда один раз
заглядывал по делам Андрей, все обстояло несколько иначе... Открывая дверь с
табличкой "Отдел кадров", Серегин чуть не столкнулся с эффектной и довольно
молодой шатенкой, выходившей из кабинета. Пропустив женщину, Андрей вошел
внутрь.
В приемной начальника отдела кадров стояло столов шесть, но занят был
только один - за ним что-то сосредоточенно писала крашеная блондинка.
- Здравствуйте, - вежливо сказал Обнорский. Блондинка равнодушно кивнула,
продолжая писать.
- Могу я выяснить один вопрос?..
- Какой именно? - Бальзаковская дама явно не была расположена к
разговору.
- понимаете, мне надо одного вашего сотрудника найти... - начал было
Андрей, но блондинка его перебила:
- По этим вопросам к нашему шефу, а он будет только завтра.
Да? - расстроился Обнорский. - А мне очень срочно надо... Помогите,
пожалуйста...
И Андрей, умоляюще глядя на женщину, начал доставать из бумажника свою
красную журналистскую корку.
- Ах, вы оттуда... - многозначительно протянула дама, лишь мельком глянув
на удостоверение. Похоже ее ввел в заблуждение цвет корки, и она приняла
Обнорского за представителя несколько другой профессии. Ведь в отделы кадров
часто приходят за информацией из самых разных правоохранительных органов.
Андрей, конечно, развеивать заблуждение кадровички не стал.
- Кто вас интересует? - уже более благосклонно спросила блондинка.
- Меня интересует женщина-искусствовед. Ее зовут Ирина, фамилию, к
сожалению, забыл...
Серегин постарался вложить в свой взгляд весь запас обаяния, которым
располагал. Кадровичка фырк-нула:
- Молодой человек, вы хоть примерно представляете, сколько у нас
сотрудниц работает? У нас больше пятисот искусствоведов, для вашего
сведения... Как она хоть выглядит, эта Ирина ваша?
Ну, она... - Обнорский смешался, ему не хотелось объяснять, что эту самую
Ирину он никогда в глаза не видел, - начнутся лишние вопросы, возникнет
недоверие, - поэтому он постарался описать внешность той, которую искал, по
скудным обрывкам фраз, услышанных от Барона, и по собственным представлениям
м, какой должна быть невенчанная жена вора в законе? Она такая... красивая.
Блондинка иронично улыбнулась, а Андрей вспомнил второй пароль, который
назвал ему Михеев: "у вас глаза как у ренуаровской "Актрисы"".
- У нее очень яркие, большие глаза, серо-зеленые... Ну и она вообще вся
такая яркая, шикарная одевается хорошо...
- Ясно, - скептически поджала губы кадровичка. - И вы туда же... Похоже,
вам наша Ирочка Лебедева нужна... Что-то к ней в последнее время сплошником
из вашего ведомства мужики зачастили. И всем срочно, и всем, заметьте,
исключительно по делу. Медом на ней намазано, что ли?
"Лебедушка моя..." - вспомнился Серегину надтреснутый голос Барона...
"Лебедушка... Лебедева..."
- Да, да! - закивал обрадованный Андрей. - Точно, Лебедева ее фамилия,
как же я забыл-то... Простая такая фамилия... А как бы мне ее повидать?
Бальзаковская блондинка продиктовала Обнорскому служебный телефон
Лебедевой, а потом пожала плечами.
- Вообще-то странно, что вы с ней в коридоре не . столкнулись, она
буквально перед вами отсюда вышла - по разводу своему справку приносила...
Между прочим, по третьему... Сейчас домой ехать собиралась...
- Так это она была?! - хлопнул себя по лбу Андрей. - Точно, я просто не
разглядел, темновато тут у вас... Спасибо, побегу, может, догнать успею...
Кадровичка вздохнула и неодобрительно покачала головой, а Обнорский
опрометью выскочил в коридор и помчался к выходу, едва не сбив по дороге
какого-то стриженого бугая... Бугай негромко ругнулся ему вслед, почесал в
затылке и тоже потопал к выходу...
Выскочив на набережную, Андрей завертел головой, надеясь, что Лебедева не
успела еще уйти далеко. Ему повезло - яркая шатенка в модном, перетянутом на
узкой талии светлом плаще действительно еще не уехала, она ловила такси на
набережной за мостиком через Зимнюю канавку, и к ней как ра подъезжала
свободная машина... Андрей побежал - до женщины оставалось несколько метров,
когда она открыла дверцу такси, сказала адрес и, видимо получив
утвердительный ответ, уже начала садиться в автомобиль.
- Ирина! - заорал Серегин, плюнув на приличия - Ирина, подождите
минуточку!
Лебедева удивленно оглянулась, увидела бегущего ней незнакомого
черноволосого парня в зеленой невской куртке и недоуменно спросила:
- Это вы мне кричите, молодой человек? "Ишь ты цаца какая, - хмыкнул про
себя Андрей "Молодой человек"... Сама-то, может, еще и моложе меня..." Вслух
он, однако, выдохнул:
- Вас... Вы ведь Ирина Лебедева?
- Да, - кивнула шатенка. - И что же?
- А меня зовут Андрей Серегин, я журналист, вот мое удостоверение, я
вообще-то о криминале пишу, недавно такая большая статья вышла - "Юрка
Барон" называется... Не читали?
- Нет, - ответила Лебедева, глядя на Обнорского с еле заметной усмешкой.
- Не читала... У меня в последнее время очень много работы - руки до газет
не доходят... Так зачем же я понадобилась криминальному репортеру? Только не
могли бы вы объяснить все это побыстрее, я опаздываю...
И женщина взглянула на часы. Часы, как отметил Андрей, были из дорогих -
носить на руке изделие фирмы "Картье" могла себе позволить, видимо, далеко
не каждая сотрудница музея, пусть даже такого, как Эрмитаж... Но почему она
никак не среагировала на название статьи, которое специально упомянул
Се-регин? Хорошее самообладание или... Или что?
Глядя прямо в красивые зеленоватые глаза Лебе-Девои, он медленно сказал,
чугь понизив голос:
Вам просил передать привет Юра... главный эксперт по экспроприации
антиквариата... Он сказал, я с вами могу поговорить по поводу одной
картины...
Другое дело, - улыбнулась Ирина и кивнула , тогда понятно... Но я сейчас
действительно опаздываю. - И весь день у меня сегодня очень плотно забит...
Может быть, завтра? Только, если можно, ближе к вечеру - мне после работы
дома пару небольших, но срочных дел сделать надо...
- Как скажете, - качнул головой Андрей. - Мо. жет быть, я заеду за вами,
и мы сходим в какое-нибудь кафе? Да, я совсем забыл сказать: у вас глаза в
точности как у ренуаровской "Актрисы".
Лебедева засмеялась, тряхнула волосами, чуть вскидывая подбородок, и
скользнула незаметно оценивающим взглядом по лицу и фигуре Обнорского.
Видимо, увиденное ее не расстроило, потому что она открыла сумочку и достала
оттуда визитную карточку.
- Договорились, ждите меня завтра в восемь вечера у моего дома - я в
центре живу, на Рылеева, дом три... На всякий случай возьмите мою визитку...
Было приятно познакомиться... А сейчас извините, но мне действительно уже
пора ехать...
- Конечно, конечно, - закивал Андрей. - До завтра... У меня, извините,
визиток пока нет...
- Это не самое страшное для мужчины. Лебедева подарила еще одну улыбку,
села в такси и уехала, оставив Андрея стоять в задумчивости на Дворцовой
набережной.
У Серегина возникло весьма сложное впечатление от этого короткого
разговора. С одной стороны, Ирина безусловно среагировала на пароль Барона,
согласилась встретиться и поговорить, а с другой... С другой... Не очень-то
походила она на безутешную вдову, только что похоронившую любимого мужа...
Может быть, не так уж она и любила Барона, как ему казалось? Кстати, ее ведь
и на кладбище не было... Может быть, она специально не пошла на похороны,
чтобы не светиться? Такое объяснение, конечно, принять можно, но все же... И
что там кадровичка говорила насчет третьего развода? Не многовато ли для
женщины, состоящей в неофициальном браке с вором в законе? Хотя замужества
ведь могли быть и фиктивными, для решения квартирных вопросов, например .И
все-таки три брака - это много... А что еще говорила бальзаковская
блондинка? Что к ней зачастили мужики из ментовки... Ну, это-то как раз не
самое учитывая "профессию" мужа... И ведь она среагировала на пароль!..
Обнорский механически вертел в руках визитную каоточку и так напряженно
думал, что совсем не обратил внимания на остановившуюся чуть сзади него
синюю "девятку", в которую быстро юркнул стриженый парень, не заходивший в
Эрмитаж за журналистом. "Девятка" взревела мотором и рванула по набережной
догонять такси, увозившее красивую женщину Ирочку Лебедеву...
А Серегин постоял еще немного, достал сигареты из кармана куртки, закурил
и побрел неторопливо к своему вездеходу. Когда он свернул по Зимней канавке,
от стенки у двери в эрмитажный театр отвалился бугай, с которым Обнорский
столкнулся в коридоре отдела кадров. Парень проводил журналиста холодными,
застывшими какими-то глазами, сплюнул на асфальт, достал из-за пазухи
радиотелефон и набрал на трубке комбинацию цифр.
- Алле. Виктор Палыч, это Гусь... Короче, нашли эту бабу... Ага, точно...
Этот с ней базарил... Да, ребята посмотрят... Ага, сейчас еду... Только,
Виктор Палыч, мне потом позарез к Доктору подскочить надо, он че-то
задурковал... Ага, еду...
Гусь сложил на трубке антенну, сунул аппарат в карман и не спеша
направился к стоявшему прямо под знаком, запрещавшим парковку и остановку,
темно-зеленому "BMW".
Обнорский еще не дошел до своего припаркованного у атлантов вездехода, а
машина Гуся уже мчалась по набережной по направлению к Литейному мосту,
обдавая брызгами из луж жавшихся к домам прохожих...
Всю первую половину следующего дня Андрей провел в библиотеке
"Лениздата". Его интересовали се публикации, связанные с картинами
Рембрандта, "ставленными в Эрмитаже. Серегин даже сам себе не мог объяснить,
зачем делает эту работу, - просто нужно было как-то убить время до вечерней
встречи с Лебедевой. Кроме того, он хотел хоть как-т освежить свои скудные
знания о великом художник Ну и совсем чуть-чуть Обнорский надеялся на то,
что ему попадется какая-нибудь любопытная информация, которая поможет хоть
что-то понять в странных словах умиравшего вора о похищенном из Эрмитажа
холсте...
Его терпение было вознаграждено по-царски - в старых подшивках Серегин
вычитал удивительную если не сказать - невероятную, историю. Оказывается,
одну из картин гения однажды облил кислотой какой-то маньяк, практически
уничтоживший все написанное на холсте. Картина эта называлась "Эгина" а ее
сюжет был посвящен одному из мифов о Зевсе. Миф гласил: однажды этот бог,
если называть вещи своими именами, похитил и изнасиловал дочку какого-то
царя. Эту дочку как раз и звали Эгиной, а картина изображала момент
похищения... Андрей усмехнулся и подумал, что гражданин Зевс был, видимо,
еще тем пряником - кого он только не похищал и не трахал... И никто особо не
роптал и не жаловался... Хотя куда на Зевса пожалуешься?
Развеселившись от этих мыслей, Серегин продолжил листание подшивок и
вскоре узнал, что реставрационные работы по картине завершились только в
1988 году, хотя акт вандализма произошел в 1985-м.
Неудивительно, что Андрей ничего не слышал об этой истории раньше - в
1985 году он был в Южном Йемене, куда все новости доходили с большим
запозданием, к тому же "Эгину" облили кислотой в сен тябре, как раз тогда,
когда в Адене начали твориться такие веселые дела, что всем стало как-то не
до Рем брандта и уж тем более не до изнасилованной Зевсом а потом облитой
кислотой советского маньяка дочки какого-то древнегреческого царя...
Обнорский прочи тал несколько статей, воспевавших тяжелый труд рее
тавраторов, и отметил, что больше всего хвалили молодого талантливого
художника Олега Варфоломее ва - "подвижника и энтузиаста"... Андрей
постарался запомнить эту фамилию, сам толком пока еще не понимая для чего...
Но ему казалось, что художник может в чем-то помочь - кто лучше реставратора
разберется в тонкостях подделки той картины, которую он пытался вернуть
людям? Надо найти его и обстоятельно поговорить с ним после встречи с
Лебедевой.
К середине дня Андрей совершенно одурел от старых газет и желтоватые от
времени страницы перелистывал уже чисто механически черными от типографской
краски пальцами. К тому же до свидания с Ириной было еще одно дело, отменять
которое не хотелось, - в пять часов неподалеку от касс мототрека его должен
был ждать, как бы это поделикатнее выразиться, осведомитель или, если
угодно, "источник информации". Звали этот источник Мишей, а трудился он
официантом в гостинице "Пулковская".
Надо сказать, что большинство обывателей совершенно ошибочно полагают,
что осведомителями (информаторами, стукачами, барабанами, агентами) люди
становятся либо за деньги, либо будучи прижатыми к стенке каким-нибудь
совершенно убойным компроматом. Между тем это абсолютно не так. Конечно, в
оперативной работе практикуются самые разные методы, в том числе и
материальное стимулирование, и запугивание, но любой человек, чья
деятельность так или иначе связана с деликатной сферой приобретения и
использования "источников информации", скажет, что осведомитель, работающий
только за деньги или от страха, - это носитель повышенной опасности, причем
не только для себя самого, но и для того человека, с кем сотрудничает. Дело
в том, что агент, для которого главный стимул деньги, ненадежен, он может
легко и просто стать двойником, а то и тройником, а потом от жадности он
сгорит, и ладно бы сго-РИТ сам, а то ведь еще и "куратора" засветит...
Человек, которого сломали, вынудили к сотрудничеству, он, как жертва
насилия, подсознательно постоянно будет жаждать реванша и однажды может
выстрелить "хозяину" в спину в прямом и переносном смысле... к тому же
компра, на которой интересующий объект можно отловить, имеет тенденцию к
устареванию, потере актуальности, да и другие нюансы есть скажем, широко
распространено мнение, что, мол cтукачей вербуют, закрывая глаза на какие-то
их уголовные преступления, но ведь в этом случае вербовщи сам может
оказаться в уязвимом положении как укрыватель... А поэтому идеальный
информатор тот который работает в основном по "идейным" мотивам - они бывают
самыми разными и иногда сводятся порото к природной склонности человека к
доносительству. Встречаются также экземпляры, идущие на сотрудничество с кем
бы то ни было от чувства одиночества, от желания осознать свою полезность,
если хотите, причастность... Для такого "источника" тот кому он передает
информацию, может стать самым близким человеком... Андрею в свое время
подробно объясняли, что в идеальном варианте агент должен быть для "хозяина"
даже больше чем другом, - агента надо беречь и физически, и психологически,
и эмоционально, о нем надо заботиться как о родном человеке... Информатор
должен быть больше чем другом, но при этом другом все-таки становиться не
должен ни в коем случае, потому что все мы зависим от тех, кто нам
по-настоящему дорог... Тот, кто нарушал это правило, часто платил потом за
все по самой дорогой цене. Особенно часто такие трагедии случались, когда в
роли агента была женщина - симпатичная, красивая, интересная, а потом
желанная и любимая...
Обо всех этих тонкостях и каверзах агентурной работы Обнорский размышлял,
торопясь на встречу с официантом Мишей, который, по счастью, был не
симпатичной женщиной, а просто несчастным и глубоко закомплексованным
пареньком, работавшим на Андрея как раз по так называемым идейным
соображениям... Серегина к Мише подвел в свое время Женька Кондрашов, как
раз перед тем как собрался увольняться из милиции.
Официант из "Пулковской", где любила собираться городская братва, был
весьма ценным кадром. Многое не обращают никакого внимания на обслуживающ
персонал - халдеев, водителей, секретарш и уборщиц, считая их как бы людьми
второго .сорта, а они все слышат, видят и запоминают... Такие люди
становятся ценнейшими источниками информации. Вот и Миша был из таких, и
Обнорский очень дорожил им, даже подкидывал иногда деньжат из своей
собственной, весьма небольшой зарплаты, порой дарил разные мелкие
сувенирчики - человеку ведь дорого прежде всего внимание к нему, а не цена
...При всем при том девяносто процентов Мишиной информации уходило в отвал,
но оставшиеся десять были для Андрея настоящим кладом. Между прочим, десять
процентов полезной информации - это чрезвычайно высокий коэффициент
полезного действия для "источника", любой понимающий человек подтвердит...
Поэтому Андрей всегда выслушивал Мишу с выражением крайней
заинтересованности на лице и каждый раз очень сердечно благодарил его в
конце встречи, даже если официант говорил то, что Андрея абсолютно не
интересовало...
Однако на этот раз Миша должен был рассказать вещи действительно
занятные: два дня назад он вышел на связь и сообщил, что поднакопил
информацию о некоем Вове Пискуне, работавшем с тамбовцами. Пикантность
данному альянсу придавало то обстоятельство, что этот самый Пискун был еще и
капитаном милиции и занимал должность старшего опера в одном из
подразделений ГУВД. Кроме того, капитан Вова давал крышу гражданину Скорняку
Вадиму Сергеевичу, сутенеру из "Пулковской". При этом капитан Вова обманывал
не только вручившее ему офицерские погоны родное государство, но и
доверчивых тамбовцев, потому как уже несколько месяцев "укрывал" вместе со
Скорняком достаточно солидную из "налога", состегиваемого с тяжело н много
ТРУДИВШИХСЯ на казенной гостиничной мебели протитyтoк... Такой энергичный и
незакомплексованный человек, как товарищ Пискун, не мог не заинтересовать
Серегина...
Андрей явно опаздывал на встречу с Мишей - на адтанке образовалась
пробка, - поэтому, вырвавшись из центра, Обнорский давил на газ и дважды
проскакивал перекрестки на красный свет. Он, собственно, лихачом не был, но
его "источник" имел четкую инструкцию уходить с места встречи после десяти
минут ожидания... Проскакивая третий свет фор на желтом сигнале, Андрей,
машинально поглядывавший в зеркало заднего вида, вдруг осознал, что к нему,
похоже, прилепился хвост - бежевая замызганная "шестерочка" так же лихо
нарушила правила как и вездеход Обнорского...
Серегин выругался - тащить за собой хвост на встречу было никак нельзя.
Он решил сделать контрольный круг, но "шестерка" не отставала. Андрей
вырулил на Выборгское шоссе и пошел по нему под соточку, но хвост упорно не
желал отпадать. Проскочив особнячок вечного "турецкого шпиона" Миши Глухова
.(этот бандит, залетая очередной раз в милицию, всегда заявлял, что он агент
турецкой разведки, а потом предъявлял справку из психоневрологического
диспансера) и приблизившись к виадуку, Серегин увеличил скорость до ста
десяти километров, мотор его "Нивы" ревел, а все нормальные водители
шарахались от обезумевшего вездехода. Но "шестерка", казалось, прилепилась
намертво...
- Ладно, сучара, - сказал Андрей вслух сквозь зубы. - Мы должны
подчиниться обстоятельствам... Но только обстоятельства должны работать на
нас... А как тебе, сладкий мой, такое понравится?
Серегин резко вильнул в сторону и ушел под прикрытие тяжелой фуры. Хвост
попытался повторить маневр, но второй "КамАЗ", следовавший в колонне за
первым, громко засигналил и даже угрожающе мигнул фарами... Под прикрытием
фуры Обнорский доехал до Озерков, потом быстро свернул налево, еще раз
налево, затем через дворы выскочил на Есенина, оттуда направо по
Художников... "Шестерка" исчезла из зеркала заднего вида. Страхуясь, Андрей
сделал еще один кружок - до Тихорецкого. Сзади все было чисто.
- То-то, блядь, - сказал Обнорский и полез в карман за сигаретами.
Взглянув на часы, он понял, что к кассам мототрека можно уже не торопиться
все контрольные сроки вышли.
Настроение у Андрея совсем испортилось - теперь придется искать Мишу
самому, назначать новую встречу и на ней часа полтора успокаивать официанта
и объяснять, что ничего страшного не произошло, что свидание сорвалось по
чисто технической причине. Миша был человеком мнительным, а если уж совсем
откровенно, то скорее даже трусоватым, и если что-то складывалось не так,
как всегда, впадал в полуистерическое состояние.
Рассказывать официанту о слежке ни в коем случае нельзя - его бы просто
"кондратий" хватил от ужаса. Миша очень боялся тех, о ком информировал
Обнорского. Но не информировать не мог, такой уж он был человек...
На самого же Серегина инцидент с "шестеркой" особого впечатления не
произвел - и не потому, что Андрей был насквозь крутым и со стальными
нервами. Крутыми, как известно, только горы бывают, а нервы у Обнорского
оставляли желать лучшего. Просто человек быстро привыкает к самым разным
разностям... Вот и Серегин с какого-то момента своей журналистской карьеры
не то чтобы привык, но перестал особо переживать, когда обнаруживал за собой
наблюдение, особенно наблюдение явное. Он знал, что этот метод часто
выбирается для того, чтобы оказать на человека психологическое воздействие,
заставить его нервничать и дергаться... Такие шуточки практиковали многие
клиенты Обнорского (клиентами он называл "героев" своих материалов) - и
бандиты, и менты, и прибандиченные бизнесмены... Нарочитые хвосты были
своеобразной местью и средством запугивания - приятного в них, конечно,
виделось мало, но и вреда большого они не причиняли, так, давили на психику
- точно так же, как и ночные, и ранние утренние звонки в квартиру либо со
зловещим сопением в трубку, либо с идиотскими вопросами типа: "Не вы ли
заказывали похоронного агента?.." Со временем Андрей стал относиться к таким
безобразиям как к неизбежному злу, сопутствующему его роду занятий... Более
того, он даже чуть-ли не начинал беспокоиться, если его долго не
"прессовали" - затишье, как известно, случается перед большой бурей...
Поэтому и во время перекура на Тихорецком проспекте Обнорский не стал
особо ломать голову по поводу преследовавшей его "шестерки" - перебирать
варианты можно было долго, журналистская карьера Андрея хоть и началась
сравнительно недавно, но уже успела помочь ему приобрести массу "друзей"...
Обнорский подъехал к ларьку, купил пачку "Кэмела" и банку фанты, с
удовольствием посмаковал в машине напиток, смывая с гортани сигаретную
горечь, и двинулся обратно в центр. По дороге он заскочил в свою квартирку,
сменил джинсы на свободного покроя брюки, а кроссовки - на коричневые
кожаные туфли. Подумав, Андрей сменил и рубашку - Лебедева была женщиной
интересной, и Обнорский не хотел ударить перед ней в грязь лицом.
К дому на улице Рылеева он подъехал за пять минут до назначенного
времени. Было уже совсем темно, моросил противный дождь, и Андрей включил в
"Ниве" печку. Выкурив сигарету, он откинулся в кресле и занялся привычным
делом - размышлениями о своем прошлом и будущем... Воспоминания, или, как
говорят .психологи, вспышки памяти, стали его постоянными спутниками, и вот
уже в который раз Обнорский думал о том, что по-настоящему вырваться из
прошлого он сможет только тогда, когда напишет книгу обо всем, что довелось
ему пережить на Ближнем Востоке... Книга эта ни в коем случае не должна быть
мемуарной, и Андрей хотел сделать роман - печальный и честный, страшный, но
красивый, такой, какой понравился бы его погибшим друзьям... Может быть,
когда вся его боль выплеснется на бумагу, когда он расскажет то, о чем не
рассказывал никому, - может быть, хоть тогда ему станет легче?.. Человек не
должен жить прошлым, но и расставаться с этим прошлым можно лишь тогда,
когда заплатил ему сполна все долги... Именно как долг и расценивал он свою
будущую книгу и именно поэтому не знал, когда же начнет ее писать, - роман
должен был быть в нем, Андрей знал, что на халтуру, на какой-то дачный опыт
он просто не имеет права... А пока он еще только-только учился писать -
правда, учился быстро и небезуспешно, но все-таки до настоящего
журналистского профессионализма, до подлинной легкости пера и
незакомплексованности перед листом бумаги ему еще было очень далеко...
Серегин это понимал, относительная известность в городе не вскружила ему
голову, он оценивал свои успехи достаточно трезво и утешал себя тем, что
любую дорогу можно пройти только тогда, когда раз за разом заставляешь себя
делать новые шаги вперед... При этом никто, конечно, не даст гарантии, что
ты дойдешь до цели, но вот если ты будешь просто стоять и чего-то ждать -
вот тогда гарантия есть, гарантия того, что желанная цель не будет
достигнута никогда... Известное дело - под лежачий камень вода не течет...
Андрей хмыкнул и подумал, что, взрослея, люди часто начинают вдруг как-то
полнее и глубже понимать самые банальные и прописные истины - например,
такие, которые сформулированы в народных пословицах... Вроде чуть ли не все
они с детства известны, а вот поди ж ты, только к тридцати годам начинаешь
соглашаться с ними по-настоящему...
Андрей взглянул на часы - было уже 20.15, Лебедева явно запаздывала.
Впрочем, Андрей не знал ни одной более-менее красивой женщины, которая
приходила бы на свидание вовремя... Хотя с Ириной-то ведь у него не
романтическая встреча, а деловой разговор...
Начиная понемножку заводиться, Серегин выкурил еще одну сигарету.
Лебедева не появлялась. Ругнувшись, Обнорский вынул из бумажника ее визитку
- на ней был указан полный адрес Ирины, что, кстати говоря, встречалось
довольно редко: обычно визитки заказывались лишь с рабочим телефоном, а
домашние координаты всегда можно и ручкой дописать... Лебедева жила в
квартире номер шестнадцать.
Андрей поерзал в машине еще минут пять, потом решительно вылез из
вездехода, запер его и направился к подъезду. Дверь парадной украшал кодовый
нажимной замок - Обнорский, кода, естественно знал, но это его не смутило.
При желании комбинацию цифр можно определить достаточно быстро: те три
кнопки, которые жильцы нажимают по несколько раз в день, быстро
отполировываются пальцами и начинают отличаться по цвету от остальных.
Правда лампочка у входа в подъезд не горела, и Андрей, чертыхаясь, принялся
рассматривать кнопки, подсвечивая себе зажигалкой. Подобрать код он, однако,
не успел. Дверь неожиданно распахнулась, чуть не стукнув Обнорского по лбу,
и из подъезда вышла какая-то бабуля. Она осмотрела Серегина с явным
неодобрением (он давно уже привык к тому, что его часто принимали за
нерусского - смуглое лицо, темные волосы да плюс еще палестинский платок на
шее и зеленая натовская куртка), однако, ничего не сказав, степенно
удалилась куда-то по своим делам. Андрей, не дав двери захлопнуться, зашел в
подъезд и начал подниматься по лестнице.
Шестнадцатая квартира располагалась на четвертом этаже - дверь с этим
номером была массивной и добротной. Судя по всему, квартира отделялась от
лестничной площадки даже не одной дверью, а двумя, но смотровые глазки
располагались грамотно - по единой оси, так что посмотреть на лестницу из
прихожей можно было, даже не открывая внутренних замков. Обнорский заглянуть
через глазки в квартиру, естественно, не мог, но, судя по желтой точечке в
линзе, у Лебедевой горел свет. Чертыхнувшись, Андрей нажал на кнопку еле
слышно залившегося соловьем звонка - звукоизоляция в доме Ирины была
хорошей.
Никакой реакции на его звонок не последовало. Серегин позвонил еще
несколько раз - безрезультатно.
Взбешенный упорным нежеланием Лебедевой открывать, Андрей чуть не пнул
дверь ногой, но все-таки сдержался и, негромко выругавшись, пошел вниз.
Спускаясь, он не был особо щепетилен в эпитетах, которыми награждал Ирину.
Черт с ней, со взбалмошной бабенкой, не хочет встречаться
Могла бы и сразу все прямо сказать, а не устраивать балаган... Дома у нее
свет горит - явно ведь сидит, специально открывать не хочет... Боится
наверное, что он за Бароновым наследством..
Обнорский ошибался. Ирина Лебедева уже не боясь ничего. Она вообще не
испытывала больше никаких чувств, потому что уже несколько часов была
мертва. Если бы Андрей обладал способностью видеть сквочь двери и стены, то
в квартире Лебедевой открылась бы ему такая картина, к которой сложно было
бы подобрать эпитеты, - слишком уж жуткой она была... Посреди гостиной в
старинном кресле ручной работы сидел, прикрученный к спинке проволокой,
обнаженный женский труп. В нем лишь с большим трудом можно было узнать
Ирочку Лебедеву - ту, вслед которой всегда оборачивались мужики, когда она,
постукивая каблучками, шла по улице. На ее уже посиневшей коже четко
выделялись следы многочисленных ожогов от сигарет и зажигалок, открытый рот
с выбитыми передними зубами, казалось, зашелся в безмолвном крике, один глаз
мертво глядел в стенку, а вторая глазница была пустой... Хрупкие руки
Лебедевой не могли упасть с подлокотников кресла, потому что их положение
фиксировали два прошедших сквозь человеческую плоть гвоздя...
Вся квартира была перевернута вверх дном - даже паркет кто-то не
поленился вскрыть. Пух от вспоротых подушек колыхался на полу от слабого
сквознячка... Стены во многих местах явно пытались сверлить по так
называемому шахматному принципу. В спальне мятые простыни с бурыми пятнами,
свисая с кровати, свидетельствовали о том, что сначала Ирину долго и жутко
насиловали - на полу валялась пустая бутылка из-под "Наполеона" с засохшей
кровью на горлышке. А в ванной висел на шнуре от настольной лампы труп
маленькой собачки - любимого Ирочкиного абрикосового пуделька Тафика...
Но Андрей видеть сквозь стены не мог, поэтому вышел из подъезда, шваркнув
дверью, выкурил сига-рету. сел в свой вездеход и поехал домой.
В течение следующего дня он несколько раз звонил по рабочему и домашнему
телефонам Лебедевой квартире на Рылеева трубку, естественно, никто брал, а в
Эрмитаже недоуменно отвечали, что Ирочки почему-то нет... К вечеру Серегин
начал склоняться к мысли, что Лебедева могла просто сбежать вместе с
картиной...
Настроение у Обнорского стало просто хуже некуда, он заподозрил, что его
с самого начала обвили вокруг пальца, как мальчишку... Ну с чего он решил,
что старый вор Барон действительно хочет вернуть государству "Эгину", якобы
украденную из Эрмитажа? Возможно, пароли, которые сказал Андрею умирающий
старик, должны были просто подать какой-то сигнал Лебедевой, например
сигнал, что пора делать ноги... А глупый и тщеславный журналист в надежде
получить сенсацию поработал курьером...
Обнорский вспомнил еще раз лицо Михеева, перекошенное приступом, закурил
и начал расхаживать по кабинетику. Было уже поздно, почти весь редакционный
народ разошелся по домам, и Андрей остался один в комнате, где стояли четыре
рабочих стола, старый шкаф и большой сейф, ключ от которого потеряли еще до
того, как Серегин начал работать в газете...
Нет, Андрей все-таки не верил, что Барон обманул его. Шестое чувство
подсказывало, что умирающий говорил правду... Может быть, все дело только в
Лебедевой? Неужели она действительно сбежала с холстом? Тогда совсем труба:
из-за его амбиций и подозрений пропала картина Рембрандта, которую реально
можно было бы вернуть в музей... Стоило только вовремя сообщить обо всем в
компетентные органы. Ну ведь не полностью же они коррумпированы? А если
заявить сейчас?
Серегин потер виски и уселся за свой стол. Заявить-то, конечно, можно, но
уж очень неохота - все опера будут зубоскалить над незадачливым "частным
детективом", "облажавшимся" по самое "не балуйся"...и был ли все-таки
мальчик, как писал Горький? Ощущения ощущениями, но насколько все-таки
реальна вся эта тема с "Эгиной">?
Андрей вдруг вспомнил, что хотел разыскать художника-реставратора Олега
Варфоломеева и поговоИть с ним по поводу восстановленной им картины.
додумав, он набрал домашний номер одного из своих дальних родственников -
Александра Васильевича Жиртуева, он приходился Андрею то ли троюродным
дядей, то ли еще какой-то седьмой водой на киселе... А позвонить ему Серегин
решил потому, что Жиртуев преподавал в Академии художеств и знал если не
всех питерских художников и скульпторов, то по крайней мере большую их
часть.
Трубку снял сам Александр Васильевич, и Обнорский, поздоровавшись и задав
несколько дежурно-пежливых вопросов типа "как дела?", "как здоровье?",
перешел непосредственно к делу:
- Дядя Саша, я, собственно, чего звоню-то - консультация мне ваша
нужна...
- Да уж, Андрюша, ты, наверное, и забыл, когда просто так звонил, без
дела... Не подумай, что упрекаю тебя, понимаю, время сейчас такое, все
работают как сумасшедшие... Чем могу быть полезен восходящей звезде
криминальной журналистики?
- Скажете тоже, - хмыкнул Серегин. - Какая я звезда...
- Не прибедняйся, не прибедняйся. - Жиртуев покровительственно хохотнул.
- У нас твои cтатьи читают, мне вопросы задают - правда ли, что ты мой
племянник... Дожил! То, что я в академии делаю, это все так, не очень
интересно, а вот то, что у меня родственник в газете, это да... Греюсь в
лучах твоей славы...Александр Васильевич говорил с явной иронией, хотя и не
злой, но Обнорский все-таки смутился и почувствовал некоторую неловкость.
Дядя Саша, вы такого художника, Олега Варфоломеева, знаете? Мне с ним
поговорить хотелось бы... У. он еще реставрацией рембрандтовской "Эгины"
занимался, после того как ее кислотой облили... Вы иедь всех художников в
Питере знаете...
В трубке повисла странная пауза, а потом Жиртуев вздохнул и с какой-то
странной интонацией сказал:.
- Всех я, конечно, не знаю, не подлизывайся... Но с Олегом я
действительно был знаком... Странный он был человек... В нашем мире людей
без странностей ты вообще не найдешь, но Олег выделялся даже в нашей среде -
Хотя живописцем он был, если честно, довольно посредственным... На этом и
надломился, похоже... Так часто бывает: для творческого человека самая
большая трагедия - это когда он понимает, что таланта-то настоящего Господь
ему недодал... Или сам он его где-то растерял... Не все такие открытия могут
пережить, не все могут найти себя в чем-то другом...
- Да что с ним случилось-то, дядя Саша? - не выдержал Обнорский. Его,
честно говоря, всегда несколько раздражало многословие Александра
Васильевича - родственник любил поговорить, речи его всегда были очень
красивыми, очень, если так можно выразиться, литературными, но жутко
длинными и подчас занудными.
Жиртуев обиженно посопел, - он очень не любил, когда его перебивали, - но
потом все-таки сказал:
- Спился он, Андрюша... Совсем спился и кончил очень плохо - руки на себя
наложил во время запоя... Из окна выбросился... Как раз после того как
работать с "Эгиной" закончил... Когда же это было... Ну да, в восемьдесят
восьмом году, летом, я помню еще, даже хоронили его в закрытом гробу...
Водка, ока редко кого до хорошего доводит... Почему мы все так за тебя и
беспокоились, когда ты после своего Йемена выпивать сильно начал... Сколько
мама твоя проплакала, если бы ты знал...
И дядя Саша пустился в долгие рассуждения о вреде пьянства и о том, как
все родственники переживали за Андрея... Обнорский слышал все это уже не раз
и не два и с тоской думал о том, что дядюшка завелся надолго: сел на своего
любимого конька - начал читать проповеди о здоровом образе жизни. Лишь минут
через пятнадцать Серегин смог наконец попрощаться, заверив Александра
Васильевича в том, что с зеленым змием покончено...
Повесив трубку, Андрей закурил сигарету и заметил, что у него дрожат
пальцы - дядя Саша (из самых благих, конечно, побуждений) напомнил о тех
страницах его жизни, которые Обнорский очень хотел бы забыть... Но было и
еще одно обстоятельство, из-за которого нервы Серегина сильно завибрировали,
- смерть художника Варфоломеева...
Серегин сидел за столом и думал - да, конечно, многие художники сильно
пьют, многие и кончают очень плохо, все это так... И все же - Олег
Варфоломеев ушел из жизни сразу после окончания реставрационной работы с
"Эгиной". Совпадение? Возможно... Но Андрей не очень верил в случайности и
совпадения. Когда-то в Ливии тоже ведь началась цепочка "случайных
совпадений", и еще слишком свежей оставалась память о том, чем все
закончилось... Поэтому Серегин решил постараться узнать побольше об
обстоятельствах смерти художника-реставратора. Слишком уж много странностей
происходило с картиной Рембрандта и людьми, имевшими к ней касательство...
Вот только к кому бы обратиться с вопросами?
Раздумывал Андрей недолго - и решил посоветоваться с Женькой Кондрашовым:
тот, в конце концов, бывший опер, должен подсказать, куда сунуться... Андрей
позвонил Кондрашову на радиотелефон - приятель был хмур и, судя по всему,
очень занят чем-то, но после настойчивых просьб Серегина все же согласился
пересечься в центре города минут на пятнадцать.
Они встретились в Катькином садике - было уже совсем темно, но Невский
проспект еще вовсю шумел - на главной улице Питера жизнь затихала лишь
глубоко за полночь. Учитывая, что Женька куда-то спешил, Андрей постарался
предельно кратко изложить суть проблемы. Не вдаваясь в подробности, он хотел
просто узнать, занимается ли кто-то в милиции изучением причин и мотивов
самоубийств... Кондра-шов только усмехнулся и выразительно посмотрел на
приятеля:
- Андрюхин, я тебя умоляю... Если самоубийство было, то ты же
понимаешь... Кто бы там стал что-то ковырять? От глухарей-то мокрых проблем
хватает, а уж суицидники... А что там за тема была, почему ты спрашиваешь?
Обнорский пожал плечами:
- Как тебе сказать... Парень этот, Олег Варфоломеев, он
художником-реставратором был... Я ему хотел несколько вопросов задать, а
выяснилось, что он еще в восемьдесят восьмом умер... Может быть, там на
самом деле все чисто было, но вот как-то уточнить бы все это хотелось... Я
даже объяснить толком не могу - зачем, просто интуичу чего-то...
Кондрашов вдруг задумался, покусал губу, сморщил лоб и начал ерошить свой
ежик на затылке, явно что-то вспоминая.
- Как, ты говоришь, фамилия этого художника?
- Варфоломеев.
- Угу... - Женька помолчал еще немного, потом неуверенно покачал головой
и сказал:
- Может, я путаю что-то... Но в восемьдесят восьмом была тема с одним
Варфоломеевым... Только там не самоубийство было, а самая нормальная
квартирная мокру-ха. И мужик этот был не художником, а коллекционером, - его
в квартире уделали и обнесли. Мы еще ориентировку получали насчет возможных
каналов сбыта похищенного. Варфоломеев... Вроде действительно Варфоломеев
того мужика фамилия была... Там в результате хороший такой глухарь
нарисовал-ся... А занимался этим...
Кондрашов понапрягал еще немного свою память и после некоторой паузы
продолжил:
- Был такой оперок в районе - Степа Марков... Вроде его эта тема была...
Он ее с кем-то из главков-ских убойщиков тянул... Этот Марков, кстати,
толково работал, мы с ним несколько раз пересекались, пока он в ОРБ не
ушел... Попробуй с ним поговорить, может, он тебе и сольет чего-нибудь...
Только на меня не вздумай ссылаться - я теперь для оэрбэшников сам понимаешь
кто... А Степа парень толковый и опер грамотный... Только он упертый немного
и на шпиономании повернутый - там у них, в пятнадцатом отделе, все такие...
Ты к нему прямиком не суйся, обставься как-нибудь... А то он не скажет тебе
ничего... Все, Андрюхин, мне бежать надо. Если что - звони.
Пока!
- Пока-пока, - вздохнув, отозвался Обнорский, пожимая громадную Женькину
клешню.
Андрей остался еще ненадолго в Катькином садике, наблюдая за игроками в
шахматы и в нарды. У памятника Екатерине Великой в Питере издавна тусовались
не только голубые, но и жертвы азарта - здесь играли на деньги, здесь же
когда-то собирались профессиональные шулера и каталы, выискивавшие клиентов
для катранов. Последние уже ушли в прошлое, с тех пор как появились в
Петербурге легальные казино, а вот шахматисты и шишбешники <Шишбешники -
игроки в нарды (жарг.).> остались...
Серегин, задумавшись, курил, глядя на фанатиков черно-белых полей,
подсвечивавших себе карманными фонариками, и думал о том, как ему найти
подход к Маркову. Легко Женьке говорить - обставься... Если Марков работает
в пятнадцатом отделе, которым руководит Никита Кудасов, то обставиться будет
нелегко...
С Кудасовым Обнорский был знаком совсем немного, можно сказать,
мельком... Хорошего контакта с Никитой Никитичем не получилось - с самого
начала шеф пятнадцатого отдела как бы отгородился от Серегина стеной, стал
прикидываться валенком и солдафоном... Ни на один вопрос, интересовавший
Андрея, толком не ответил, зато сам начал пробивать Обнорского на предмет
связей и контактов...
В результате оэрбэшник и журналист расстались холодно, явно не придя в
восторг друг от друга... Позже Серегин не раз жалел, что так все вышло.
Отдел Кудасова занимался разработками лидеров преступных группировок,
следовательно, для Андрея именно это подразделение могло бы стать настоящим
кладезем информации... Но контакта не получилось, и ход в пятнадцатый отдел
был закрыт. Трудно сказать, почему так вышло: то ли у Кудасова было
предубеждение против журналистов вообще, то ли контакты Серегина с бандитами
ему не нравились... А может быть, Андрей просто неудачно, непродуманно тогда
разговор построил. В общем, досадно получилось, Никита Кудасов, судя по
всему, был мужиком интересным и стоящим...
Докурив сигарету до самого фильтра, Серегин понял, что ничего толкового
ему в голову "вдруг и сразу" все равно не придет - слишком уж тяжелой после
длинного дня была эта самая голова. Поэтому Андрей рассудил так - утро
должно быть мудренее вечера, а стало быть, нечего больше отсвечивать в
Катькином садике, пора ехать домой - там перекусить чего-нибудь наскоро и
лечь спать. Глаза уже и так слипались... Андрей решительно затоптал окурок
и, шуганув какого-то голубого, нерешительно кружившего вокруг него уже пару
минут, зашагал к машине...
Всю дорогу до дома Серегина не покидало чувство усиливающейся тревоги, но
он списывал все на усталость и нервы... Нервы и впрямь совсем расшалились -
ночью Андрею вновь приснился Кука со своим двойным лицом, и вновь было
мучительное выплы-вание из кошмара и две таблетки анальгина на кухне под
утро...
- Нервы, - шептал Обнорский сам себе, пытаясь уснуть еще хотя бы на
часок. - Это просто нервы... Все же нормально, ничего страшного не
происходит. Это просто нервы...
К сожалению, он опять ошибался - вокруг Андрея начала сжиматься еще не
видимая ему петля. Он многого не знал - а иначе, наверное, попытался бы еще
с вечера связаться с Никитой Кудасовым. Или со Степой Марковым... Или хотя
бы поподробнее поговорить с Женькой Кондрашовым... Но Андрей знал пока
только то, что знал...
Разве мог он предположить, что его персона почти весь прошедший день
занимала умы очень "се-. рьезных" людей, редко думающих о разных пустяках по
банальной причине тотальной нехватки времени?
Откуда журналист Серегин мог знать, что им активно интересуется сам
Антибиотик - и не только интересуется, но и предпринимает вполне конкретные
шаги для того, чтобы серьезно осложнить его, Серегина, жизнь... Андрей
вообще тогда слабо представлял себе, кто такой Антибиотик... Про некоего
загадочного сверхлидера Палыча он имел кое-какую обрывочную информацию, но
при этом совершенно не подозревал, что этот полумифический Палыч, о котором
говорили с оглядкой и шепотом, и Антибиотик, которого упомянул умирающий
Барон, - одно и то же лицо, вполне реальное и крайне опасное. В настоящий
момент - для самого Андрея...
А дело заключалось в следующем. Когда Виктор Палыч узнал, что Ирина
Лебедева умерла, не выдав ни бита информации о злополучной "Эгине", он не то
чтобы рассердился или разъярился, нет, он впал в самое страшное свое
состояние - в холодное бешенство, которое внешне проявлялось лишь легким
подергиванием левой щеки да тем, что его совсем не стариковские глаза
переставали моргать...
С тем, что произошло в квартире на Рылеева, Антибиотик разобрался
довольно быстро, ситуация там сложилась, к сожалению, достаточно типичная
для тех структур, которые в России в начале девяностых годов начали величать
организованной преступностью. Произошел так называемый эксцесс исполнителей:
посланные к Лебедевой люди очень хотели качественно выполнить задание, но
стараться принялись весьма по-советски, то есть с тяжким, звероподобным
рвением. Впрочем, иначе они не умели... Им поручено было узнать у бабы, где
находится картина, которую отдал ей Юрка Барон, причем быкам даже не
сказали, о какой, собственно, картине идет речь...
Лебедева, когда к ней в квартиру ворвались четверо здоровенных парней,
пыталась сначала кричать. Ей "легонько дали по жбану", но она ничего не
поняла и "пошла в полную несознанку", чем невероятно раздражила быков. Она
валяла дурочку и пыталась уверить бандитов в том, что ничего не знает ни про
какого-то Барона, ни про его картину... На свою беду Ирина была женщиной
весьма миловидной и сексапильной. Для того чтобы освежить память, ее
затащили в спальню и поставили на хор, ну и бутылочкой побаловались
немного... Кто ж знал, что у этой соски слабое сердце окажется - она взяла и
ласты склеила... Быки это поняли не сразу, а когда до них дошло наконец, что
перед ними труп, вот тогда они уже обезумели по-настоящему - от ужаса, ведь
из покойницы, как известно, никакую информацию не вынешь... Именно от
животного страха они и надругались над уже мертвой Лебедевой - выбили ей
глаз и зубы, прижигали холодеющее тело сигаретами и прибили руки гвоздями к
подлокотникам кресла... Потом они перевернули всю квартиру вверх дном, но
ничего стоящего не нашли - ни тайников, ни картин, ничего... Правда, у них
хватило мозгов прихватить с собой из квартиры все документы, ежедневники и
письма Лебедевой...
Виктор Палыч прекрасно понимал, что больше всех в том, что случилось, был
виноват он сам, а не Гусь с его отморозками. Они ведь, в принципе, сделали
все, как им велели, но топорно и неуклюже, так в этом-то не их вина, а того,
кто тонкую работу им поручил... Ну кто знал, что она, сучка, загнется? Эх,
надо было не торопиться, а дождаться, пока приедет Череп (начальник
"контрразведки" Антибиотика, как на грех, находился в отъезде), он бы и
поговорил с девушкой по душам, без спешки и суеты... А Гусю следовало
поручить только выкрасть бабу... Но почему же она все-таки твердила, что
никакого Барона не знает и не понимает, какую картину от нее хотят? Видела
ведь, что шутки шутить с ней никто не собирается, - неужели оказалась
настоящим стойким оловянным солдатиком и предпочла лютую смерть? Во имя
чего? Ради памяти усопшего Юрочки? Или от жадности своей? А может быть, дело
вообще не в этой Лебедевой?
Виктор Палыч тяжело задумался. С самого начала в этой истории с "Эгиной"
все шло как-то напере-косяк, словно проклята была кем-то рембрандтовская
картина... Когда Барона закрыли в Кресты, АнтибиоТик еще пытался кое-как
контролировать ситуацию независимо от Ващанова через своего человека в
камере, но когда старого перевели в лазарет - тогда пришлось во всем верить
Гене на слово... А не получилось ли так, что скурвился Генуля? Может, все
его выкладки про эту Ирину и журналиста Серегина - сплошная залечка, может,
Гена хотел в свою игру сыграть? Рембрандтовский холст кому хочешь голову
закружит. И даже неглупый человек может, словно мотылек неразумный, полететь
на пламя, считая, что вот он - шанс мгновенно разбогатеть, стать счастливым
и свободным, не понимая, что такие мечты - пустая, глупая химера, что не
даст им картина ничего, кроме очень больших проблем... Сам-то Антибиотик
осознавал это очень хорошо и гонялся за "Эгиной" отнюдь не по причине ее
баснословной рыночной цены, а совершенно по другим мотивам...
Кстати, Гена-то ведь не один работал - при нем оперок Колбасов над темой
трудился, он же и к тайничку Юркиному ездил... И никто ведь ничего не
контролировал, теперь одному Богу и этому Колбасову известно, что на самом
деле там нашлось.
Виктор Палыч бесился потому, что ощущал себя в тупике, а для него это
было крайне непривычное и оттого совершенно некомфортное состояние...
Вдоволь потерзавшись сомнениями и подозрениями, Антибиотик выдернул к
себе Ващанова, и у них состоялся долгий и очень неприятный разговор, в
результате которого было все же решено сосредоточиться на фигуре журналиста
Серегина. Как ни крути, а он был последней видимой ниточкой, тянувшейся от
покойного Барона...
Геннадий Петрович ушел с рандеву на негнущихся ногах, в нервном ознобе и
абсолютно липкий от пота. Он понял, что Антибиотик начал в нем сомневаться,
а что это могло повлечь за собой - Ващанов представлял очень хорошо...
Заместитель начальника ОРБ уже не раз проклял тот день, когда впервые
услышал об украденной "Эгине", да что толку-то с этих проклятий... Ситуация
все время норовила вырваться из-под контроля (а если честно, то она никогда
полностью и не контролировалась) и с каждым днем делала все более и более
опасной лично для него, Ващанова.. Теперь вот труп этой Лебедевой ко всем
проблема" добавился... И дело было не только в том, что фактически Геннадий
Петрович был как бы соучастнике" убийства, - хрен с ней, с бабой этой,
совесть подполковника не особо мучила... Его мучил смертный страх, причем
теперь лагеря Нижнего Тагила не казались ему такими ужасными, как раньше.
Ващанов вдруг как-то очень отчетливо понял, что, если все вскроется, если
его разоблачит Комитет, "особая инспекция" или еще кто-то, до суда и зоны он
просто не доживет. И никто его не убережет и не спасет... А зачем же он
тогда столько лет капитал копил? Впустую, значит, все мечты о богатой и
беззаботной жизни? Страшно было Геннадию Петровичу, очень страшно, и ощущал
он себя маленьким, слабым человечком, отчаянно бегущим в темном тоннеле
перед безжалостным, набирающим скорость паровозом...
Собственно, Ващанову и раньше бывало страшно, но после этого разговора с
Палычем ужас вошел в него навсегда, поселился, так сказать, с постоянной
пропиской, и его накал Геннадий Петрович мог снижать уже только одним -
водкой...
Но глаза боятся, а руки, как известно, делают. В голове подполковника
родилась вполне сносная оперативная комбинация, которую надо было закрутить
вокруг журналиста Серегина... В конце концов, он ведь на эту Лебедеву людей
Палыча вывел? Он... Вот, стало быть, и надо попробовать его к ее трупу
привязать... А что? Он же Лебедевой интересовался? Интересовался... Зачем? А
дамочку потом, между прочим, замученной нашли... Можно на вполне законных
основаниях Серегина этого в камеру засунуть, а там попрессовать немного -
глядишь, из него что-нибудь и вылезет...
Проблема заключалась только в том, что сам Геннадий Петрович делать
что-либо своими руками не только не хотел, но и попросту не мог - ранг и
должность мешали... А следовательно, необходимо опять привлекать Вову
Колбасова как исполнителя его, Ва-щанова, идей... И выхода другого не было,
по крайней мере подполковник его не видел... Использовать Колбасова очень не
хотелось, игрушки-то пошли совсем серьезные, а Вова, при всех его
недостатках, был совсем не дурак. Использовать его втемную, как .раньше, уже
вряд ли получится, он же опер, считать и сращивать умеет, вычислит и
ващановский интерес.. А если не вычислит, то почувствует, догадается... И
как тут себя поведет? Сдаст? Или не сдаст? Если не сдаст, то может стать...
как бы это выразиться... нет, не подельником (слово какое-то нехорошее,
тюрьмой от него пахнет) - напарником, даже, лучше сказать, компаньоном...
Младшим компаньоном... Но ведь тогда с ним делиться придется? А с другой
стороны - что делать?..
Короче говоря, почти сразу после разговора с Палычем Ващанов вызвал к
себе Колбасова и предложил пообедать в кафешке неподалеку от здания ГУВД. И
там, отчаянно потея, боясь и скрывая это свое состояние, начал обрабатывать
Володю, для того чтобы направить его в нужное русло... Страхи Ващанова
оказались напрасными - Колбасов понимал все с полунамека, с полуслова и даже
не поинтересовался, откуда подполковнику стало известно про труп, который
еще даже официально не был обнаружен... Впрочем, это и так было ясно -
оперативная информация пришла от источника, откуда же еще... И ни один опер
никогда и никому не раскроет самых ценных своих агентов, так что и
спрашивать тут нечего...
В общем, согласился Володя Колбасов вписаться в новую тему, вернее - в
продолжение старой... И первое, что ему предстояло сделать, это деликатно
подбросить убойщикам версию, когда они займутся трупом Лебедевой...
А не получится Серегина в камеру сунуть - все равно пусть подергается,
понервничает. Может, и сам к Ващанову за помощью прибежит... У Геннадия
Петровича ведь отношения с журналстом очень даже неплохие, этот Серегин от
заместителя начальника ОРБ ничего плохого никогда не видел...
Обнорский, естественно, был не в курсе этих раскладов, поэтому и не
понимал, отчего наутро после разговора с Кондрашовым его обуяла такая
нервозность, усугублявшаяся приступами головной боли... В редакцию Андрей
приехал лишь часам к двенадцати, пошатался по кабинетам, покурил с
коллегами, попил кофе в буфете, потом приземлился на свое рабочее место и
начал думать о том, под какой легендой подкатить к Степе Маркову насчет
Варфоломеева. В результате раздумий снова разболелась голова. Уняв боль
таблетками, Серегин решил плюнуть на все и поехать домой - нужно было
попытаться хоть немного отдохнуть, отлежаться, поспать, наконец... К тому же
календарь показывал 7-е число ноября месяца. Когда-то этот день считался
праздником - праздник ушел, а рефлекс остался...
По дороге домой Андрей заехал на Финляндский вокзал и, покопавшись там в
книжных развалах, купил новую книжку Леонова про непобедимого московского
сыщика Гурова. Он очень любил детективы, следил за выходившими новинками и
покупал их не раздумывая - дома с хорошей книжкой на тахте он как-то
расслаблялся.
Сунув новый глянцевый томик в карман куртки, Андрей сел в свой вездеход
и, нарушая правила, вырулил прямо на Арсенальную набережную. Двигаясь в
потоке машин, Обнорский нервно барабанил пальцами по рулю и мечтал только об
одном - поскорее доехать до дома, отогнать машину на стоянку, перекусить и
завалиться в постель с детективом... Ехать ему оставалось всего минут
десять, но желанного расслабления от предвкушения спокойного вечера не
наступало...
"Интересно, - подумал Андрей, закуривая, - сколько времени средний
человек проводит за рулем? Сколько спит, работает и отдыхает - социологи
знают, а вот сколько баранку крутит?.."
Прикинуть приблизительную цифру он уже не успел - его "Ниву" внезапно
подрезала зеленая "пятерка" с прикрученным багажником на крыше. Едва успев
затормозить, вездеход заглох, а Андрея резко качнуло вперед. Серегин не
успел даже выругаться - откуда-то сзади к замершей "Ниве" с двух сторон
подскочили какие-то темные, разномастно одетые фигуры и начали рвать дверцы
машины. Позиция у Обнорского была крайне невыгодной - в клетушке "Нивы" он
даже дернуться не мог. Тем не менее, когда некто в маске распахнул левую
дверцу вездехода и схватил Андрея за локоть, он пошел навстречу рывку, метя
кулаком в промежность нападавшему. Судя по раздавшемуся мату, Серегин попал
куда хотел, но это принципиально ничего не изменило - противников было
несколько и действовали они весьма умело и слаженно. Андрей получил сильный
удар ногой в живот, одновременно с этим ему подсекли ногу, он упал на
асфальт, и почти сразу же сверху на него навалились несколько человек... Ему
выкрутили назад руки, надели на запястья браслеты наручников, а на голову
натянули какой-то грязный свитер... Сопротивляться Серегин перестал - со
скованными руками это было лишено всякого смысла, не стоило брыкаться и
тратить силы впустую... Кто-то еще разок пнул его ногой, а потом Андрея
приподняли и потащили куда-то вперед. Через несколько секунд он понял, что
его запихивают на заднее сиденье автомобиля - похоже, в ту самую подрезавшую
его "пятерку"...
Страха почему-то не было, была растерянность, злость и какая-то
отстраненная ирония в свой адрес: вот тебе и "рейнджер" - взяли, мол, как
котенка...
"Кто это? - думал Андрей, пытаясь развернуться на сиденье поудобнее. -
Если бандиты - то, похоже, жопа... Неужели все, отпели донские соловушки?.."
Впрочем, ситуация прояснилась довольно быстро.
- Куда его? - спросил чей-то голос, и ответ последовал незамедлительно:
- Давай, бля, в прокуратуру, к Поспеловой Лидке, ждет уже...
- Меня б она так ждала, - засмеялся кто-то про-стуженно. - Я б даже в
наручниках поваляться с ней согласился...
На Серегина обращали внимания не больше, чем на куль с мукой.
Минут через двадцать автомобиль остановился, Андрея извлекли из салона,
поставили на ноги и стащили с головы свитер. Оглядеться толком ему не дали,
но, проморгавшись, Обнорский успел заметить на обшарпанном здании, куда его
ввели, вывеску прокуратуры Дзержинского района.
Серегин абсолютно ничего не понимал, но от вопросов и выяснения причин
своего задержания пока решил воздержаться - все равно ничего не скажут,
зачем зря людей нервировать...
Его провели по коридору, вдоль которого стояли кресла, которые, казалось,
перекочевали в прокуратуру откуда-то из кинотеатров лохматых семидесятых
годов. Учитывая, что стены были выкрашены масляной краской омерзительного
зеленого цвета, коридорчик нагонял тоску даже на самых больших оптимистов,
попавших в него...
Перед дверью в чей-то кабинет с Обнорского сняли наручники, а потом
подтолкнули в спину - мол, входи, чего уж там...
В кабинетике стояло три казенных стола (при каждом - обшарпанный сейф).
За одним сидела довольно симпатичная молодая женщина в синей прокурорской
форме, рядом на стуле пристроился мужик в костюме и при галстуке, с лицом
типичного оперюги, оба курили и попеременно стряхивали пепел в забитую
разномастными бычками банку из-под кофе. Из-за спины симпатичной прокурорши
с календаря прошлого года демонстрировал свои мускулы непобедимый Ван Дамм.
- Здравствуйте, - сказала женщина, гася сигарету о стенку банки. - Я
старший следователь прокуратуры Лидия Александровна Поспелова.
Голос у нее был глубокий, грудной, с неожиданной хрипотцой, но не
вульгарной, а волнующей. Сексуальный такой голос. Да и сама она была очень
даже ничего. Обнорскому совершенно некстати вдруг захотелось, чтобы она
встала и вышла из-за стола, чтобы понятно стало, как у нее с фигурой и
ногами дела обстоят. Андрей всегда считал, что по-настоящему красивой
женщину делают фигура и походка... Поймав себя на этих абсолютно неуместных
сейчас мыслях, Серегин нахмурился, покачал головой и, назвав самого себя
мысленно мудаком, сказал нарочито грубовато:
- Здрасьте... Чем, собственно, обязан?.. В чем дело-то?
- Щас все узнаешь! - веско пробасил за спиной Андрея доставивший его в
кабинет опер.
Обнорский оглянулся и окинул взглядом конвоира - он был маленьким и
круглым, как мячик, видимо, немного комплексовал из-за такой негероической
внешности и поэтому напялил на себя поверх джинсов камуфлированную куртку, а
голову украсил малиновым беретом. Серегин еле сдержал улыбку - этот
"коммандос" явно не участвовал непосредственно в его задержании, зато теперь
щеки раздул - аж смотреть было больно...
Поспелова кивнула и сухо сказала, точнее - приказала:
- Спасибо, Зосимович. Подождите пока в коридоре, готовьте все к
опознанию, я потом вас вызову...
- А у меня все уже готово! - откликнулся Зосимович.
- Хорошо, хорошо, - кивнула еще раз Лидия Александровна, и опер в
малиновом берете с явной неохотой вышел из кабинета.
- Гоша, - повернулась Поспелова к мужику в костюме, - ты тоже покури там
пока, я тут с Андреем Викторовичем переговорю...
Когда она назвала опера по имени, Обнорский узнал его. Когда-то в ГУВД
ему показывали этого человека - его звали Гошей Субботиным, и он был одним
из лучших оперативников второго, убойного отдела главка.
"Веселые дела, - подумал Серегин. - А, убойщики-то тут при чем? Что
происходит-то?.."
Субботин ухмыльнулся, встал и вышел за дверь. Поспелова и Обнорский
остались в кабинете одни.
- Садитесь, Андрей Викторович, - кивнула Лидия Александровна на стул
перед своим столом.
- Спасибо, - шаркнул ногой Обнорский. Сев, он принялся растирать
запястья, на которых остались выразительные следы от наручников. Подняв
голову, Андрей взглянул симпатичной следовательше в глаза и улыбнулся. -
Никогда не считал себя настолько важной птицей, чтобы меня доставляли в
прокуратуру с такими почестями... Но я уже ни о чем не жалею... Впечатлений
- масса. В том числе и приятных...
Поспелова выдержала нахальный взгляд Серегина спокойно, подвинула к нему
поближе пачку "Ро-допи":
- Курить будете?
Обнорский давно уже не курил болгарские сигареты, предпочитал "Кэмел", но
поскольку при задержании у него изъяли все находившееся в карманах, выбирать
не приходилось.
- Буду. - Андрей закурил, картинно выпустил колечко дыма и, с интересом
оглядев кабинет, спросил:
- Лидия Александровна, меня давно мучает вопрос: почему в наших
правоохранительных органах так любят голливудских звезд? Это что - веяние
времени? Раньше на стенах все больше портреты вождей висели - усопших и
здравствующих, а теперь... У вас хоть Ван Дамм, а в других-то кабинетах -
сплошное мини-бикини... Хотя все правильно, вы же женщина, с чего бы вам
красоток развешивать? Нормальная женщина с нормальной ориентацией и должна
иметь на стенке мускулистого мужика...
Обнорский намеренно говорил двусмысленности, граничившие с пошлостью, при
этом он еще и смотрел на Поспелову маслеными глазами. Впрочем, для того
чтобы взгляд был таким, никаких усилий не требовалось. Андрей хотел вывести
следователыпу из себя, чтобы отвоевать хоть немного психологическое
преимущество. Отчасти это ему удалось - Лидия Александровна слегка
смутилась, чуть наклонила к столу хорошенькую головку с аккуратно собранными
на затылке в узел золотистыми волосами, кашлянула и быстро ответила:
- Это не мой кабинет. Мой напротив, там с утра бригада работает.и мне
пришлось разместиться здесь...
- Да, - посочуствовал Обнорский, - в прокуратуре, как и в милиции, с
помещениями просто беда...
- Андрей Викторович, - Поспелова строго посмотрела на Серегина, - давайте
перейдем к делу. Будьте добры, сообщите дату и место своего рождения...
Лидия Александровна подвинула к себе бланк протокола допроса и начала
быстро записывать ответы Обнорского на (вопросы - домашний адрес, место
работы должность, телефоны... Покончив с этой процедурой, Поспелова
подвинула бумагу к Серегину:
- Вот здесь распишитесь, пожалуйста, что вы предупреждены об
ответственности за отказ от дачи показаний и за ложные показания...
Андрей поставил в протоколе автограф и спросил:
- Все-таки в чем дело? Может, объясните наконец?
Лидия Александровна посмотрела Обнорскому в глаза и спокойно ответила- Вы
будете доброшены в рамках уголовного дела, возбужденного по факту убийства
гражданки Лебедевой Ирины старшего научного сотрудника Эрмитаж?" - вы были с
ней знакомы?..
Серегину показалось, что его снова ударили ногой в живот, он оторопело
заглотнул воздуха, помотал головой, потом сглотнул с усилием и лишь после
этого смог выговорить охрипшим голосом:
- Убийство? Лебедевой?.. Когда ее убили? Кто?! Где?..
Он не заметил как привстал со стула и качнулся вперед, к Поспедовой,
которая поморщилась и сухо бросила:
- Сядьте! Гражданка Лебедева была убита два дня назад в своей квартире...
Андрей опустился на стул и помотал отяжелевшей головой - ему наконец
стало понятно, почему не отКрыли дверь, когда он приходил... Значит,
Лебедева была уже мертва... А он-то думал... Господи, какой же он мудак...
- За что ее убили? - Обнорский услышал свой вопрос как бы со стороны, он
лихорадочно пытался собраться и просчитать ситуацию, но получалось это у
него пока плохо.
- В причинах убийства мы как раз сейчас и пытаемся разобраться.
Лидия Александровна закурила новую сигарету. Андрей поморщился - в
кабинете было сильно накурено, и у него снова начала болеть голова.
- Разобраться? Замечательно... А я-то тут при чем?
Сердце, словно взбесившись, стучалось о ребра. Обнорский попытался
усмехнуться, а сам в это время задал себе вопрос: "Откуда... как они на меня
вышли? Что они знают о цели моего контакта с Лебедевой? Неужели -
Рембрандт?.. Вышли они на меня через Эрмитаж... Нет, я же не представлялся в
отделе кадров... Меня там за мента приняли... Еще меня бабка в подъезде на
Рылеева видела... Ну даже если она и описала мои приметы, как они смогли
меня так быстро вычислить? Как?! Господи, что происходит? Кто ее убил?
Рембрандт... Опередили меня... Какой же я идиот!.. И все-таки - как они меня
смогли так быстро вычислить? Не правдоподобно быстро... Так не бывает..."
Все эти мысли вихрем пронеслись в его мозгу, а Поспелова, продолжая
пристально смотреть Андрею в лицо, спросила:
- Андрей Викторович, вы ведь не будете отрицать факт вашего знакомства с
Лебедевой?
- Нет, конечно, - пожал плечами Обнорский. - Если это вообще можно
знакомством назвать... Я говорил с ней минут пять, не более... Встретиться
договорились...
Лидия Александровна кивнула поощрительно.
- Как и когда вы познакомились с Ириной Сергеевной? При каких
обстоятельствах? И о чем говорили - поподробнее, пожалуйста...
Андрей снова пожал плечами, потер рукой левый висок, закусил губу и
устало попросил:
- Если можно... У меня очень болит голова... Семь лет назад осколком
царапнуло... Таблетки ваши красавцы отобрали...
Поспелова положила ручку, которую вертела в левой руке, на стол, встала и
подошла к сейфу. Обнорский механически отметил, что с фигурой у следачки
полный порядок, все что нужно, чтобы "спокойно встретить старость", как
говаривал Абдулла в "Белом солнце пустыни"... Лидия Александровна сняла с
сейфа черную дамскую сумочку, покопалась там, потом спросила:
- Цитрамон подойдет?
- Подойдет, - кивнул Серегин. - Только дайте, пожалуйста, сразу две
таблетки...
Поспелова выдавила из упаковки два коричневатых кружочка, огляделась,
увидела на подоконнике электрочайник, встряхнула его - там плеснулась вода.
С соседнего стола она взяла граненый стакан, с подозрением понюхала его,
потом наполнила до половины водой.
- Запейте...
- Спасибо. - Обнорский уже кинул таблетки в рот и начал разжевывать,
чтобы лекарство подействовало быстрее... Выпив воду, он вздохнул и на
мгновение прикрыл глаза...
- Ну что, вам легче? - вернул его к действительности голос следователя. -
На вопросы отвечать сможете?
- Да, спасибо, - криво улыбнулся Андрей. - Уже проходит... Целый день
сегодня что-то... Погода, наверное, меняется... У вас рука легкая - от души,
видно, таблетки дали... Спасибо...
- За лекарства спасибо не говорят, - покачала головой Лидия
Александровна. - У меня тоже иногда мигрени бывают... Если вы в состоянии -
давайте перейдем к нашим делам...
- Да, - вздохнул Обнорский. - Давайте... Значит, как я познакомился с
Лебедевой?..
Он запустил пальцы правой руки, которой облокачивался на стол, в шевелюру
и сделал вид, что приПоминает подробности и обстоятельства знакомства, а на
самом деле лихорадочно думал: "Откуда она узнала о нашем разговоре? Что ей
вообще известно?.. И опять же, как они смогли меня так быстро вычислить?
Что-то здесь не так... Может, рассказать ей все как есть? Барон... Он
предупреждал, что у тех, кто за "Эгиной" охотится, ментовское прикрытие на
самом верху... Нет... Рано мне колоться... Надо время потянуть... Что они
мне предъявить смогут?.." Андрей кашлянул и поднял голову:
- Четвертого ноября, кажется... Да, четвертого я приехал в Эрмитаж... Мне
нужна была консультация, я как раз одной темой хотел заняться - материал для
газеты планировал... Мне порекомендовали Ирину Сергеевну как знающего,
грамотного специалиста... Поэтому я к ней и обратился... Но в тот день она
куда-то спешила - мы только успели договориться о встрече, она дала мне
визитку, села в такси и уехала... Вот и все... А пятого я подъехал к ее
дому, ждал, ждал - она не выходила... Я поднялся к ее квартире, позвонил -
никто дверь не открыл... Я решил, что никого нет дома, вернулся к машине,
подождал еще немного и уехал... Вот, собственно, и все. Больше мне
рассказать вам нечего...
Поспелова выслушала его внимательно, сделала несколько пометок в блокноте
и, легонько пришлепнув ладонью по столу, сказала:
- Значит, так, давайте по порядку. Первое: от кого в редакции вы получили
задание, связанное с необходимостью проконсультироваться с сотрудником
Эрмитажа? Второе: кто рекомендовал вам обратиться именно к Лебедевой?
Третье: в котором часу пятого ноября вы подъехали к дому Ирины Сергеевны?
- Извините, - нахмурился Андрей, - а в чем конкретно меня подозревают?
- Андрей Викторович, - Лидия Александровна тоже нахмурилась, а возле ее
губ обозначились еле заметные морщинки, - будьте любезны, отвечайте по
существу. Здесь вопросы задаю я. Это понятно?
- Вполне, - кивнул Обнорский. - По существу так по существу... Некоторое
время назад один челоВек намекнул мне, что в Питере.есть серьезные люди,
которые занимаются скупкой и перепродажей антиквариата темного
происхождения... Это направление было мне очень интересно, я давно хотел
заняться именно проблемой музейных краж и ограблений антикваров...
- Кто именно намекнул вам?.. - перебила следователь.
- Не помню, - пожал плечами Андрей. - У меня много знакомых... Кто-то
что-то трепанул в каком-то разговоре, а мысль в голове засела... И я захотел
сделать материал о черном рынке антиквариата... Мне нужна была консультация
искусствоведа...
- Вы получили задание в редакции?
- Нет, - покачал головой Обнорский. - У нас несколько более демократичная
система, чем у вас... Журналист, в принципе, может сам выбирать тему, если
она, в общем, соответствует направлению отдела, в котором он работает... Я
репортер криминального отдела, так что...
- Раньше вы занимались именно этой темой? - быстро спросила Поспелова.
- Нет. - Андрей улыбнулся и потер кончик носа. - Не занимался и именно
поэтому решил заняться... Все когда-нибудь бывает в первый раз, как
говаривала одна моя знакомая...
В глазах у Лидии Александровны мелькнула смешинка, но она тут же погасла,
и незамедлительно последовал новый вопрос:
- А кто вам посоветовал обратиться именно к Лебедевой? Почему вы решили
поговорить именно с ней, а не с кем-то еще?
- Не знаю, - Серегин развел руками и приподнял плечи. - Кто-то называл ее
имя, говорил, что она хороший специалист...
Андрей вдруг вспомнил, как кадровичка из Эрмитажа рассказывала, что к
Лебедевой в последнее время зачастили сотрудники милиции, и решил
использовать эту деталь.
- Знаете, Лидия Александровна, мне даже кажется, что про Лебедеву я
услышал от кого-то из сотрудНиков милиции... У меня знакомых оперов много,
мы часто общаемся...
- К кругу ваших знакомых мы еще вернемся. - Поспелова поправила тугой
узел волос на затылке и еле заметно устало вздохнула. - С кем еще вы успели
повстречаться в рамках работы над выбранной вами темой?
- Ни с кем. Я ведь говорил, что только начал работу.
- Так, - сказала Лидия Александровна и взяла ручку. - Если я все
правильно поняла, официального задания на эту тему в редакции вы ни от кого
не получали, человека, рекомендовавшего Лебедеву как консультанта, вспомнить
не можете, ни с кем другим по теме подпольной торговли антиквариатом не
общались... Так и запишем?
- Пишите, конечно... Я только не понимаю, почему все это вызывает у вас
удивление... Это обычная практика журналистской работы. Если вы читали мои
материалы...
- Я читала ваши статьи. Сейчас не о них речь. Во сколько вы подъехали к
дому Лебедевой пятого ноября?
Андрей потер пальцем лоб.
- Мы договорились встретиться в восемь вечера, собирались посидеть
где-нибудь в кафе, побеседовать... Я подъехал минут за пять-десять, покурил,
посидел в машине... Ирина Сергеевна не выходила. Я сначала думал, что она
просто опаздывает, как все красивые женщины... Потом не выдержал, вошел в
подъезд, там замок кодовый, я комбинацию не знал, мне какая-то старушка
дверь открыла... Поднялся к квартире Лебедевой, несколько раз звонил...
Дверь никто не открыл. Я спустился вниз и уехал. Решил, что она либо не
хочет со мной встречаться, либо у нее возникли какие-то срочные дела...
Поспелова быстро записывала за Обнорским, потом отложила ручку, переплела
пальцы рук.
- Ну а до того, как подъехали на Рылеева, где вы находились?
Андрей хмыкнул.
- Сначала в редакции сидел - в библиотеке... Потом поехал в город...
- Зачем?
- Так... покататься решил...
Он вспомнил, как в тот день к нему прилип хвост, который он с большим
трудом сумел сбросить... Тогда он не придал этому обстоятельству значения,
но теперь... Следачке, конечно, про ту "шестерку" рассказывать нельзя - не
поверит, решит, что журналист небылицы плетет... Она и так-то ему не очень
верит, судя по всему... И все-таки что происходит? Неужели они хотят
повесить на него убийство? Чушь какая-то...
- Я вас правильно поняла: перед тем как поехать к Лебедевой, вы катались
по городу?
- А это что - запрещено?
- Я разве говорила, что запрещено? У меня к вам еще вопрос. - Лидия
Александровна ногтем перевернула страницу своего блокнота. - Для чего вы
недавно посещали в тюремной больнице ранее неоднократно судимого Юрия
Александровича Михеева, известного в преступной среде под кличкой Барон?
- Ну... - Обнорский даже головой покрутил. - Это же моя работа... Старый
человек с интересной судьбой решил поделиться мыслями о былом... Кстати,
встречу эту устроил мне Геннадий Петрович Ващанов, первый заместитель
начальника ОРБ... Можете поинтересоваться у него...
- Он вас лично приглашал?
- Он позвонил мне по телефону... Непосредственно меня сопровождал
оперуполномоченный Кол-басов... Я потом большой материал сделал - "Юрка
Барон"... Вы же говорили, что читали мои статьи?..
Лидия Александровна подперла щеку рукой и посмотрела на Серегина как-то
странно, в этом взгляде смешивались любопытство, недоумение и что-то еще...
Если бы разговор происходил не в кабинете следователя (да и не разговор к
тому же, а допрос), то Андрей подумал бы, что в глазах молодой красивой
женщины мелькнула симпатия к нему... Или по крайней мере интерес... "Да ну,
- одернул себя мысленно
Обнорский, - ты уже совсем спятил, старичок... Просто бабы у тебя давно
не было, вот и лезут в голову сексуальные бредни... Весь ее интерес - это
развалить меня до задницы, она женщина красивая, вот и пользуется всем
богатством арсенала..."
Поспелова, словно прочитав его мысли, спросила сухо:
- Насколько я знаю, Михеев хотел встретиться именно с вами, Андрей
Викторович... Вам это не кажется странным? Такой персональный интерес со
стороны вора в законе, неоднократно судимого рецидивиста. Чем вы можете это
объяснить?
- Ничем, - ответил Обнорский с вызовом. - Ничем не могу. А странным не
кажется. Он мои статьи читал, ему понравился мой стиль... Я до того, как мне
Ващанов позвонил, про этого Барона никогда ничего не слыхал... А нашу
встречу я считаю своей большой журналистской удачей. Вас это тоже, видимо,
удивляет?
- Оставим мое удивление в покое. Скажите, в каких отношениях вы
находитесь с бывшим сотрудником спецслужбы Кондрашовым?
- "Опа! - чуть не присвистнул Андрей. - И Женьку не забыли... Прав он
был, когда говорил, что наши контакты могут еще боком выйти... Кто же слил
этой милой Лидочке столько информации обо мне? Не сама же она
бегала-выясняла..." Вслух он сказал, естественно, совсем другое:
- Женька мой друг. Мы учились с ним вместе на одном факультете... А при
чем здесь, извините, Кон-драшов?
Поспелова выдержала его взгляд и снова чуть пристукнула ладошкой по
столу.
- Я уже напоминала вам, Андрей Викторович, что в этом кабинете вопросы
задаю я. Любые вопросы, которые посчитаю целесообразным задать. Вы знаете,
чем сейчас занимается Кондрашов?
- Понятия не имею, - пожал плечами Обнорский и без разрешения вытащил из
пачки "Родопи", лежавшей на столе, сигарету.
На щеках Лидии Александровны проступили два еле заметных розовых пятна.
- Каков характер ваших отношений с Кондрашовым ?
- Характер? - Андрей улыбнулся. - Да какой там характер... Встречаемся мы
нечасто, болтаем, фильмы обсуждаем... Что еще? Ах да, водку пьем, это
обязательно... Как выпьем - к девушкам пристаем, знакомимся... Ведем
аморальный образ жизни. Вас это интересует? Так я парень разведенный. Давно
что-то никто о моей нравственности не заботился - и вот на тебе... Пустячок,
а приятно... Вам рассказать, с кем и когда мы с Женькой в последний раз
трахались?
Пятна на щеках Поспеловой стали ярче, она сердито сверкнула глазами, но
сдержалась и новый вопрос задала таким же спокойным голосом, как и
предыдущий:
- Что вас связывает с уголовным авторитетом Поленниковым?
- Ничего меня с ним не связывает.
- Да? А у меня есть информация о том, что вы неоднократно с ним
встречались. Вот, кстати, две недели назад вы имели с ним долгий разговор в
кафе "Буратино".
- Ну и что? Это нельзя делать? Законом запрещено? Мы с ним ели мороженое,
беседовали... Я вам уже объяснил, у меня работа такая... Понимаете?
Ра-бо-та! Журналист обязан встречаться с самыми разными людьми. В том числе
и с теми, которые не вызывают больших симпатий.
Лидия Александровна покачала головой:
- И все же... У вас довольно... необычные контакты. Не нужно думать, что
вы первый журналист, с которым мне приходится беседовать.
Андрей устало усмехнулся и ответил нарочито медленно, с интонацией,
которой говорят обычно либо с детьми, либо с больными людьми:
- Я работаю по криминальной тематике... Мне Нужна информация. Я
встречаюсь с разными людьми, потом осмысливаю услышанное, пытаюсь отобрать
самое интересное, складываю свою мозаику... А потом пишу статьи. Что тут
необычного?
Поспелова красиво качнула бровью.
- В ГУВД специально для журналистов пресс-служба создана... Насколько я
знаю, регулярно проводят пресс-конференции и брифинги. Почему вы там не
хотите свои вопросы задавать и информацию получать?
- А кто вам сказал, что я на брифингах не бываю? - удивился Андрей. -
Сижу на каждом. Как правило, скучища страшная... Кстати говоря, пресс-служба
вовсе не для журналистов создана, а для населения, которое имеет право на
информацию о работе существующих на деньги налогоплательщиков структур.
Только - между нами - все прекрасно понимают, что на самом деле-то
пресс-служба - это просто фильтр, который должен препятствовать утечке из
милиции неприятной для нее информации и способствовать распространению
позитива... Чтоб все писали сладкие рождественские сказочки с дозированным
добавлением санкционированной критики. Поэтому я и прибегаю к э-э...
альтернативным источникам информации для объективного освещения интересующих
вопросов. А кто-то этого не делает. Ну и что? У каждого свои методы работы.
- Вам-то самому ваши методы не кажутся странными?
- Нет, не кажутся. Я живу в свободной стране, как говорит наш президент.
Или вы с президентом не согласны?
- Не надо паясничать, Обнорский, - поморщилась Лидия Александровна. - Я
тут с вами не для собственного удовольствия общаюсь, между прочим...
- Жаль, - тут же ввернул Андрей. - Искренне жаль. Такой красивой женщине,
как вы, я бы с огромным удовольствием доставил бы удовольствие... Простите
за каламбурчик.
От такой явной наглости Поспелова даже приоткрыла рот.
- Ну знаете... Вы - сотрудник солидной газеты, а ведете себя просто как
мальчишка!
- Тяжелое детство, - сострил дебильную рожу Обнорский. - Железные
игрушки, знаете ли... Три ранения, контузия... А еще я раньше спортом
занимался, и меня часто головой об пол стукали...
- Рассказы о вашем детстве меня не интересуют! - отрезала следователь. -
А что касается основной темы нашего разговора - извините, но вы как-то
неубедительно изложили вашу историю с Лебедевой.
- Какую историю? - возмутился Серегин. - Нет никакой истории.
- Да? А вот мне кажется, что вы что-то недоговариваете...
- Когда кажется... - запальчиво начал Андрей, но тут же осекся и вторую
часть поговорки "...креститься надо" договаривать не стал, поняв, что это
было бы уже перебором.
Лидия Александровна, однако, все прекрасно поняла и от возмущения чуть
было не подпрыгнула на стуле.
- Обнорский!
- Что?
- Есть свидетельские показания... Человек, живущий в доме напротив дома
Лебедевой, рассказал, что вы не менее часа стояли на Рылеева... Вдоль дома
прохаживались. И при этом очень нервничали. Много курили. Окурки, кстати,
изъяты...
- Берите, берите, - разрешающе махнул рукой Серегин. - Я еще нажгу.
Поспелова стиснула зубы и даже прикрыла глаза, видимо сдерживаясь с
большим трудом. "Ну до чего же хороша!" - залюбовался ею Обнорский. Лидия
Александровна относилась к типу женщин, которых красит гнев, да и не только
гнев, но и любые другие отражающиеся на лице сильные эмоции. Наконец
Поспелова медленно открыла глаза.
- Какая интересная вещь получается... Вы знакомитесь с Лебедевой, а на
следующий день ее зверски убивают... Странное совпадение, особенно если
учесть, что погибшую вы настойчиво разыскивали... Как вы можете это
объяснить?
- А почему я должен это объяснять? - пожал плечами Серегин. - Это ваша
работа, я не хочу отбирать у вас хлеб... Что же касается совпадений, то их в
моей жизни много...
Андрей доверительно понизил голос и чуть подался вперед:
- Весной девяносто первого я вернулся из Ливии А в августе - в августе в
Москве грянул путч. Вас это ни на какие мысли не наводит?
- Прекратите! - Лидия Александровна все-таки не выдержала и грохнула
кулачком по столу. Эмоционально так грохнула, даже поморщилась потом от
боли. - Я еще раз прошу вас - ведите себя прилично.
- А что я такого неприличного сделал? - Обнорский продолжал валять
ваньку, чувствуя, что зацепил следачку, успех стоило развить - глядишь, она
психанет и проколется в чем-нибудь. - Мысли неприличные у меня, может быть,
и есть, но ведь мысли-то у нас пока еще ненаказуемы?
И Андрей тупо уставился в вырез блузки Поспеловой. К сожалению, этот
вырез был недостаточно глубоким, к тому же все "верхнее хозяйство" следачки
надежно прикрывалось форменным кителем. Тем не менее взгляд свое дело сделал
- у Лидии Александровны задрожали губы, а голос подозрительно зазвенел:
- Вы... вы называете себя журналистом, а сами... ведете себя абсолютно
недопустимо!
- Недопустимо? - с иронией переспросил Обнорский. - Ну конечно, я веду
себя недопустимо... А вот выволакивать невооруженного журналиста из машины,
класть его харей в асфальт, напяливать мешок на голову, а потом доставлять
аки злодея в железе пред ваши прекрасные глаза - это допустимо? Пинать в
живот человека (кстати, ранее не судимого, бывшего офицера, между прочим) -
это допустимо? Что-то я не заметил, Лидия Александровна, чтобы вас эти
вопросы волновали... А? Двойного стандарта в подходе не замечаете?
Поспелова немного смутилась и, опустив глаза, быстро сказала:
- Если у вас есть жалобы по поводу задержания, вы можете изложить их в
письменном виде и отдать мне...
- Жаловаться? - Андрей улыбнулся. - Вам? Спасибо за предложение но
воспользоваться им не могу. У меня вообще нет привычки жаловаться, а уж тем
более хорошенькой женщине. Тем более такой хорошенькой, как вы...
- Перестаньте! Для чего вы разыгрываете из себя клоуна?
- Почему клоуна? Разве только клоуну позволено делать комплименты
красивой женщине, даже если на ней прокурорская форма надета?
Поспелова сжала губы, потом вынула из пачки сигарету, откинулась на
стуле, закурила и посмотрела на Серегина как на любопытного, диковинного
зверя.
Сделав пару затяжек, она вдруг абсолютно спокойно сказала:
- У меня есть все основания задержать вас на трое суток - до полного
выяснения всех обстоятельств. В камере вам будет не до шуток, совсем не до
шуток, я обещаю...
- Угу.. - покачал головой Обнорский, - слыхал я про такое... Человек,
обнаруживший труп и позвонивший в милицию, - первый кандидат в камеру на
трое суток. Так, для порядку... Я, правда, трупа даже не видел, но... А что
- давайте! Мне даже интересно будет, впечатлений наберусь, посплю...
Репортаж может хороший получиться... А потом я с интересом ознакомлюсь с
мотивами решения об ограничении моей свободы... Они у вас наверняка весьма
веские...
Его разглагольствования прервала голова Зосимо-вича, возникшая в
приоткрывшейся двери:
- Лидия Александровна, как с опознанием-то? Подставные нервничают,
торопятся...
Да подождите вы! - рявкнула на опера следачка, потом добавила чуть
спокойнее:
- Отпускайте всех... Да, Колбасову скажите, что планируемое на сегодня
отгадывается...
Голова недоуменно поморгала глазами и исчезла.
"Колбасов, - ухватился за услышанную фамилию Обнорский. - Оперок
Колбасов... Лидочка все-таки прокололась!.. "Планируемое" - это что, мое
опознание? Или у нее что-то другое планировалось?"
Ответов на эти вопросы не было, и Серегин решил еще побалаганить.
- Как это - "отпускайте"? Я хочу, чтобы меня опознали! Официально, при
понятых! И еще я хочу очную ставку с бдительной бабулей из дома Лебедевой...
- Больше ничего не хотите? - устало поинтересовалась Поспелова.
- Отчего же, - прищурил глаз Серегин и, мысленно махнув рукой, добавил с
грузинским акцентом:
- Лидию Алэксандровну хачу; да...
Возникла пауза. Поспелова принялась кусать губы, и весь ее вид
свидетельствовал о том, что она готова либо расплакаться, либо рассмеяться.
Однако она не стала делать ни того, ни другого, лишь вздохнула и тихо
сказала:
- Вам, наверное, кажется, что вы ужасно остроумны и оригинальны? А на
самом деле вы просто нахал. Я сообщу о вашем поведении в редакцию...
Вот этого Обнорский совсем уж не ожидал, поэтому еле сумел сохранить
серьезный вид.
- Тогда у меня есть шанс. Женщины, они, как показывает практика, любят
нахалов. Поспелова ответила холодно:
- Возможно, это относится только к той категории женщин, с которыми вы
привыкли общаться, Обнорский...
Лидия Александровна склонилась к протоколу и начала там что-то быстро
дописывать. Андрей, поняв, что действительно переборщил, молчал.
Дописав до точки, Поспелова отложила ручку и задумалась. Проводить
опознание Обнорского действительно не имело никакого смысла - он ведь и сам
не отрицал, что был в доме на Рылеева... Конечно, он явно чего-то
недоговаривает, но реальных оснований для его задержания нет... Странная
какая-то ситуация сложилась... Володя Колбасов из ОРБ заверял Лидию
Александровну, что журналист во время первого же допроса потечет, расскажет
много интересного... Контакты у этого наглеца Серегина и вправду странные,
ну и что с того-то? Конкретики нет... А откровенничать Обнорский явно не
собирается... Интересно, я ему на самом деле понравилась или он просто
дурачится?
Смутившись от этого непонятно откуда всплывшего вопроса, Лидия
Александровна быстро подвинула к Андрею протокол допроса.
- Распишитесь, пожалуйста... Вас вызовут, когда следствие сочтет это
необходимым...
Обнорский расписался и серьезно сказал:
- Буду ждать. Я очень хочу, чтобы следствие поскорее сочло это
необходимым.
Поспелова кивнула и вяло махнула рукой:
- Вы свободны, Обнорский.
- Ошибаетесь, Лидия Александровна, - ответил Андрей, вставая со стула и
направляясь к двери. - Какой же я свободный, если вы меня к себе приковали?
Как мне теперь жить, а?
- Всего доброго, Андрей Викторович. - Поспелова склонилась к бумагам на
столе, так что Андрей не мог видеть ее лица.
- Ухожу, ухожу, ухожу. - Обнорский раскланялся и, пятясь задом, покинул
кабинет.
В коридоре с его лица резко сползла улыбка, словно маска шутовская
свалилась. Серегин снова почувствовал, как колотится сердце, пережитое
напряжение было настолько сильным, что его даже подташнивало.
Андрей вытер тыльной стороной ладони испарину со лба и на плохо гнущихся
ногах пошел по коридору к выходу. Ему было настолько нехорошо, что он даже
забыл про изъятые ключи от машины и дома, про отобранный бумажник, сумку и
прочие мелочи...
Впрочем, до конца коридора Обнорский дойти не Успел, его перехватил
Зосимович, вынырнувший из какого-то кабинета:
Стоять! Ты куда это? Малиновый берет вцепился в рукав его куртки словно
боялся, что Серегин попытается бежать.
Стряхнуть этот захват ничего не стоило, но у Андрея уже просто не было
сил, и он ответил усталым, тусклым голосом:
- Мне сказали, что я свободен...
- Как это свободен? А ну-ка пошли... Продолжая держать Серегина за рукав,
опер подтащил его к кабинету Поспеловой, открыл дверь и просунул туда
голову:
- Лидия Александровна, вы что - отпускаете его? Ответа Обнорский не
расслышал, впрочем, в чем он заключался, догадаться было несложно, потому
что Зосимович упавшим голосом задал новый вопрос:
- А как же опознание? Мы уже и камеру для него приготовили...
Лидия Александровна снова что-то сказала оперу, и он совсем сник:
- Как же так, ведь была же договоренность... Мы работали...
На этот раз Поспелова ответила резко, так, что ее услышал и Обнорский:
- Повторяю, он свободен! И позови, пожалуйста, Гошу Субботина! Все!
Зосимович закрыл дверь с таким видом, будто на него обрушилась личная
драма, неохотно отпустил рукав Серегина и со вздохом пробурчал:
- Ладно... Повезло тебе... Пойдем, барахло свое заберешь и расписку
напишешь, что претензий не имеешь...
- А если имею? - вяло откликнулся Обнорский, заходя за опером в чей-то
кабинет.
Зосимович вывалил из пакета на стол все изъятые у Серегина мелочи, поднял
с пола его сумку.
- Тебе бы сейчас в церковь зайти, свечку поставить, а не права качать...
Жур-рналист... Пиши расписку и вали отсюда...
- Ладно, - садясь за стол, усмехнулся Андрей. - Учитывая ваше
пролетарское происхождение, напишу... Бумагу давайте...
Через пять минут он вышел на улицу, постоял немного на крыльце, достал
пачку "Кэмела" и, отметив, что сигарет явно поубавилось, закурил. Его
вездеход был припаркован у самого крыльца, и Андрей подошел к нему и
погладил, как, наверное, гладили раньше всадники своих коней. Постучав
легонько ногой по покрышкам, он открыл машину, сел за руль и, запустив
двигатель, тяжело задумался: "Интересная херня получается... Ирину убили
практически сразу после нашего с ней разговора... А меня, стало быть, решили
отработать как ее связь... Возникает два вопроса: почему ее грохнули сразу
после того, как я ее нашел, и как потом менты на меня вышли? Похоже, пасли
меня все время... Та "шестерка" не случайно тогда ко мне прицепилась...
Выходит, я убийц на Лебедеву и вывел?"
Муторно стало Обнорскому. Муторно и плохо, но он сжал зубы и заставил
себя думать дальше: "Если Ирину убили те, кому картина нужна была... отдала
она им "Эгину" или нет? Отдала, наверное... Поспелова сказала, что ее убили
звери. Стало быть, мучили перед смертью... А Ирина была женщиной нежной и
хрупкой..."
Андрей закрыл глаза и еле слышно застонал - его душили ярость и боль от
непереносимого чувства вины... Конечно, он совершил ошибку, не надо было так
явно интересоваться Лебедевой... Но кто же знал, кто предположить-то мог,
что так все обернется...
И снова подумалось: может, стоит рассказать все как было? Найти
кого-нибудь из толковых оперов в УУРе или ОРБ... В конце концов, к тому же
Ващанову обратиться можно, с него ведь и началось все...
Неожиданно он вспомнил об упомянутом Поспеловой Колбасове: "Странно
как-то... Ведь этот самый Колбасов меня и пас, когда мы к Барону ходили...
Или она другого Колбасова имела в виду? Или того самого, но по другому
поводу?.."
Голова пухла от бесконечных вопросов, Андрей понял, что еще немного - и у
него просто заклинит мозг...
Его всегда успокаивала езда. Когда он сидел за рулем, то чувствовал, как
постепенно снимается нервное напряжение, как "устаканиваются" мысли...
Се-регин даже планы своих статей продумывал в машине, ему иногда казалось,
что он мог бы сутки напролет проводить в своем вездеходе... Андрей ехал куда
глаза глядят и, лишь выруливая на Приморское шоссе, понял, что хочет
вырваться из темного, угрюмого города - так хотелось глотнуть свежего
воздуха, а в Питере какой свежий воздух... Машина резво бежала по шоссе, и
мысли неожиданно перескочили на Поспелову: "А эта Лида очень даже ничего...
Обычно все следачки и прокурорши - как лошади заезженные, а эта другая
совсем... Смущалась так мило, совсем не по-прокурорски... Интересно, давно
она в Системе кувыркается? Наверное, не очень, раз ее, как остальных,
замусолить не успели..."
Под Репином Андрей свернул к заливу, проехал еще немного и остановился.
Было уже совсем темно, свет фар тонул в черной холодной воде. Серегин вышел
из машины и присел на корточки, подставив лицо ветру. "И все-таки... Кто же
банковал во всей этой теме с моим задержанием и допросом? Субботин? Вряд
ли... Не похоже, чтобы он в этой партии первой скрипкой был... Зосимович,
похоже, из ОРБ... Странная история... Колбасов... Может быть, стоит все-таки
переговорить с Ващановым?"
Он просидел на корточках долго, пока не продрог до костей. Обнорский был
растерян и не знал, что делать: с "Лебедевой, казалось, ушла и последняя
ниточка к загадке "Эгины"... Последняя? Нет, так не бывает, все равно
какие-то следы остаются, просто не всегда их видишь... Надо все-таки
выходить на Маркова и пробовать крутить его насчет Варфоломеева. Глядишь, и
появится какая-нибудь зацепка... Андрей понимал, что вписывается совсем уже
не в свое дело, но непроходящее чувство вины заставляло его идти дальше по
той дорожке, которую показал умиравший Барон. Конечно, он не считал себя
прямым виновником смерти Ирины Лебедевой, но то, что между их встречей и ее
смертью существовала связь, было очевидно... А потому Обнорский и не спешил
ничего рассказывать следствию, ему хотелось самому разобраться во всем, он
считал, что было бы просто нечестно сваливать тяжелую и мрачную тайну на
кого-то другого. К тому же он просто не знал, кому в милиции или ОРБ можно
было бы полностью открыться - знакомых оперов и следователей хватало, но
именно поэтому он и не строил никаких иллюзий относительно уровня
коррумпированности в правоохранительной системе. Нет, конечно, повязаны не
все, а (по представлениям Андрея) вроде около половины личного состава. Кто
с кем, кто по каким мотивам... Были, естественно, и абсолютно честные
бессребреники, проблема заключалась в другом - как отделить чистых от
нечистых? Купленной сволочью мог оказаться тот, кого никогда и не
заподозрили бы... прецеденты были...
- Ладно, - сказал Серегин, выпрямляясь и открывая дверцу "Нивы". - Будет
день - будет и пища...
Он твердо решил, что продолжит заниматься историей с "Эгиной".
Вернувшись в город, Андрей понял, что домой ему ехать совсем не хочется -
тяжело было бы остаться одному в квартире после событий этого дня... Он
взглянул на часы, прикинул что-то в уме и вдруг, повинуясь какому-то
импульсу, направил свой вездеход к прокуратуре Дзержинского района. Был уже
поздний вечер, около половины одиннадцатого, когда он припарковался у
крыльца прокуратуры почти на том же самом месте, куда пригнали машину
задержавшие его опера. Андрей заглушил мотор, достал сигарету и стал ждать.
Он просидел безрезультатно минут сорок, но что-то подсказывало, что его
терпение будет вознаграждено. Интуиция Серегина не подвела: когда до
полуночи оставалось минут двадцать, на крыльцо прокуратуры вышла стройная
женщина в длинном черном кожаном пальто, красиво подчеркивавшем ее легкую
фигурку...
Обнорский запустил двигатель и лихо подрулил к ступенькам, на ходу
распахивая правую дверцу.
- Лидия Александровна, разрешите довезти вас До дому!
Поспелова (а это была именно она) смутилась и быстро покачала головой:
- Нет, нет, я лучше на метро.
Она отвернулась и, цокнув каблуками по ступень. кам, сошла на тротуар.
Андрей выскочил из машины и в два прыжка догнал женщину.
- Лидия Александровна... Не сердитесь на меня.. Разрешите, я вас все-таки
подвезу, время позднее, вы устали... Ну пожалуйста! Вы что, боитесь меня?
- Вот еще! - дернула плечом Поспелова. - Вы себя явно переоцениваете,
Обнорский. Я привыкла добираться до дому сама.
И она уже собралась было идти дальше, но в глазах Серегина плеснулось
вдруг что-то такое, что заставило Лидию Александровну переменить свое
решение. В конце концов, она ведь была не только следователем, но и
женщиной, а стало быть, могла время от времени совершать поступки, мотивацию
которых не всегда понимала и сама... Поспелова подошла к вездеходу, открыла
дверцу и села на пассажирское сиденье. Андрей заметался, засуетился,
запрыгнул в машину и рванул с места. Некоторое время они ехали молча, а
потом Обнорский сказал тихо, словно самому себе:
- Может, я себя и переоцениваю, но в мой вездеход-вы все же сели...
- Остановите! - приказала Поспелова. - Я хочу выйти! Это просто
невозможно, в конце концов должен же быть хоть какой-то предел вашей
наглости! Остановите!
- Лидия Александровна! - заорал Андрей. - Ну простите меня, кретина, я не
буду больше, честное слово, не буду, характер у меня идиотский, подводит
меня все время, но на самом деле я вовсе не такой плохой... Я и так весь
извелся оттого, что наговорил вам в кабинете... Вы совсем этого не
заслуживаете, я потому и вернулся, что свиньей последней себя почувствовал,
понял: если не извинюсь - уснуть не смогу... Не сердитесь на меня,
пожалуйста... Ладно?..
- Ладно, - усмехнулась Поспелова. - Кстати, куда вы меня везете?
- Не знаю, - честно ответил Серегин. - Куда анкете... Вас я готов
доставить хоть на край света... - Не надо на край света, - поморщилась Лидия
Александровна. - Тем более в вашей компании...
Она сказала адрес. Обнорский круто развернул машину и погнал в обратном
направлении - к Финляндскому вокзалу. После небольшой паузы Андрей ги оосил
нормальным человеческим голосом, без всяких фатовских и донжуанских ноток:
- Вы каждый день так поздно заканчиваете?
- Почти, - вздохнула Лидия Александровна. - Работы много, следователей не
хватает...
Работа-то у вас не женская совсем... Поспелова искоса посмотрела на
Обнорского - он, прищурив воспаленные глаза, внимательно следил за дорогой,
на его лицо волнами накатывал свет от уличных фонарей.
- Работа как работа... Кому как, а мне нравится...
- А... - Серегин запнулся на мгновение, но все же спросил:
- А муж вас к работе не ревнует?
(Еще в кабинете Андрей заметил отсутствие на пальце следователя
обручального кольца. Впрочем, это еще ни о чем не говорило, некоторые
женщины просто не любили афишировать свое семейное положение.)
- Муж... - Лидия Александровна грустно усмехнулась. - Муж уже в
прошлом... Мы с ним сначала вместе работали, а потом он ушел в адвокатуру...
- Понятно, - кивнул Обнорский. - В адвокатуре, конечно, спокойнее... И
престижнее.
Что вам понятно? - возмутилась Поспелова. - Мой муж очень порядочный
человек!
Да я ж не спорю, Лидия Александровна... Просто каждому свое...
Они снова замолчали, потом Андрей кашлянул и ёсторожно поинтересовался:
- А если не секрет, как вы отдыхаете? Ну, когда время свободное есть?
- вы ишком любопытны... Здесь направо, прямо нельзя, там дорожные работы
начали...
- Да я не из любопытства, - начал оправдываться Серегин. - Просто мне
хотелось бы пригласить вас куда-нибудь... Только я не знаю куда...
- Спасибо, - кивнула Поспелова. - Но меня никуда приглашать не надо. Все,
мы уже приехали...
Андрей затормозил у пятиэтажного дома, понял что женщина сейчас уйдет, и
предпринял последнюю отчаянную попытку:
- Холодно... Сейчас бы чашечку кофе...
- Кофе пить на ночь вредно! - отрезала Лидия Александровна. - Спасибо,
что подвезли. Всего доб рого...
Она быстро выскочила из машины и через не сколько секунд скрылась в
подъезде... Обнорскиг уныло смотрел ей вслед, но уезжать не торопился Минуты
через три в двух окнах на третьем этаже вспыхнул свет. Серегин внимательно
посмотрел ни эти окна, запомнил их расположение, потом вздохнул закурил и
тронул вездеход с места...
У Финляндского вокзала он остановился и, ругая себя мысленно последними
словами, вылез из машины и направился к телефонным автоматам. Телефонный
номер, который он набрал, принадлежал Жанне Файкиной, пресс-секретарю одного
из солидных питерских банков. Полгода назад Обнорский познакомился с ней на
какой-то журналистской тусовке, переспал, а потом время от времени
заглядывал к симпатичной девушке на огонек - у Жанны была отличная фигура и
отдельная двухкомнатная квартира. И вообще она не задавала дурацких вопросов
и радовалась всякий paз когда Андрей вспоминал о ней... файкина была удобна
и безотказна, и главное - не заводила никаких разговоров о любви и семье.
Она жила как свободная, со временная женщина, поэтому просила Андрея звонить
предварительно, если он вдруг надумает заскочить в гости... Сейчас
Обнорский, что называется, надумал. Ему было стыдно звонить одной женщине, в
то время как мысли уходили к совсем другой, - но уж очень не хотелось Андрею
возвращаться в свою пустую квартиру. Он знал, что просто не сможет там
заснуть. А если заснет, то обязательно приснится Кука..
Жетон провалился в коробку автомата, Обнорский торопливо заговорил в
трубку: Жанна?.. Привет, это Андрей... Ты не спишь? Нет?.. Слушай, можно, я
к тебе приеду... Да еще не поздно... Что?.. Спасибо, я через пятнадцать
минут буду... Ну все, до встречи...
Он повесил трубку, потом повесил голову и, ссутулившись, побрел к
"Ниве"...
...Следующие два дня Серегин провел в мучительных раздумьях. Что бы он ни
делал, мысли его все время возвращались к убийству Лебедевой и к странной
истории, которую поведал ему умиравший Барон. Но у Андрея было слишком мало
информации, для того чтобы наметить какие-то дальнейшие шаги, он не знал, с
какого бока подступиться к загадке, оттого нервничал и злился еще больше.
Злился он в основном на себя - ведь у него на самом деле была информация,
которая могла помочь найти убийц Ирины Сергеевны... 8 ноября о ее смерти
рассказала горожанам телепрограмма "Факт" - в ней Лебедева фигурировала как
"сотрудница Эрмитажа Л., 1962 года рождения".
- Шестьдесят второго, - прошептал Андрей, сидя перед телевизором. -
Значит, она была старше меня всего на год...
В конце концов он не выдержал, понял, что надо с кем-то делиться
информацией, носителем которой стал неожиданно для себя. После долгих
раздумий Обнорский решил все-таки позвонить Ващанову. С него эта история
началась, с ним и надо говорить. К тому же Геннадий Петрович мужик неглупый,
ему можно будет и объяснить, почему не сразу решил рассказать все, он бывший
опер, ему знаком азарт охотника, который не хочет никому отдавать свою
добычу. Да и к прессе Ващанов неравнодушен, а потому не станет его,
Серегина, на посмешище выставлять. А если попробовать с ним договориться -
может, и эксклюзив на историю с "Эгиной" у него, у Серегина, останется...
Хотя черт с ним, с эксклюзивом, лишь бы тех сволочей, что Ирину замучили,
найти... Пусть Лебедева и сама выбрала свою судьбу, связавшись с Бароном, но
лютой смерти она явно не заслужила...
Итак, Андрей решил позвонить Ващанову. Странно, но облегчения от
принятого решения он почему-то не испытывал.
Геннадий Петрович охотно согласился встретиться с Обнорским и поговорить:
- Давай-давай, мы прессу уважаем, дело-то, по большому счету, одно
делаем... Так, давай прямо сегодня и покалякаем... Так, во сколько... Давай
так - у нас сейчас работы полно, а вот где-нибудь в девятнадцать тридцать
подходи, буду ждать... Ладушки...
Ващанов положил телефонную трубку на рычаг аппарата и вытер вспотевшую
ладонь о брюки. Неужели получилось?
Геннадий Петрович был доволен итогами работы Колбасова. Задержание
Обнорского хотя и не дало прямых и быстрых результатов, но все же позволило
кое-что проверить. Теперь, например, Ващанов почти убедился в том, что за
журналистом не стоит ни Комитет, ни какая-нибудь другая контора - стояли бы,
так появились бы, когда их хлопца в прокуратуру на допрос дернули... Правда,
все очень быстро случилось, они могли просто не успеть среагировать... Жаль,
эта идиотка Поспелова смандражировала журналюгу в камеру на трое суток
определить... Хотя и ее понять можно, оснований и впрямь было маловато...
Ладно, вечером Серегин придет - глядишь, и прояснится все... Дай-то Бог, а
то Палыч совсем озверел...
Вспомнив об Антибиотике, Ващанов передернул плечами, несколько раз
глубоко вздохнул, а потом, не выдержав, направился к своему персональному
холодильничку и извлек оттуда початую бутылку коньяка. Подполковник не знал,
что этот напиток не принято употреблять в охлажденном виде, впрочем, даже
если бы и знал, ничего не изменилось бы: пусть эстеты пьют как хотят, а он,
Ващанов, засадит сейчас сто пятьдесят капелек холодного коньячка и запьет
его пепси-колкой... Очень для нервов полезно, между прочим...
Ровно в 19.30 Обнорский позвонил Ващанову от постового на центральном
входе Большого дома. Подполковник послал за журналистом дежурного, пригладил
челку, походил по кабинету, потом сел за свой стол и постарался успокоиться
и сосредоточиться... Наконец дежурный привел гостя, и Геннадий Петрович
встретил Андрея радушно и приветливо:
- Заходи, дорогой, садись... Мы для прессы всегда открыты, рады помочь
чем можем, вот только со временем у нас - сам понимаешь... Работы много,
мафиозные структуры совсем распоясались, пользуются понимаешь,
несовершенством законодательства, оттого и беспредел, простому труженику уже
по улице пройти невозможно стало...
Андрей покивал, потом вынул диктофон, взглянул на подполковника
вопросительно - тот махнул рукой.
- Интервью, что ли, взять хочешь? Это пожалуйста...
Обнорский неопределенно пожал плечами:
- Да я о разном поговорить хотел... А диктофон - это для удобства, чтобы
в блокнот не записывать... Нет ли у вас, Геннадий Петрович, чего-нибудь
интересного, свеженького?..
- Нет проблем, - улыбнулся Ващанов. - Вот вчера только задержали особо
опасную группировку, контролирующую ларечников у станции метро "Удельная"...
Интересует?
Серегин неопределенно покрутил головой и вдруг спросил:
- Скажите, а есть ли в городе группировки, занимающиеся чисто
антиквариатом и его контрабандным вывозом за рубеж?
Подполковник кашлянул и хмыкнул, скрывая охватившее его волнение. Ответил
солидно:
- Есть, конечно, и такие группы. Но они в основном находятся в зоне
оперативного внимания угрозыска... Мы-то больше оргпреступностью занимаемся
- общество уже просто стонет от рэкетиров и вымогателей.
- Насчет угрозыска я в курсе, - вздохнул Андрей - - Сам недавно к ним
чуть не залетел.... - я договорился с искусствоведом Лебедевой, а ее убили в
собственной квартире... Ну и меня чуть было в замес не утянуло - хорошо,
следачка не отмороженная попалась, а то могли бы и в камеру сунуть, пока там
еще разобрались бы.
- Лебедева... - задумчиво сказал Ващанов. - Я что-то слышал... Это на
Рылеева, что ли? Проходило по сводке... Слушай, а чего это ты антиквариатом
заинтересовался? Не иначе тебе Барон, покойничек, разные страшилки
понарассказывал... Так?
Беззаботно хотел спросить Геннадий Петрович, вроде как со смешком, а не
получилось беззаботности, и улыбка вышла какой-то кривоватой, и в голове
напряг появился... И Обнорскому в последней фразе Ващанова странноватые
нотки почудились - очень уж не вязалась шутливая форма вопроса с нервным
напряжением, исходившим от подполковника... Андрей поднял голову, встретился
глазами с Геннадием Петровичем и медленно ответил:
- . Барон... Да, он кое-что говорил, про Эрмитаж намек бросил, что там,
мол, половина экспонатов не подлинники, а копии... Собственно, больше он
ничего и не сказал, а меня зацепило... Может, он это так просто сболтнул,
для красного словца, а может быть, и нет... Я с коллегами на эту тему
пообщался - оказывается, много всяких слухов про Эрмитаж ходит...
Только слухи - они слухи и есть, на них материал не сделаешь...
- Это точно, - откликнулся Ващанов. - Слухов и у нас ходит много...
У Геннадия Петровича пересохло во рту - он понял, что сделал что-то не
так, в чем-то прокололся... Пять минут назад он готов был поклясться, что
Серегин пришел к нему душу облегчить, и вдруг - стенка какая-то появилась,
спугнул он журналиста чем-то... А ведь знает этот писака что-то, точно
знает, только говорить не хочет... Почему? Боится за себя? Не доверяет ему,
Ващанову? А может быть, за парнем все-таки Комитет стоит, и этот Обнорский
только прикидывается дураком, а на самом деле пробивает собеседника?
- Ты выпить не хочешь? - хрипло спросил Геннадий Петрович Серегина.
Андрей покачал головой:
- Спасибо, но я же за рулем...
- А... - махнул рукой Ващанов. - Тогда понятно. Это причина уважительная.
Надо будет тебе непроверяйку сделать, ты парень надежный, свой... Ладно,
тогда и я грешить не буду. Пить в одиночку нам еще рано - так и до
алкоголизма недалеко. А все нервы, понимаешь, работа у нас такая - сплошные
стрессы. Позавчера вон задержали трех быков, так они утюгами шпарили мужика
одного, владельца табачного киоска - он платить им не хотел... И такая вот
пакость весь город захлестывает, тормозит нормальное развитие рыночных
отношений... А ты говоришь - антиквариат...
Геннадий Петрович говорил все правильно и убедительно, но уж слишком
как-то истово, словно на собрании выступал или на брифинге перед большой
аудиторией журналистской. А потому снова послышались Обнорскому какие-то
фальшивые нотки, неискренность какая-то. Поскольку Андрей сам был весь на
нервах, то и собеседника своего чувствовал обостренно: от Ващанова шла
нехорошая энергия, темная и злая... Это были всего лишь интуитивные
ощущения, но Обнорский вдруг четко понял, что ничего рассказывать
подполковнику не будет, хотя даже самому себе он не сумел бы сформулировать
мотивов этого решения... Андрей решил сделать вид, что пришел только для
обычного интервью, он состроил внимательную физиономию и серьезно спросил:
- Геннадий Петрович, не могли бы вы высказать, как говорится,
компетентное мнение специалиста вот по какому вопросу. Чем наша
отечественная мафия отличается от зарубежной?
Теперь дурака валяли оба, и хуже всего было то, что каждый ощущал
неискренность собеседника.
Ващанов откашлялся и, добавив в голос солидности, начал отвечать:
- Слухи о нашей мафии все-таки сильно преувеличены, не настолько уж она
всесильна и всепроникающа, как многим кажется. Кстати, созданию такого
мнения у обывателей во многом (иногда даже осознанно) способствует наша
пресса. Я понимаю журналистов, у них профессия такая, им нужно так повернуть
факт, чтобы он выгодно читался... Самое больное наше место - это
недостаточность законодательной базы. Я ответственно заявляю, что если бы у
нас были толковые, а главное, работающие законы, то мы бы покончили с
организованной преступностью года за два-три, ну максимум - четыре...
- А насколько сильны позиции мафии во властных структурах и
правоохранительных органах? Ващанов уже взял себя в руки, поэтому на вопрос
отметил, что называется, легко:
- Да, конечно, есть и у криминальных структур в нашей среде... я бы даже
не сказал позиции - скорее просто отдельные зацепки... Милиция ведь
всего-навсего слепок общества, поэтому в ней есть все те же самые
проблемы... Но мы боремся с этими явлениями, причем боремся успешно. На
прошлой неделе, например, нами был изобличен в противоправной деятельности
старший участковый инспектор Василе-островского РУВД, некто Копытов. Этот, с
позволения сказать, офицер фактически прикрывал незаконную торговую
деятельность ряда ларьков, вступил в преступный сговор с местными
рэкетирами. Этот альянс мог привести к очень тяжелым последствиям, но, к
счастью, гнойный нарыв удалось вовремя удалить... Обнорский кивнул и
выключил диктофон.
- Геннадий Петрович, я знаю, что вы человек занятой, и не хочу отнимать у
вас много времени... Можно мне переговорить с кем-нибудь из оперативников об
одной из последних операций? Мне важны впечатления очевидца...
- Для тебя, дорогой, можно. - Ващанов устал от разговора, потому охотно
потянулся к телефонной трубке и связался с дежурным:
- Алло, Ващанов на линии! Кто это? Белозеров, ты?.. Так, слушай, найди
мне кого-нибудь из оперов, пусть ко мне зайдет... Кого-кого, да любого
давай, по кабинетам посмотри... Все, жду...
Геннадий Петрович повернулся к Обнорскому, улыбнулся и пояснил:
- У нас практически каждому сотруднику найдется что рассказать...
Буквально через пару минут в дверь кабинета Ва-щанова постучали.
- Да! - гаркнул Ващанов, и на пороге возник хмурый Степа Марков.
- Марков? - удивился Геннадий Петрович. - А что, все остальные разошлись
уже? Степа непонимающе пожал плечами:
- Не знаю... Мне дежурный сказал зайти к вам срочно...
- Ну ладно, - вздохнул подполковник. - Знакомься, это Андрей Серегин,
журналист, пишет по криминальной теме. Вы незнакомы?
- Нет, - синхронно покачали головой Обнорский и Марков.
Андрей даже сжался весь на стуле, не веря в такую удачу: он ломал голову,
как бы выйти под благовидным предлогом на Маркова, а тут встречу сам Ващанов
организовывает и санкционирует. Случайность? В университете Обнорского
учили, что случайность - это всего лишь непознанная закономерность...
- Вот что, Степан, - значительно и веско сказал Ващанов. - Ты это...
расскажи Андрею Викторовичу про задержание азербайджанцев на овощебазе...
Ваш отдел, кажется, мероприятие проводил?
- Наш, - хмуро кивнул Марков. Ему совсем не хотелось общаться с
журналистом, Степа задержался-то специально для того, чтобы поработать
спокойно, пока никто не мешает. Отдел Никиты Кудасова размещался в одном
кабинете, опера в буквальном смысле сидели друг у друга на головах, и
спокойно разложить документы на столе можно было только в самом конце
рабочего дня.Геннадию Петровичу тон Степы не понравился, и он счет
необходимым сделать легкую накачку (совсем легкую, на полшишечки, как
выражался подполковник):
- Ты брови-то не хмурь, Марков! Работу органов нужно пропагандировать!
Шире мыслить надо, масштабнее! Население должно получать достоверную
информацию! Или ты думаешь, Андрей Викторович сюда для собственного
удовольствия пришел? А? Не слышу!
- Понятно, товарищ подполковник. Разрешите идти?
- Иди, - снизил тон Ващанов. - И все подробно товарищу журналисту
расскажи. Что можно, конечно.
А потом проводи его.
- Ясно, - кивнул Марков и направился к двери. Андрей встал со стула,
пожал руку Ващанову и искренне сказал:
- Спасибо, Геннадий Петрович, вы очень мне помогли... Я могу потом
позвонить вам, когда материал уже выписывать буду?
- Конечно, конечно, звони в любое время, - расплылся в улыбке Ващанов. -
Тебе всегда поможем.
Чем можем, конечно...
Когда за Марковым и Обнорским закрылась дверь, подполковник устало обмяк
в кресле - словно мяч, из которого выпустили воздух. Правой рукой Геннадий
Петрович осторожно помассировал сердце, подышал, открыв рот и запрокинул
голову.
- Сука, - шепотом сказал он, глядя в потолок. - Суха хитрожопая...
Между тем Обнорский, кому адресовались эти слова подполковника, уже
пристраивался у стола Маркова, тщетно пытаясь вытянуть ноги - весь кабинет
был завален бронежилетами, какими-то ватниками и мерседесовскими покрышками,
которые, как объяснил Степа, являлись вещдоками в одном деле.
- М-да, тесновато тут у вас, - хмыкнул, озираясь, Андрей. - Курить-то
можно?
- Нет, - ответил Марков. - Лучше в коридоре. У нас там и банка стоит. Шеф
не любит, когда в кабинете курят.
- А что так? - удивился Серегин. - Здоровье бережет?
- Да какое тут здоровье, - улыбнулся наконец
Степа. - Наберешь тут... Нас в этом кабинете двадцать восемь человек.
Когда один гриппом заболевает, через два дня весь отдел подхватывает...
Просто Никита Никитич свое откурил уже - он двенадцать лет смолил, а потом
бросил... Ну и теперь всех курильщиков гоняет. Говорит, баловство это.
- Понятно, - протянул Андрей. - Ну так что, пойдем перекурим, что ли?
Заодно про овощебазу эту поговорим. Наша газета, правда, уже писала об
этом...
В коридоре они проболтали минут двадцать, присматриваясь друг к другу, и,
лишь вернувшись в кабинет, Андрей спросил наконец о том, что по-настоящему
его интересовало:
- Слушай, Степан, а вы международными группировками занимаетесь?
- А почему ты спрашиваешь? - насторожился Марков.
- Да так... Я хочу темой контрабанды черного антиквариата заняться...
Говорят, на Западе уже скоро нашими иконами камины топить начнут.
Предложение спрос превышает.
- Возможно, - неопределенно ответил Марков. - А что тебя конкретно
интересует?
- Я слышал от кого-то, что ты в свое время убийством Олега Варфоломеева
занимался, художника-реставратора, - бросил пробный камешек Серегин.
- От кого слышал?
- Да не помню уже... Может, расскажешь про ту историю?
Степа внимательно посмотрел на Обнорского и вздохнул.
- Это старые дела... И потом, я не Олегом занимался, а его братом
Дмитрием... Он антикварщиком был, коллекционером... Олег погиб раньше, там
самоубийство произошло... А Дмитрия Сергеевича действительно зарезали...
Нехорошая история получилась.
- Почему? - быстро переспросил Серегин. Марков снова вздохнул, видно
было, что отвечать ему не хочется, но вдруг опера словно прорвало:
- Почему-почему... Потому! Не дали ту мокруху раскрутить, понимаешь? Люди
там серьезные оказались замешаны... Ты же про такое все равно не напишешь...
- Какие люди? - продолжал наседать Андрей и вдруг неожиданно для самого
себя спросил наугад:
- - Антибиотик?
Степа вздрогнул и словно очнулся. Прищурившись, он посмотрел Обнорскому в
глаза.
- Что-то ты больно много знаешь для журналиста... Откуда?
- Да ничего я не знаю! - с досадой ответил Серегин. - Я хотел Олега
Варфоломеева найти, поговорить с ним - выяснилось, что он умер. А про брата
его убитого я вообще ничего не знал, пока ты не сказал... А тебе странными
такие совпадения не кажутся - сначала один брат погибает, потом другой, а?
- Кажутся, - буркнул Марков. - А дальше что?
- Ничего, - пожал плечами Андрей. - А ты не мог бы мне поподробнее про
убийство Дмитрия Варфоломеева рассказать?
Степа задумался. Ему вспомнилось, как совсем недавно о том же самом
спрашивал Ващанов... Теперь вот журналист этот той историей интересуется...
Все это показалось Маркову несколько странным, и он почувствовал какое-то
смутное беспокойство.
- Рассказать-то можно, - медленно ответил наконец опер. - Только знаешь
что... давай не сегодня... У меня сейчас с работой завал... Ты через пару
дней позвони мне, тогда и поговорим... Ладно?
- Хорошо, - кивнул Андрей, не понимавший, отчего это у Маркова вдруг
переменилось настроение. - Я позвоню.
Степа отметил пропуск Обнорского у дежурного и проводил Андрея до поста
на первом этаже.
Возможно, если бы обстоятельства сложились по-другому, Марков
действительно рассказал бы Серегину многое о той старой истории с убитым
антикварщиком. Но на следующий день в гувэдэшной столовой Степа пересекся с
Гошей Субботиным, давним своим приятелем, тем самым, кстати, с которым они
вместе убийство Дмитрия Сергеевича поднять пытались. С Гошей их тогда и в
Читу вместе законопатили... Так вот Субботин за тарелкой супа рассказал
Маркову возмущенно, как несколько дней назад нахватали они одного журналиста
по теме убийства искусствоведа Лебедевой и как дура следачка Лидка Поспелова
парня отпустила, вместо того чтобы колоть его до полной сознанки... Нет,
Гоша не считал, что журналист сам кого-то мочил, но он явно знал что-то...
- Как фамилия журналиста? - напряженным голосом спросил Марков, забыв про
суп.
- Серегин... Точнее, Обнорский... А что? - удивился Гоша.
- Да так... Ничего, - ответил Марков. - Просто интересно...
Интересно стало Степе настолько, что он напряг все свои оперативные
возможности для наведения подробных справок о Серегине. Результаты,
полученные им, давали много пищи для раздумий, потому что помимо всего
прочего выявились две весьма странные связи Обнорского: с бывшим
следователем прокуратуры Сергеем Челищевым (Серегин, оказывается, вместе с
ним был в университетской сборной по дзюдо) и с бывшим старшим
оперуполномоченным спецслужбы Евгением Кондрашовым. Поскольку и Кондрашов, и
Челищев, уйдя из правоохранительных органов, занимались делами, мягко
говоря, сомнительными, то и личность Обнорского предстала в совершенно
неожиданном свете... Кондрашова Марков почти не знал, а вот Челищева... То,
что Сергей ушел к Антибиотику, Степа переживал очень тяжело, этот поступок
солидно подорвал веру Маркова в людей... И ведь Обнорский этот во время
разговора об Антибиотике спрашивал... Неспроста, видать...
Сомнениями своими Марков поделился с шефом:
Никита Кудасов, начальник пятнадцатого отдела ОРБ, оставался, пожалуй,
единственным человеком, кому Степа верил безгранично...
Кудасов выслушал Маркова спокойно, информацию воспринял, сказал, что
выводы делать рано, но про себя удивился, что за очень небольшой отрезом
времени старой историей с глухим убийством анти-кварщика Варфоломеева
поинтересовался сначала Ващанов, а потом журналист Серегин.
Что касается этого Серегина, то Кудасов был несколько раздосадован
негативной информацией о нем. Парень работал интересно, и Никита Никитич
даже жалел иногда, что так резко разговаривал с ним, когда журналист пытался
наладить контакт. Да, видать, не зря оттолкнул его тогда, интуиция
сработала...
Между тем Обнорский (естественно, не знавший о мыслях Степы и Никиты
Никитича) находился в крайне угнетенном состоянии духа из-за сделанного им
буквально накануне разговора Маркова с Кудасовым открытия...
В тот вечер Андрей засиделся в редакции допоздна - домой ехать не
хотелось, звонить Жанне не позволяла совесть (в отношении женщин она у
Обнорского то дремала, то вдруг просыпалась), к тому же Серегин лелеял мысль
подъехать попозже вечером к Дзержинской прокуратуре и снова встретить и
проводить Лидочку Поспелову... Поскольку мысли его все время продолжали
возвращаться к умершему Барону, убитой Лебедевой и ко всей этой запутанной
истории с "Эгиной", не было ничего странного в том, что Андрей достал
диктофон, вставил в него кассету с записью беседы с Михеевым и включил
машинку на воспроизведение...
Слушая глуховатый голос Барона, Обнорский закурил и начал привычный уже
мысленный разговор с самим собой: "Интересно, почему Марков так внезапно
замкнулся, когда речь о Варфоломееве зашла?.. Степа знает что-то или по
крайней мере догадывается... А братьев Варфоломеевых наверняка убрали с
пробега, таких совпадений просто не бывает... За что убили Дмитрия
Варфоломеева, более-менее понятно - антикварщик и все такое... А Олег?
Его-то за что? Если он квасил сильно, то богатств в его доме не было, все
алкаши - люди бедные... Значит, Олег знал что-то такое, что делало его
потенциально опасным... "Эгина"... Может быть, все дело в этой проклятой
картине?.. Может быть, Варфоломеев-младший знал о готовящемся хищении, о
попытке подмены подлинника копией?.. Постой-ка... А может, он сам участвовал
в этой афере ? Ну да, он же реставрировал, он же и..."
Андрей вскочил со стула и тупо уставился в окно - за стеклом холодно и
угрюмо поблескивала черными холодными бликами Фонтанка. Машинально он
перевел взгляд на продолжавший работать диктофон. Надтреснутый, чуть
искаженный записью голос Барона как раз рассказывал об Ирине: "Для нее, для
Иринушки моей, люди как картины всегда были, а картины - как люди, столько
она мне всего про них рассказывала, даже про те, которые сама ни разу не
видела... Помню, были мы с ней в Эрмитаже на выставке итальянского искусства
шестнадцатого-двадцатого веков из собрания музеев Милана... Тогда три
крупнейших миланских музея - Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Брера и Галерея
современного искусства - около тридцати шедевров в Питер прислали.Ирина
встала перед "Венецианскими любовниками" Бордоне - и плачет... Я говорю..."
- Постой, - хрипло сказал вдруг Обнорский, как будто Барон мог его
услышать. - Погоди...
Еще не понимая толком, что происходит, он почувствовал, как разом
ослабели ноги, как бросило в жар голову. Лихорадочными движениями Андрей
остановил диктофон, отмотал пленку немного назад и снова прослушал рассказ о
совместном посещении Бароном с Ириной выставки в Эрмитаже...
Дослушав фрагмент до конца, он выключил диктофон и рухнул на стул,
обхватив голову руками...
Нет, не зря, видно, мама в свое время заставляла его бегать на лекции по
истории искусства в Эрмитаж, кое-что от них все-таки осталось в памяти:
"Спокойно, спокойно... Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Брера и Галерея
современного искусства... Около тридцати шедевров... "Венецианские
любовники" Бордоне... Но ведь это... Вспоминай, вспоминай!!"
Андрей чуть не закричал вслух, но все же сдержался, он хотел было
побежать в библиотеку, но вспомнил, что она уже закрыта. Обнорский даже
застонал от досады - ему нужно был срочно проверить мелькнувшую в голове
догадку, а памяти своей Андрей не доверял. Он снова вскочил со стула, не
заметив, что опрокинул его, и заметался по кабинету словно безумный... "Кто
может подтвердить, кто может подтвердить?! Жиртуев... Конечно, он должен
знать, он же историю живописи преподает, он про все выставки все знает..."
Трясущимися руками Андрей набрал номер родственника. Едва на другом конце
провода сняли трубку, Андрей заорал, забыв даже поздороваться:
- Дядя Саша!! Это Андрей! Мне срочно, очень срочно нужна ваша помощь!!
Когда в Эрмитаже была выставка из собраний музеев Милана?! Пинакотека Брера,
Кастелло Сфорцеско и Галерея современного искусства... Около тридцати
шедевров, там еще "Венецианские любовники" Бордоне были!
- Здравствуй, Андрюша, - спокойно ответил Жиртуев. - А что, собственно...
- Ради Бога, дядя Саша! - закричал Обнорский. - Я потом все объясню! Вы
помните эту выставку? !
- Конечно. - В голосе Александра Васильевича проклюнулось удивление и
беспокойство. - Эта экспозиция была ответной на эрмитажную, которая
состоялась в Милане в семьдесят седьмом году... А итальянцы прислали нам
двадцать шесть картин и четыре скульптуры. Произведения представляли в
основном северные школы Италии, в первую очередь венецианскую. Это была
эксклюзивная экспозиция, многие впервые тогда смогли увидеть некоторые
холсты Ве-ронезе, Тинторетто, Лотто и Морони...
- Год! - отчаянно зарычал Андрей. - Дядя Саша, какой это был год?!
- Семьдесят восьмой, естественно. - Ко всем прочим ноткам в голосе
Жиртуева добавилось раздражение: он очень не любил, когда его перебивали. -
чему, собственно, такая аффектация?! Я хотел бы...
- Потом, дядя Саша, - тихо сказал Андрей такая в этой короткой фразе
прозвучала устало боль, что Александр Васильевич немедленно замолчал.. - я
потом все объясню... Я знаю, что вел за невежливо. Простите. Это у меня с
нервами что-то... До свидания, дядя Саша. Вы мне очень помогли.
И Обнорский, не дожидаясь ответа, повесил трубку.
Непослушными пальцами Андрей достал из пачки сигарету, поймал фильтр
губами, а прикурить забыл - так и сидел несколько минут с незажженной
сигаретой во рту...
Семьдесят восьмой год. Выставка в Эрмитаже, на которую пошел Юрка Барон
со своей Ириной - искусствоведом из Эрмитажа. Только фамилия этой Ирины была
не Лебедева, а какая-то другая. Ирина Сергеевна Лебедева, зверски убитая в
своей квартире на Рылеева, родилась в тысяча девятьсот шестьдесят втором
году. В семьдесят восьмом она никак не могла быть на выставке с Бароном,
потому что еще училась в школе... Девятиклассница не стала бы плакать перед
"Веницианскими любовниками" Бордоне. И любовницей вора она тогда быть не
могла. Ну почти не могла - разные, конечно, бывают девятиклассницы... Но она
совершенно точно не была в том году искусствоведом...
Обнорский щелкнул наконец зажигалкой, глубоко, как мог, затянулся и
закрыл глаза.
"Я ошибся... Я вышел не на ту Ирину... Меня подвела ее фамилия -
Лебедева... Барон свою Ирину Лебедушкой называл... Из-за меня погиб
совершенно не причастный ко всей этой истории человек... Но почему? Почему
Лебедева среагировала на пароль? Она ведь ясно дала понять, что понимает, о
чем речь, когда я передал ей привет от Юрки, "главного эксперта по
экспроприации антиквариата"... Почему?.."
Ответ на мучивший его вопрос Серегин так и не ог найти, и загадка эта
навсегда засела в его голо-е, словно вбитый по самую шляпку в мозг ржавый
оздь. А. отгадка-то была, как это ни странно, очень РОСТОИ. Дело в том, что
месяца за два до встречи Андрея с Бароном Лебедеву пригласили в двенадцатый
отдел УУРа. Этот отдел занимался как раз преступлениями, связанными с
художественными цен ностями и антиквариатом. Оперативникам двенадцатого
отдела понадобилась грамотная консультация специалиста по одному делу, к ним
и направили Ирину Сергеевну. А непосредственно она контачила с
оперуполномоченным Юрием Соболевым. Юре Лебедева очень нравилась, и он даже
пытался за ней приударить. Ментовские ухаживания - известное дело - шутки,
прибаутки, хохмочки. Юра Соболев не был исключением, и среди прочих разных
хохмочек охмурительного характера была у него такая - Ирину Сергеевну он
называл главным экспертом по убереженным от контрабанды шедеврам, а себя
самого - главным экспертом по изъятию краденого антиквариата... Романа у
Лебедевой с Соболевым не получилось, но оперские шуточки в памяти остались.
Поэтому, когда Обнорский сказал ей пароль Барона, Ирина Сергеевна решила,
что журналиста к ней направил Соболев... Такое вот дурацкое совпадение
вышло... А когда Андрей сравнил ее глаза с глазами ренуаровской "Актрисы",
Лебедева сочла это обычным комплиментом, началом ухаживания. Она ведь была
очень красивой женщиной и привыкла к попыткам ухаживания даже со стороны
совсем незнакомых ей мужчин... И когда отморозки Гуся, ворвавшиеся в
квартиру на Рылеева, начали ее насиловать, спрашивая постоянно про какую-то
картину, Лебедева действительно не могла им ничего ответить... И сердце у
нее остановилось от ужаса, боли и абсолютного непонимания того, что
происходит... Шок оказался слишком сильным - нормальный и вполне приятный
Ирине Сергеевне мир вдруг в одно мгновение вывернулся для нее самой
чудовищной своей изнанкой... Вот и все...
В тот вечер Серегин не поехал встречать после работы Лиду Поспелову. Из
редакции он поехал прямой домой и там сделал то, чего давно уже не позволял
себе, - напился до полного беспамятства. - это был, наверное, очень глупый
поступок, проявлени слабости и безволия. Но Обнорский был всего-навсего
человеком, а не суперроботом. Он не знал, как по другому унять боль, страх,
стыд и душившие его п0 гтва Ему нужно было хоть ненадолго отключить "озг,
чтобы не сойти с ума...
На следующее утро он не смог поехать в редакцию. Похмелье выдалось
чудовищно тяжелым, и Андрей позвонил на работу, сказал, что заболел... И он
не так уж был далек от правды. Похмелье - это симптом, указывающий на
пьянство. А пьянство, по меткому замечанию Виссариона Григорьевича
Белинского, есть не что иное, как русская болезнь непонятого одиночества...
Очень точное определение. Вот и Серегин мучился неизвестно от чего больше -
то ли от похмелья, то ли от осознания своего одиночества... Во второй
половине дня он слегка физически оклемался, но муки душевные, наоборот,
усилились, и Серегин решил, что таскать дальше в себе всю осознанную им
накануне информацию просто не сможет. Он попробовал дозвониться Степе
Маркову, но того не оказалось на месте. Тогда Обнорский решил плюнуть на
гордость и набрал телефон Кудасова. К сожалению, звонил он уже после того,
как Марков поделился с Никитой Никитичем своими сомнениями относительно
Серегина. Поэтому Кудасов отреагировал на звонок Андрея более чем холодно и
предложение встретиться и поговорить на серьезную тему отклонил.
- Как-нибудь в другой раз, - сухо сказал Обнорскому Никита Никитич. - У
меня сейчас очень много работы.
И повесил трубку.
Андрей едва не заорал от досады. Но он уже готов был плюнуть на все свои
амбиции и даже начал снова набирать номер Кудасова, чтобы сказать ему прямым
текстом: у меня, мол, убойная информация, и если ты не захочешь со мной
встречаться, то сам потом локти свои искусаешь, да поздно уже будет...
Телефон Кудасова оказался занятым. Слушая короткие гудки в трубке,
Обнорский матерился вслух стесняясь, поскольку, кроме него, никого в
квартире небыло Андрей все ровно дозвонился бы до ы Никитича, если бы в его
похмельных мозгах не родилась другая "удачная" мысль - связаться Женькой
Кондрашовым, тот как раз оставил мер своего радиотелефона для экстренных
ситуаций А сейчас ситуация - экстреннее бывает конечно, но лучше не надо...
и хрен с ним, с Никитой, в конце концов можно с Женькой все перетереть,
глядишь, у него какая-нибудь идея появится... Кондрашову, несмотря ни на
что, Обнорский верил почти как себе и знал, что Женька никогда его не сдаст
и не подставит. Может быть, впишется и не во всякую запутку, но, по крайней
мере, никогда не сдаст. А это уже много по нынешним-то временам...
В общем, позвонил Серегин на радиотелефон Кондрашову и, услышав Женькин
голос, сразу сказал главное:
- Старый, это Андрей, у меня проблемы. Нужно срочно встретиться и
поговорить. Долго поговорить. Пару часов минимум.
- Еб тыть, Андрюхин, ну до чего же вовремя, - вздохнул Кондрашов в свою
радиотрубку. - Большие проблемы-то?
- Достаточно большие.
- М-да... Придурки тянутся друг к другу... Ты на удивление неоригинален.
У меня тоже проблемы, но, надеюсь, проходящие...
- А что у тебя?
- У меня... э-э-э... работа... А твои-то заморочки терпят хоть дня
три-четыре? Чтоб я свое говно разгрести успел?
- Н-не знаю, - неуверенно пробормотал Обнорский. - Может, и терпят...
Скорее всего терпят, но только если не больше четырех дней...
- А что случилось-то? - Судя по помехам, Женя ехал куда-то в машине и
разговаривал, сидя за рулем.
- Да так... Вписался я тут в одну очень говенную историю с антиквариатом
и антикварами... Теперь не знаю, как из нее выписаться...
- Понятно, - протянул Кондрашов. - Да. антиквариат - это тебе не муха на
палке. Ладно, не зди. Капустин, выебут - отпустят...
- не до шуток мне, старичок. Чувство юмора отбили - серьезно ответил
Андрей.
Понял, не дурак. Приду в трусах... Кстати, это мысль, насчет трусов-то...
Да что ты хуиню какую-то плетешь?! - взорвался Обнорский. - Я тебе
русским языком объясняю: у меня проблемы, а ты все смехуечки да
пизды-хаханьки...
- Ш-ш-ш, - сказал Женя. - Экий ты стал нервный... Так вот, насчет
трусов... Предлагаю через четыре дня в двадцать ноль-ноль в сауне на
Матросова... Заодно и помоемся? А? Я там зарезервирую все заранее...
- Понял, приду в трусах, - мрачно откликнулся Серегин. - Если жопа цела
будет...
- Да, ты уж постарайся, - хмыкнул Кондрашов. - И ни в коем случае не
читай детективы на ночь. Психоз может начаться. Все, до встречи.
- Пока, - буркнул Андрей гудкам отбоя. Несмотря на то, что Женька явно не
отнесся к его просьбе достаточно серьезно, Обнорский почувствовал некоторое
облегчение и, поворочавшись на своей тахте, даже смог уснуть на пару часов.
Обычно не подводившая Серегина способность предчувствовать опасность в этот
раз не проявилась никак. Наверное, ангел-хранитель Андрея, спугнутый тяжким
похмельем, отлучился куда-то...
Они оба сделали по ошибке - Женя и Андрей. Андрей совершенно напрасно
брякнул по телефону про свои проблемы с антиквариатом и антикварами. А Женя
вообще сотворил абсолютно недопустимую для бывшего опера дурость: назвал
точное место и время их встречи через четыре дня. Но если ошибка Обнорского
хотя бы частично объяснялась похмельнои нехорошестью мозгов, то прокол
Кондрашова вобще не поддавался никаким объяснениям. Возможно, Женя просто не
придал особого значения тому, что кто угодно гипотетически может срубить
информацию о нем Кондрашов ведь не прятался в подполье, а легалом, жил в
известном адресе и был достаточно доступен - и для врагов, и для друзей.
Если бы его захотели, допустим, арестовать бывшие кол леги - они бы все
равно достали... А может быть Женя, как и многие в 1992 году, еще питал
иллюзии относительно невозможности прослушивания радиотелефонов...
Через четыре дня одному из них пришлось расплатиться за ошибку жизнью...
Но это случится только через четыре дня. А пока Обнорский спал. И спал его
ангел-хранитель...
Ващанов уныло смотрел в своем кабинете по изъятому на каком-то обыске
видео американский боевик. Полиция Майами весело и уверенно, с огоньком и
бойскаутским задором шла по следам торговцев наркотиками. Это увлекательное
занятие американские копы разнообразили баддежами на шикарных пляжах в
обществе совершенно умопомрачительных девок, удивительно похожих на двух
валютных проституток из "Астории",
Несмотря на нагоняемую такими фильмами тоску, Геннадий Петрович часто
крутил американские боевики у себя в кабинете. Подполковнику было приятно
ощущать себя намного умнее режиссеров и сценаристов. После таких просмотров
Ващанов казался себе очень хитрым и находчивым.
На этот раз провести до конца сеанс релаксации Геннадию Петровичу не
удалось - в дверь постучали и в кабинет впорхнула секретарша Лерочка.
- Чего тебе? - хмуро спросил подполковник.
- Ой, Геннадий Петрович, - затараторила Лера. - Я отпроситься... Можно
мне сегодня пораньше уйти по семейным? Я хоть сериал спокойно посмотреть
смогу.
- Телевизор и тут имеется, - сварливо ответил Ващанов, но, взглянув в
широко распахнутые умоляющие глаза секретарши, смягчился. - Ладно уж. В пять
можешь идти. Если новых вводных не поступит...
В дверь снова постучали.
- Ну кто там еще?! - рявкнул подполковник.
Прям как канализацию прорвало, честное слово...
В кабинет вошел Колбасов. Владимир Николаевич алея озабоченным чем-то и
все время поглядывал ка носок своего правого ботинка.
- А Володя... Заходи, заходи, - сбавил тон Ващанов. - Что у тебя?
Колбасов выразительно скосил глаза на Леру, которая почему-то не
торопилась выходить из кабинета. Подполковник перевел взгляд на секретаршу:
- Тебе еще что-то?..
- Нет, Геннадий Петрович, - щебетнула Лера. - Так я пойду?
- Иди, иди, - закивал Ващанов, но внезапно передумал. - Стой!
Секретарша испуганно замерла у самой двери. Подполковник вылез из-за
стола и, поправляя рамень на животике, неожиданно провозгласил:
- Даю тест на сообразительность! Обоим! Скоро всех сотрудников
тестировать будем. Людей-то нет... Ну-ка быстро - что такое: висит груша,
нельзя скушать? А?
Лера и Колбасов переглянулись и с полминуты молчали, потом Владимир
Николаевич кашлянул и осторожно ответил:
- Тетя Груша повесилась?.. Ващанов цыкнул зубом.
- Стереотипно мыслишь, Вова, шире смотри на вещи... А ты что скажешь?
Геннадий Петрович повернулся к Лере. Секретарша хлопнула глазами, с
натугой покраснела и протянула с кокетством, которого от нее обычно ждали:
- Ой, ну вы нахал, Геннадий Петрович!
Ващанов довольно подмигнул Колбасову, кивая на Леру.
- А?! Соображает... Ладно, ступай, Лерочка, ступай...
Секретарша гордо удалилась, хлопая тонкими ик-рами в широких голенищах
сапог. Колбасов, прищурившись, смотрел на эти голенища, пока Лера не исчезла
за дверью, и напряженно думал: "Где ж ты, сука, Деньги на такие сапожки
отсосала?"
После того как дверь закрылась, Колбасов посмотрел Ващанову в глаза и
тихо сказал:
- Геннадий Петрович, что-то мне порой кажется - сучара порядочная эта
Лерочка... Все подслушивает, подсматривает, везде нос свой сует...
Подполковник задумчиво сунул руки в карманы брюк и повернулся к окну.
Колбасов ударил по болевой точке, Ващанов уже давно подозревал, что
секретарша стучит на него в Комитет. Особых оснований для таких подозрений
не было, но подполковник знал что контора всегда любила вербовать
секретарш...
Геннадий Петрович вернулся к столу и, садясь благодарно взглянул на
подчиненного:
- Пожалуй, ты прав... Менять ее пора. Такова жизнь, Вовуня, никому верить
нельзя, никому... Лера эта - мозжечок-то с ноготок, а туда же... Вот ведь
блядь какая... А я тоже смотрю последнее время - все прислушивается,
присматривается... Думал, кажется мне, а оказывается, и со стороны видно...
- Угу, - кивнул Колбасов, притопивший Леру исключительно за то, что она
успешнее его прошла тест подполковника. Кивок снова уронил взгляд Владимира
Николаевича на правый ботинок - и опер не удержался, нагнулся и колупнул
носок сапожка указательным пальцем.
- Что ты там говнодавы свои ковыряешь?! - немедленно взорвался ставший
очень раздражительным в последнее время Ващанов. - Ты бы еще в трусах у себя
покопался!..
Владимир Николаевич выпрямился и огорченно развел руками:
- Извините, товарищ подполковник... Ботинок мне эта сволочь испортила...
Новый совсем. Позавчера только первый раз надел...
- Какая сволочь? - не понял Геннадий Петрович.
- Да Копытов, участковый этот коррумпированный с Васильевского... Мы его
немножко поучили, а то он вздумал в полный отказняк пойти... И надо ж так,
эта сука клыком своим поганым кожу мне на "колесе" распорол... Новые совсем
ботинки...
Дошло до Ващанова не сразу, а когда дошло, то почему-то очень холодно
стало в животе, хотя и был Генадий Петрович не из слабонервных и за годы
ментовке навидался всякого. Подполковник дернул Кадыком и вдруг спросил
тихо:
- Вова, ты когда маленьким был, ноги у кузнечиков не отрывал?
Неа , - ответил Владимир Николаевич чуть обиженно. - Не отрывал... Да
этот Копытов, товарищ подполковник, мразь законченная, вы же сами материалы
читали...
(Володя Колбасов трудился в тринадцатом отделе - отделе по борьбе с
коррупцией. Этот отдел ОРБ ненавидели все менты города - правильные и не
правильные. Потому что именно этот отдел сажал на нары и тех, и других.)
- Да, - сказал Ващанов. - Читал... Конечно, Володя, все правильно.
Подполковник искоса глянул на опера и неожиданно почувствовал страх. С
ним вообще в последнее время частенько стали случаться приступы холодного
ужаса, но в данном случае Геннадий Петрович вдруг подумал о том, что
вывернись ситуация как-то по-другому, и Володя Колбасов мог бы с такой же
легкостью и об него, Ващанова, свои ботинки испортить... И так же
расстраивался бы потом...
Подполковник и раньше в глубине души побаивался Колбасова. Ну не то чтобы
даже побаивался, а так - опасался... Дело было в том, что числились за
Владимиром Николаевичем два трупа. Вполне официальных, естественно, безо
всякой там уголовщины, - просто во время двух задержаний Колбасов счел
необходимым применить оружие, и в результате два бандюгана ласты склеили...
Все правомерно было, все обоснованно, никаких претензий оперу никто не
выказывал...
А вот Ващанову за все шестнадцать лет в органах ни разу стрелять в живого
человека не приходилось. Когда он в операх бегал, время было другое: тогда
любой выстрел (даже в воздух) считался событием чрезвычайным, немедленно
назначалось служебное расследование и начиналась прокурорская проверка.
короче, в те времена опера предпочитали стволами только бутылки с пивом
открывать, а стрелять себе дороже выходило...
Поэтому и поглядывал Геннадий Петрович на Колбасова с некой им самим не
контролируемой опаской - так почти всегда смотрит никого не убивавший
человек на того, кому кровушку чужую пролить довелось... Но опаска опаской,
а при этом понимал Ващанов, что не обойтись ему без опера, потому что тот
умел и мог делать то, чего не мог и не умел подполковник... А самое
неприятное заключалось в том, что и Колбасов, кажется, начал понимать это.
Проскальзывало его понимание сквозь маску почтительного дисциплинированного
подчиненного...
- Ладно, Володя, - устало подпер скулу рукой подполковник. - Рассказывай,
с чем пришел. Или у меня в кабинете светлее, царапины на ботинках лучше
разглядеть можно?
Колбасов виновато хмыкнул, но тут же приосанился, понимая, что
принесенная им новость окажется для шефа чрезвычайно важной.
- Информация есть, Геннадий Петрович... Любопытная. Через три дня, в
понедельник в двадцать ноль-ноль, Серегин-Обнорский и Кондрашов встречаются
в баньке на Александра Матросова. Журналист собирается сообщить своему
дружку кое-что важное об антикварах и антиквариате...
Опер смотрел Ващанову прямо в глаза не мигая, и подполковника слегка
заколотило, потому что он очень хорошо понял цену этой информации.
- Хорошо, Вова, - севшим голосом сказал после долгой паузы подполковник.
- Хорошо... Ты иди пока к себе, мне часок-другой подумать надо, а потом
пошепчемся и решим все...
Лукавил Ващанов. На самом деле принципиальное решение он принял уже
тогда, когда они с Колбасовым молча смотрели друг другу в глаза, а время ему
было нужно лишь для отработки деталей...
Когда опер вышел, подполковник закурил и постарался спокойно еще раз все
просчитать.
Итак, Серегин и Кондрашов встречаются в бане для доверительного
разговора. Конечно, самое толко-было бы в этой ситуации просто
проконтролиро-вое пг-тпрчу техническими средствами. Это если бы оброботка
журналиста была легальной. Да дело, если совсем по совести, не в
прокурорской санкции можно было бы обставиться и для прокурора, не впервой,
как говорится... А вот что там в бане этот Обнорский болтать начнет?
Своих-то личных возможностей для прослушивания у Ващанова не было такие
мероприятия осуществляла отдельная служба, и результаты никак не стали бы
исключительной собственностью подполковника - с расшифровками могли
ознакомиться и другие люди, у которых возникло бы много вопросов...
Можно было бы, конечно, слить информацию о предстоящем рандеву в сауне
Палычу, а его ребятки без всяких глупых прокурорских санкций отлично срубили
бы, о чем Андрюша с Женей покалякать решили... Но отдавать Антибиотику
"полуфабрикат" не хотелось. Очень не хотелось. Палыч в последнее время стал
меньше доверять подполковнику, а стало быть, Ващанову необходима была
убедительная реабилитация. Геннадию Петровичу позарез нужно было показать не
только свою полезность, но и необходимость, и даже незаменимость. А все это
мог дать только конкретный, убедительный и осязаемый результат... О чем там
Кондрашов с Обнорским в бане болтать будут - это еще бабушка сказала надвое.
Интересный разговор у них сложится - все лавры себе Палыч заберет, а если
туфта пойдет - виноватым Ващанов окажется... Ну и было еще одно
обстоятельство: если Серегин действительно знает что-то об "Эгине", то было
бы очень даже неплохо, если бы информацию эту снял с него именно Ващанов...
Мало ли как дело повернется... Информация никогда лишней не бывает... нет,
подполковник не собирался кры-сятить картину, даже если все сложилось бы
удачно... Но если именно он, Ващанов, принесет "Эгину" Палычy на блюдечке,
тогда и цена за работу вырастет существенно вырастет...
Геннадий Петрович вздохнул. Раз такой расклад учается - что ж... Дорожка
остается только одна...
Только одна. И, к сожалению, она очень узкая скользкая... Но ведь мы не
всегда свои дороги выби раем. Иногда и они выбирают нас...
Колбасова к себе в кабинет подполковник вызва только под вечер. Разговор
предстоял долгий и вязкий хотя Ващанов и был уверен в том, что опер и сам
все прекрасно понимает. Взгляд иногда говорит больше чем длинная речь...
- Ты проходи, Вова, проходи, присаживайся.. Умаялся небось?
"Наполеончиком" побалуемся?
- Не откажусь, - скромно кивнул Колбасон. Геннадий Петрович сходил к
заветному холодильнику, извлек оттуда пузатую черно-зеленую бутылку, быстро
скрутил пробку, расплескал по двум стаканам золотистую жидкость.
- Ну, будем, что ли?..
Они чокнулись, выпили коньяк, как водку, подышали потом тяжело,
покряхтели. Закурили.
- Интересная штука жизнь, - издалека начал Ващанов. - Сплошные
несправедливости вокруг. Тот, кто ворует, на Майами загорает, а ведь воруют,
Вова, воруют по-черному... А кто-то до получки не дотягивает...
- Известное дело, - откликнулся Колбасов. - Кому - - нары, а кому -
Канары...
- Вот-вот, - кивнул Геннадий Петрович. - Ты бутербродик будешь?
- Можно...
Подполковник снова сходил к холодильничку, достал половинку батона, банку
красной икры и начатую пачку масла. Бутерброды Ващанов смастерил сам и
икорку намазывал на булку щедро, не жалеючи...
- Держи, Володя, подкрепись...
- Спасибо.
Вторые порции коньячка ушли в организмы еще лучше, чем первые: под икорку
он хорошо уходит, коньячок французский... Если б еще клопами не пах Но нет в
мире совершенства...
- Меня что больше всего сейчас тревожит, Володя... - продолжил разговор
Геннадий Петрович. . Для более успешной - понимаешь, борьбы с организованной
преступностью... А разные чистюли вроде Никитки Кудасова нашего руки боятся
себе испачкать... А ведь вор-то, Вова, вор должен в тюрьме сидеть. И,
заметь, любой ценой.
- - Я тоже так считаю, - поддакнул чуть раскрасневшийся от коньяка
Колбасов.
- Это хорошо, - кивнул Ващанов. - Масштабно мыслишь, Вова.
По-государственному. Народ ждет от нас наведения порядка, и наша задача -
этот порядок обеспечить. "Если враг не сдается - его уничтожают". Знаешь,
кто сказал?
- Карл Маркс? - попытался угадать опер.
- Почти, - покрутил головой подполковник. - Сталин это сказал... Я тебе
говорил, Вова, что ты в резерве на работу с большим объемом? Давай-ка за это
еще по пятьдесят капель...
Они выпили по третьей. Ващанов облизал губы и задал новый вопрос:
- Как ты думаешь, чем труд руководителя отличается от исполнительской
работы?
- Ответственностью, - подумав, сказал Колбасов.
- Не только, Вова, не только... Еще - умением видеть перспективу. А
бывает так, что перспективу эту и подстегнуть надо...
- Я понимаю, - закивал Владимир Николаевич.
- Вот и славно, - улыбнулся подполковник. - Слушай, да что мы с тобой все
о работе да о работе... Так тоже нельзя. Однобоким человеком стать можно. У
меня кроме работы - веришь, Вова, - и нет-то почти ничего... Одни служебные
отношения. А это не правильно. Надо, чтобы рядом друзья были, чтоб не только
по службе. Чтоб в трудную минуту проблемы помогли перемолоть, а в радостные
- радость с другом делить приятнее... Понимаешь?
- Понимаю...
- Ну и ладно... Пойдем-ка, Володя, по коридору гуляем. Накурено тут у
нас, пусть проветрится
Разговор приблизился к слишком опасной черте, чтобы Геннадий Петрович
рискнул остаться в своем кабинете. Мало ли какое говно могли "добрые люди" в
щели понапихать? Та же Лера могла...
В длиннющем коридоре Ващанов взял Колбасова под локоток, и они неспешно
побрели вдоль однотипных казенных дверей, - ни дать ни взять, Шерочка с
Машерочкой...
- Разработку-то по Барону до конца довести надо, Вова, - очень тихо
сказал подполковник. Почти прошептал. Колбасов молча кивнул, и Геннадий
Петрович продолжил:
- Я вот что думаю... Ты говорил: кому - нары, а кому - Канары... Самое
неприятное, когда менты ссученные жировать начинают. Такие, как этот
Кондрашов. Гниды продажные... Такие вообще жить на белом свете не должны...
Владимир Николаевич искоса вопросительно глянул на шефа. Подполковник
подтверждающе прикрыл глаза.
- И суки такие действительно долго не живут. Помнится, этот Кондрашов
Сибиряка сажал в свое время... Глубоко сажал, очень тогда Сибиряк
расстраивался... А ведь он сейчас в городе, бандит этот... Как таких с
половины срока на поселок выпускают - ума не приложу... Прогнило все,
Вова... Так вот что я думаю, Владимир Николаевич... Сибиряк ведь наверняка
спит и видит, как бы Жене Кондрашову должок вернуть... Представляешь, что
случится, если Сибиряк вдруг заранее узнает точное время, когда его крестный
в тихой, уединенной баньке париться будет?
- Ага, - кивнул Колбасов. - Все там в баньке и останутся... Да и хуй бы с
ними.
- Ну... Володя, нельзя же так, - укоризненно покачал головой Ващанов. -
Все-таки речь идет о жизнях человеческих... Хотя, с другой стороны, мы-то
что сделать можем? В каждую бандитскую разборку не впишешься. Но!
Геннадий Петрович поднял вверх указательный палец и окончательно перешел
на шепот:
- Есть и еще одна информация: у Обнорского с Кондрашовым отношения
испортились. Да, да, Володя, испортились... А этот Обнорский мальчик
непростой, тоже умеет кое-чего... Научился, сука, в Аравии своей... И мне
так кажется, что этому журналисту ничего не стоит дружка-то своего порешить
безжалостно... Удивился бы ты, Вова, если бы взял с поличным, что
называется, нашего писаку над теплым трупиком убиенного кореша? А?
Владимир Николаевич с уважением взглянул на подполковника.
- Нет... не удивился бы... Я б его сразу в камеру и определил бы... Ни
одна блядь не пикнула бы.
- Вот-вот. - Ващанов приобнял Колбасова за плечи. - А в камере с ним и
поработать можно было бы... Попрессовать маленько. В пределах разумного,
конечно...
- Угу, - подхватил мысль Колбасов. - Как раньше говорили, без нарушений
социалистической законности!
- Масштабно мыслишь, Володя... Сразу будущего руководителя видно... А как
ты думаешь, из-за чего Обнорский может минут на сорок на встречу в баньке
опоздать?
Опер пожал плечами:
- Так ГАИ его, к примеру, стопорнуть может - документы проверить и машину
ошмонать... Надо только устную ориентировку ребятам дать...
- Хорошо, Володя, хорошо... А времени-то хватит? До понедельника всего
три дня осталось...
- Должно хватить, Геннадий Петрович... Тут от Сибиряка многое зависит...
Но ему подскажут, и информация в его команде налажена как надо... Я думаю,
он узнает про баньку вовремя...
- Ладно, Володя, пошли обратно в кабинет, в ногах правды нет, посидим,
еще по стопарику дернем...
Подполковник, уже не стесняясь, вытер испарину со лба. Тяжелый все-таки
был разговор, хорошо еще, что Вова все на лету схватывает, с полуслова
понимает... И все равно Геннадия Петровича немного поколачивало - не о
грибах ведь говорили... В Соединенных Штатах, где дебилы-полицейские со
своими блядовитыми подружками по барам ходят, такой разговор
классифицировали бы как заговор с целью убийства. Ну так то в Штатах. У них,
у янки этих, все не как у людей...
Войдя в кабинет, Ващанов обернулся к Колбасову и сказал в полный голос:
- Да, Володя, пока не забыл: возьми-ка вечерком в понедельник спецгруппу
ОМОНа да пошерсти немножко притончики в районе улицы Матросова... Сигналы
идут - совсем там бандюги обнаглели, житья простым труженикам не стало,
оргии устраивают, пьянки... Урезонить надо.
- Сделаем, - уверенно сказал Колбасов. Ващанов наполнил стаканы коньяком.
- Ведь не за себя больно, Вова, за державу... Совсем братва оборзела - на
прошлой неделе три за-казухи было... Хотя, с другой-то стороны, бандит
бандита валит... Может, поменьше их станет?
- Главное, чтобы простых честных людей это не касалось...
- Правильно, Володя. Наша задача в том и состоит, чтобы людям спокойно
жилось... А люди у нас хорошие... Нигде в мире больше таких нет... Давай-ка,
Вова, за страну нашу выпьем, за державу. Чтоб выправлялась и крепла!
Они чокнулись и выпили до дна...
Бывший капитан милиции Евгений Кондрашов не случайно назначил встречу
Обнорскому именно в баньке на Матросова - это было заведение с неплохой
репутацией. Маленькая сауна всегда сдавалась только на одну компанию, и
хозяева никогда лишних вопросов не задавали. Бандиты в эту точку
наведывались редко, гораздо более частыми гостями были новоявленные
бизнесмены со своими подружками и секретаршами. Заказ на баньку Женя сделал
загодя - за два дня, иначе место было бы уже занято...
К сауне Кондрашов подъехал за полчаса до встречи, машину поставил во
дворе дома напротив, чтобы не привлекать излишнего внимания к своей персоне.
Его джип и так уже достаточно примелькался в городе...
Банька уже ждала гостей. Мужичок лет сорока пяти встретил Кондрашова,
отрапортовал о полной готовности и убыл с инструкцией вернуться не раньше
чем часа через четыре. Женя огляделся. Все действительно было в полном
порядке - сауна уже раскочегарилась до положенных ста двадцати градусов, на
деревянных креслах аккуратно лежали стопки чистых простыней, на одном
столике уютно шумел самовар, на другом дожидались своего срока закуски, в
холодильнике мерзло пивко с водочкой... Женя взглянул на часы и прислушался
- из расположенного по соседству с банькой кафе доносилась музыка. До
назначенного времени оставалось еще двадцать минут.
Кондрашов решил зайти в кафешку и дернуть бутылку пива, чтобы скоротать
ожидание. Народу в баре было немного. Женя взгромоздился на высокий табурет
за стойкой, принял от бармена вспотевшую бутылку "Хейникена", глотнул прямо
из горлышка и устало прикрыл глаза... Неделя у него и впрямь выдалась
бешеная - ментовская бригада прикрывала одного бизнесмена, затеявшего
бартерную торговлю с Эстонией, тут, как назло, казанские на этого
коммерсанта наехали, пришлось меры принимать да плюс еще физическую охрану
барыге обеспечивать. А все это шло на фоне перманентного движения одних
грузов в Эстонию и других в Питер. Так что мотался Кондрашов все эти дни в
Ивангород и обратно, иногда и по несколько раз в сутки. Хорошо, если часов
двадцать за всю неделю поспал... А тут еще Андрюха со своими проблемами.
Опять в какое-то говно вляпался, все неймется ему...
- Спичек не будет?
Женя вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стояла, держа незажженную
сигарету в левой руке, грудастая брюнеточка с вполне симпатичной мордашкой.
Кондрашов чуть опустил взгляд - с кормой и талией у гражданочки тоже был
полный порядок. Баб Женя любил и очень нервничал, если работа надолго
отключала его от общения с прекрасным полом. Он картинно щелкнул зажигалкой
"Зиппо". Брюнетка прикурила, но уходить не торопилась.
- Пивка не хочешь? - дружелюбно спросил Женя.
- Не пью, - тряхнула волосами девушка.
- А что так? Спортом занимаешься?
- И спортом тоже, - многозначительно улыбнулась брюнетка.
- А чем еще? - оживился Кондрашов.
- Ну... Я массаж хорошо делаю...
- Массаж? И все?
- Не все, - прищурилась девушка. - Но это будет уже дороже...
- Споемся, - кивнул Женя. - Заходи в баньку часа через два. Это через
холл, а потом чуть вверх по ступенькам...
- Да, я знаю...
Брюнетка еще раз улыбнулась и отошла от стойки. Повеселевший Кондрашов не
стал допивать пиво, соскочил с табурета и пошел в сауну...
Обнорский почему-то задерживался, стрелки Женькиных часов показывали уже
десять минут девятого. Кондрашов хмыкнул и начал раздеваться. Аккуратно
сложив одежду, он обмотал вокруг бедер белое махровое полотенце и в
задумчивости посмотрел на холодильник. В этот момент в дверь постучали.
- Ну наконец-то, - пробормотал Женя и подошел к порогу. - Андрюхин, ты?
- Нет, это Надя, - отозвался голос брюнетки из бара. - Можно, я у вас
вещи оставлю, а то там кафе закрывать решили.
Кондрашов пожал плечами и отдернул защелку. Дверь открыть он не успел -
она сама с чудовищной силой ударила его. Оглушенный, Женя отлетел на
середину предбанника и упал на четвереньки, тряся головой... Из сломанного
носа на пол полилась кровь. В баньку вошел здоровенный мужик в потертой
кожаной куртке и лыжной шапочке, за ним шмыгнула брюнетка Надя. Страшный
удар высоким шнурованным ботинком в лицо заставил Кондрашова сначал ямиться
на коленях, а потом упасть навзничь. Мужик повернулся к девушке и кивнул на
сауну:
- Проверь!
Брюнетка скользнула к парилке, открыла дверь, заглянула внутрь.
- Чисто... Один он... Кончай, не тяни... Ее начал поколачивать легкий
озноб от возбуждеОна не мигая смотрела, как человек в кожанке, наклонившись,
извлек из ножен, прикрепленных к правой голени под джинсами, длинный, матово
блеснувший нож...
Женя был крепким парнем, два доставшихся ему удара любого другого
человека просто вырубили бы напрочь (если не убили бы), но Кондрашов
сознания не потерял... Бывший опер еще нашел в себе силы рвануться к креслу,
на котором лежала его одежда, чтобы попытаться схватить спрятанный под
рубашкой ТТ. Женя почти дотянулся до ствола, но амбал оказался проворнее, он
прыгнул Кондрашову на спину, левой рукой завернул ему голову вверх и
полоснул ножом по напрягшемуся горлу... Женя захрипел и забился, киллер
быстро соскочил с него, чтобы не измазаться хлынувшей потоком кровью...
Кондрашов почувствовал страшную слабость, но боли не было, были только
досада и горечь оттого, что все вышло так глупо... Последние мысли в
гаснувшем сознании касались Обнорского: "Андрюхин... Он придет, они и
его..." Кондрашов ватной, слабой рукой, перепачканной собственной кровью,
схватил свой модный ботинок и попытался швырнуть его в окно. "Андрей
заметит, должен понять..." Но ботинок был уже слишком тяжел для него и не
долетел до стекла, ударившись о батарею под подоконником. А через секунду
Женя дернулся в последний раз, всхлипнул и умер.
- Во, кровищи-то из него, - тяжело дыша, ска-ила брюнетка. - Прямо как с
кабана...
- Не знаю, - хмыкнул убийца. - Кабанов не резал - Все, уходим...Он взял с
кресла полотенце, протер им рукоятку и швырнул нож в лужу крови. Тем же
полотенцем прошелся по ручке двери в сауне и направился к выходу...
Владимир Николаевич Колбасов сидел в неприметной "шестерке" напротив и
чуть наискосок от входа в баньку, нервно покусывая верхнюю губу и время от
времени поглядывая на часы. Когда на улице появились мужская и женская
фигуры, он с облегчением вздохнул и вытер рукавом куртки лоб. Половина дела
была сделана. Теперь оставалось только дождаться Обнорского - журналисту
деться некуда, его "Ниву" должны перехватить гаишники, блокировавшие с трех
сторон въезды на Матросова. Колбасова беспокоило только одно - Серегин
почему-то не появлялся, сообщений по рации от патрулей ГАИ не поступало...
Они не должны были задерживать Обнорского, их задача заключалась только в
том, чтобы притормозить журналиста под предлогом тщательной проверки машины
и документов. Но Серегин не подъезжал, хотя время шло уже к половине
девятого, и это обстоятельство заставляло Владимира Николаевича нервничать и
ерзать на продавленном сиденье старенькой "шестерки"...
Между тем Обнорский был совсем рядом... Видимо, проснулся его
ангел-хранитель и заставил свернуть во двор какого-то дома, не доезжая
буквально нескольких десятков метров до гаишной засады... В этом дворе
Андрей и запарковал свой вездеход и уже собрался было бежать к баньке, как
его окликнул знакомый голос. Обернувшись, Серегин узнал Сашу Кривенца, с
которым когда-то вместе они выступали на городских соревнованиях. Оказалось,
что Саша жил как раз в том дворе, где Андрей поставил "Ниву". Они слишком
давно не виделись, чтобы расстаться сразу после рукопожатия и обмена первыми
вопросами. Разговор о том, как у кого дела и кто как устроился, затянулся
минут на тридцать, Серегин нервничал, все время поглядывал на часы, в конце
концов извинился, записал Сашин телефон, оставил ему свои координаты и
вприпрыжку побежал к бане...
Дни, прошедшие после последнего телефонного разговора с Кондрашовым,
Андрей провел относительно спокойно - помогла работа: в редакции на нем
висело несколько материалов, и Обнорский не разгибаясь отписывался, стараясь
не забивать себе голову мыслями об истории с "Эгиной". Единственное, что
Серегин успел сделать по рембрандтовской теме, - опросил помочь ему в "одном
маленьком деле" заведующего отделом культуры их газеты Даню Данилова. Дельце
это было вовсе пустяковым - найти в Эрмитаже искусствоведа, женщину, о
которой Обнорский знал только то, что зовут ее Ирина, что лет ей где-то
около пятидесяти, что она одинока и фанатично любит свою работу. Для
Данилова навести справки в Эрмитаже, где он имел в связи с профилем своего
отдела колоссальные связи, не составляло труда. Андрей наплел ему какую-то
правдоподобную ерунду, объяснявшую крайнюю конфиденциальность поиска: якобы
эта самая Ирина, вполне возможно, его, Серегина, родственница,
незаконнорожденная сестра его дедушки... Даня был человеком крайне
деликатным, к Обнорскому относился с симпатией, а врожденная
интеллигентность не позволяла ему подробнее интересоваться пикантными
семейными тайнами. Данилов пообещал разузнать все, что возможно, ко
вторнику. Учитывая то, что встреча с Кондрашовым должна была состояться в
понедельник вечером, Андрея это вполне устраивало...
Колбасов ждал, что Серегин подъедет на своей "Ниве", поэтому едва не
прозевал журналиста. Только когда знакомая, с характерной сутуловатостью
фигура в зеленой куртке, рванув дверь, быстро вошла в баньку, до опера
дошло, что мышка уже в мышеловке. Оставалось только захлопнуть дверцу, а для
этого нужно-то было всего-навсего подать сигнал омоновцам, ждавшим команды
на начало шмона в двух автофургонах за углом, через квартал от "шестерки"
Колбасова. И тут Владимиру Николаевичу круто не повезло: его милицейская
Рация вдруг зафонила, затрещала и захрюкала, видимо откуда-то пошла очень
сильная радионаводка, - техническое обеспечение даже в ОРБ было весьма и
весьма слабым. Колбасов выматерился, выскочил из "Жи-"улеи" и побежал к
автофургонам...
Обнорский толкнул ногой дверь в предбанник - она оказалась почему-то
открытой, но удивиться ничему Андрей уже не успел, потому что в следущее
мгновение увидел неподвижное обнаженное тело Женьки в луже крови.
Задохнувшись, Серегин сдела шаг вперед... Ему довелось видать слишком много
трупов, чтобы он мог ошибиться, но Андрей все же л тронулся до откинутой в
сторону руки Кондрап ., Пульса не было, хотя тело еще хранило тепло ушедшей
жизни.
- Да что же это... А?! Женя?! Что же это?!
Обнорский не сразу понял, что говорит вслух словно Кондрашов мог услышать
его и ответить. И мертвый друг не отвечал...
Серегин не помнил, сколько простоял над тело" Женьки. Он, вероятно, был в
шоке, и время для нег перестало делиться на минуты, секунды и часы.
"Телефон... - пришла вдруг в голову мысль. - Телефон. Надо вызвать
милицию... И "скорую"". Андрей выбс жал из баньки и, прыгая через ступеньки,
понесся к двери в кафе. Заведение было уже закрыто, на его бешеный стук
никто не прореагировал. Матерно выругавшись, Обнорский выскочил на улицу и
помчался к ближайшему телефону-автомату, располагавшемуся на левом углу дома
напротив. Едва он добежал до будки, как ко входу в баньку с отчаянным визгом
тормозов подлетели два автофургона, из которых как горох посыпались люди в
масках и камуфляже, с оружием в руках. Впрочем, один был в гражданке - свет
фонаря упал на его лицо, и Андрей узнал оперуполномоченного из ОРБ Владимира
Николаевича Колбасова... Когда опер вбежал в подъезд, Обнорский медленно
вышел из будки и, не оглядываясь, завернул за угол дома. Он очень спокойно и
непринужденно прошагал до следующего двора и лишь тогда бросился бежать...
Минут через двадцать бешеного бега он оказался в каком-то темном дворе и
рухнул на мокрую лавочк} у детской площадки. Отдышавшись, Андрей закурил
постанывая, обхватил голову руками и попытался про считать ситуацию.
Наверное, со стороны он казался - сидит мужик на лавке, что-то бормочет себе
пья нос покачивается из стороны в сторону - ясное дело, нажрался где-то...
Привычная картина в русских городах...
Серегин отшвырнул в темноту окурок, несколько вздохнул и выдохнул
холодный воздух, выпрямился - сердце понемногу успокаивалось, но все тело
колотило как в лихорадке... Разные, конечно, бывают совпадения... Женька был
еще теплым, но, допустим, кто-то еще до Обнорского обнаружил его труп и
вызвал милицию... Приехали бы из отделения местного, ну из РУВД... Но
Колбасов и спецназовцы... Они-то как могли появиться так быстро? Только если
специально ждали... И ведь по чистой случайности они Андрея над телом
Кондрашова не прихватили...
Обнорский вспомнил свое задержание и последовавший за ним допрос в
прокуратуре - тогда Лида Поспелова тоже фамилию Колбасова называла... Так
что же получается - ОРБ ему, Серегину, специально крутую подставу готовило?
Выходит, что так... Андрей был слишком возбужден и потому совершил типичную
для большинства обывателей ошибку - он отождествлял конкретного человека (в
данном случае Колбасова) с той организацией, в которой этот человек
работал...
"Зачем им это нужно?.. Зачем?.. Лебедева... Теперь Женька... Зачем?
Неужели "Эгина"? А что еще? Господи ты боже мой..." Ему стало холодно, он
встал, но, постояв немного, снова сел. Куда пойти? Если ему действительно
готовили подставу, то возвращаться домой нельзя - там его встретят. К
родителям тоже не сунешься... А если к Жанне податься? Нет, там тоже могут
ждать... Если за него взялись круто, то близкие друзья, родственники и
постоянные любовницы обязательно будут контролироваться... Падать можно
только в тот адрес, который никому в голову не придет... д где же его
взять-то, такой адрес?.. Андрей начал прикидывать различные варианты и вдруг
затрясся от неожиданной мысли.Через мгновение он уже выбежал на улицу и,
озираясь, стал стал ловить такси или частника.
Следователь прокуратуры Дзержинского района Лида Поспелова привыкла
возвращаться домой поздно. После развода с мужем, с которым она училас на
юрфаке ЛГУ, ее не тянуло в пустую квартиру - слишком остро там чувствовалось
одиночество. Нет у нее были, конечно, мужчины и после развода но ничего
серьезного не получилось, потому что все четверо ее любовников работали в
правоохранительной системе, да к тому же у троих имелись жены с детишками, а
четвертый, не обремененный семьей, оказался запойным... И как-то так
получилось, что Поспелова очутилась в ситуации, в которую не так уж и редко
попадают красивые и гордые женщины - все мужики вокруг почему-то начали
считать, что у нее чуть ли не полк поклонников, ухажеров и кру-тых-прекрутых
возлюбленных, а на самом-то деле никого не было, и только самолюбие мешало
иногда ответить поощрительной улыбкой на откровенно вожделенный взгляд
какого-нибудь оперюги или следователя. А у этих идиотов решительности
недоставало пойти дальше раздевания глазами - они считали, что такой орешек,
как Лида, им не по зубам... Поспеловой оставалось только принимать еще более
неприступный, гордый вид и глушить себя работой. Постепенно слухи о ее
поклонниках сменились рассказами о том, что она попросту фригидная "в ноль"
- потому, дескать, и муж ее бросил.
В этот понедельник Лидия Александровна возвращалась домой около десяти
часов вечера. Она торопливо стучала каблучками по асфальту и зябко ежилась
на холодном ветру. Хотелось поскорее подняться к себе, выпить горячего чаю,
почитать чего-нибудь и уснуть, не думая об одиночестве, которое, видно, на
роду ей писано... Когда Лида еще училась в университете, какая-то цыганка
пристала к ней на улице и напророчила, что жизнь будет долгой, но
несчастливой...
В последние дни она часто вспоминала Обнорского - этот парень, несмотря
на все свое хамство самомнение, чем-то понравился ей, может быть, он совсем
не испугался ее, следователя... А ведь многие крутые мужики, попав к ней на
допрос, очень быстро утрачивали свою крутость... К тому же этот журналист
так смотрел на нее, что у Лиды даже заболела грудь, потом приехал, встречал
после работы, до дому довез... Это было, конечно, очень приятно, но не могла
же она взять и броситься на шею человеку, с которым в тот же день
познакомилась. К тому же познакомилась, допрашивая его по делу об убийстве.
А этот Обнорский - он явно запал на нее, на чашку кофе напрашивался...
Бабник он, наверное, самый настоящий бабник...
Поспелова даже не замечала, что, думая об Обнорском, она как-то совсем не
задавалась вопросами о его причастности к делу Лебедевой. А ведь ей с самого
начала показалось, что журналист что-то знает... Странная тогда история
получилась: этот оэрбэшник Колбасов сначала гарантировал, что Обнорский на
первом же допросе потечет. И что у них на парня много чего есть интересного,
а на поверку-то пшик пустой вышел... Хотя связи у Обнорского и впрямь были
странными... Да и сам он странный какой-то: сначала смотрел сумасшедшими
глазами, а потом как в воду канул. Наверное, тоже оказался из тех, у кого
запала на одни слова и взгляды хватает...
Подходя к своему подъезду, Лида открыла сумочку и начала нашаривать ключи
от квартиры. Вдруг какая-то темная фигура выступила из кустов и преградила
ей дорогу:
- Добрый вечер...
Голос прозвучал хрипло и угрожающе. Поспелова ойкнула, отпрянула назад,
потом вспомнила, что в сумочке у нее лежит табельный ПМ. Оружие она нащупала
как раз между косметичкой и записной книжкой. Вытаскивая пистолет, выронила
ключи на асфальт.
- Не подходить... Буду стрелять...
Даже ей самой стало очевидно, что ее голос звучит совсем убедительно -
дрожит и срывается, да и рука с пистолетом трясется. Следователю Поспеловои
никогда не приходилось применять оруЖие, раньше работники прокуратуры и не
получали его, только из-за общего обострения криминогенной обстановки им
недавно выдали табельные "Макаровы".
Человек из кустов среагировал на направленный на него ствол весьма
своеобразно - чуть сместился вправо и вперед, потом как-то странно
крутанулся против часовой стрелки, левой рукой подшиб вверх кисть
Поспеловой, сжимающую пистолет, и Лида не успела даже ахнуть, как ее
"макарончик" выскочил из ладони. Ей стало очень страшно, но тут незнакомец
сказал знакомым голосом с непередаваемыми саркастически-издевательскими
интонациями:
- Чтоб оружие стреляло, его с предохранителя снимать надо, Лидия
Александровна...
Поспелова переступила с ноги на ногу и неуверенно спросила:
- Обнорский, это вы?
- Я... - Андрей сел на лавку, стоявшую перед подъездом, и, поблескивая в
темноте белками глаз, спросил:
- Вы, наверное, не ожидали увидеть меня здесь? По вашему разумению, я
сейчас должен был бы находиться совсем в другом месте, верно?
Журналист говорил как-то странно, казалось, что он вот-вот сорвется и
перейдет на крик. Лидия Александровна растерянно оглянулась - во дворе,
кроме них, не было ни души. Но испуг прошел, и потому она ответила уже без
дрожи в голосе:
- С чего вы взяли, что я вообще о вас думала?..
Вы что, пьяны?..
- Трезв как стеклышко, - усмехнулся Серегин, продолжая вертеть пистолет в
руках. - Хотя, возможно, мне и надо было бы выпить... Чтобы крыша не
поехала...
Он вдруг выщелкнул обойму из рукоятки "пээма" и быстро передернул затвор
- патрона в патроннике, естественно, не оказалось. Андрей хмыкнул и загнал
обойму обратно.
- Да, так вы, конечно, много навоюете... И зачем только ствол с собой
таскаете? Вы ж ходячий подарок для бандитов...
- Вот что! - вспыхнула Поспелова. - Вы выбрали неудачное время для шуток,
Обнорский... Я устала хочу спать. Отдайте пистолет!
- Нет проблем, - пожал плечами Серегин. - я вам - пистолет, а вы мне что?
За так теперь и кошка не чихнет...
- Вы! - сказала Лида. - Вы!..
И вдруг всхлипнула. Она думала об этом придурке, хотела даже, чтобы он
позвонил, а он... Отобрал табельное оружие и теперь сидит выделывается,
довольный собой... Очень Поспеловой стало обидно, и она еле сдержала
почему-то подступившие к глазам слезы. Обнорский, видимо, что-то
почувствовал, потому что быстро встал с лавки, шагнул к женщине и протянул
пистолет ручкой вперед.
- Держите-мой вам совет - никогда не доставайте оружие, если еще не
решили, будете стрелять или нет... А достали - так стреляйте, хоть в
воздух... Вы меня простите, Лида... Я... У меня большие неприятности... И
мне подумалось, что вы можете быть в курсе...
- Я? - удивилась Поспелова. - Почему я?
- Да та-ак, - неопределенно протянул Андрей. - Была такая мысль...
Он не стал ей объяснять, что, убежав от бани, в которой убили Женьку и
чуть было не поймали его самого, принял было дикое и насквозь авантюрное
решение - подкараулить ее, Поспелову, у дома (либо ввалиться к ней домой) и
учинить допрос с пристрастием, выяснить, какое все-таки Колбасов имел
отношение к его задержанию... А заодно поинтересоваться, не в курсе ли Лидия
Александровна насчет того, каким это образом Владимир Николаевич Колбасов
оказался вдруг в нужное время в нужном месте с Двумя фургонами омоновцев.
Затея была абсолютно оезумнои, но ведь и Андрей был в шоке, после того как
нашел зарезанного Кондрашова... Вот и пришла ёму в голову мысль, что
следователь Поспелова вполне ожег что-то знать... В конце концов, она ведь
спрашивала на допросе о Женьке.
Санл пока серегин Добирался до дома Лидии Александровны, пока ждал ее в
холодном и мокром дворе, шок постепенно проходил, и Андрей уже сам всем
понимал, для чего, собственно, поперся к Поспеловой. Допрос с пристрастием -
это, конечно хорошо, но ведь провести его можно только после того как
совершишь конкретное уголовное преступление - нападение на представителя
власти... И вообще...
Короче, если бы Лида появилась минут на двадцать позже, она скорее всего
вообще не столкнулась бы с Обнорским. Поспелова молча взяла пистолет у
Андрея, на мгновение их руки соприкоснулись в темноте и Лида ощутила, что
Серегина бьет мелкая дрожь, наверное, продрог здесь во дворе, ее
поджидаючи...
- Вы дрожите, - сказала Лида и вдруг абсолютно неожиданно для самой себя
добавила:
- Знаете что... давайте я вас чаем напою. А заодно вы мне о своих
проблемах расскажете... Заодно объясните, при чем здесь я... Идет?
Обнорский обалдело смотрел на нее и молчал. Лицо Поспеловой скрадывала
темнота, понять, что оно выражает, было просто невозможно. Андрей вздохнул и
неуверенно пробормотал:
- Спасибо... но я, честно говоря, не знаю... Неудобно...
Он как-то уже подзабыл, что еще час назад собирался брать в плен Лидию
Александровну. А она, почувствовав его мандраж, совершенно оправилась от
своих страхов. И даже усталость прошла - перед Обнорским стояла красивая,
уверенная, знающая себе цену женщина. Эта женщина улыбнулась и с чуть
заметной иронией в голосе спросила:
- Что же вы так растерялись-то? В прошлый раз, помнится, вели себя
увереннее. На кофе набивались...
Андрей смущенно опустил глаза и вдруг закашлял в кулак - он провел на
холодном ноябрьском ветру уже более двух часов, а куртка у него была так
себе, хороша только для ранней осени...
- Пойдемте, - решительно сказала Поспелова. - Нечего тут на холоде
стоять. Мне ко всему прочему еще только простуды не хватает... жила в
маленькой однокомнатной квартирке, пчем, кухня была довольно просторной -
целых одинадцать квадратных метров, хоть танцуй, как говорится. Кухня,
естественно, служила Поспеловой и кабинетом, и столовой, и комнатой отНа
холодильнике стоял маленький цветной телнвизор, а рядом с угловым диваном на
табуретке примостился неплохой двухкассетный магнитофон А в комнате Лида
только спала, там был вечный беспорядок, поэтому первое, что она сделала,
войдя в квартиру, это плотно закрыла дверь в комнату Обнорскому совершенно
необязательно видеть не убранные в шкаф блузки, колготки и халат.
На кухне Обнорский сел на угловой диванчик, а Поспелова быстро поставила
чайник на плиту, вынула из буфета чашки с блюдцами и какое-то печенье,
извлекла из холодильника банку малинового варенья.
Несмотря на то, что в квартире было довольно тепло, озноб у Серегина не
прошел, а усилился, его поколачивало так, что он испугался, не слышно ли,
как стучат его зубы... А перед глазами Андрея все время фокусировалась одна
и та же картина - мертвый голый Женька Кондрашов в луже крови на полу в
уютной баньке... Лида видела, что с парнем творится что-то неладное, поэтому
поспешных вопросов не задавала; она все-таки была достаточно опытным
следователем и знала: если человек находится в таком состоянии, лучше его
сначала не трогать, отойдет чуть-чуть, тогда, может быть, и сам все
расскажет...
Пока шли приготовления к чаепитию, они почти не разговаривали,
обменивались лишь ничего не значащими фразами, выкурили по сигарете и больше
поглядывали друг на друга, словно ждали чего-то. Лида уже не сомневалась,
что у Андрея действительно случилось что-то очень серьезное - от него шла
плотная волна боли и тоски...
Обнорский чувствовал себя абсолютно не в своей грелке, после того как
осознал бредовость идеи до-"Роса с пристрастием. О чем говорить? Все-таки
Лидия Александровна была следователем, и Андрей не насколько ей можно
довериться. А заигрывать и флиртовать Серегин просто не мог, слишком уж этп
было бы цинично - Женькин труп еще, наверное от бани увезти не успели...
Поэтому Андрей молчал, хмурился и не знал, куда деть трясущиеся руки. Когда
чай наконец был готов, Андрей смог выпить только полчашки, потому что его
вдруг прямо перекосило всего от приступа головной боли. Обнорский молча
выскочил из-за стола в прихожую, где на вешалке висела его куртка, нашарил в
кармане таблетки анальгина. Вернувшись в кухню, он вылущил из упаковки две
таблетки и запил их теплым чаем. Виновато взглянув в глаза Поспеловой,
пробормотал:
- Извините, Лида... Я... я не наркоман... Просто с головой что-то... У
меня бывает иногда... Поспелова кивнула, улыбнулась участливо:
- Я понимаю, вы говорили... Вас ранило когда-то давно... Вы были в
Афганистане?
- Нет, - качнул головой Андрей. - В Афгане я не был... Я же на арабском
отделении учился... Это меня в Южном Йемене приголубило. Сначала осколком, а
потом один хороший парень мне почти в то же самое место из "Макарова"
засадил... Интересный был человек, и главное - добрый... Теперь снится мне
все время, когда у меня пакость какая-то начинается...
- Южный Йемен? - удивленно приподняла плечи Лида. - Это рядом с
Саудовской Аравией? Совершенно забыла географию... А там, в Йемене этом, что
- тоже наши войска были? Мы что - воевали там?
- Хрен его знает, что мы там делали, - сморщился досадливо Обнорский. -
Кому сейчас это все нужно?.. Ерундой мы там занимались. Надо было не
интернациональный долг выполнять, а фарцовкой заниматься и валютой
спекулировать, готовить, так сказать, плацдарм для новой России...
Таблетки еще не успели подействовать, боль у ле вого виска становилась
все сильнее, и голос его по степенно угасал, переходя в шепот... А потом и
вовсе замолчал, прикрыл глаза и откинулся на спинку дивана, уперся затылком
в стену, потому что прошел на свой пик. Обнорскому было так больно он уже не
думал о правилах приличия, он и сосредоточился только на одном - лишь бы не
застонать... Поспелова тоже замерла с чашкой она неотрывно смотрела на
подрагивающие веки Серегина, на его покрывшийся бисеринками пота лоб ,
внезапно на нее нахлынула волна почти материнской нежности к этому
странному, вдрызг измученному парню...
Лида тихонечко поставила чашку на стол, наклонилась вперед и вдруг
совершенно неожиданно для себя положила ладонь на горячий лоб Андрея.
Обнорский вздрогнул от этого прикосновения, но глаза не открыл и не
отстранился... Несколько секунд они не шевелились, а потом Поспелова начала
осторожно поглаживать его лоб и виски, ее прохладные пальцы словно забирали
в себя боль Андрея... Незаметно к ее правой руке присоединилась левая, они
разглаживали морщины у глаз Обнорского, бережно ерошили его черные, с редкой
проседью волосы... Со стороны все это выглядело достаточно странно: едва
знакомые люди (да и познакомившиеся, между прочим, не где-нибудь, а на
допросе) - и вдруг такие, можно сказать, нежности. Но Лиду и Андрея никто
ведь не видел... А в жизни случается много очень странных и подчас совсем
необъяснимых вещей...
Боль начала потихоньку стихать. Обнорский, по-прежнему не открывая глаз,
осторожно повернул голову и коснулся ее руки губами - сначала один раз,
потом другой... Она не отвела рук, продолжала гладить его по голове, словно
не замечая его нежных поцелуев. Лида наклонилась к нему еще ближе, он
почувствовал на своем лице ее легкое дыхание, бережно приобнял ее за плечи и
поцеловал в найденные ощупью мягкие губы... Она чуть напряглась, сделала
даже робкую попытку отстраниться, но Андрей не пустил - он целовал ее все
сильнее и сильнее, и в конце концов Поспелова не выдержала, подалась к нему,
застонала глухо и начала отвечать на поцелуи... И вот тут слу-ился какой-то
провал во времени и пространстве, потом не могли вспомнить, почему очнулись
уже не на кухне, а в комнате, в абсолютно развороченной и перебуровленной
постели... Стоит ли при этом говорить, что из одежды на обоих приходились
пара сережек, перстенек да крест на серебряной цепочке...
С полминуты они обалдело смотрели друг на друга в темноте комнаты, словно
не понимали, что собственно говоря, произошло... Обнорский очнулся первым.
- Вот это да, - сказал он и глупо улыбнулся. - Ну ни фига ж себе...
(Андрей, надо сказать, особо большим так-том никогда не отличался,
сказывалось все-таки долгое пребывание в армии. Бесчувственным чурбаном он,
конечно, не был, но часто мог сказануть что-нибудь этакое... Ну, не совсем
уместное, что ли...)
Поспелова от его слов дернулась, попыталась прикрыться перекрученным в
жгут одеялом.
- Боже мой... Что это? Как же я?.. О Господи... Обнорский закрыться ей не
дал - навалился всем телом, схватил за руки и снова начал целовать с
какой-то запредельной, сводящей его самого с ума нежностью.
- Нет, нет, не надо, Андрюша, не надо, - исступленно шептала Лида, видимо
вступив в антагонистическое противоречие с собственным телом, потому что ее
руки говорили обратное - они словно сами по себе гладили Серегина по спине,
а ноги разошлись в стороны и согнулись в коленях...
А потом снова случился провал во времени и пространстве, и когда они
вернулись в реальность, то оказалось, что Лида лежит на животе, уткнувшись
лицом в мокрую подушку, а Андрей закрывает ее сверху, целуя в затылок, в то
самое место, где заканчивались пушистые завитки светлых волос... Обнорский
осторожно скатился с нее, лег рядом и притянул Лиду к себе. Она всхлипнула и
открыла глаза.
- Ты, наверное, думаешь, что я блядь? Да? Что я с каждым могу вот так вот
- сразу... Да?
- Лидушка... Ну что ты мелешь... Что ты мелешь, хорошая моя... - Андрей
стиснул ее крепко-крепко, до хруста и снова начал целовать. - Ну что ты,
Лида-грубоватые утешения частично помогли - она д в его руках, но все равно
продолжала бормотать сквозь всхлипы:
- Не думай обо мне плохо... Пожалуйста... Я... я совсем не такая... Я...
конечно не такая... - Андрей погладил ее по волосам. - Ну что ты? Почему я о
тебе плохо думать должен? Зачем же ты меня-то раньше времени в сволочи
записываешь? Лидушка, нежная моя...
Потом они снова начали целоваться - нежно, страстно и до исступления
долго, а потом... Ну что может случиться после нежных, и страстных, и долгих
поцелуев голой женщины и голого мужчины, лежащих, заметим, при этом в
постели? Ежику понятно что. Вот оно и случилось, и при этом сознание у них
уже не отключалось...
Ненадолго оторваться друг от друга они смогли лишь в четвертом часу ночи.
Лида, покачиваясь, как пьяная, добрела до кухни, взяла там пепельницу,
сигареты, бутылку минеральной воды и вернулась обратно. Когда они наконец
закурили, было четыре часа утра. Курили молча. С первыми затяжками перед
глазами Обнорского вновь появился окровавленный Женькин труп, а Лида, видимо
почувствовав, что мысли Андрея ушли к чему-то очень тяжелому и страшному,
тихо лежала рядом, поглаживала его по плечу.
- Андрей... - осторожно позвала она, когда огоньки на сигаретах доползли
до фильтров. - Ты говорил, У тебя какие-то серьезные проблемы появились... И
что ты думал, будто я в курсе... Что случилось? Ты можешь рассказать?..
Она недоговорила, но Обнорский явно уловил подтекст: "Теперь можешь
рассказать, после всего, что случилось между нами?.."
Серегин тяжело вздохнул, загасил в пепельнице сигарету и забросил руки за
голову. Рассказать... Понимаешь, долго очень рассказы-придется... Я... Пять
дней назад я договорился о встрече с одним своим другом. Мне нужен был его
совет, возможно, не только совет, но и реальная помощь... Сегодня... точнее,
уже вчера... я приехал на место встречи... И немного опоздал - знакомого
встретил в том дворе, где машину парковал... А когда пришел туда, где мы
встретиться договорились, там там уже мой приятель лежал... Убитый...
Зарезанный...
Поспелова охнула и поднесла руку ко рту, даже в темноте было видно, как
расширились ее глаза. Обнорский невидяще смотрел в потолок и продолжал
говорить:
- Он еще теплый был... Я выскочил на улицу - милицию вызывать... Только в
будку заскочил - она тут как тут, родимая... Только не гэзэшники районные,
не опера из отделения... а два фургона спецгруппы ОМОН под руководством
офицера ОРБ... Они как будто знали... Ну а потом я побежал... И в конце
концов прибежал к тебе... Вот и все.
Лида помотала головой, приходя в себя от услышанного. Но она ведь была
все-таки не просто женщиной, а следователем прокуратуры, поэтому
сконцентрироваться ей удалось довольно быстро... Она взяла из пачки,
лежавшей у кровати, новую сигарету и спросила:
- Почему ты решил, что я в курсе? Изменение интонации не ускользнуло от
Андрея, он скосил на Лиду глаз и после паузы ответил вопросом на вопрос:
- Лида... Тогда на допросе - почему ты меня об отношениях с Женькой
Кондрашовым спрашивала? Кто тебе вообще подсказал о нем спросить? Откуда
информация? Ты можешь рассказать?
В подтекст последнего вопроса он интонационно добавил не произнесенное
слово "теперь" - точно так же, как она только что. Поспелова опустила глаза.
- Это служебная информация... Я не могу...
- Вот видишь, - тяжело усмехнулся Андрей. - Не можешь...
Они какое-то время молчали, и тишина становилась все более густой и
напряженной. Потом Лида спросила:друг которого ты нашел мертвым... это
Кондрашов? - да, глухо ответил Обнорский. - Это был Женька...
И снова наступила тяжелая тишина. Наконец Поспелова кашлянула и
предложила:
- Тебе не кажется, что лучше было бы рассказать мне все? Все с начала и
до конца?
Если бы не обращение на "ты" и не обстановка, в которой был задан этот
вопрос, можно было бы решить, что Лида работает - ее интонация очень
напомнила Обнорскому памятный допрос в кабинете с Ван Даммом на стене...
Возможно, Андрей и рассказал бы ей все. Возможно... Если бы не вспомнил в
этот момент одну ночь в сентябре 1990 года в Триполи. Тогда тоже одна
красивая женщина в постели попросила его рассказать, почему он сомневается в
самоубийстве Ильи Новоселова. Воспоминания о последствиях его рассказа были
еще слишком свежи...
Андрей вздрогнул. Как причудливо моделирует иногда жизнь ситуации,
повторяя почти с невероятной точностью то, что уже было... Нет, конечно,
снаряд не может дважды попасть в одну воронку... И Лида Поспелова - это
совсем не Лена Ратникова... И все же... Андрей даже зажмурился - так
явственно увиделось ему вдруг лицо Лены... Он закурил и сказал хрипло:
- Лида... Я... я понимаю, ты - работник прокуратуры... Но для меня ты не
только следователь, пойми... Я никаких преступлений не совершал, клянусь
тебе в этом всем святым, что у меня есть... Но... но рассказать тебе сейчас
все я не готов... Мне нужно подумать... Я не могу рисковать еще и тобой...
- Почему? - вскинула голову Поспелова. - Ты что, считаешь, что я...
Да ничего я не считаю, - с досадой мотнул головой Обнорский. - Завтра...
Вернее, уже сегодня я должен получить кое-какую информацию... Надеюсь, что
получу... Тогда я встречусь с одним челове-ом... и многое прояснится...
Возможно, прояснится , и тогда ты поймешь... Дай мне этот день...
Пожалуйста...
Лида покачала головой, не соглашаясь, но Сереги закрыл ей рот поцелуем -
она забилась, протестуя но, конечно, голой женщине очень тяжело
протестовать, когда на нее наваливается не безразличный ей голый мужчина...
Было уже около пяти утра, когда Андрей, задыхаясь, сказал:
- Лидушка... Хорошая моя... Давай поспим хоть пару часов... День будет
очень тяжелым... Дай мне пожалуйста, этот день... А вечером я все равно
приду к тебе. Больше мне идти некуда, я думаю, меня ищут по всем адресам...
Поспелова не ответила, и Обнорский, проваливаясь в сон, посчитал ее
молчание знаком согласия...
...Утром они, конечно, едва не проспали - Лиде нужно было бежать на
работу к девяти утра. Лихорадочно одевшись, они успели лишь выпить по чашке
кофе и выкурить по сигарете. Перед уходом Лида Поспелова предприняла еще
одну попытку образумить Серегина:
- Андрей, я думаю, тебе все-таки нужно все рассказать представителю
государственных органов. Не доверяешь мне - хорошо, я не единственный
следователь. Но рассказать нужно, если ты не хочешь...
- Нет, - усмехнулся Обнорский. - Для любого другого мой рассказ будет
просто как бред... Да и для тебя тоже... Я просто хочу сегодня кое-какие
доказательства подсобрать... Чтобы голословным не быть... Мы же
договорились, что ты даешь мне день...
- Мы ни о чем не договаривались, - качнула головой Лида.
Андрей вздохнул.
- Лидушка... Ну поверь ты мне... Не арестовывай меня сейчас,
пожалуйста... У тебя для этого все есть, я знаю, даже пистолет в сумочке.
Поспелова вспыхнула:
- Ты... Ты иногда бываешь просто невозможным со своими дурацкими
шуточками!.. Пойми, я помочь тебе хочу!
- Понимаю, - кивнул Андрей. - Я сам больше хочу себе помочь. И в камеру
не хочу. Дай мне Гегодняшний день, Лида...
Поспелова долго внимательно смотрела на него, потом вздохнула и выдвинула
один из ящиков буфета. Пошарив там, она извлекла запасной комплект ключей от
своей квартиры и протянула Андрею.
- Я тебя буду очень ждать. Постарайся... Постарайся, чтобы я не
обманулась в тебе...
Андрей взял ключи и сжал их в кулаке.
- Лидушка... Я... Спасибо тебе, Лидушка...
Когда Обнорский говорил Поспеловой о кое-какой информации, которую должен
был получить, он имел в виду обещание Дани Данилова навести справки об
искусствоведе Ирине из Эрмитажа. Настоящей Ирине. Шансов на то, что Даня
свое обещание выполнит, было много, но... Всегда существуют эти проклятые
"но"... Загвоздка заключалась в том, что в этот вторник Данилов был дежурным
по выпуску, следовательно, он уже с десяти утра должен находиться в
редакции... Поймать Даню в день дежурства по телефону было бы просто
нереально - он будет мотаться по кабинетам, вышибать из всех материалы в
номер, потом сядет с бильдредакторами думать о макете, потом... В общем,
Даню нужно было ловить живьем. И это, конечно, не составило бы труда, если
бы не события минувшего вечера. Андрей считал, что ОРБ ищет его по всему
городу. Стало быть, и на работе ему появляться опасно. Вряд ли там
оэрбэшники засаду оставят, да она там и не нужна. Достаточно предупредить
милиционеров на вахте из вневедомственной охраны: мол, если появится
Серегин, задержите. Или сообщите... Так что в редакцию идти нельзя... Хотя
почему, собственно... Ведь кабинет Дани на первом этаже, туда проход
свободный, не надо через пост иддти, удостоверение показывать... Даня еще
всегда радовался, что ему не приходится пропуска посетителям выписывать.
Так... Значит, нужно шмыгнуть к Дане в кабинет в середине дня, когда выше
вероятность, что он об Ирине уже что-то узнает. Кабинет свой Да лов никогда
не запирает. Дождаться его и... Там видно будет.
Андрей понимал, конечно, что рискует. Но идти милицию или прокуратуру с
пустыми руками он просто не мог. Не поверили бы его словам - нужно был дать
какое-то конкретное подтверждение. К тому же после смерти Женьки история с
"Эгиной" стала еще и личным делом для Обнорского. А в том, что смерть
Кондрашова как-то связана с картиной Рембрандта, со смертью Лебедевой,
братьев Варфоломеевых и возможно, еще каких-то людей, которых Серегин пока
не знал, он не сомневался... Появление Колбасова с омоновцами у баньки
довело количество "случайных совпадений" до критической массы...
...У "Лениздата" Андрей появился около часа дня. Тщательно проверяясь, он
осмотрел подступы к главному входу. Не заметив ничего подозрительного,
дождался, пока толпа прохожих станет погуще, слился с ней и шмыгнул в дверь
Дома прессы, скидывая на ходу куртку - его натовка была слишком приметной.
Стараясь идти спокойно, не торопясь, он дошагал до кабинета Дани, вошел и,
задыхаясь, рухнул в кресло у стола. Теперь нужно было ждать, дергаясь от
каждого скрипа в коридоре...
Ждать пришлось около получаса, и Андрей хотел было уже начать разыскивать
Даню по местному телефону, когда Данилов заскочил-таки в свой кабинет.
- О, Андрей, здравствуй. - Даня, казалось, совсем не удивился, увидев
Серегина. - Ты меня ждешь?
- Тебя, - кивнул Серегин. - Удалось узнать что-нибудь насчет Ирины?
Замотанный дежурством Даня уставился было на Обнорского непонимающими
глазами, и у Андрея „кнуло сердце - он решил, что Данилов просто забыл о его
просьбе. Но тут до Дани дошло, о чем идет речь, он хлопнул себя по лбу и
извлек из кармана пиджака аккуратно сложенный листочек бумаги.
- Вот, я еще вчера узнал... Там были две женщнны, которые могли бы тебя
заинтересовать: Вальцеович Ирина Борисовна, но она умерла три года назад,
Гордеева Ирина Васильевна... Она, наверное, и есть та, что тебя интересует.
Тут я ее телефоны записал...Сколько сколько ей лет? - замирая, спросил
Серегин. - Оиз искусствовед?
- Пятьдесят три, - улыбнулся Даня. - Искусствовед. Подходит?
- Подходит, Даня, - с облегчением вздохнул Андрей. - Можно, я ей прямо от
тебя позвоню?
- Можно, конечно, - пожал плечами Данилов. - Только все равно не
дозвонишься. Она как раз с понедельника в командировке - в Москве... Там
научная конференция по поводу реконструкции Третьяковки и еще что-то...
Гордеева должна вернуться только к концу недели...
- Спасибо, - упавшим голосом поблагодарил Андрей и ухватил собравшегося
уже убегать Даню за лацкан пиджака. - Слушай, старик... У меня к тебе
маленькая просьба - не говори никому, что я сегодня в редакцию приходил...
Ну, мало ли кто поинтересуется...
- А-а... - округлил глаза Данилов. - Что, случилось что-нибудь?..
- Да понимаешь, - начал на ходу врать Обнорский, - попал я тут в
историю... Короче, трахнул я одну бабу из прокуратуры - думал, так просто,
пошалили-разбежались, а она запала... И достает меня теперь - жуть просто...
Не знаю, куда деться от нее. Заврался уже весь. Сказал вчера по телефону,
что мне... что я в Одессу уезжаю на пару дней... Ну а она же следачка, ее
так просто не надуришь... Я боюсь, что проверять меня начнет. Баба - ураган,
она и ментов сюда прислать может... А мне, понимаешь, надо отлежаться
где-нибудь спокойно, о вечном подумать... Ты там начальству нашему ляпни -
мол, я действительно в Одессу махнул, друг у меня там заболел... Лады?
Выручай, старик...
Серегин гнал совершенно наглую и дешевую туфту но интеллигентного и
воспитанного Даню, ни разу не произнесшего при Андрее ни одного матерного
слова, настолько шокировала сексуальная разнузданность Обнорского, что он и
не подумал ни в чем усомниться - лишь покраснел, обалдело кивнул и выскочил
из кабинета...
Андрей выждал еще минут пятнадцать, выкурил сигарету и принял решение
покинуть "Лениздат". Что ему делать дальше, он еще не решил, но в Доме
прессы находиться было достаточно опасно...
...Если бы он ушел из "Лениздата" без этого пятнадцатиминутного ожидания,
у него, возможно, не возникли бы дополнительные, и очень большие, проблемы.
Но, как говорится, если бы да кабы... Откуда было знать Обнорскому, что,
после того как минувшим вечером Колбасов упустил его в бане, у Геннадия
Петровича Ващанова состоялся крайне тяжелый разговор с Антибиотиком? Не знал
он, естественно, что Виктор Палыч, которому надоело ждать результатов от
подполковника, решил довести дело до конца уже без помощи заместителя
начальника ОРБ... После того как зеленый от ужаса Ващанов поведал о своем
очередном проколе, Антибиотик пригласил на беседу Черепа - начальника своей
контрразведки. Гену отпустили домой гадать о своей участи и потеть от
страха, а Череп с Виктором Палычем приняли решение взять Серегина и
выпотрошить из него все, что он знает... И правда - сколько же можно
рассусоливать-то, в конце концов...
Была уже глубокая ночь, когда Череп приступил к разработке операции по
поимке Обнорского. По всем перспективным адресам, где он мог появиться, были
направлены засады из двух-трех человек, снабженные четкими инструкциями;
парня такой-то внешности взять, но взять только живым; в крайнем случае,
если он попытается уйти, стрелять по конечностям... На пробивку адресов
возможного появления Серегина ушло почти все утро, а к его дому люди были
посланы сразу же. На остальные точки засады поехали ближе к часу дня, в том
числе и к "Лениздату", хотя сам Череп очень сомневался, что журналист после
событий минувшего вечера рискнет появиться на работе. Поэтому к Дому прессы
он послал двух не самых умных и не самых подготовленных быков. Дефицит
кадров, знаете ли... Так вот, эта парочка добралась "Лениздата" на своем
старом "форде" лишь около двух часов дня - за пять минут до того, как
Серегин вышел из кабинета Данилова. Вот так уж повезло им всем троим
встретиться...
...Выскочив на улицу, Андрей быстро огляделся и повернул к Большому
драматическому театру, рассчитывая через Апраксин переулок выйти к Сенной и
сесть там на метро. Он почти дошагал уже до входа в БДТ, когда сзади
раздался тяжелый топот и его за плечо схватила чья-то крепкая лапа - назвать
рукой, эту пятерню ни у одного нормального человека язык не повернулся бы.
- Слышь, это... стой!
У Серегина все оборвалось в груди, он понял, что сгорел, и скорее
инстинктивно, чем осознанно, рванулся вперед, одновременно нанеся ребром
стопы удар назад... Преследователь явно не ожидал этого, удар пришелся в
прикрытый кожаной курткой живот, он выпустил плечо Обнорского и грузно сел
на задницу прямо под ноги своему напарнику...
Андрей бросился бежать, сзади раздался чудовищный мат и какое-то рычание,
а в голове у Серегина билась только одна мысль: "Вот теперь - жопа...
Сопротивление сотрудникам милиции при задержании... Это - жопа..." Он думал,
разумеется, что задержать его пытаются оэрбэшники...
Между тем уроды Черепа быстро пришли в себя и побежали за журналистом,
свернувшим на хорошей скорости в Апраксин переулок...
Обнорский несся, как заяц, огибая шарахавшихся от него людей, и лишь на
середине переулка догадался свернуть налево - в проходные дворы. Надо
сказать, что проходные дворы у Апраксина - это целый мир с давней историей.
Когда-то, еще до революции, этот район считался одним из самых криминогенных
в Петербурге, сюда даже полиция боялась заглядывать, вокруг Сенной
концентрировались публичные дома, малины и игорные притоны, а рискнувший
идти в лабиринты проходных дворов случайный прохожий зачастую просто исчезал
там навеки без ел да... Да и в наше время райончик этот отличается дурной
славой...
Нырнув в первую арку, Андрей оглянулся, чтобы хоть мельком увидеть своих
преследователей. Их внешний вид заронил в его душу крепкие сомнения
относительно причастности этих парней к правоохранительным органам -
внешность у обоих была, что называется, характерная... Характерная для быков
из расплодившихся по городу группировок. Впрочем, в последнее время и многие
сотрудники милиции стали косить под бандитов - те же стрижки, тот же прикид.
Да и рожи такие же, если уж совсем честно... Сомнения Андрея разрешил
грянувший ему вслед выстрел и ударившая в асфальт у его ноги пуля - за ним
явно гнались не менты... Менты не стали бы сразу стрелять, они сначала
крикнули бы: "Стой, стреляю!" и потом бабахнули бы вверх... И главное,
Обнорский автоматически отметил, что били по нему не из "Макарова",
состоявшего на вооружении питерской милиции, а из ствола какого-то другого,
меньшего калибра. Андрей достаточно стрелял из ПМ в офицерский период своей
жизни, чтобы узнать голос "макаронины"...
Перед поворотом во второй проходняк он снова оглянулся - второй
преследователь приотстал метров на десять от первого, снова вскидывавшего
черный пистолет... Выстрел! Крошки асфальта под ногами, нырок в арку...
Обнорский, задыхаясь и чувствуя, как закололо в правом боку, проскочил
короткий тоннель арки и резко ушел влево по стене дома. Он даже сам не успел
понять, что хочет сделать: тело его начало жить словно бы самостоятельной
жизнью, быстро вспоминая рефлексы, выработанные когда-то в йеменском
спецназе инструктором рукопашного боя палестинским капитаном Сандибадом...
Первый бандит, выскочив из темной арки во двор, даже не успел увидеть
Андрея, потому что Обнорский, ждавший, прижимаясь к стене, ударил его в
горло ногой... Он ударил на звук шагов и не промахнулся ряженый парень начал
подламываться в коленях и отдать на асфальт, но упасть ему Андрей не дал,
подскочил ближе к быку, перехватывая своей левой правую руку с пистолетом и
заодно прикрываясь бесчувственной тушей от второго... В следующую секунду
пистолет бандита (это был ТТ) был уже у Серегина, он навел его на второго
преследователя и хрипло заорал:
- Бросай ствол, сука!
В ответ бабахнул выстрел, от которого первый дернулся и навалился на
Обнорского, потому что Андрей моментально присел и инстинктивно дважды нажал
на курок. Он не целился, но расстояние было слишком маленьким для промаха.
Да и учили когда-то Серегина на совесть - в Йемене он стрелял из разных
положений и навскидку, и по звуку, и по силуэту, и по шороху.
Андрей стряхнул с себя дергающееся тело первого, вздохнул несколько раз
со всхлипом и подошел ко второму. Подполковник Громов мог бы гордиться своим
учеником - несколько лет не упражняясь в стрельбе, после сумасшедшего бега,
из незнакомого пистолета Обнорский всадил одну пулю парню в лоб, а вторую в
грудь... Обалдело покрутив головой, Андрей быстро обыскал труп, все еще
страшась найти милицейские корки. Вместо этого он обнаружил паспорт, триста
немецких марок, радиотелефон и удостоверение охранника ИЧП "Глория". Чуть ли
не у половины бандитов города на руках были удостоверения охранников
каких-то сомнительных фирм. Серегин аккуратно отер паспорт о штаны убитого,
чтобы не оставлять своих отпечатков пальцев, и сунул его вместе с
удостоверением обратно в карман распахнувшейся куртки. Марки Обнорский
забрал себе - он уже понимал, что на него началась откровенная охота без
правил, а стало быть, деньги могут пригодиться...
Первый бандит, когда к нему подошел Андрей, был еще жив. Пуля напарника
угодила ему в позвоночник между лопатками, она же по иронии судьбы и привела
парня в чувство после удара, которым его вырубил Обнорский. У быка
пузырилась на губах розовая пр на, он тяжело сипел и царапал пальцами
асфальт Андрей присел рядом и ткнул ствол раненому в ухо
- Кто вас нанял? Зачем? Говори, падаль!!
- Ч-череп... - прошептал браток.
- Череп? - удивился Серегин, не знавший этой клички. - С кем он? Живо!
- С... с... Па-алычем... - Парень вдруг икнул, выгнулся дугой, дернул
несколько раз руками и затих, а его широко раскрытые серые глаза начали
медленно стекленеть...
Отшатнувшись от покойника, Андрей встал и хотел было бежать прочь, но все
же заставил себя вытащить из кармана носовой платок, быстро обтер ствол и
сунул его в правую ладонь быка.
Серегин не особо надеялся, что этот трюк сможет кого-то обмануть, но все
же... А тащить тэтэху с собой явно не стоило - в случае чего пистолет все
равно не поможет. Время... Ему нужно было попытаться хотя бы выиграть
время...
Двор, через который пробежал Обнорский, оставив за собой двух мертвых
бандитов, был абсолютно пуст. А к выстрелам живущие здесь люди в последнее
время привыкли и, услышав их, бросались не к окнам, а в глубь темных
комнаток...
...До станции метро "Площадь Мира" Андрей добежал очень быстро и там
сразу затерялся в людском водовороте. Еще через полчаса он шагнул на
эскалатор на станции "Площадь Ленина - финляндский вокзал".
Через десять минут Обнорский уже открывал дверь в квартиру Поспеловой.
Когда он сел на кухне и закурил, радио проникало три часа дня...
До четырех часов дня он просидел на кухне, глядя в одну точку, смоля
сигарету за сигаретой и пытаясь осмыслить случившееся. Получалось это плохо
мысли разбегались, его начал колотить озноб, он явно заболевал и держался
только усилием воли... Потом он вспомнил о бумажке, которую дал ему Данилов,
вынул ее из кармана джинсов, разгладил и прочитал вслух:
- "Гордеева Ирина Васильевна".
Тут вспомнилось все! Москва! Она - в Москве, на конференции в
Третьяковке, значит, и ему нужно туда! Он должен, должен найти Ирину, прежде
чем оэрбэшники и люди Палыча доберутся до него! Потому что Ирина Васильевна
- его последний шанс. Если он его не реализует... Никто не поверит его
рассказам, да и, судя по сегодняшним раскладам, не дадут ему ничего никому
рассказать... Значит, из Питера надо уходить, и уходить немедленно...
Андрей заметался по квартире, нашел карандаш и листок бумаги, написал
крупно: "Лидушка! Прости, не дождался тебя. Мои проблемы стали еще больше.
Мне нужно еще два дня. Очень тебя прошу - верь мне. Я очень хочу тебя
увидеть. А. О.". Оставив записку посередине кухонного стола, он положил
сверху ключи от квартиры, хлебнул воды из чайника .и ушел из дома Лиды,
захлопнув за собой дверь.
На улице он нашел телефон-автомат и позвонил домой. Трубку сняла мама, и
Андрей закричал, не давая ей говорить:
- Мам, привет! Это я! Тебя очень плохо слышно! Слышь, мам, я на пару дней
в Одессу съезжу, очень надо! Не волнуйся, а как вернусь - сразу позвоню! Ну,
пока, мам!
И повесил трубку. Если телефон прослушивают, пусть ищут его в Одессе.
Глядишь, и найдут... Он зло усмехнулся, застегнул куртку и побежал ловить
машину...
Женькина смерть, два трупа на Апрашке и страшное нервное напряжение
последних недель словно отшвырнули Обнорского в прошлое, в ту жизнь, от
которой он пытался спрятаться на мирной журналистской работе... Временами
Андрею казалось, что он сходит с ума: пока он ехал на частнике до площади
Победы, откуда начиналось Московское шоссе, ему пару раз померещились за
окном автомобиля то ли йеменские, то ли ливийские пейзажи...
На Московском шоссе он голосовал минут сорок, покаего не подобрал
какой-то молодой мужик-дальнобоищик, притормозивший свой "КамАЗ" метрах в
десяти уже за Обнорским. Андрей добежал до машины, встал на ступеньку,
открыл дверь.
- До Москвы возьмешь, брат? Шофер покачал головой.
- Я до Калинина... Да садись, оттуда электричкой в златоглавую добраться
можно. Или попутку поймать... Что платим?
Обнорский влез в кабину, хлопнув дверью, залез в карман и, молча вынув
двести марок, протянул их водителю. Шофер, увидев деньги, только
присвистнул:
- Ой-оей... Ты что, миллионер?
- Нет, - качнул головой Андрей. - Какой миллионер... Журналист я...
Просто у меня в Москве друг заболел, мне туда надо срочно.
- А... - трогая машину, понимающе протянул шофер. - Друг - это святое...
Хороший друг-то?
- Служили вместе, - пожал плечами Серегин. Водитель помолчал немного,
потом вздохнул и вернул Андрею одну сотенную бумажку.
- Возьми... Тут и так много... Меня Толей зовут, а тебя как, журналист?
- Андрей, - улыбнулся Обнорский. - Спасибо, Толя.
Шофер попался разговорчивый, уже через пять минут он затеял разговор о
волновавших его проблемах большой политики:
- Слушай, вот ты как журналист объясни мне: они что, там, наверху, совсем
головой ебанулись?..
Дальше началось обсуждение проблем приватизации и хода рыночных реформ.
Андрей отвечал с трудом: ему то казалось, что он весь горит, то его начинало
трясти от холода.
Шофер Толя обратил внимание на его состояние часа через два. Внимательно
глянув пару раз на Обнорского, он покачал головой и сказал:
- Друг, говоришь, у тебя заболел? А ты сам-то как чувствуешь себя, а,
журналист?
- Херово, - честно кивнул Андрей. - Простыл, видать...
Толя матюгнулся, остановил машину, достал термос с горячим чаем, заставил
Обнорского выпить какие-то еще-то таблетки. У Серегина уже не было сил
отказываться, после горячего питья его потянуло в сон, и он вырубился еще до
того, как "КамАЗ" снова тронулся с места...
Как они доехали до Калинина, Андрей не помнил. Он ненадолго очнулся, лишь
когда Толя осторожно сгружал его с машины, приговаривая:
- Слышь, журналист, ты не бзди, все будет в порядке... У меня же здесь
хата - сейчас уложим тебя, оклемаешься... Жена моя - она баба с понятием...
Где ж тебя так?
- Спасибо, - прошептал Обнорский одними губами. - Я заплачу... У меня
есть деньги.
- Дурак ты, журналист, - с сердцем сказал Толя. - И деньги твои
дурацкие... Нешто я не русский - человеку хорошему не помочь...
Потом его попоила горячим чаем с малиной Толина жена Вика - ее лица
Андрей разглядеть толком уже не смог, оно было как в тумане... А потом Толя
отвел его к застеленному дивану, и Андрей словно упал в какую-то черную
яму...
В это же самое время в Питере, несмотря на позднюю ночь, Виктор Палыч
проводил "оперативное совещание" в ресторанчике "У Степаныча" на Ох-те. В
потайном кабинете, кроме самого Антибиотика, присутствовали еще трое - в
темном углу сидел, прикрыв глаза, Череп, перед столом на двух поставленных
рядком стульях ерзали, как провинившиеся школьники, Виталий Амбер и Михаил
Монахов. В кабинете стояла нехорошая тишина. Наконец Виктор Палыч поднял
глаза и глянул поочередно на Амбера с Монаховым.
Ну что... Обосрались со своим Рембрандтом? А ведь я еще тогда, в
восемьдесят восьмом, говорил: обспермыкаетесь с этой "Эгиной"... Не делают
так лавэ, мудрено больно... Не-ет, вы же у нас умные, только я - дурак... Ну
а что теперь? Мокруха на мокрухе, а толку-то... Столько жмуров навертели на
выходе - один пар пердячий... Все жадность, жадность человечья...
- Виктор Палыч, - робко попытался возразить Монахов, - дело-то чистое
было... если бы тогда этот миллионер в Швейцарии не помер, мы бы уже давно
- "Если бы, если бы"... - озлился Антибиотик - Когда Ганс этот дуба дал,
надо было сжечь картину от греха... Все равно на нее покупателя не найти -
слишком приметная... "Нет, мы найдем". Нашли, мать вашу... Дождались...
Амбер и Монахов виновато молчали, а Череп равнодушно почесывался в своем
углу.
- В общем, так, - подвел итоги Антибиотик. - Про "Эгину" эту я слышать
больше ничего не желаю, она моих нервов не стоит... Похоже, парнишка этот,
Серегин, знает, где она... Так наши милицейские друзья считают... Осталось
писаку найти. А потом обоих в топочку - и Серегина-попрыгунчика, и
Рембрандта... Только где его искать? Шустрый мальчик оказался... Маме
сказал, что в Одессу отбыл...
- След сбрасывает, - тихо и безразлично констатировал Череп. Антибиотик
покосился в его сторону, но промолчал - "начальника контрразведки" он и сам
втайне побаивался.
Тяжелую паузу нарушил сам Череп. Все тем же негромким бесцветным голосом
он сказал, обращаясь то ли к Виктору Палычу, то ли куда-то в пространство:
- Ерша с Гогой похоронить надо... И еще деньги нужны - людей заряжать, на
журналиста ориентировать...
- А это вот у них возьмешь, - кивнул на Монахова с Амбером Антибиотик. -
У антикварщиков наших... Из-за вас, красивые мои, мы в блудняк влетели, вам
и приговор оплачивать...
Амбер с Монаховым согласно закивали: мол, какие вопросы, босс... Но
Виктор Палыч уже отвернулся от них и спросил Черепа:
- Что про Гогу с Ершиком думаешь? Людей во дворе поспрошали?
- Там два дома расселенных, под капремонт - покачал головой Череп. -
Никто ничего не видел.
- Так что... Может, они действительно того... мочканули друг Дружку?
Череп улыбнулся:
- у Ерша на горле гематома под кадыком... Утром еще нормальный был - сам
инструктировал... А Гога от него в пяти метрах лежал... Да и зачем им, лаже
если промеж них непонятка какая случилась, зачем на Апрашку-то бежать
было?.. "форд" на Фонтанке бросили... Мальчонки работа... За ним они
гнались...
- Способный юноша, - дернул щекой Антибиотик. - Найди мне его! Кончать
пора с этой бодягой, других дел под завязку! Город наизнанку выверни!
Череп кивнул и хотел что-то сказать, но тут в разговор неожиданно встрял
Амбер:
- Я же говорил - сразу нужно было этого Серегина брать! Эта сволочь из
упертых, он давно нам уже гадил, только раньше по-мелкому больше...
Не ко времени вылез со своим мнением Виталий Витальевич - Антибиотика
всего аж перекосило от его слов.
- Говорил, говорил... Ты много чего говорил! Самому работать чище надо
было, а не на парня все валить! Следов бы не оставили, он бы и не гадил...
За что его сволочить - он свою работу делал!
Такие неожиданные выверты были вполне в характере Виктора Палыча, в
данном случае очень уж он был зол на Амбера с Монаховым. Посмотрев на
притихших антикварщиков, Антибиотик раздраженно махнул рукой:
- Ступайте! Толку от вас...
После того как Амбер и Монахов вышли из кабинета, Череп улыбнулся и
сказал задумчиво:
Город я прочешу... Только нет сейчас Серегина в Питере...
С чего ты решил? - удивился Виктор Палыч. Череп пожал плечами:
- Интуиция... Чувствую я его...
К этим словам своего "начальника контрразведки Антибиотик отнесся
серьезно. Интуиция бывщег подполковника КГБ не раз подсказывала верные
решения, потому и ценил старик Черепа...
- Если он не в Питере... то где? - помолчав, спросил Виктор Палыч.
Бывший комитетчик потер виски и ответил не сразу:
- Я читал его досье... Большинство его связей прежних в Москве, там в
основном все его сослуживцы осели... Было бы неплохо и там бреденьком
пройтись... Но столица не наша территория... Наши возможности там
ограничены... Может быть, вы через Свои каналы попробуете?
Череп знал, что говорил. Антибиотик, конечно, доверял "начальнику
контрразведки". Доверял насколько мог, а полностью мог Виктор Палыч верить
только себе и Богу. И то говорят же: на Бога надейся, а сам не плошай. Так
что полностью Антибиотик верил только себе. Поэтому Череп, занимавшийся
вопросами обеспечения внутренней безопасности империи Виктора Палыча, не
знал некоторых особо ценных "внешних агентов" Антибиотика. И, надо сказать,
не стремился узнать. Череп никогда ничем не интересовался по личной
инициативе...
- Через мои, говоришь, каналы?.. - задумчиво переспросил Виктор Палыч. -
Ладно, надо будет подумать... А ты ступай, работы много еще...
После ухода Черепа Антибиотик действительно задумался надолго... Что,
если интуиция комитетчика не подводит и Серегин действительно в Москву ушел?
В златоглавой Гурген банкует... Его напрямую помочь не попросишь... И не
потому, что Гиви откажет, нет, он, наоборот, землю рыть начнет, но
журналиста, если найдет, первым выпотрошит... С Гургеном у Антибиотика в
последние годы отношения вообще сложились довольно занятные: ненавидя друг
друга много десятков лет, они тем не менее сотрудничали в тех сферах, где
это выгодно было обоим. Оба были достаточно умны, чтобы не начинать открытых
боевых действии друг против друга, понимали, что в любом конфликте потери
несут обе стороны... Да и убери один другого - свято место, как известно,
пусто не бывает... Лучше уж иметь дело с тем, кого хорошо знаешь, хотя
ненавидишь. А насилие - оно всегда породит лишь ответное насилие. Но при
всем при этом, не переходя к войне открытой, Гурген и Антибиотик воевали
друг с другом тайно, пытаясь путем сложных интриг и комбинаций нанести
экономический ущерб друг другу, для таких игр и тому и другому требовались
прежде всего хорошие источники информации - и они время от времени
появлялись...
Разведывательная война между московской и питерской империями протекала,
конечно, не так интенсивно, как между США и Советским Союзом, но и не так уж
чтобы совсем вяло. В 1991 году Череп предъявил, например, некоему Леше
Дуборезу (одному из бригадиров Виктора Палыча) то, что он москвичам
постукивал. Стоит ли говорить, что Леша через день трагически погиб в
автокатастрофе - разбился в лепешку по пьянке якобы в своем "мерседесе". А в
Москве через месяц после этого несчастья выпал из окна номера на тринадцатом
этаже гостиницы "Космос" некто Вася Любер, достаточно близкий Гургену
паренек...
Так вот они и жили, Гурген с Антибиотиком, не давая скучать друг другу...
А в самом начале 1992 года предложил Гурген Виктору Палычу конкретную
тему на долю - раздербанить кредит на поллимона бакинских <Бакинские -
доллары (жарт.).>, изначально предназначавшийся для закупки сельхозтехники
для маленькой, но гордой Чечни. Тема Антибиотику понравилась - риску мало, а
навар жирным выходил... Без Виктора Палыча Гурген никак обойтись не мог,
потому что бабки прокручивать через Ригу надо было, а Питер, как ни крути, -
ключ ко всей Прибалтике... И завертелось все, как по писаному... Все, да не
совсем... В Питере интересы Гургена в операции с этими авизовками фуфлыжными
представлял некто Бесо - не просто доверенный человек, но и фактически его
правая рука. Виктор Палыч принял этого Бесо как положено - и "Хванчкарой"
поил, и в баньке парил и даже танцовщицей одной из "Мюзик-холла" дал на
время попользоваться...
Когда денежки (уже настоящие, зеленые то есть) пошли с курьерами тремя
партиями из Риги в Питер вот тут и вышла непонятка. Одна из машин с
курьерами была расстреляна под Гатчиной - курьеры, соответственно, погибли,
а дипломат со ста пятьюдесятью тысячами баксов исчез... Гурген был вне себя,
Антибиотик тоже... А больше всех горевал и убивался Бесо. Партию денег из
расстрелянной машины именно он должен был принять в Питере и переправить
затем в Москву... Розыском похищенной валюты занялись и москвичи и
петербуржцы, но именно человек Антибиотика в Таллинне получил информацию,
что через три дня после расстрела курьеров в одном эстонском банке был
открыт счет на имя племянника Бесо. И на счет этот легло сто сорок тысяч
долларов. Бесо тогда еще не уехал из Питера - поиски вел, координировал их,
так сказать. С мешком на голове и в наручниках помощника Гургена привезли на
потаенную дачу Виктора Палыча под Ореховом. Там Антибиотик бил Бесо ногами,
бил долго и мастерски, а притомившись, задумался... Конечно, можно было бы
за Бесо предъяву Гургену выкатить, но стоило ли? Деньги-то пропали как раз
те, что в Москву идти должны были, стало быть, Бесо кинул прежде всего
самого Гургена... И потому тот только спасибо должен сказать Виктору Палычу
за то, что помог крысятника поймать...
И состоялся у Антибиотика с Бесо долгий разговор, а потом помощник
Гургена уехал в Москву. А еще через пару недель люди Гены Ващанова накрыли
убийц курьеров: один тогда при задержании погиб, а второй - второй в Крестах
повесился...
С тех пор появился в белокаменной у Виктора Палыча верный человек из
самого близкого окружения Гургена. Бесо служил исправно, боялся за свою
шкуру-то, жизнь отрабатывал - помог позже партию кокаина от Гургена увести,
дал наколку Антибиотику на два выгодных контракта... Ну и другую разную
информацию подкидывал. А власть у Бесо в Москве была большая. Не такая,
конечно, как у Гургена, но все-таки... Виктор Палыч нарадоваться не мог на
своего крестника, и капали на счет Бесо все в том же Таллинне денежки
зеленого цвета - цвета надежды и процветания. Потому что еще великий дедушка
Ленин заповедовал, что работать надо не на энтузиазме, а при помощи
энтузиазма. А Ленина Виктор Палыч очень уважал.
Поскольку кадром Бесо был очень ценным, то по разным пустякам Антибиотик
его не дергал - запалить опасался. Но с этим Серегиным случай выходил особый
- всю эту дурь с "Эгиной" требовалось закончить как можно быстрее...
Проклята, на самом деле, эта картина, что ли? От нее одно только
беспокойство, покойников куча, траты бешеные и большой риск - а ну как
ситуация из-под контроля выскочит? Да и выскочила уже, если по совести-то
говорить...
После долгих размышлений Виктор Палыч подвинул к себе телефонный аппарат
и начал набирать московский номер... Недоверчивость Антибиотика в данном
случае сыграла с ним злую шутку. Подключи он в свое время Черепа к вербовке
Бесо - и удалось бы избежать серьезной ошибки. Кто-кто, а уж бывший
комитетчик хорошо знал древнюю как мир методу подсовывания противнику
ложного агента через тщательно смоделированный компромат. Потом такой агент
начинает гнать дезу, которую противоположная сторона счастливо хавает за
чистое. Такие дела еще в древнем Китае проворачивали, справедливо ведь в
Библии написано насчет того, что нет, мол, под солнцем ничего нового...
Бесо никогда не предавал Гургена, ничего не крысятил и патрона своего не
кидал. Он специально подставился Антибиотику, а тот не срубил запутку. Вот
как оно бывает...
Но Виктор Палыч этого не знал, поэтому не сомневался, что Бесо поможет
найти в Москве журналиста...
Обнорский пришел в себя только в среду днем очнувшись, не сразу смог
вспомнить, где он находится - чужая квартира, незнакомые запахи, слабость во
всем теле... Но когда к нему в комнату заглянула Виктория, жена
дальнобойщика Толи, события последних двух суток пронеслись перед его
глазами, как при ускоренном просмотре видеокассеты. И Андрей сразу же
засобирался в Москву. Толя с супругой еле смогли его отговорить, убедили
только тем, что даль-нобойщик в пять утра в четверг и сам должен на "КамАЗе"
ехать в златоглавую за новым грузом и прихватит с собой Андрея. Обнорский
даже не знал как ему и благодарить этих людей за приют и тепло, впрочем,
когда добро делается от чистого сердца, за него и благодарить-то как-то
неловко... По крайней мере Серегину стало очень неуютно под взглядами Вики и
Толи, когда он попытался заплатить марками за гостеприимство... В результате
расплачиваться Обнорскому пришлось тем, что он весь вечер рассказывал
супругам разные журналистские сплетни про всяких знаменитостей (репортеры
знают их во множестве), а Вика и Толя только ахали и требовали новых
рассказов под чаек... Андрей рассказывал легко, а сам в это время думал, как
ему в Москве найти Ирину Васильевну Гордееву и как построить с ней разговор.
Ирина Васильевна была последним шансом для Обнорского - так он считал.
Найдет он Рембрандта - все, победителя не судят. Не получится ничего - очень
высока вероятность залета в камеру в Крестах, может быть, в ту же самую, в
которой Барон сидел... Потом следствие, конечно, разберется, вопрос только -
как именно оно разберется? Доходили до Серегина слухи о существовании в
Питере некой "Верховной бригады" - своеобразного кооператива действующих
следователей следственного управления ГУВД и прокуратуры. Эти следаки,
пользуясь тем, что при коммерческих спорах решении в Арбитражном суде
приходилось ждать очень долго, выработали целую систему "помощи".
Предположим, один бизнесмен кинул другого. Обиженный обращался в "Верховную
бригаду", и там за пятьдесят поцентов от суммы брались возместить ущерб -
кидалу забивали в камеру и отпускали с миром только после погашения долга. А
если упорствовал, то продолжал сидеть на нарах, причем по делу, не имеющему
никакого отношения к истинной причине его посадки...
Многое знал Обнорский о питерской милиции, а потому хотел обезопасить
себя. Как ни крути, а на нем два покойника висели, - вроде никто не видел,
как он стрелял тогда в Апрашке, но все-таки... Да плюс Женька, зарезанный
непонятно кем, да плюс Лебедева замученная... Как говорится, бывают расклады
и хуже, но значительно реже...
Ранним утром в четверг Толя привез Андрея в Москву. В столице шел дождь
холодный и мелкий. Обнорский сердечно попрощался с шофером и нырнул в метро.
В Третьяковку идти было еще рано. Андрей прикинул в уме разные варианты и
решил позвонить Сереге Вихренко. Казалось, это было только вчера: Ливия,
офицерское общежитие, где Шварц (такое необычное прозвище было у Сереги)
делил квартиру с Андреем... А ведь на самом деле с тех пор полтора года
прошло.
К счастью, Шварц был еще дома, и Андрей сразу же поехал к нему. Серега
жил в хорошей трехкомнатной квартире у станции метро "Юго-Западная"...
Они встретились как братья, словно и не было разлуки, долго обнимались,
потом Шварц погнал Андрея в душ, выдал чистое белье и рубашку, а сам начал
хлопотать насчет завтрака. В общем, делал все, что положено делать одному
переводяге для другого, заехавшего в гости, пусть и неожиданно...
За чаем Андрей спросил:
- Чем занимаешься, Серега? Все бандитствуешь?
Шварц хмыкнул. (В свое время он, вернувшись из Ливии, уволился из армии и
занялся самым обычным рэкетом, сколотив вокруг себя небольшую группу таких
же бывших офицеров. Звал он к себе и Андрея, но тот отказался.)
- Да ты понимаешь, Палестинец, как дело-то обернулось... В девяносто
первом мы еще как-то KDV тились сами, и бабки падали, и темы появлялись
Тогда в Москве еще просторно было, с другими пацанами краями расходились...
А в марте девяносто второго накатили на нас круто... Проще говоря раком
поставили... Тут, оказывается, серьезные люди порядок наводить стали... Есть
в Москве такой Бесо может, слышал?
Андрей покачал головой:
- Я московские темы плохо знаю, мне питерских хватает.
Шварц кивнул и продолжил рассказ:
- Короче, пришли от этого Бесо люди и чисто конкретно все объяснили -
либо мы под них уходим, либо... Сам понимаешь... Ну, деваться-то некуда
было, пришлось под черножопых идти...
Сергей вздохнул и закурил сигарету.
- В результате не так все страшно оказалось - они из нас охранную контору
слепили, легальную, с оружием, все как надо. "Тайфун" - может, слышал? Нет?
Ну не важно... В общем, занимаемся мы все тем же самым, только вроде как на
законных основаниях. Ну и долю отстегиваем, ясное дело... Я в нашей конторе
отделом заведую... Короче, за что боролись, на то и напоролись... Завьялов
со мной, Антонов, Луговой... Не все остались, правда, часть ребят ушла... А
из уволившихся сразу две тусовки сложилось - одни вроде нас крутиться стали,
другие в гостиницы пошли швейцарами. В "Интурист", в "Пенту"... Там знание
языков нужно... Но я-то сразу себе сказал, что халдеить не буду. А ребята -
ничего, погоны сняли, теперь разным папикам двери открывают, ножкой
шаркают... Жить-то надо... А военные переводяги почти не нужны никому
больше. Просрал товарищ Козырев все, за что раньше советской кровушкой
проплачено было... Ладно, что об этом... Ты-то у нас какими судьбами?
Выглядишь, если честно, херовенько... Пил, что ли?
- Да я по работе в Москву - человека одного на интервью раскрутить надо,
- махнул рукой Обнорский. - Сейчас и побегу уже.
- Ну да ты же у нас журналист, - хмыкнул Шварц. - как не жaлeeшь еще?
- Как тебе сказать... - замялся Андрей. - Давай вечерком побазарим,
ладно?
- Лады, - кивнул Шварц. - Я часиков в шесть нарисуюсь, ну да у меня и
ключи запасные есть, так что ты вольный казак, делай свои дела - и приезжай.
Баги, йа-Фалястыни?
- Баги, - улыбнулся Обнорский. - Шукран, йа-ахи...
До Третьяковки Серегин добрался около одиннадцати утра, и тут удача
наконец улыбнулась ему. Заместитель директора музея по науке, взглянув на
журналистское удостоверение, кивнула и сама отвела его в зал, где проходил
семинар искусствоведов. Как раз объявили перерыв, и уже через пять минут
Андрею показали на немолодую сухощавую женщину, сказав, что она и есть Ирина
Васильевна Гордеева, искусствовед из Эрмитажа... Обнорский едва только
глянул на нее - сразу понял, что наконец-то нашел ту, которую искал... Более
того, лицо Ирины Васильевны было ему почему-то знакомо, но сколько он ни
напрягал память, так и не вспомнил, что действительно мельком видел эту
женщину на Южном кладбище - она, когда все разошлись, прошла мимо могилы
Барона...
Чувствуя, как заколотилось у него сердце, Андрей подошел к Гордеевой и
негромко сказал:
- Простите... Вы - Ирина Васильевна Гордеева?
- Да, - кивнула женщина, тревожно прищурившись за стеклами очков. - А
вы... у вас ко мне какое-то дело?
Обнорский облегченно вздохнул и закашлялся, мотая головой. Ирина
Васильевна с удивлением смотрела на странного парня, пока он наконец не
поднял снова на нее глаза.
- Ирина Васильевна... Вам привет от Юры - главного эксперта по
экспроприации антиквариата... Гордеева вздрогнула, лицо ее стало вдруг очень
несчастным и беззащитным, она сняла очки и прошептала:
- Вы... вы знали Юру?
- Знал, - кивнул Андрей. Он посмотрел в ее бли зорукие, совсем не такие
красивые, как у Лебедевой глаза и тихо добавил:
- Он еще про.сил передать вам... что у вас глаза, как у ренуаровской
"Актрисы"
У Ирины Васильевны затряслись губы, и она рле удержалась, чтобы не
всхлипнуть... На них уже начинали обращать внимание, и Обнорский предложил
отойти к окну. Там Ирина Васильевна достала из сумочки платочек и промокнула
выступившие на глазах слезы. Наконец она взяла себя в руки, улыбнулась через
силу и сказала:
- Я вас слушаю, молодой человек... Юра... Он еще просил что-то передать?
- Да, Ирина Васильевна... Он сказал мне, что у вас находится подлинник
Рембрандта - "Эгина".
Гордеева испуганно оглянулась, но к их диалогу никто не прислушивался.
Она помолчала, потом внимательно посмотрела на Серегина.
- Простите... кто вы? Я даже не знаю, как вас зовут... И чего вы хотите?
Обнорский смутился и полез в карман за своим удостоверением.
- Извините... Наверное, с этого начать нужно было... Я журналист... А с
Юрием Александровичем я познакомился, когда интервью с ним делал. Может
быть, читали? "Юрка Барон".
- Да, конечно... - горько улыбнулась Ирина Васильевна. - Так, значит,
Серегин - это вы... Спасибо вам... Вы очень хорошо про Юру написали... Он
таким и был. Спасибо... Я когда статью вашу прочитала, даже сама хотела вас
найти...
Она резко зажмурилась, а потом запрокинула голову назад, останавливая
новые слезы. Серегин, закусив губу, отвернулся и сказал глухо:
- Ирина Васильевна... Я понимаю, вам тяжело... Но есть дело, которое мы
должны с вами сделать... Я об "Эгине"... Ее надо вернуть туда, где ей и
положено быть... Этого хотел и Юрий Александрович... Вы поможете мне?
- Конечно... - Она снова промокнула глаза платочком. - Я и сама... Просто
я не знаю, что делать...
А Юра предупреждал, что за этой картиной охотятся очень страшные люди,
которые не остановятся ни перед чем... Вы это понимаете?
- Я это очень хорошо понимаю, - ответил Обнорский. - Может быть, даже
слишком хорошо...
- Так что же вы предлагаете? - Ирина Васильевна постаралась взять себя в
руки и теперь смотрела на Андрея с надеждой, с верой, что он действительно
знает выход из тупика, в котором она оказалась.
- Что предлагаю? - Специально разработанного плана у Серегина не было. -
Я так понимаю, что "Эгина" в Питере?
- Да, - кивнула Гордеева. - У меня на даче, в Соснове...
- И вы не побоялись ее там оставить? - удивился Обнорский.
- Юра считал, что там она будет в наибольшей безопасности... Кому придет
в голову ее там искать... Ну и он еще дополнительные меры .безопасности
предпринял... Чтобы чужой взять не мог...
- Хорошо, - кивнул Андрей. - Вы когда в Питер возвращаетесь?
- Сегодня уезжаю. Завтра мне с утра на работу обязательно нужно. -
Гордеева вздохнула - словно всхлипнула. - У меня теперь ничего, кроме
работы, и не осталось.
Обнорскому очень хотелось сказать этой разбитой горем немолодой женщине
что-то утешительное, но он по опыту знал, что в такой ситуации у человека
может запросто начаться истерика, поэтому и говорить начал достаточно сухо и
деловито:
- Стало быть, так... Я к вечеру в пятницу тоже постараюсь в Питере
быть... А утром мы с вами поедем к вам на дачу и заберем "Эгину". Поедем
порознь, вы мне сейчас адрес дадите... Потом вернемся - и сразу ко мне в
редакцию, в "Лениздат"... Черт, мы по субботам не работаем... Но это не
важно, там я сразу обзваниваю всю городскую прессу - и мы Устраиваем большую
пресс-конференцию... С телевидения приедут, с радио... И в милицию сразу
звоним...
Тогда уже ни у кого ничего замять не получится - слишком много свидетелей
будет... Есть, правда вариант, что у вас небольшие проблемы начнутся: при
желании на вас навесить укрывательство краденого можно... Но, я думаю, мы
вас отобьем, ведь преступного-то умысла у вас не было...
- Не беспокойтесь обо мне, Андрюша. - Она легонько дотронулась сухими
длинными пальцами до его локтя. - Я уже теперь ничего не боюсь.
- Хорошо, - ободряюще улыбнулся ей Обнорский. - Давайте я запишу ваш
телефон в Питере и адрес дачи... Я вам в пятницу вечером обязательно позвоню
- для подтверждения, что все в порядке.
Она продиктовала ему телефон и адрес и вдруг спросила, будто вспомнила о
чем-то очень важном:
- Ой, Андрюша... А как же мы повезем-то ее из Соснова? На чем? Это же
огромная ценность...
Страшно...
- На электричке повезем, - пожал плечами Серегин. - Там мы меньше на себя
внимания обращать будем. Кому в голову придет, что Рембрандта так вот
везут?.. Ничего, проскочим...
- А может быть, лучше сразу милицию вызвать?
- Нет, - жестко ответил Андрей. - Милицию мы на пресс-конференцию
пригласим... Чтобы и у них дороги назад не было... Милиция у нас, Ирина
Васильевна, теперь настолько всякая и разная... У меня возможности убедиться
были...
- Хорошо, хорошо, - закивала Гордеева. - Вам, конечно, виднее... Значит,
я буду ждать в пятницу вечером вашего звонка... Я вам верю... Не знаю
почему, но я вам очень верю.
- Спасибо. Да... И вот еще что... Вы, когда в Питер вернетесь... вы
постарайтесь быть как-то понеза-метнее, что ли... Не привлекайте к себе
лишнего внимания... Я не думаю, чтобы вас сейчас специально искали, но
все-таки... Ладно?
- Ладно, - печально улыбнулась Ирина Васильевна. - Я постараюсь сделать
все как надо...
Они поговорили еще минут десять о разных деталях того, что им предстояло
сделать через два дня, потом перерыв закончился и Гордеевой нужно было
возвращаться в конференц-зал. Прощаясь, Андрей чуть задержал ее руку в
своей:
- Простите, Ирина Васильевна... Дурацкий вопрос... А эта "Эгина"... она
что, точно подлинник?
- Да, - без тени сомнения ответила Гордеева. - Это Рембрандт.
- Я вот только одного тогда не понимаю, - пожал плечами Андрей. - Кому же
она предназначалась? Кто бы смог ее купить? Зачем нужна вообще была вся эта
афера?
- Юра тоже не мог понять этого, - вздохнула женщина. - Он предполагал,
что для "Эгины" был покупатель где-то за границей... Михаил Монахов мог его
найти... Это ведь у него на квартире Юра... картину... - Она запнулась на
мгновение, виновато взглянула на Андрея и продолжила:
- Нашел. Потом по каким-то причинам сделка могла расстроиться, а нового
покупателя найти было очень трудно... Рембрандта ведь очень тяжело продать
незаметно...
Они попрощались, и Андрей пошел к выходу. На него вдруг обрушилась
страшная слабость, даже зашатало от усталости.
Выйдя на улицу, он решил ехать к Шварцу домой - бродить по осенней Москве
не хотелось, да и сил для этого совсем не было. К тому же Обнорский очень не
любил Москву - в этом городе и уклад, и люди, и просто аура очень отличались
от того, к чему он привык в Питере. В Москве Андрея всегда раздражал
базарно-торговый дух, которым пронизано было все. Он понимал, конечно, что
дух этот шел скорее всего не от москвичей, а от приезжих. Москвичей-то в
столице теперь на улицах редко встретить можно, а вот приезжие - они повсюду
устанавливали свои правила и заставляли играть по ним весь город. Даже
питерские бандиты казались Серегину более интеллигентными и, если хотите,
более шармовыми, чем московские. Хотя, в общемто, бандит и в Африке
бандит...
Спустившись в метро, Обнорский вспомнил, что хотел заехать на
Домодедовское кладбище посидеть у могилы Илюхи, но на дальнюю поездку
действительн не было сил, и он решил навестить Илью с утра пятницу, а в
Питер уехать дневным поездом.
В квартире Шварца он сразу завалился на диван и уснул, баюкая себя тем,
что осталось продео-жаться совсем недолго... В субботу все должно
кончиться...
В три часа дня телефонный звонок подбросил его с дивана. Звонил Шварц,
это был их условный сигнал-два звонка и трубка вешается, потом еще один
звонок - и только на третий раз можно было брать трубку.
- Алло, - сонно сказал Обнорский. - Серега?
- Старик! - В голосе Вихренко слышалась тревога. - Ты дома? У тебя все в
порядке?
- Все, - удивленно пробормотал Андрей. - А что такое?
- Никуда не уходи, жди меня! - приказал Шварц и отключился.
Серегин пожал плечами, пошел на кухню и поставил на плиту чайник. Голос
Сереги ему очень не понравился. Что могло случиться?
Вихренко подъехал минут через сорок, вошел молча, без улыбки, сразу
закурил, усевшись на кухне, и посмотрел на Андрея как-то странно.
- Слушай, Палестинец... Ты в какое говно вляпался?
- А что? - мгновенно напрягся Обнорский. - С чего ты взял, что я
вляпался?
- Да так, - усмехнулся Шварц. - Тут вот какое дело... К нам в контору
сегодня с утра Бесо приезжал... Я тебе говорил о нем... Так вот, они с шефом
нашим, с Селиверстовым, терли что-то долго... Бесо потом уехал, а шеф
носиться стал как угорелый... Ближе к часу собрал нас всех у себя... И
знаешь, что он нам сказал?
- Что? - спросил Андрей, уже предчувствуя новые серьезные осложнения. И
не ошибся.
- А сказал он следующее... Появилась информация, что в Москву из Питера
мог сдернуть некий журналист Андрей Серегин, в девичестве Обнорский, бывший
военный переводяга... Так вот, этот Серегин сволочь порядочная, его хорошие
люди в Питере ищут, которым он задолжал круто... И этим хорошим людям из
Питера надо помочь... Смекаешь? Обнорский молча кивнул, и Шварц продолжил: и
поскольку этот Обнорский - он же Серегин - бывший переводяга, то, вполне
возможно, объявится он у кого-нибудь из своих корешей, И при этом шеф очень
нехорошо как-то на меня вылупился .. Я, конечно, морду чайником скроил -
мол, знать ничего не знаю... Короче, ищут тебя, Палестинец. И если кто что
про тебя услышит - велено сообщить незамедлительно. Вот такие пироги, брат.
Так в какую запутку ты влез, Палестинец? Говоришь, на интервью в Москву
приехал? Чудны дела твои, Господи...
Андрей покрутил головой и с чувством выругался. Шварц молча ждал
разъяснений. Обнорский быстро прикинул, что можно рассказать Сереге, и
наконец сказал:
- Спасибо, братишка... Я... я действительно попал, что называется, в
непонятное... Причем не за свое... Ты не обижайся, я тебе всего рассказывать
не буду, долго говорить придется, да и сам я не все понимаю... Короче, был у
нас в Питере такой вор старый - Барон... Помер он недавно. В тюрьме. Перед
смертью так уж вышло, что попал к нему я - интервью взял. Хорошее интервью,
можно сказать, сенсационное - воры в законе ведь с прессой не общаются
напрямую... Ну и попросил этот Барон жену его найти, точнее -
сожительницу... Я бы и не стал, может быть, никого искать, да купил он меня
- сказал, что женщина эта расскажет мне одну сенсационную историю и
доказательства представит... Ну вот. Барон этот помер, а я его женщину найти
попытался... Тут и началось... Найти-то я ее нашел, да только ничего она мне
не рассказала - не успела... Убили ее...
Шварц крякнул и достал новую сигарету. Андрей мельком глянул на него и
отвел глаза. Нет, дело было не в том, что он не доверял Сереге... Просто не
хотел Обнорский делать его носителем опасной информации и оттого говорил
полуправду... Ну и, опять же, все-таки давно они со Шварцем не виделись,
мало что с человеком произойти могло... Доверие щтук нежная и
скоропортящаяся... Серегин тоже закурил и продолжил:
- А после того как она погибла - начались гонки за мной... У меня такое
впечатление сложилось, что один питерский босс решил, будто я что-то знаю
Или что покойница передать мне что-то успела.. не знаю... Бегаю пока, как
заяц... Только успеваю через подставы перепрыгивать.
- Угу... - Вихренко почесал стриженый затылок. - И долго прыгать
собираешься? Пока не поймают? Так ведь все равно поймают... Судя по нашему
шухеру, серьезных ты людей раздрочил... Это ж надо так в Питере насрать
умудриться, чтоб в Москве завоняло... Кстати, а сюда-то тебя каким боком все
же занесло? Просто пересидеть решил?
- Как тебе сказать, - хмыкнул Обнорский. - Пытался я тут человека одного
найти... Должен был он мне кончик ниточки бросить, чтоб запутку я свою
размотал...
- Ну и как, нашел?
- Нет, - покачал головой Андрей. - В Питер он уже вернулся... Стало быть,
и мне надо возвращаться... Я хотел завтра с утречка от тебя сняться, чтобы
на дневной поезд успеть. Но раз такие дела у тебя в конторе - пожалуй, надо
прямо сейчас сваливать... А то - как бы и у тебя, Серый, жопа не
задымилась... Ведь - как я понимаю - по-хорошему-то, тебе бы сейчас меня
сдать коллегам твоим надо было бы... Чтобы без проблем обошлось... Да и
наведаться к тебе могут, наверное, с проверочкой А?..
- Не мети пургу!! - нахмурился Шварц. - Что я, блядь вокзальная, чтобы
тебя сдавать?! Кабы ты, Палестинец, не таким задроченным судьбою был -
ей-богу, словил бы от меня в жбан за такие базары!
- Да ладно тебе, - улыбнулся Обнорский. - Это я так... в шутку сказал...
А валить с хаты все равно надо...
- Шуточки у тебя! - никак не мог успокоиться Вихренко, но в конце концов
все же не выдержал тоже усмехнулся:
- Шутки пьяного Мишутки... А насчет того, чтобы валить, - не психуй, они
так быстро тебя вычислить все равно не смогут... До завтра-то всяко запас
есть... Дерганый ты какой-то стал... Совсем как в Триполи перед отъездом...
- Задергаешься тут, - вздохнул Андрей. - Быстро же меня в Москве искать
начали... Я-то ведь в Питере мулю" прогнал, что в Одессу подался... Ты
уверен, что тебя трясти не будут?
- Уверен, - кивнул Шварц. - По крайней мере сегодня не будут. Они
все-таки не Комитет...
Бывший старший лейтенант Советской Армии Сергей Вихренко, по прозвищу
Шварц, недооценивал своих новых хозяев, полагая, что их оперативные
возможности не идут ни в какое сравнение с возможностями бывшего КГБ СССР.
На организацию Гурге-на, в которой Бесо был далеко не последним винтиком,
работало много людей из самых разных ведомств. Заканчивался 1992 год, страна
захлебывалась диким коктейлем из вседозволенности, продажности и
безнаказанности, который назывался почему-то демократией, и то, что раньше
считалось святая святых, теперь можно было достаточно легко купить по не
очень дорогой цене... Еще утром, когда Андрей только приехал к Сергею, люди
Бесо получили доступ к за-грифованному досье Обнорского. Не к его личному
делу офицера, а к другой папочке, в которой были собраны достаточно
любопытные документы, и в том числе - список его наиболее устойчивых и
близких связей... Одной из таких связей как раз и был Сергей Вихренко,
поэтому уже в середине дня его квартиру плотно контролировали профессионалы
очень высокого уровня... Возвращаясь домой, Шварц не обратил внимания на
зеленый "Москвич" - каблук, стоявший у подъезда. А между тем в этой машине
находились два оператора, фиксирующие каждый шорох в его квартире. Когда
личность гостя Шварца была идентифицирована, старший группы немедленно
связался с Бесо. Тот, соответственно, тут же доложил все ГургеМулю прогнать
- сообщить ложные сведения (жарт.). 363
Ну... У Обнорского была, в принципе, возможность, уйти - чисто
гипотетическая, конечно... Реализована она могла бы быть только в том
случае, если бы покинул квартиру немедленно после возвращения Шварца... Но
Андрей, подумав, решил, что, пожалуй не стоит впадать в психоз и бросаться в
бегство, ночь-то он может провести у Сереги спокойно...
- Ладно, Палестинец, - махнул рукой Шварц. - Хватит о грустном.
Разговорами сыт не будешь. Давай-ка ужином займемся... Глядишь, и базары
веселее станут...
Ужин ребята приготовили быстро - что может быть у холостяка в
холодильнике? Сплошные полуфабрикаты. И овощи оказались. Ну и бутылка джина
нашлась, естественно.
Они выпили по первой, утолили первый голод, но разговор веселее не стал.
Шварц все время о чем-то думал, вздыхал и наконец сказал с горечью:
- Жизнь - говно! Вернулись, блядь, в Союз, называется... В столицах с
тобой живем, а все равно: закон - тайга, и прокурором в ней - медведь...
Ставят нашу Россию-маму раком - все, кому не лень... А кому лень - под тех
она сама ложится....
- Смутное время, - задумчиво кивнул Андрей. - Помнишь, ребята-китаисты
рассказывали, что в древнем Китае проклятие такое было: "Чтоб ты жил в эпоху
перемен". Говорят, по-китайски "эпоха перемен" обозначается теми же
иероглифами, что и "интересное время"...
- Да, времечко сейчас интересное, - усмехнулся Вихренко, - Вся беда в
том, что общегосударственной идеи нет и общественную мораль
упразднили-Слушай, Палестинец, я все спросить тебя хочу... Что ты мне
недоговорил - твое дело, только за дурака меня не держи... Зачем тебе все
это надо? Зачем ты на мушке дергаешься? Ради чего?
Обнорский пожал плечами и бросил в рот четвертинку помидорины с веточкой
укропа. Жуя, начал отвечать, медленно подбирая слова:
- Понимаешь... Все, что я делаю, я делаю в первую очередь для себя... Мне
трудно это объяснить...
Просто я знаю, что если буду жить как-то по-другому, мне будет очень
плохо... Я себя уважать перестану, дерево мне будет... Ну как тебе
объяснить... Ну, предположим, я иду по улице и вижу, что здоровенные кабаны
пристают к женщине... Ситуация мутная - то ли ее изнасиловать хотят, то ли
она сама этого хочет... Если я вписываюсь, то и в первом варианте, и во
втором получаю неприятности. В виде мордобоя с непонятным итогом. Драться я
не люблю... Опять же - одежда рвется и пачкается, про возможный ущерб
организму даже не говорю... А вписываться все равно надо - знаешь почему?
Потому что, если пройдешь мимо, отвернешься, - потом так противно будет,
хоть топись... Понимаешь? Будто сам себе в душу насрал... Лучше уж честно
пойти и свои законные пиздюли огрести - зато на сердце как-то спокойнее
будет... Другое дело - я давно уже специально для себя никаких приключений
не ищу... Но иногда они меня сами находят. Судьба, видать... Давай-ка еще по
одной...
Они снова выпили, помолчали, а потом Андрей продолжил:
- Ты вот говоришь - национальная идея... По-моему, единственная возможная
сейчас национальная идея - это единение просто порядочных людей. Не на
политической платформе, а именно на принципе обычной человеческой
порядочности... Беда России в том, что все пидормоты в ней в стаи сбиваются,
а нормальные мужики - каждый сам по себе... Вот как мы с тобой: посидим,
выпьем, за жизнь поговорим - и снова врозь.
Шварц нахмурился, потянулся к бутылке... Третью рюмку приняли, как
обычно, молча и не чокаясь. А потом Вихренко вдруг сказал:
- Знаешь что?.. Давай-ка, Палестинец, я с тобой вместе в Питер съезжу...
Все тебе полегче будет... Ствол в конторе возьму - разрешение у меня
есть-Рассказывать мне не хочешь, чего там у тебя замутилось, - не надо, но
одного я тебя не отпущу!
Обнорский растерялся и сразу начал отговаривать Сергея:
- Шварц, ты не понимаешь, во что вписываешься! Тут такие темы, что...
- Да иди ты в жопу! - разозлился Вихренко. Понимаешь, не понимаешь... Я,
может, тоже не хочу переживать, что мимо прошел, когда девочку в полворотне
раком ставили... Не ты один такой... И вообще... Тошно мне тут... на разных
папиков сладких пахать... Я тебе про наших, которые в гостиницы подались,
говорил... Халдеями их называл... А я сам-то...
Сергей недоговорил, стиснув зубы, словно от сильной боли... Посопев, он
взглянул Обнорскому в глаза:
- Короче, Палестинец... Бери меня с собой. Точка.
Андрей почесал в затылке, подумал... А ведь и вправду не помешал бы
надежный человек рядом - тем более со стволом... Все-таки придется из
Соснова не картошки мешок везти, а холст кисти Рембрандта... И вообще... С
другой стороны, Шварц не дитя неразумное, охочее до приключений... Раз сам
захотел в чужие проблемы вписаться - значит, вправду допекла его жизнь в
златоглавой... Можно ли отталкивать человека, который хочет доброе дело
сделать?
- Ладно, - медленно кивнул Серегин. - Может, оно к лучшему... Спасибо,
брат. Только не спрашивай пока ни о чем. Что мог, я уже тебе рассказал.
- Спасибо не булькает, - откликнулся повеселевший Вихренко. - С тебя сто
грамм и пончик!
У обоих разом повысилось настроение, у Обнорского даже подозрительно
защипало в глазах, и он подумал, что нервишки-то стали совсем ни к черту...
Они просидели за столом еще долго, бутылку уговорили до конца, но дальше
пьянствовать не стали, потому что утром нужно было вставать рано - Андрей
хотел заехать к Илье на Домодедовское кладбище, а Шварцу нужно было утрясти
вопросы с отгулами в его охранной конторе.Спать они легли около полуночи в
разных комнатах. И уснули быстро и глубоко...
Тем временем, пока еще продолжался дружеский холостяцкий ужин,
расшифрованная информация об их разговоре уже легла в виде аккуратно
распечатанных листов перед Гиви Чвирхадзе, более известным Москве как
Гурген. Он пробежал крупно напечатанный текст быстро, но споткнулся об
упомянутое Обнорским погоняло Барон. Гурген отложил от себя листки и надолго
задумался. Настолько надолго, что его помощник Бесо даже забеспокоился -
никогда он не видел своего патрона в таком странном состоянии, с таким
отрешенно-печальным лицом... А Гурген вспоминал молодость, воркутинский
лагерь и свои слова, сказанные Юрке Михееву: "Я долг помню. Юра... Отплачу
тем же, если доведется... Дай Бог, чтобы не довелось"... Ему действительно
не довелось оказать Барону услугу, сопоставимую со спасением его жизни
тогда, под Воркутой... Да Михеев никогда и не попросил бы ни о чем...
Однако Гиви Чвирхадзе вовсе не страдал сентиментальностью и, вспоминая
прошлое, не забывал о настоящем. Настоящее имело свои законы, и выживал в
нем тот, кто сильнее, умнее и рациональнее... Вот именно, рациональнее... А
рациональность, как известно, очень часто идет вразрез с
сентиментальностью...
Гурген понял, что журналист Серегин, которого так ищет Витька Антибиотик,
каким-то образом оказался связанным с покойным Бароном. Возможно, этот
парень даже исполнял последнюю волю Юрки... И при этом наступил каким-то
образом на мозоль Витьке... Все это так... Но теперь предстояло понять, что
выгоднее сделать: отдать мальчика по-тихому Антибиотику, чтобы авторитет
Бесо в его глазах поднять, или выпотрошить журналиста из любопытства -
узнать, что там ему на самом деле Барон поручил, или... Или помочь
пареньку?
Гурген думал, и никто не решался его побеспокоить. Наконец он махнул
рукой, подзывая к себе Бесо:
- Вазмы лудей, пуст Рэзо даст... Зайдыте к мал-чикам... Разбудыте... Я
патом тоже заеду... Пагавару...
Бесо молча кивнул и кинулся выполнять распоряжения. А Гурген все сидел за
столом, вспоминал, думал и чему-то улыбался...
Было около четырех часов ночи, когда Обнорский спавший на диване в
гостиной, вдруг проснулся, слов но кто-то толкнул его в плечо. В квартире
было темно и тихо, но Андрея не покидало ощущение, что за несколько секунд
до того, как он проснулся, по комнате кто-то прошел...
"Шварц, что ли, в сортир бегал?" - подумал Серегин, успокаивая сам себя.
Но почему тогда так усиливается чувство тревоги? Почему кажется, что в
квартире чужие люди? Со сна ему мерещится, что ли? Андрей откинул в сторону
одеяло и попытался сесть, но натолкнулся лицом на холодный ствол, и в ту же
секунду в глаза ему ударил скол света из мощного фонаря.
- Тыха! Сыды тыха!..
К ослепленному Обнорскому подскочил еще кто-то, и на его руках щелкнули
наручники.
"Вот и все... вот и все... нужно было уходить", - колотились в черепной
коробке тоскливые обломки мыслей.
- Кто вы? - попытался было спросить Андрей, но ствол, который держал в
руках невидимка, легонько ударил его по губам.
- Тыха, тыха... Малчи... Гаварыт будэшь, кагда скажу...
В спальне Шварца послышалась какая-то возня и вскрик, заглушенный
ударом... Потом оттуда кто-то вышел, усмехнулся в темноте:
- Резо! У нас порядок, готов, как огурчик!
- Харашо, - откликнулся невидимый Резо. Он отошел от кровати, и через
пару секунд в комнате зажегся свет.
Андрей, моргая, смотрел на непрошеных гостей - огромного кавказца и трех
русских. На лице кавказца не отражалось никаких эмоций, он стоял, чуть
покачиваясь, и равнодушно смотрел в окно, а русские глумливо скалились,
разглядывая Обнорского, сидевшего на диване в одних трусах и наручниках...
Это очень унизительно - сидеть голым перед чужими недобрыми людьми, такая
ситуация очень давит на психику... В свое время в гестапо активно
практиковали допросы обнаженных людей - без одежды человек чувствует свою
полную незащищенность...
- Дайте хоть штаны надеть, - угрюмо буркнул Обнорский.
Русские заржали в ответ, но кавказец спокойно кивнул. Андрей с
облегчением напялил джинсы, едва не запутавшись в штанинах - одеваться со
скованными руками было очень неудобно...
- Кто вы? - снова попытался было задать вопрос Серегин, но кавказец тихо,
но очень веско сказал - как посоветовал:
- Рот закрой...
И поскольку сказано это было очень убедительно, Андрей решил не
нарываться... Ситуация оставалась абсолютно непонятной - его никто ни о чем
не спрашивал, один из русских спутников Резо зашел снова в комнату Шварца,
двое других протопали на кухню и, судя по звукам, занялись там
приготовлением чая (или чефиря), а кавказец сел верхом на стул, положив на
спинку огромные лапы, - в одной он продолжал сжимать пистолет... Минут через
десять Резо закурил, перехватил жадный взгляд Обнорского, улыбнулся и кинул
ему сигарету. Андрей подобрал ее скованными руками, сунул в рот.
- Прикурить дашь?
У него в голове мгновенно раскрутился безумный план - сейчас эта горилла
подойдет к нему близко, щелкнет зажигалкой, наклонится, горло его будет
совсем рядом... Только бы не промахнуться... А там - подхватит ствол и...
Резо усмехнулся и швырнул дешевую пластмассовую зажигалку. Андрей вздохнул и
закурил. Похоже, влип он по-настоящему...
Примерно минут через сорок в кармане у Резо зазвонил радиотелефон.
Кавказец, кивая, сказал несколько коротких фраз по-грузински. Закончив
разговор, он крикнул тем, кто гремел посудой на кухне:
- Эй, биджо! Двэр аткрой!
Кто-то суетливо метнулся в коридор, щелкнул замками... Через пару минут в
комнату вошел невысокий плотный мужчина в длинном и явно очень дорогом
пальто. Вошедший был лыс, совсем не молод, а его вислый нос и лохматые брови
свидетельствовали о том, что родные края этого человека находились гораздо
южнее Москвы... Едва лысый переступил порог комнаты, Резо почтительно
вскочил и что-то сказал по-грузински. Человек в пальто махнул рукой, подавая
знак оставить его с Обнорским наедине. Безмолвное распоряжение было
исполнено мгновенно...
Андрей смотрел на новое действующее лицо и лихорадочно пытался
сообразить, что, собственно, происходит. Между тем Гурген (а это был именно
он) уселся на стул, на котором до него сидел Резо, и не мигая уставился на
Обнорского. После минутной игры в гляделки Гурген еле заметно улыбнулся и
спросил:
- Страшна?
- Есть немного, - пожал плечами Андрей, потому что врать было бы просто
смешно: кому, интересно, не будет страшно в таком вот положении?
- Сытуацыю счытаыш, прыкыдываыш, как уйты? - В голосе пожилого кавказца
послышалась ирония, и Обнорского это завело; поскольку он считал, что терять
ему уже нечего, то и ответил дерзко:
- Вам бы, дедушка, в цирке работать - угадыва-телем мыслей... Такой
талант в землю зарываете... Гурген хмыкнул:
- Хамыш? Зачэм?
Серегин снова пожал плечами и опустил голову.
- Что вам от меня надо?
Кавказец вопрос, естественно, проигнорировал, продолжая с интересом
рассматривать Обнорского (так, наверное, зоолог рассматривает незнакомый ему
доселе вид ящериц) и о чем-то думая. Потом он прищелкнул языком и спросил:
- Зачэм Вытька Антыбыотик тэбя взять хочит? А?
- Не знаю, - покачал головой Обнорский. - Вы бы сами у него спросили...
Гурген нахмурился, но потом снова улыбнулся:
- Я тыбэ нэ враг... Скажи, откуда ты Барона знал? Андрей вздрогнул и
удивленно покосился на кавказца. Мало того что он назвал кличку Михеева - в
последней фразе еще и акцент куда-то подевался... Инстинктивно Андрей понял,
что терпение этого лысого гтарика не стоит испытывать - оно небезгранично, а
стало быть, нужно что-то ему рассказать...
- у Барона я брал интервью... Я журналист... Юрий Александрович был очень
интересным человеком... Когда мы с ним встретились, он в тюремной больнице
лежал... Ну а потом он попросил найти его женщину...
Запинаясь и тщательно подбирая слова, Обнорский рассказал кавказцу
примерно ту же самую версию, что и Шварцу накануне вечером.
Гурген одобрительно кивал во время рассказа, не говоря ни слова. Он
прекрасно понимал, что журналист многого недоговаривает, и размышлял, какое
ему принять решение... Парень ему понравился, но это ни на что повлиять не
могло. Эмоциональные категории не берутся в расчет там, где речь идет о
серьезном бизнесе... Так что ж делать с мальчиком? Отдать его Витьке?
Определенный смысл в этом есть - у Бесо позиции сильнее станут... С другой
стороны, этот парень явно знает что-то такое, что Антибиотику поперек
горла... А мальчик упертый, с характером, с Витькой ему, конечно, не
совладать, но... Кое-какой ущерб ему он нанести сможет... По крайней мере,
подергаться заставит, понервничать... А именно сейчас Гургену были очень
выгодны нервные волнения Антибиотика: намечалось одно деликатное дело с
питерским бизнесменом, и хорошо было бы, если бы на первых порах Витя нос в
ту тему не засунул... Пусть бы он отвлекся на кого-нибудь... Хотя бы вот на
этого Серегина... интересно, что он все-таки знает? Что сказал ему Барон?
Узнать-то можно... Резо этому мальчику язык быстро расплетет... Но тогда
потом журналиста мочить придется - не отпускать же инвалида... Стоит ли его
секрет таких трудов? Что интересного мог сказать ему умирающий старик?
Какой-нибудь косяк на Витьку повесил, наверное, да
Косяк - поступок, дискредитирующий того, кто его совершил (жарг.).
Попросил место тайничка своего бабе передать... Что там быть может, в
таком тайничке? Так, пыль и плесень... Зачем же тогда Витька за парнем
гоняется? Да хотя бы и от азарта... Антибиотик всегда был азартным и
заводным. Гурген даже удивлялся время от времени - откуда у русского такой
темперамент?..
Гурген потер нос - нужно было принимать решение. Журналист на диване
затих - дошло до него видимо, на каком тонком волоске его жизнь висит... И
снова вдруг вспомнился Гургену воркутинский лагерь, молодые глаза Юрки
Барона и штабель бревен, которые вполне могли его, Гиви, похоронить...
- Я абязан был Барону, да... Он был мужчына... Ты мынэ правду нэ
сказал... Нэ нада... Я тыбэ атпус-каю... Рады памяты Юрки... Долгы платыт
надо... Ны-кто сказать не может, что Гурген долг не платыт...
- Вас зовут Гурген? - переспросил Обнорский. Но кавказец не удостоил его
ответом, он помолчал и продолжил:
- Мынэ от тебэ нычего нэ нада... Луды далжны друг другу памагат... Так?
Если мынэ помощь нужна будэт - ты мнэ тоже поможыш?
Гурген, улыбаясь, смотрел на растерявшегося Серегина. Журналист
неуверенно кивнул:
- Помогу, конечно... Только в чем?
- Нэ важно, - махнул рукой Гурген. - Пока нэ важно...
Он что-то гортанно крикнул, и появился Резо. Гурген показал на Андрея
пальцем и произнес несколько грузинских фраз. Резо кивнул, взял Обнорского
за плечо, легко поднял с дивана и подтянул к двери в кухню. Андрей успел
обернуться через плечо - лысый кавказец входил в комнату Шварца.
Вихренко сидел на своей кровати точно в такой же позе, что и Обнорский
некоторое время назад. Различие было только одно - на правой скуле Сергея
красовался впечатляющий кровоподтек. Гурген посмотрел на парня, улыбнулся
тонкими губами:
- Ты... Ты пачиму нэ сказал шефу, что журналист здэс? Тэбе гаварыли...
Шварц дернул скованными руками и глухо ответил:
- Андрей мой друг...
- И многа у тэбя... друзэй?
- Друзей много не бывает...
Вихренко опустил голову и сжал зубы, пытаясь унять противную дрожь.
Гурген долго смотрел на него молча, потом сказал:
- Харашо... Сэгодня ты втарой раз радылся... Помни, кто тэбе жизнь
надарил... Паедыщ с ним в Питер... Вырнешься - расскажыш все мыне... Убегать
не пробуй... Найдем... Понял?
- Понял, - тихо ответил Сергей, и Гурген кивком велел стерегущему снять с
парня наручники...
Через пять минут ребята остались в квартире одни. Они сидели на кухне и
долго молчали, растирая затекшие от браслетов запястья и дымя сигаретами...
Наконец Вихренко сказал:
- Этот... лысый... Он велел все рассказать ему, когда я вернусь в
Москву... Кто он такой, а, Палестинец? Крутой папа...
Обнорский пожал плечами:
- Его вроде Гургеном зовут?
- Гурген?! - Шварц присвистнул. - Если это тот Гурген, про которого я
слышал... Да, Андрюха, серьезные у тебя запутки... Гурген пол-Москвы
контролирует... Я охуеваю с тебя, старый...
- Ничего, - упрямо сжал губы Серегин. - Нам бы только до субботы
дотянуть... А там тебе ничего специально Гургену рассказывать не надо
будет... Он сам все узнает из средств массовой информации... Сергей
удивленно посмотрел на него, но Андрей лишь махнул рукой.
- Потом, потом... Все потом... Давай-ка собираться потихоньку... Все
равно заснуть уже не сможем...
Они по очереди сходили в душ, привели в порядок квартиру, позавтракали, а
потом Андрей сказал, что хочет поехать на Домодедовское кладбище. Шварц
кивнул, они договорились встретиться в десять тридцать на Лениградском
вокзале у бюста Ленина - нужно было успеть взять билеты на Питер, и, кроме
того, Обнорский хотел еще позвонить Ирине Васильевне на работу...
У могилы Ильи Андрей успел только выкурить сигарету - больше времени не
было. Могила, несмотря на новую ограду и хорошую мраморную плиту, вид имела
неухоженный, видимо, никто сюда не приходил... Андрей вздохнул,
перекрестился и пошел прочь...
На встречу Шварц не опоздал - в его конторе никаких проблем не возникло,
ему легко дали неделю отгулов, шеф, бывший полковник милиции Селиверстов,
выписал Вихренко липовую командировку в Питер, выдал проездные. Ствол Сергей
взял сам, благо у него имелся подписанный в Министерстве внутренних дел
документ, разрешающий постоянное ношение оружия. В то время получить в
Москве такую ксиву не составляло особых проблем.
...Ирине Васильевне дозвониться так и не удалось, и ребята погрузились в
поезд буквально за пять минут до отхода. Андрей нервничал, но успокаивал
себя тем, что позвонит Гордеевой домой вечером, уже из Питера... Собственно,
так ведь и договаривались...
В креслах дневного поезда ребят, почти не спавших ночью, сморил сон,
поэтому дорога до Питера не показалась долгой...
Около девяти вечера Андрей уже набирал домашний номер Ирины Васильевны,
стоя в будке телефона-автомата у Московского вокзала:
- Алло? Ирина Васильевна, это Серегин... У вас все в порядке? Слава
Богу... Я звонил вам после одиннадцати на работу, но поймать не смог... Нет,
все нормально... Так, Ирина Васильевна, слушайте меня внимательно: сейчас к
вам подъедет один парень, это мой друг... Зовут его Сергеем, у него короткая
стрижка и на правой скуле ссадина... Сережа нам поможет в наших завтрашних
делах... Нет, я буду ночевать в другом месте... Да, а Сергей у вас... А
утром вы с ним вместе поедете в Сосново... Да, на дачу к вам... Там ждите
меня... Я доеду самостоятельно... Да, чтобы к вам лишнего внимания не
привлекать... Да... Ну а потом как договаривались... Берем все что нужно и в
город... Да." Завтра выходной, но своих коллег я гобрать смогу, было бы что
им показать... Хорошо... Хорошо... Ну все, до встречи... Сережа едет к
вам... Андрей повесил трубку, вышел из будки и кивнул Шварцу:
- Все в порядке, езжай к Гьрдеевой, а утром со-сранья с ней вместе в
Сосново, на дачу... Ты там осторожнее... Мало ли что... Ты поглядывай...
Вихренко, которого Обнорский все же в поезде посвятил вкратце в историю
похищенной из Эрмитажа "Эгины", кивнул и легко похлопал себя по левому боку:
- Не бзди, все будет ништяк!
- Сплюнь! - испуганно посоветовал Серегин. Шварц улыбнулся и трижды
сплюнул через плечо... Они вместе спустились в метро - им нужно было на одну
и ту же ветку, только Андрей выходил на "финляндском вокзале", а Шварцу
предстояло ехать до "Площади Мужества"...
Выйдя из вагона, Обнорский помахал Сергею рукой - тот улыбнулся в ответ,
двери закрылись, и электропоезд с гулом втянулся в тоннель. Андрей пошел к
эскалатору, не понимая, почему у него так защемило сердце от прощальной
улыбки Шварца...
Он шел к Лиде Поспеловой и готовился к тому, что она не пустит его в свою
квартиру. Как ни крути, а он обманул ее, сбежав в Москву...
Лида открыла дверь сразу после звонка, будто специально ждала в прихожей.
- Ты?
- Я.
Обнорский шагнул в квартиру и попытался обнять женщину, но она вырвалась
из его рук, отскочив к кухне.
- Ты... Как ты мог? Я не знала, что и думать!
- Лида... - Андрей закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной. -
Завтра ты все поймешь. Уже все... Я нашел того человека, которого искал.
Подожди немного... Всего несколько часов осталось... Меня ищут?
Поспелова смотрела на него с каким-то непонятным выражением а глазах,
тяжело дышала и теребила узенький поясок халатика.
- Ты... Что ты со мной делаешь? Воронцовой <Имеется в виду история
старшего следователя по особо важным делам прокуратуры Ленинграда Натальи
Воронцовой и ее подследственного Сергея Мадуева, которому Воронцова передала
в камеру наган для реализации плана побега. Мадуев, по кличке Червонец,
убежать из Крестов не сумел. Воронцова была изобличена и осуждена. Подробнее
эта невыдуманная история рассказывается в книге "Бандитский Петербург"
(глава "Червонец").> из меня не получится, я тебе сразу говорю!
- Лидушка... - вымученно улыбнулся Обнорский. - Так ведь и я не
Червонец... Ну что ты? Скажи - меня ищут?
Поспелова долго не отвечала, потом тяжело вздохнула и покачала головой.
- Не знаю... Сторожевики вроде бы на тебя не ставили. Но мне звонили из
ОРБ, просили повестку тебе по месту жительства направить... На допрос тебя
вызвать... С предупреждением об ответственности в случае неявки... У них к
тебе, как там выразились, оперативный интерес имеется... Господи... Я же не
имею права тебе это говорить!
Поспелова закрыла лицо руками, а Обнорский жестко спросил:
- Кто звонил? Колбасов?
Лида молча кивнула. Андрей усмехнулся.
- Ничего... Завтра все закончится... Должен же у всей этой истории с
живописью конец быть. Завтра-Завтра, Лида, у меня будет большая
пресс-конференция... И ты все поймешь... А сейчас - прости меня за наглость,
но я очень хочу есть. И еще я хочу спать. С тобой.
Поспелова покраснела, отвернулась и пошла готовить. Андрею на скорую руку
что-нибудь поесть. Обнорский разулся, снял куртку и, зайдя в кухню, сел за
стол. Он очень устал, глаза закрывались сами собой, он прижался затылком к
стене и то ли прошептал, то ли подумал: "Завтра... Завтра все должно
кончиться..."
Бывший подполковник КГБ, которого лишь немногие люди в окружении
Антибиотика знали как "начальника контрразведки", тоже надеялся, что вся
история с "Эгиной" закончится в субботу. Но его надежда базировалась,
естественно, на совершенно других, нежели у Обнорского, соображениях...
Дело в том, что Череп, помимо прочих весьма ценимых Антибиотиком
достоинств, обладал невероятной интуицией и острым аналитическим умом. Когда
произошло убийство Лебедевой, он, пожалуй, был единственным из команды
Виктора Палыча, кто заподозрил, что в данном случае имела место быть "ошибка
в объекте" и именно из-за этого замученная женщина не выдала никакой
информации о картине... Сомнениями своими Череп делиться ни с кем не стал -
сказалась комитетская школа, приучившая его не торопиться с выводами и уж
тем более с докладами начальству по поводу имеющихся мнений... Бывший
комитетчик взялся еще раз за исходные, базовые данные о гипотетической жене
Барона - те самые, которые запомнил и передал Ващанову Колбасов. Если
отбросить всю шелуху, позиций было только две - женщину зовут Ириной и по
профессии она искусствовед. Подумав, Череп вычислил третью примету -
Обнорский пошел после похорон Барона не куда-то, а в Эрмитаж... И вышел там
на Лебедеву... Может быть, журналист сам ошибся?. Ирина, искусствовед,
Эрмитаж... Но почему именно Лебедева?.. На всякий случай Череп решил
проверить всех Ирин-искусствоведов во всех крупнейших музеях города. Таких
женщин оказалось несколько десятков, а если быть точным - сорок три
"единицы". Проверить нужно было каждую, но экс-подполковника не путала
кропотливая работа. Несколько дней он потратил на получение фотографий и
объективок на женщин, и тут ему просто повезло. Повезло? Но удача, как
известно, приходит к тем, кто ее добивается...
На похоронах Барона велась скрытая видеозапись всех, кто пришел на могилу
Михеева. Потом по-Павщие в кадр делились на категории и отрабатывались -
сначала методом исключения, потом путем установки личности... Нескольких
отфиксированных человек идентифицировать не удалось. Одной из таких
отфиксированных, но не установленных и oказалась Ирина Васильевна Гордеева,
сотрудница Эрмитажа, - она попала в объектив, хотя непосредственно к могиле
не приближалась... Череп даже просматривая видеозапись буквально по кадрику,
посчитал ее случайной фигурой, но профессионально запомнил лицо...
Экс-комитетчик доверял своей интуиции и поэтому, сличая изображение
женщины на кладбище и фотографию из личного дела Гордеевой, понял, что попал
в точку... Но и после этого открытия не стал он спешить с докладом
Антибиотику. Вместо этого он поставил квартиру Ирины Васильевны на
"технический контроль", но, к его сожалению, сама Гордеева находилась в
Москве в командировке... В пятницу она вернулась, и Череп подогнал к ее дому
еще и пару человек для наружного наблюдения, приказав немедленно сообщить
ему, если будет что-то интересное... Бывший чекист не хотел рисковать, ему
нужен был верняк, Палыч прав - слишком много проколов в последние месяцы, а
все из-за того, что жалели время на более тщательное изучение объектов... В
десять вечера в пятницу на Черепа свалилась убойная информация - Гордеевой
звонил некий вернувшийся из Москвы парень, который направил к женщине своего
дружка и договаривался о поездке на следующий день к ней на дачу в Сосново,
чтобы чго-то там забрать... Так вот, этот звонивший представился
Серегиным...
В таком раскладе уже никакими совпадениями не пахло. Череп немедленно
попытался связаться с Антибиотиком, но поймать Виктора Палыча ему не удалось
- старик как раз собирался съездить на уик-энд в Финляндию, видимо, его
машина уже вышла за пределы радиуса действия радиотелефона... Надо было
действовать самому. Тщательно все взвесив, Череп решил, во-первых,
сформировать бригаду из четырех-пяти человек и сориентировать их на захват
"Эгины"
Ликвидацию Гордеевой, Серегина и неизвестного Сережи, а во-вторых -
срочно связаться с Ващано-вым и напрячь его на оперативное прикрытие в
случае возникновения каких-либо осложнений. В свое время Виктор Палыч
показывал Черепа и Ващанова друг другу, но они никогда не контачили
напрямую, поэтому на уговоры Геннадия Петровича ушло много времени:
действующий подполковник в отличие от бывшего трясся, как осиновый лист,
боялся подставы и провокаций и вообще показался экс-комитетчику очень...
э... э... неадекватным. Однако положительный результат все же был достигнут:
Череп с Ващановым простились в 23.00 во дворике дома Геннадия Петровича -
Ващанов согласился беседовать только на улице.
Формирование группы сопровождения и захвата тоже не обошлось без проблем.
Как назло, Череп сам разрешил оттянуться пару дней самым своим проверенным
бойцам. Они ведь тоже должны были иногда отдыхать по-людски. Антибиотик,
кстати, не раз повторял: "Людей беречь надо, к живому человеку запчастей не
купишь". Братки попадали в норы, не забыв отключить радиотелефоны. В
результате акцию пришлось поручать группе некоего Ганса - это был далеко не
лучший вариант, но за отсутствием гербовой пишут, как известно, на
простой...
Ганса Череп инструктировал лично и отдельно от его людей. Инструкции были
просты: принять утром в субботу от бригады наружного наблюдения два объекта
- мужчину и женщину; сопроводить их (видимо, на электричке) до дачи женщины
(точное местонахождение дачи неизвестно, предположительно - поселок
Сосново), там дождаться, пока к ним присоединится второй мужчина, журналист
по фамилии Серегин, и произвести захват всех троих. Далее: мужчин
ликвидировать, женщину допросить на предмет выдачи картины под названием
"Эгина"...
По уму, конечно, нужно было бы дать этим троим возможность взять картину
из тайника и выйти с нею из дома и только тогда брать их, но... Субботний
день, народ на улице... Да и Ганс этот - не высшего класса профи... Вечная
беда с исполнителями - толковый исполнитель, кстати говоря, ценен иногда не
меньше аналитика. Классных профессионалов по грязной работе не так уж и
много...
После обнаружения "Эгины" Ганс должен был немедленно отзвониться на
радиотелефон Черепа и ждать его прибытия...
Своих людей Гансу предстояло собрать и проинструктировать самому, без
посвящения их в подробности предстоящей акции. После инструктажа распускать
людей по домам Череп запретил. Ганс заверил бывшего комитетчика в том, что
все понял, и начал вызванивать своих бойцов... Казалось, Череп предусмотрел
все и спланировал операцию правильно, естественно, с учетом реальных
возможностей. Однако в России, как известно, вообще трудно что-либо
планировать - слишком много проявляется на этапе претворения плана в жизнь
неучтенных факторов. Таких, которые и предугадать невозможно...
В данном конкретном случае таким фактором стало наличие в группе Ганса
парня, являвшегося агентом оперуполномоченного ОРБ Степана Маркова... Агент
этот трудился под псевдонимом Котов, но в жизни он носил, конечно, совсем
другую фамилию... Этот Котов начал работать на Маркова относительно недавно
- всего лишь месяц назад, а к группе Ганса он примкнул месяцем раньше...
Крови на парне еще не было, поэтому Степа надеялся с его помощью окучить со
временем всю бригаду... Однако вышло по-другому...
В ночь с пятницы на субботу Котов позвонил на связной телефон и оставил
убойную информацию для Степы - вся группа Ганса отправляется утром куда-то в
пригород, предположительно в Сосново, для участия в какой-то разборке. В
этой разборке Гансу и его людям следовало замочить какую-то бабу, ее мужика
и еще какого-то парня - журналиста Серегу - бывшего то ли афганца, то ли
африканца... Этот Серега к месту разборки должен будет подъехать отдельно,
потому что он якобы в бегах, ищут его и менты, и деловые. Второй возможности
перезвонить у Котова не будет, так как Ганс всю группу собирается держать у
себя на глазах на какой-то хате, адреса которой Котов не знает...
Поскольку Марков не давал агенту номера своего домашнего телефона, то и
всю информацию получил в пересказе связника - отставного подполковника
милиций, чей телефон Степа давал на случай экстренной связи. Вот и выпал
такой случай, да Котова уже не достать и не расспросить подробнее...
Проклиная все на свете, Марков позвонил домой Кудасову, поднял его с
постели и коротко изложил суть проблемы. Никита Никитич только крякнул и
сказал Степе:
- Подъезжай на базу, помозгуем...
...Ирина Васильевна и Шварц поднялись в субботу в шесть утра, а уже в
семь вышли из дома. Они решили ехать до Соснова электричкой от Финляндского
вокзала, поэтому, пройдя метров триста от дома Гор-деевой, спустились в
метро на станции "Площадь Мужества".
Ирина Васильевна любила ездить в метро. Раньше любила. Потому что именно
в метро познакомилась с Юрием Александровичем, с Юрочкой... Было это в 1973
году, в октябре... Ира Гордеева, аспирантка-заочница Академии художеств,
возвращалась домой после дня, проведенного в Публичке. Пересаживаясь с одной
ветки метро на другую на станции "Площадь Восстания", она заметила ревущего
на лавке мальчишку лет шести.
- Что с тобой, маленький? - подошла к малышу Ира.
- По-ооте-е-ряллся!.. - И кроха зарыдал еще громче...
Из путаного рассказа мальчугана выяснилось, что он с родителями
возвращался домой после дня рождения дяди Паши, где папа с мамой, видать,
хорошо выпили. В вагоне метро мальчик (его звали Толей) заснул, а родители,
наверное, вышли, забыв его в вагоне... Проснувшись и увидев, что папы с
мамой рядом нет, Толя испугался и выскочил на первой же станции...
У Иры сжалось сердце.
- Ничего... Найдем мы твою маму... Она достала из сумочки платок и стала
вытирать мокрые щеки малыша... Ира очень любила детей. Даже "очень" совсем
не то слово... В студенческие годы она сама могла стать мамой, но... Парень,
которого она любила и который говорил ей слова любви, отказался жениться,
узнав, что Ира беременна... И она сделала аборт. Операция прошла неудачно...
Как потом Ира казнила себя за то, что не оставила ребенка... Нерастраченную
материнскую нежность она лишь изредка могла дарить чужим детям...
- У маленькой мамы большие проблемы? - раздался над нею с мальчиком
веселый, чуть глуховатый голос.
Ира подняла глаза - перед ней стоял симпатичный сухощавый мужчина
интеллигентного вида, в светлом плаще, в костюме, при галстуке. Незнакомец
улыбался, но не насмешливо, а скорее с сочувствием.
- Могу я чем-то помочь?
- Не знаю, - пожала плечами Ира. - Тут такая история - малыша родители
потеряли...
- Как потеряли? - удивился незнакомец.
- Да вот, оказывается, и такое случается... Она пересказала мужчине всю
короткую историю мальчика Толи, и человек в плаще только головой покачал.
- Понятно... Не плачь, Толя, это у тебя не горе, а горюшко... Тут мы
поможем... М-да... Горе-то у тебя в другом... Ладно, пойдем-ка, друг, в
пикет милиции. Там тебя уже ждут, наверное...
Мужчина легко подхватил Толю на руки и зашагал к эскалатору. Ира пошла за
ним... По дороге к пикету незнакомец представился, звали его Юрием
Александровичем, а работал он геофизиком в одном закрытом НИИ... В милиции
все вышло так, как и предсказывал Юрий Александрович, - информацию о
потерявшемся мальчике уже передали по всем линиям метро, протрезвевшие
родители ждали своего сына на станции "Пушкинская". Новый знакомый предложил
Ире проводить ее до дома, она согласилась... На следующий день они
встретились снова и долго гуляли по Васильевскому острову - Юрий
Александрович хорошо знал русскую классическую литературу, читал наизусть
стихи Есенина, Блока, Некрасова... Что особенно удивило Иру - он неплохо
разбирался в живописи, особенно в западноевропейской... Его родители умерли
перед войной, и вырос Юрий Александрович в детском доме - это обстоятельство
еще больше тронуло Ирину Васильевну, потому что через детдом пришлось пройти
и ей... В сорок четвертом году ее отец погиб на Белорусском фронте, а маму
убили в сорок девятом уличные грабители: она отказалась снять с себя сережки
и колечко - подарок мужа...
В детском доме, правда, Ира прожила недолго, всего два года... Но именно
там она пристрастилась к чтению - библиотека в казенном заведении была, как
ни странно, хорошая, многие книги остались еще от собрания графа Костецкого,
в чьем бывшем имении и располагался детдом... Особенно нравилось маленькой
Ирочке читать книги по истории живописи... Погружаясь в чтение, девочка
уходила в другой мир - прекрасный и чистый, как мечты ребенка... "Это от
Бога - уметь читать", - говаривала учительница литературы Екатерина
Николаевна, очень любившая девочку.
В пятьдесят втором году в детдоме случилась беда - к детишкам стал
наведываться местный партийный босс Матвей Семенович, усиленно
интересовавшийся девочками постарше... Однажды Матвей Семенович подловил
тринадцатилетнюю Ирочку и стал грубо тискать ее едва наметившуюся грудь...
Девочка еле сумела вырваться и убежать, и в тот же вечер она рассказала все
Екатерине Николаевне. Возмущенная учительница литературы отправилась к
Директору детского дома, а через два дня за ней приехали два угрюмых
милиционера... Екатерина Николаевна исчезла из Ириной жизни. А еще через три
дня Гордеева сбежала из детдома... Она ушла тайком и отправилась в
находившийся под Ленинградом поселок Сосново, где жила ее тетка, двоюродная
сестра отца...
Тетка держала двух свиней, гусей и кур и, в общем, не бедствовала, но
особой щедростью не отличалась - сироту она приняла, но поставила условие:
работать, работать и работать... Так прошло еще четыре года, а потом Ира
уехала в Ленинград, где поступила сначала на библиотечный факультет
Института культуры, а потом, через два года, сдала экзамены в Академию
художеств, на искусствоведческий...
Шесть лет она прожила в общежитиях, бедствуя, как церковная мышь, одни
глазищи у нее и остались от недоедания, но училась Ирочка отлично.
Когда она уже заканчивала пятый курс, умерла тетка в Соснове, неожиданно
оставив двоюродной племяннице дом и все хозяйство... Живность и скотину Ира
раздала соседям, а в Сосново наведывалась редко - в основном летом... В
Питере у нее сначала появилась комната в общежитии, а потом, когда она уже
работала в Эрмитаже, ей выделили квартиру... Но это было уже после того, как
она познакомилась с Юрой... Он долго обманывал ее, выдавая себя за
геофизика... Ира чувствовала, что Юрий Александрович чего-то недоговаривает,
переживала, мучилась... Иногда он исчезал надолго, говорил, что уезжает в
экспедиции, потом снова появлялся... И встречался с ней все время тайно,
объясняя это секретностью своей работы... Однажды она не выдержала,
заплакала, попросила рассказать все как есть, объяснить, почему он выдает
себя не за того, кем является на самом деле... Юрий Александрович долго
молчал, а потом начал рассказывать... Он говорил долго - вечер и целую ночь,
только тогда она и поняла, какая страшная у него была жизнь... Была? Нет, он
не бросил свое ремесло ради нее, говорил, что экспроприировать богатых
жуликов - его призвание... Ира плакала, несколько раз даже пыталась порвать
с ним, но... Всегда приходил день, когда он снова появлялся в ее жизни...
Любила она его? Конечно, любила... Вопреки всему - страшась и стыдясь
своей любви...
Когда он сел в семьдесят восьмом, она попыталась освободиться от своего
чувства, перешибить его связью с одним приличным человеком - профессором из
университета. Не вышло ничего. Вор Юрка Барон казался ей умнее,
интеллигентнее и тоньше профессора истории. А еще - честнее и
мужественнее... Это было настоящим безумием. И когда Юрий Александрович
вернулся из Коми АССР, она больше не пыталась прогнать его из своей жизни...
Может быть, все бы у них и сложилось по-другому, если бы появились дети...
Но детей у Ирины Васильевны быть не могло... Так они и жили - вроде вместе,
но одновременно и порознь, потому что Барон не впускал ее до конца в свою
жизнь - слишком там много было такого, от чего он хотел уберечь Ирину
Васильевну... Втайне она даже желала, чтобы он поскорее состарился, чтобы
захотел наконец угомониться и хоть немного пожить спокойно... Не
сложилось... Весной девяносто второго он снова исчез и появился только в
сентябре - неузнаваемо изменившийся, больной... Тогда и принес Юрий
Александрович с собой эту проклятую картину... Через несколько дней он снова
ушел - говорил, что ненадолго, на несколько недель, а оказалось, что
навсегда...
...Спускаясь вместе со странным парнем по имени Сережа на станцию метро
"Площадь Мужества", Ирина Васильевна не замечала, что по ее щекам бегут
слезы... Юра очень любил ездить в метро. Почему? Это Гордеева поняла только
недавно, посмотрев какой-то фильм про разведчиков... В метро легче было
заметать следы и уходить от наблюдения...
Шварц заметил, что с его подопечной творится что-то неладное, и
немедленно начал ее утешать и отвлекать от мрачных мыслей разными смешными и
грустными переводческими байками. Он болтал без умолку до самой посадки в
электричку, поэтому не обратил внимания на двух словно приклеившихся к ним с
Гордеевой парней. Эти парни сели в тот же вагон электрички, один из них
время от времени выходил в тамбур якобы покурить, а на самом деле доставал
там трубку радиотелефона и что-то шептал в нее...
Дом Ирины Васильевны в Соснове находился на самой окраине поселка.
Соседние дома несколько лет назад купили горожане для своих дачных нужд.
Новые соседи наведывались в Сосново в основном только в дачный сезон, а с
конца октября избы пустовали до следующей весны...
Гордеева с Вихренко вошли в дом, так и не заметив за собой слежку. Парни
из электрички, проводив их взглядами, прошлись по улочке, оценивая
обстановку, доложились по радиотелефону. Минуг через десять к ним подъехала
раздолбанная синяя "девятка", из которой вышли Ганс и еще один парень - как
раз тот самый, который числился в картотеке ОРБ под псевдонимом Котов...
После короткого совещания Ганс приказал одному из прибывших на электричке
отогнать машину подальше, а оставшимся показал на двор пустого дома,
примыкавший к участку Гор-деевой...
Они прождали в засаде около часа - Серегин не появился. Тогда Ганс,
нервничая, связался с Черепом и получил условный сигнал на начало активных
действий. Дальнейшее ожидание было слишком рискованным...
Никита Кудасов и Степа Марков мерзли, прохаживаясь перед перроном
Финляндского вокзала. Степа совсем задубел, потому что "гулять" они начали с
семи утра...
Ночью, встретившись с Кудасовым на базе (так они называли свой кабинет на
Литейном, 4), Марков рассказал начальнику пятнадцатого отдела об информации,
которую передал Котов. По Степиным предположениям, журналистом Серегой,
которого собирались мочить в пригороде, предположительно где-то под
Сосновом, был не кто иной, как Серегин-Обнорский... Правда, это было всего
лишь предположением... Марков с Кудасовым не поленились съездить к
Обнорскому домой - там, естественно, никто не открыл... Они вернулись на
базу и проанализировали ситуацию еще раз: исходных данных для четкого
оперативного вмешательства в намечающуюся разборку было явно недостаточно...
В конце концов, Котов мог и не о Серегине говорить... Но некоторые
совпадения настораживали... Почему агент сказал, что журналист Серега бегает
и от ментов, и от деловых? Несколько дней назад стало известно об убийстве
бывшего капитана спецслужбы Евгения Кондрашова. Труп обнаружил, кстати,
Володя Колбасов, опер из тринадцатого отдела, проводивший плановое
мероприятие со спецгруппой ОМОНа на улице Матросова... Этим убийством отдел
Кудасова напрямую не занимался, но, учитывая, что покойный имел тесные связи
с Обнорским, Никита Никитич поручил Маркову найти журналиста и побеседовать
с ним. Однако найти Серегина не удалось - на его работе отвечали, что он
уехал на несколько дней в Одессу, эту же информацию подтвердила и мать
Обнорского, к которой Марков специально заезжал. Она же, кстати, волнуясь,
сообщила Степе, что по поводу Андрея к ней уже приходили из милиции.
Маленькая худенькая женщина все пыталась добиться от Маркова объяснений: что
случилось, что происходит? Но Степа и сам не понимал ничего толком, только
интуиция подсказывала ему, что Обнорский, судя по всему, влетел в какую-то
серьезную запутку... И какие такие "сотрудники милиции" им уже
интересовались? На работе Степа проверил на всякий случай - в официальном
розыске Андрей не числился...
В ночь с пятницы на субботу, точнее - уже ранним утром субботы, Кудасов и
Марков в кабинете пятнадцатого отдела думали, что делать с полученной от
Котова информацией. В результате они решили сориентировать посты ГАИ на
выездах из города на задержание машины Обнорского, если таковая появится, а
сами - сами отправились на Финляндский вокзал. Они хотели попытаться
перехватить Серегина там, если он решит уезжать из города электричкой:
поскольку Котов сообщил, что парень бегает, то он мог поостеречься ехать на
своей машине... Еще двух оперативников, знавших Обнорского в лицо, Кудасов
безжалостно лишил сладкого субботнего сна и отправил на платформу Девяткино
- Андрей мог стартовать и оттуда... В их плане было много дыр, но ничего
лучшего придумать они не могли, поэтому и мерзли на вокзале...
Даже промозглой поздней осенью многие горожане рвутся из Питера за город,
чтобы хотя бы пару деньков подышать свежим воздухом, отдохнуть от городской
суеты и шума. Субботним утром Финляндский вокзал напоминает растревоженный
муравейник вне зависимости от времени года - к перронам шагают рыбаки и
огородники, старушки с тележками, начинающие художники с мольбертами и
эстеты-алкаши с полными сумками выпивки. Отцы семейства волокут в электрички
не проснувшихся еще толком детишек, в зале ожидания тусуются бомжи. В общем,
вокзал живет полнокровной жизнью, провожая и встречая представителей чуть ли
не всех слоев Петербурга... Впрочем, нет, конечно, не всех слоев - бандиты,
новые русские коммерсанты и чиновники предпочитают передвигаться на
комфортабельных автомобилях - ну и... доброго, как говорится, им пути...
Автомашины-то, между прочим, улетают в кювет с трассы намного чаще, чем
электрички сходят с рельсов...
Шел уже десятый час, а никаких результатов дежурство Маркова и Кудасова
не давало. Андрея не было. Он либо вообще не появлялся на вокзале, либо...
Либо они упустили его в людской толчее...
В половине десятого Марков подошел к Кудасову и вопросительно вскинул
брови. Степа откровенно дрожал и чуть ли не засыпал на ходу. Никита Никитич
предусмотрительно оделся потеплее, но бесплодное ожидание и его здорово
вымотало.
- Когда следующие электрички? - сипло спросил Кудасов.
- В 9.40, 10.08 и 10.34, - так же сипло ответил Марков.
- Ждем до десяти тридцати четырех и уходим, решил начальник пятнадцатого
отдела, и они снова пазошлись со Степой в разные концы предперронной
площадки. - .Стрелки часов двигались к десяти, когда Марков заметил знакомую
сутуловатую фигуру в зеленой куртке - Обнорский бежал к электричке, лавируя
в потоке людей. Он бежал и матерился, потому что опаздывал - утром он просто
не услышал звонка будильника, видимо, простуда еще не вышла из него
окончательно... Ну и опять же ночь с Лидой Поспеловой прошла бурно,
выяснение отношений сменялось поцелуями, поцелуи - криками и упреками...
Угомонились поздно, а будильник у Лиды был старенький...
Марков шагнул ближе к Кудасову и показал глазами на Обнорского. Никита
Никитич кивнул: вижу, мол, вижу...
Андрей так и не успел добежать до поезда - оэр-бэшники взяли его в
коробочку перед самым перроном. Серегин дернулся было, сгруппировался для
броска, но, узнав Маркова с Кудасовым, как-то обмяк...
Никита Никитич плотно взял журналиста за левый локоть и тихо, но очень
убедительно сказал:
- Андрей Викторович, есть необходимость с вами побеседовать, пройдемте...
- А в чем дело?! - вскинул подбородок Серегин. - У меня билет... Я
опаздываю... Давайте как-нибудь в другой раз поговорим... Если хотите -
можно даже сегодня во второй половине дня... А сейчас я опаздываю...
- Мы знаем, что вы спешите. - Лицо Кудасова было абсолютно непроницаемым.
- И тем не менее... Пройдемте...
- На каком основании? Локоть отпустите! Я же сказал, что опаздываю!
- Если тебя интересуют основания, - вмешался в разговор Марков, - то
сотрудники милиции имеют право задержать любого гражданина на предмет
установления его личности...
- Ну да, - усмехнулся Серегин. - А то вы меня не знаете...
- Степан! - укоризненно качнул головой Никита Никитич и вновь обратился к
Андрею:
- Поверьте, сейчас вы только отнимаете время и у нас, и у себя...
- Понятно, - вздохнул Обнорский. - Раньше сядешь - раньше выйдешь...
- Зачем же так? - улыбнулся Кудасов. - Мы хотим просто поговорить... Это,
кстати, в ваших же интересах...
Серегин пожал плечами - спорить было бесполезно, эти двое вцепились в
него, как клещи... Неужели провал? ОРБ все-таки вычислило его...
Они прошли в помещение дежурной части линейного отдела внутренних дел на
станции Санкт-Петербург - Финляндский вокзал. Кудасов показал дежурному
удостоверение, попросил предоставить кабинет. Оробевший дежурный мигом
вызвонил одного из оперов, и через пару минут Обнорский, Марков и Никита
Никитич уже сидели в маленькой казенной комнатушке.
- Курить-то можно? - мрачно спросил Обнорский, глядя в стену.
- Пожалуйста, - подвинул ему пепельницу Кудасов. - Вы, наверное, удивлены
нашей сегодняшней встречей?
Андрей закурил и хмыкнул, пряча глаза в облаке сигаретного дыма.
- Я в последнее время уже как-то отвык удивляться...
- Почему?
- Да какая разница почему?! - В голосе Серегина прорвалось откровенное
раздражение. - Могу я узнать причину задержания?!
- Андрей Викторович, - засопел Кудасов, разгоняя дым рукой, - куда вы
собирались ехать?
"Неужели знают?! Откуда? Как?" Андрей перевел взгляд с Никиты Никитича на
Маркова и ухмыльнулся:
- Прогуляться хотел в выходной день...
- По лесочку за грибами? - с иронией подхватил Степа.
- Нет, - безмятежно ответил Обнорский. - Просто решил погулять...
Воздухом подышать...
- Мы полагаем, вы собрались ехать до Сосново? - с нажимом спросил
Кудасов.
Андрей еле заметно вздрогнул, но снова улыбнулся:
- Сосново? С чего вы взяли? У меня определенной цели не было, я сам не
знал, на какой станции сойду...
- Андрей Викторович, - Никита Никитич потер воспаленные красные глаза, -
у нас нет времени для шуток... С кем вы должны были встречаться в Соснове?
- Я? В Соснове? Да ни с кем я встречаться не собирался, говорю же -
погулять хотел, природой полюбоваться...
- Ну да, - кивнул Степа. - Ты, наверное, морж, любишь прогулки под
холодным дождем по берегу озера...
- Свежий воздух полезен для здоровья, - хрипло сказал Андрей и
закашлялся.
- Оно и видно, - кивнул Кудасов. В кабинете повисла тягостная пауза,
потом Никита Никитич вздохнул и сказал:
- Послушайте... Ваше положение представляется нам достаточно опасным...
- Да? Чем же? Боитесь, что я простужусь? Кудасов пропустил сарказм Андрея
мимо ушей и продолжил:
- У нас есть информация... С вами кто-то хочет разобраться... Возможен
самый негативный исход... Вы понимаете меня?
- Разобраться... - протянул Обнорский и откровенно усмехнулся. - Вот оно
как... А за что, собственно, со мной разбираться?
Прищурив глаза, он внимательно смотрел то на Маркова, то на Кудасова и не
верил ни тому, ни другому... Почему он должен был им верить? Потому что они
в ОРБ служат - вместе с Вовой Колбасовым? Под началом подполковника
Ващанова...
- Андрей Викторович, - Кудасов доброжелательно улыбнулся, - мы ведь хотим
вам помочь... Давайте поговорим серьезно и откровенно...
- Давайте, - с готовностью кивнул Серегин - только о чем?
- Что ты придуриваешься?! - не выдержал Марков. - Ты что, не веришь нам?
Мы тебя тут, между прочим, с семи утра ждем.
- Степа-ан... - прогудел Никита Никитич, а Обнорский улыбнулся:
- Вот в это я как раз верю...
Кудасов чуть подался к Андрею и сухо спросил:
- Вы можете сказать что-либо по факту убийства бывшего капитана милиции
Евгения Кондрашова? По-моему, вы приятельствовали...
- Женя убит?!
Серегин и сам почувствовал фальшивость своего возгласа. Он вытащил из
пачки еще одну сигарету, выгадывая время, медленно закурил и отрешенно
подумал: "Надо соскакивать... Уходить надо... Иначе - камера... Или даже
что-нибудь похуже... Но как они узнали? Как?.."
Получив от Черепа отмашку на начало активных действий, Ганс, однако,
торопиться не стал - его люди сосредоточились во дворе пустого дома и
наблюдали за избой Гордеевой. Дрон и Лабаз - те, которые ехали в электричке,
- сообщили, что у парня, сопровождавшего старуху, скорее всего при себе
ствол - брать в этой ситуации дом лобовым штурмом было чревато. Шплинт -
парень, ехавший с Гансом в машине, - откровенно мандражировал, все время
беспокойно озирался, бестолково вытягивал из-за пояса пистолет, а потом
засовывал его обратно... Ганс думал, а время шло...
Скорее всего они просто вломились бы в дом, и там неизвестно как бы еще
все повернулось, но судьба распорядилась по-своему... Через полчаса после
полученной от Черепа санкции дверь в доме Гордее-вой отворилась, и во двор
вышел сопровождавший ее парень. Ганс поднял руку...
Вихренко зышел за дровами - в доме было холодно, а небольшой имевшийся
внутри запас поленьев печка сожрала, почти не дав тепла...
Когда Сергей зашел в сарай, Ганс махнул рукой, и все четверо бесшумно
перепрыгнули через забор во двор Гордеевой. Быстро оглядевшись, Ганс кивком
показал Лабазу и Шплинту на сарай...
Сергей накладывал поленья правой рукой на изгиб левой, когда сзади ему
почудился какой-то шорох. Стремительно обернувшись, он увидел совсем близко
два черных силуэта. Сергей пригнулся и ударил тяжелым поленом по голове
ближайшего к нему человека, а потом, выронив дрова, метнулся в сторону,
выхватил из-за пояса "Макаров"... Выстрелить он не успел - снабженная
глушителем "беретта" Лабаза дважды плюнула ему в грудь. Вихренко упал на
спину, выгнулся всем телом и захрипел... Третьего выстрела - в голову - он
уже не почувствовал... Лабаз высунулся из сарая и махнул рукой Дрону с
Гансом.
- Эй, - шепотом позвал он, - этот готов... Шплинту, сука, поленом голову
расхуячил...
Ганс и Дрон быстро заскочили внутрь, бегло глянули на бесчувственного
Шплинта и, подсвечивая себе зажигалками, деловито ошмонали мертвого
Вихренко.
- Смотри-ка! - удивился Дрон, рассматривая удостоверение частного
охранника. - Москвич...
- Ладно! - оборвал его Ганс. - Ксивы и ствол забери и привали его
дровишками. Пусть отдохнет, падла...
Дрон обрушил на тело Вихренко поленницу, потом вместе с Лабазом они
подхватили Шплинта и двинулись за Гансом к дому...
Ирина Васильевна как раз набрала в чайник воды и собралась ставить его на
плиту, когда за ее спиной стукнула входная дверь.
- Сейчас согреемся, Сережа, - не оборачиваясь, сказала Гордеева. -
Русские печи разогреваются долго, зато потом...
- Была бы помоложе, кошелка старая, я б тебя погрел, - хохотнул
незнакомый голос.
Ирина Васильевна стремительно обернулась, роняя чайник на пол.
- Ну что вылупилась, манда горбатая? - сказал ей Ганс. - Встречай
гостей... Рот только закрой, чтобы вафля не залетела... Эй, Дрон, посади-ка
бабулю на стульчик...
Через минуту Ирину Васильевну, так и не пришедшую в себя от шока,
привязали тонким капроновым шнуром к тяжелому деревянному стулу.
- Где "Эгина", старая? - тихо спросил Ганс, закуривая сигарету и
наклоняясь к самому лицу Гор-деевой.
Ирина Васильевна вздрогнула и, раскрыв глаза, затрясла головой.
- Я... Я не понимаю... Кто вы?.. Что вам нужно?!
- Ага, - кивнул Ганс. - Бабуся в Космодемьянскую поиграть решила... Блядь
ты старая! "Эгина" где?!
Он с остервенением вдавил ей в кисть зажженную сигарету, и Ирина
Васильевна тонко закричала, срывая голос.
- Дрон! - рявкнул Ганс. - Заткни пасть этой дуре! Она щас весь поселок на
уши поставит!
Дрон подобрал с пола у печки какую-то тряпку и забил ее Гордеевой в рот,
а для надежности, чтоб не выплюнула, обмотал голову тугой капроновой
петлей...
- Так, - сказал Ганс, закуривая новую сигарету. - Пусть бабушка пока
дойдет, попреет... Давайте-ка, соколики, хату ошмонаем... Глядишь, и сами
обойдемся, без наводочки... Верно я говорю? А, пучеглазенькая?
Он посмотрел в расширявшиеся глаза Ирины Васильевны и захохотал - словно
залаял...
Дрон с Лабазом начали обыск, а Шплинт по-прежнему лежал без сознания на
диване.
Кудасов и Марков никак не могли раскрутить Обнорского - разговор шел уже
часа полтора, кабинет заволокли сизые клубы сигаретного дыма, заставлявшие
Никиту Никитича недовольно морщиться, а результатов не было - журналист то
откровенно дурковал, то пытался натурально врать, то просто молчал, глядя в
стенку.
С каждой минутой Андрей нервничал все больше и все чаще поглядывал на
дверь. Наконец он тяжело вздохнул и помотал головой:
- Все! В сортир отведите!
- Что? - не понял Степа. - Зачем?
- Срать хочу, - откинулся на стуле Обнорский. - Очень. Кабинет могу
загадить.
Марков еле слышно матюгнулся сквозь зубы и выглянул в коридор:
- Дежурный! Пришлите сержанта! Сопроводить надо товарища...
Сержантик явился через минуту - молодой, довольный собой и службой
розовощекий парень. Серый от усталости Кудасов посмотрел на него, кивнул на
Андрея.
- Отведи в туалет, потом обратно сюда... Смотри, чтобы не сбежал...
- Куда он, на хуй, - хохотнул было сержант, но осекся под тяжелым
взглядом Никиты Никитича. - От меня не сбежит, товарищ майор!
Сержант извлек из-за пояса наручники, застегнул один браслет на своей
левой руке, другой - на правой Обнорского.
- Прошу!
- М-да, - сказал Андрей, поднимаясь. - Спасибо за впечатления... Вижу
заголовок грядущего материала: "Как сержант журналиста какать водил"...
На его шутку никто не среагировал. Кудасов и Марков молча смотрели друг
на друга и ждали, пока останутся одни - надо было посоветоваться и решить,
что делать дальше...
Сержант торжественно провел Серегина к местному толчку. Перед тем как
зайти в благоухающее заведение, Андрей оглянулся - в дежурке было оживленно,
двое патрульных приволокли толпу цыганок с детишками, от их пестрых одеяний
рябило в глазах, гвалт стоял, как на Кондратьевском рынке...
Зайдя в туалет, Обнорский смущенно кашлянул и посмотрел своему конвоиру в
глаза:
- Слушай, брат... Ты что же, над очком меня держать будешь? Отцепил бы ты
меня, ей-богу... Куда я сбегу отсюда?.. Хотя дело твое, конечно, нравится -
нюхай...
Страж порядка подумал и важно кивнул, потом отвернул левый лацкан кителя
- там английской булавкой был подколот к сукну ключ от наручников
Сержант освободил запястье Обнорского и еще раз важно кивнул.
- Спасибо, - вежливо сказал Андрей и ткнул большим пальцем правой руки
сержанта под диафрагму.
Парень открыл рот, выпучил глаза, но вздохнуть уже не смог, начал
подламываться в коленях, норовя упасть на пол. Серегин бережно взял его под
мышки, подтащил к водопроводной трубе и застегнул на ней свободный браслет.
Затем он забрал у служивого ключ от наручников, вынул из кобуры ствол и
положил все это хозяйство на подоконник так, чтобы сержант не мог до них
дотянуться.
- Ну ладно, - сказал Обнорский милиционеру, медленно сползавшему по трубе
к полу. - Вот мы с тобой и покакали... Извини, если что не так...
Сержант отвечать не стал - он продолжал беззвучно открывать и закрывать
рот, пытаясь, видимо, глотнуть хоть немного воздуху...
Серегин тихо вышел из туалета, уверенным шагом дошел до дежурки, пролез,
матерясь вслух, через цыганок и покинул гостеприимное заведение...
В кабинете Марков с Кудасовым спешно обменивались впечатлениями.
- Знает он все, - горячился Степа. - Колоть его надо! Что мы с ним
миндальничаем?!
Кудасов задумчиво почесал затылок и вдруг обес-покоенно сказал:
- Степа, загляни-ка в туалет. Что-то мне... Марков без слов пулей
выскочил в коридор и в два прыжка достиг двери в сортирчик. С его появлением
прикованный к трубе сержантик обрел наконец голос:
- Я застрелю его, суку! - завыл он, дергая плененной рукой. - Отстегните
меня!
- Идиот! - зарычал Степа и рванулся обратно к кабинету. - Никита Никитич!
Ушел!
Сквозь цыганок они прошли, как регбисты через команду противника, а потом
выскочили на площадь Ленина и закрутили головами.
- Вот он! - закричал Марков. - В машину садится!
Обнорский действительно садился в этот момент в "Москвич" зеленого цвета.
Водитель согласился за сто марок пулей доставить Андрея в Сосново...
Пока Кудасов с Марковым добежали до своей припаркованной напротив
книжного лотка "шестерки", (Москвича" уже и след простыл.
- Ну что? - спросил Степа, судорожно запуская мотор.
- Давай по Приозерскому, - махнул рукой Никита Никитич. - Проверим нашу
удачу... Жми, Степа! На светофоры не смотри...
"Москвич" они догнали уже на самом выезде из города.
- Они! - Степа облегченно вздохнул. - Все, теперь не уйдут!
Он включил спецсигнал, а потом сказал в микрофон матюгальника:
- Водитель автомашины "Москвич" 31-40! Немедленно остановитесь!
Немедленно остановитесь!..
Водитель "Москвича" испуганно дернулся и хотел было поворачивать к
обочине, но Серегин закричал ему;
- Жми на газ, дурак, это бандиты сзади! Но водитель Андрею, судя по
всему, не поверил - он резко затормозил и завизжал как резаный:
- Я на такое не подписывался! Не подписывался!
Серегин скрипнул зубами и выскочил из машины; бежать уже не имело смысла
- в двух шагах от него стоял Марков - злой как черт, со стволом в руке.
- Тебе что, мудаку, по-русски не понятно? Может, надо было дяденьке, -
Степа кивнул на водителя, - колеса прострелить?
- Андрей Викторович, - веско сказал подошедший Кудасов, - вы ведете себя
неразумно... Куда вы собрались ехать? Куда?
Обнорский, тяжело дыша, переводил взгляд с одного на другого. Мысли
мелькали и гасли.
"Нужно обязательно добраться до Соснова и забрать картину... Потом...
потом разберемся в наломанных дровах... Победителей не судят... А эти
двое... Тоже небось на Палыча шустрят... Шварц... В Соснове ждет Шварц, у
него есть ствол... Что мы, с Серегой двух ментов не осилим? Картина... Это
самое главное... А потом разберемся..."
- Ладно! - кивнул Андрей. - Раз вы такие любопытные - поехали! Только
говорить будем уже на месте!
- А где место-то? - поинтересовался Степа.
- В Соснове, - буркнул Серегин и направился к машине оэрбэшников...
В доме Гордеевой все было перевернуто вверх дном. Шплинт, еще не
пришедший в себя, неподвижно лежал на диване, Ганс сидел верхом на стуле
напротив Ирины Васильевны и ласково улыбался. У его ног стояла принесенная
из машины канистра с бензином и алюминиевая кружка. Дрон простукивал печку,
а Лабаз, откинув две половицы, спускался в подпол.
- Ну что, бабуся, - сказал Ганс. - Прикинем наши перспективы? Если ребята
ничего не найдут - я. очень расстроюсь... Будем тогда из тебя жареную птицу
делать... Песню знаешь: "Жареная птица в руки не давалась, жареная птица
долго отбивалась"... Кружку бензинчика на башку - будешь у нас вместо
лампочки... Как тебе, нравится идея? Блядюга ты старая! Все равно найдем...
- Эй! - донесся глухо голос Лабаза из подпола. - Кажись, нашел!
Гордеева повернула голову - подскочивший к дыре в полу Дрон принимал
подаваемый ему снизу длинный металлический ящик наподобие легкого
несгораемого шкафа или стандартного сейфа для охотничьего путкья. Ящик был,
судя по всему, не очень тяжелый, в его дверцу какой-то удалец вварил
цифровой кодовый замок вместо обычного. Увидев сейф, Ирина Васильевна
забилась на стуле и замычала что-то через кляп. Из глаз ее потекли слезы...
- Да не расстраивайся ты так, бабка, - развеселился Ганс. - С ценностями
надо расставаться легко... Зато теперь мучиться не придется... Мы ж не
живодеры.
Он с интересом осмотрел ящик и спросил Дрона:
- Открыть сможешь? Ты ж у нас вроде из рабочих...
- Легко! - сплюнул на пол Дрон. - Мы на Кировском заводе сами типа таких
гробиков делали... Запор там - смех один...
Он вышел в сени, прихватил там топор и молоток, вернулся в комнату,
начал, сопя, загонять лезвие топора в щель между дверцей и стенкой ящика.
Ирина Васильевна снова замычала и затрясла головой.
- Ну-ну, бабанька, не пыли... Ишь разошлась как... Все уже... Поздно пить
"боржоми", когда почки наебнулись...
Ганс достал из-за пазухи радиотелефон и набрал номер Черепа.
- Алло! У нас, кажись, все... Бабушка пока с нами, внучка одного на поезд
посадили, ждем второго, но он пока не приехал... Опаздывает засранец...
Да... Нормально... Посылочка вроде у нас, сейчас посмотрим... Нет, сами
нашли... Бабушка место запамятовала...
Дрон со скрежетом поддел дверцу, внутри ящика что-то щелкнуло, и Ганс, не
отрывая трубку от уха, заинтересованно повернул голову.
- Ой! Чево это?! - удивленно спросил стоявший на коленях у сейфа и
внимательно наблюдавший за работой Дрона Лабаз.
Ответить ему уже никто не успел - чудовищной силы взрыв, казалось,
подбросил весь дом, чуть ли не оторвав его от фундамента...
Это был последний привет от Юрки Барона, заминировавшего свой простенький
сейф противотанковой гранатой. Секундой позже бабахнула канистра с бензином,
и через несколько минут дом Ирины Васильевны уже пылал, как сухая елка...
Или - как погребальный костер...
...До Соснова они доехали часа за полтора - Степа выжимал из "шестерки"
все силенки. В дороге молчали. Обнорский делал вид, что дремлет, искоса
поглядывая на офицеров из-под опущенных ресниц.
- Дальше куда? - буркнул Марков на въезде в поселок.
Обнорский не ответил. Бледный как смерть, он смотрел из окна "шестерки"
поверх крыш домов туда, где поднимались к серому небу рваные клубы черного
дыма...
Степа выругался и, не спрашивая уже больше ничего, рванул по направлению
к пожарищу...
Там уже было полно людей - пожарные, милиция, две бригады "скорой помощи"
и просто зеваки завороженно смотрели на ревущее пламя... Дом, видимо, горел
давно, потому что крыша уже обрушилась, а стены стояли так, символически...
Пожарные матерились, вода из их брандспойдов то била в огонь, то почему-то
ужималась до тоненьких, слабых струек...
Выскочив из машины, Обнорский с сумасшедшей надеждой посмотрел на
приколоченную к забору соседней избы табличку с номером дома и названием
улицы... Прочитав, он двинулся к огню, ступая как зомби...
В разношерстной толпе на улице суетился подполковник Ващанов. Увидев
Андрея, Геннадий Петрович весь как-то странно перекосился и бросился
наперерез журналисту.
- Обнорский? А вы как здесь? - Взгляд подполковника перескочил на
подходивших Маркова с Кудасовым, и у Ващанова расширились глаза. - Назад,
назад, Обнорский! Посторонним доступ закрыт!
Серегин, не слушая, отодвинул рукой заместителя начальника ОРБ и снова
шагнул вперед. Тогда Геннадий Петрович крикнул двоим омоновцам:
- Да отведите же его!
Бойцы с закинутыми за спину автоматами подскочили к Андрею, он дернулся в
их руках, но через мгновение обмяк и ссутулился. Омоновцы перевели его через
дорогу, и там Обнорский сел прямо на землю, опустив лицо в колени...
Между тем Ващанов, рыская глазами, пытался разобраться в ситуации и
понять, как в Соснове оказались Кудасов с Марковым. Заметим, что Никита
Никитич хотел бы задать своему начальнику точно такой же вопрос, но...
Субординация - она и в Соснове субординация...
- Кудасов? Ты что здесь делаешь? - Губы подполковника прыгали и как-то
неестественно блестели.
- Работаю... - неопределенно пожал плечами Никита Никитич, которому с
каждой минутой обстановка вокруг дома казалась все более и более странной. И
откуда Ващанову здесь взяться?
- Как работаешь? - Геннадий Петрович крякнул и вытащил из кармана
"Беломор". - Ты же выходной сегодня...
- Да... Видать, не до выходных. - Кудасов глянул через плечо Ващанова на
горящий дом и спросил:
- Что здесь?
- Хуй знает! - выдохнул подполковник и суетливо потер руки. - Ладно, раз
уж ты все равно работаешь... Давай-ка дуй на базу, организуй там проверку
людей по картотеке, мы тут список составили... Вова!
Из толпы вынырнул Колбасов, подбежал.
- Звали, Геннадий Петрович?
- Да, - кивнул Ващанов. - Ты это... отдай Никите Никитичу список людей,
чтобы он проверку начать мог на базе... А мы тут с тобой поработаем...
- Какой список? - не понял Колбасов.
- Вова! - заорал подполковник. - Если ты список потерял, я тебя...
- Ага, - врубился Колбасов, шаря по карманам куртки. - Выпал где-то...
- Быстро найди и восстанови!
Владимир Николаевич метнулся обратно в толпу, а Ващанов повернулся к
Кудасову.
- Сейчас поднесет... Ну и давайте на базу, а там я тебя найду,
поговорим...
- Геннадий Петрович, - попросил Кудасов, - разрешите поприсутствовать...
Место осмотреть, с людьми потолковать...
- Лишнее, - махнул рукой подполковник. - Мы тут сами управимся, с
Вовой... Давай бери Маркова - и в Питер... А журналист, он что - с вами
был?
- С нами, - кивнул Кудасов. Показалось ему или нет, что Ващанов
вздрогнул? И почему он так явно хочет убрать его, Никиту Никитича, с места
происшествия? Любой, даже самый зеленый опер знает: залог раскрытия
преступления чаще всего - в грамотном осмотре места происшествия и в
правильной отработке свидетелей и очевидцев...
- Не с теми ты, Никита, контакты заводишь, - нехорошо улыбнулся Геннадий
Петрович. - Славы небось захотелось... Бери своего... писателя и езжай...
Слушай только его поменьше... У парня не язык, а помело... Одно слово -
журналист... Он-то здесь каким боком?
- Не знаю, - уклончиво ответил Кудасов. - Мы его по дороге подобрали.
- А-а, - протянул подполковник. - Бежал, стало быть, на жареное... Как
это они все узнавать успевают...
Из толпы снова выскочил Колбасов, держа в руке смятый листок бумаги с
несколькими накарябанными на нем фамилиями.
- Вот... Действительно выронил.
- Все, Никита, езжай. - Ващанов передал список Кудасову и улыбнулся. -
Да, Обнорскому передай - я с ним потом отдельно побеседую...
Кудасов кивнул, отвернулся и пошел к "шестерке", за рулем которой сидел
угрюмый Марков...
Они подъехали к продолжавшему сидеть на земле Андрею, Никита Никитич
распахнул дверь:
- Поехали. До города довезем. Обнорский безучастно поднял голову, потом
поднялся и сел в салон...
Ващанов с Колбасовым проводили "шестерку" глазами, затем Владимир
Николаевич сплюнул и тихо сказал:
- Журналиста-то зря отпустили, Геннадий Петрович... Надо было до кучи
его...
- Хуйню порешь, Вова, - раздраженным шепотом откликнулся подполковник. -
Он с Никитой и Марковым приехал... Надо сначала выяснить, что он им
наплел... Конкретики-то у нас нет никакой... Пока... Даже если и пизданул
писатель чего-нибудь - так то слова одни... А прихвати мы его - Никитка
задуматься может... Он и так, сука, чует что-то... Нам Обнорскому предъявить
нечего... Из бани ты сам его упустил... А теперь... - Ващанов кивнул на
огонь. - Если парень не совсем больной, он и сам молчать будет... В его же
интересах... Соображать надо, Вова... Кончилось все... И слава Богу, что
хоть так...
Геннадий Петрович вздохнул со всхлипом и мелко, будто таясь кого-то,
перекрестился...
До города они ехали молча. Лишь на выезде из Соснова Марков попытался
было расспросить Обнорского:
- Ты нам ничего рассказать не хочешь?
- Нет, - угрюмо мотнул головой Серегин, видевший, как Ващанов о чем-то
долго беседовал с Куда-совым и как подбегал к ним дважды Колбасов. Андрей не
верил оэрбэшникам, думал, что они везут его на Литейный, чтобы потом сунуть
в камеру. А ему было уже все равно. У него не осталось ни страха, ни боли,
ни сил на какие-либо другие чувства. Обнорский считал, что Кудасов с
Марковым специально по команде Ващанова притормозили его в Питере...
- Слушай, старичок! - завелся Степа. - Что ты целку-то из себя строишь?
Ты же рвался сюда? Что тут за разборка была?
- Я ничего не знаю, - мертвым голосом ответил Серегин. - Про разборку в
Соснове вы сами мне сказали... Вот и спрашивайте друг у друга...
- Даты... - дернулся было Степа, но Обнорский перебил его, вскинув
подбородок:
- Что я? Что?! Сюда ты должен был рваться! Ты!! Твоя контора как
называется? ОРБ? Я б вас по-другому назвал...
- Это как же?
- Не важно... - Андрей снова угас. - Не будет у нас разговора... Не о чем
мне рассказывать. По крайней мере - вам...
- Да если б не мы... - чуть не заорал Марков, но Кудасов остудил опера:
- Степан! Оставь его в покое! Не хочет разговаривать - не надо...
Никита Никитич всегда следовал старой оперской заповеди: если посадил
зерно - не бегай каждый час и не ковыряй пальцем, надеясь увидеть росток,
только испортишь все... Придет время - росток сам покажется, если зерно
живое было...
У финляндского вокзала Степа притормозил, и Никита Никитич сухо сказал
Андрею:
- Мы на Литейный... Вам, наверное, здесь будет удобнее выйти - метро
все-таки...
Обнорский какое-то время недоуменно смотрел на Кудасова, потом
безразлично кивнул, вылез из машины и, не попрощавшись, зашагал прочь...
Кудасов посмотрел ему вслед, а потом негромко сказал Маркову:
- Вот что, Степа... Клубочек этот неплохо было бы размотать... Тут что-то
очень серьезное накручено... Ты займись этим... только осторожно...
Парень-то явно знает много... И вот что... Он сейчас в шоке, теребить его
бесполезно... пока... Я другого опасаюсь - как бы с ним плохого чего не
случилось... Проконтролировать надо. Давай-ка помозгуем, как над ним ядерный
зонтик <Ядерный зонтик - негласная защита, базирующаяся на запугивании
возможных противников опекаемого жестокими силовыми акциями в случае попыток
нанесения ему какого-либо вреда> раскрыть... Через агентуру поработаем...
- Ключики-то у него есть от всех этих запуток, - задумчиво кивнул Марков,
- вот только почему он отдать их не желает...
- Поживем - увидим. - Кудасов потер красные глаза и скомандовал:
- Поехали на базу...
...Лида Поспелова, открыв дверь Обнорскому, даже отшатнулась, увидев его
лицо, - Андрей, казалось, похудел за один день и состарился, и только глаза
горели каким-то диким, фанатичным огнем...
- Андрюша, - растерянно сказала Поспелова, отступая в прихожую, - ты...
Что случилось?
Серегин не ответил, прошел на кухню, сел за стол, закурил и долго молчал.
Лида подошла к нему, теребя поясок халата, и испуганно спросила:
- Ты... У тебя состоялась пресс-конференция?
- Что? - Андрей словно очнулся. - Пресс-конференция?..
Он улыбнулся страшной улыбочкой, от которой у Лиды побежали по спине
мурашки, и сказал каркающим голосом:
- Пресс-конференция... Не было никакой пресс-конференции... И не будет
уже.
- Почему? - Поспелову не держали ноги, и она присела на табуретку.
- Потому, - ответил Обнорский и закрыл глаза. Лиде стало очень плохо, она
просто физически почувствовала, что с Андреем произошло что-то очень
страшное.
- Андрей... - Женщина попыталась взять его за руку, но он отдернул
ладонь. - Андрюша... Я прошу тебя... Я требую рассказать мне все!
- Нет. - Серегин спокойно покачал головой.
- Но почему?! Почему? Мне кажется, я имею право... - Она почти кричала,
но Обнорскому, казалось, было все равно.
- Почему? - переспросил он и наконец взглянул на нее. - А потому что за
моим рассказом - смерть! Понимаешь? Смерть! А я не хочу, чтобы и ты...
Андрей поднялся недоговорив и шагнул к выходу. Лида попыталась ухватить
его за рукав, но Обнорский резко вырвался: Не дотрагивайся до меня!
- Почему?! Почему, Андрюша?! - Она резко зажмурилась, не понимая, что
происходит, но слез все же удержать не смогла. - Почему?!
- Потому что смерть на мне, - глухо ответил Серегин. - Смерть! Я к кому
ни притронусь... Проклятый я, наверное... Одного понять не могу - как
земля-то еще меня носит...
- Андрей! - отчаянно закричала Поспелова. - Если ты сейчас уйдешь... я
больше никогда не пущу тебя!
- Я не собираюсь возвращаться, - качнул головой Обнорский. - Прощай.
Прости меня, Лида...
Он шагнул на лестничную площадку и захлопнул за собой дверь...
На улице было уже темно - в конце ноября в Питере темнеет очень рано...
Андрей вышел на набережную Невы, постоял, бездумно глядя в черную воду,
закурил и пошел к Литейному мосту...
Ему было... нет, это даже нельзя назвать словом "плохо"... Ему было
так... В общем, не дай Бог никому...
Журналистское расследование закончилось... Одного только Андрей не мог
понять: как же так получилось, какие высшие силы допустили, что за
информацию в этом расследовании он все время расплачивался не своей, а чужой
кровью? Почему же он-то остался жив?..
Впрочем, это, наверное, ненадолго. Так и должно быть... Душа у него и так
уже умерла... Или, точнее, ее убили... Очень хотелось заплакать, но слез не
было... Словно выгорело все в груди, осталась только горькая зола...
Он шел покачиваясь, как пьяный, и даже не пытался закрыться от резких
порывов пронизывающего ноябрьского ветра...
Сентябрь 1993 года. Государственный Эрмитаж
Даже в будние дни в Эрмитаже, который часто называют главным музеем
России, посетителей хватает. Правда, по залам ходят в основном приезжие.
Петербуржцы если и заглядывают в свои музеи, то обычно в выходные, да и
то... Коренной петербуржец считает, что раз музеи у него, как говорится, под
боком, то посетить их он всегда успеет. Так жители курортных южных городов
иногда относятся к морю - чего в нем каждый день плескаться...
Бродивший по залу западноевропейской живописи черноволосый, чуть
сутуловатый парень тем не менее был коренным петербуржцем. Звали его Андрей
Обнорский, а работал он заведующим криминальным отделом городской
"молодежки". Точнее - бывшей "молодежки".
Парень явно кого-то ждал, время от времени посматривая на часы. Он
подошел к одной из картин и внимательно начал ее разглядывать - на холсте
изображалось похищение Зевсом царевны Эгины, табличка свидетельствовала, что
над полотном трудился великий Рембрандт. Обнорский долго рассматривал
картину с каким-то странным выражением на лице. Казалось, на него накатил
внезапный приступ головной боли - Андрей поморщился и закрыл глаза...
В конце ноября 1992 года, когда в поселке Сосново погибли Шварц, Ирина
Васильевна Гордеева и четверо неизвестных, ему казалось, что жизнь
кончилась. Он и не верил больше никому, ничего не боялся - потому что ничего
уже не хотел и ничего ни у кого не просил, потому что никто ему не мог дать
самого главного: избавления от мук совести... Андрей считал что Лебедева,
Кондрашов, Гордеева и Вихренко погибли из-за него, - и никто не мог убедить
его в обратном. Более того, их смерти оказались абсолютно напрасными, потому
что настоящая - рембрандтовская, а не варфоломеевская - "Эгина" погибла в
огне...
Позже он удивилялся, как не сошел с ума в те дни... Ему казалось, что Бог
отвернулся от него... Так кто же поддержал его тогда?
Пару недель после пожара в Соснове Обнорского пытались дергать в разные
прокурорские и милицейские кабинеты, но он наглухо включил дурака, везде
тупо повторял, что ничего не знает, ничего не видел и вообще сам ничего не
понимает... Разговаривал с ним и Ващанов - подполковник остался доволен этим
разговором и потухшими глазами Серегина, Геннадий Петрович посоветовал
Андрею не лезть в разные сомнительные авантюры и обещал всегда помогать с
"объективной информацией", необходимой для "любого нормального криминального
журналиста".
В конце концов от него все отстали...
Андрей и сам даже не мог толком объяснить, что с ним происходило, -
словно какое-то реле в голове перегорело... Окружающую действительность
Серегин воспринимал вяло и равнодушно... Это в какой-то мере и спасло его -
иначе, вполне возможно, Андрей учинил бы какую-нибудь скверную вещь над
своим организмом...
В середине декабря, когда шок стал чуть-чуть проходить, Обнорский
ненадолго встрепенулся. Он даже попытался изложить на бумаге все, что
случилось с ним в ноябре. Для кого он пытался писать? Андрей и сам не знал
этого....
Письменную исповедь свою он тогда довести до конца не смог - стали ему
чудиться голоса погибших, а перед глазами вставали их лица... Они словно
упрекали Андрея за его гордыню и за то, что он хотел самостоятельно раскрыть
тайну "Эгины", руководствуясь в том числе и своими журналистскими
амбициями... Кто сказал, что плата своей кровью - самая страшная? Самая
страшная плата - это чужая кровь, пролитая ради твоих идей и планов...
Утверждение это, естественно, распространяется лишь на тех, в ком осталась
хоть капля совести, а потому не касается, например, политиков.
Серегин политиком не был, поэтому тяжело запил и словно снова усыпил свой
мозг, залил его водкой...
Нет, иногда он появлялся в редакции и даже выполнял норму строкажа, но
материалы, которые он сдавал в печать, писал словно не Серегин, а кто-то
другой. Исчезло из них что-то, что раньше задевало читателей за живое, за
что они (читатели то есть) прощали Андрею огрехи стиля и некоторую
неуклюжесть пера... Обнорский стал обычным криминальным репортером,
действовавшим по простой схеме-побольше крови, ужасов, спермы, а в конце
материала - торжество справедливости и арест злодеев... Ну а если не арест,
то уверенность в неизбежном аресте... А еще из его статей напрочь исчезла
аналитика...
Пил он почти каждый вечер, меняя компании и женщин, у него появилось
много знакомых, его стали в самых разных кругах принимать как своего
парня... Короче, потихоньку-полегоньку начал Обнорский превращаться в
заурядную сволочь. Скорее даже не в сволочь - в ничтожество.
Очнулся он по-настоящему только в марте 1993 года... Может быть,
наступившая весна сумела разморозить его душу? Трудно сказать... Но только
Дошло до Андрея в один прекрасный день, что если уж суждено было ему уцелеть
тогда, в ноябре девяносто второго, то, наверное, не выполнил еще журналист
Серегин всего, предначертанного ему в этой жизни.
Медленно, очень медленно возвращались к нему Силы и надежды, он словно
выздоравливал понемногу от тяжелой болезни...
И в марте 1993 года он все-таки заставил себя записать на бумаге все, что
смог узнать о проклятой картине Рембрандта и о событиях ноября девяносто
второго... Он писал все честно и откровенно, не щадил себя и тщательно
отделял факты от предположений и умозаключений... Рукопись получилась
довольно объемной, работал над ней Обнорский почти месяц, а потом упаковал
пачку листов в пластиковую папку и спрятал до поры в глухой деревне в
Вологодской области - там его родители еще в восемьдесят девятом году купили
ветхий домишко...
Эта рукопись стала началом большой работы. День за днем по крупицам, по
песчинкам и капелькам стал он собирать свое собственное досье на человека, о
котором впервые услышал от умирающего Барона, - на Антибиотика... Информации
было крайне мало, а та, что попадала к Обнорскому, отличалась порой
противоречивостью и явным не правдоподобием, но он фиксировал все, тщательно
маскируя и "легендируя" свой интерес во время встреч с источниками. Андрей
еще не знал, для чего он делает эту черную и неблагодарную работу, но день
ото дня в нем крепла уверенность, что делать это необходимо.
Он часами просиживал в библиотеке, изучал все доступные ему материалы об
организованной преступности: анализировал, делал выписки, думал - и расширял
свою базу данных.
Кстати, и в газетные его публикации словно вернулось второе дыхание -
Серегин вновь стал получать читательские письма со словами благодарности и
поддержки, хотя он вроде бы и старался избегать откровенно скандальных и
жареных тем.
Он почти не отдыхал, а когда совсем выбивался из сил, напоминал себе о
страшной цене расследования, не доведенного до конца, - осознание этой
несправедливости помогало ему находить новые силы...
Он по-прежнему работал один - вера в людей возвращалась к нему гораздо
медленнее, чем надежда.
И все же работа над досье двигалась, очень медленно, но двигалась, и Бог
его знает, сколько бы она еще съела времени, если б не встреча с Сергеем
Челищевым, которая произошла в июне 1993 года.
К тому времени Андрею казалось, что он довольно много уже знает о роли,
которую играл в империи Антибиотика его бывший приятель и товарищ по
университетской сборной. Встретившись с Черным Адвокатом, Обнорский даже не
хотел сначала протягивать ему руку, но Сергей заставил выслушать себя... Они
проговорили долго, и Андрей не пожалел об этом разговоре. Пожалел он о
другом - о том, что не встретился с Серегой раньше. Челищев, оказывается,
шел примерно к той же цели, что и Серегин, и если бы пути их пересеклись
немного раньше... кто знает, как бы все повернулось... Но тогда, в июне 1993
года, Сергей уходил в бега.
На прощание Челищев передал Серегину свое досье на империю Антибиотика и
рассказал, что еще один экземпляр оставил в 354-м отделении связи
Вы-боргского района, оттуда папку должен был забрать представитель
Генеральной прокуратуры, куда Сергей направил "залегендированное" письмо. А
еще Челищев посоветовал Андрею попытаться все-таки наладить контакт с
начальником пятнадцатого отдела ОРБ Никитой Кудасовым. Челищев считал его
одним из самых честных офицеров и знал, как боялся и ненавидел его
Антибиотик. Челищев и сам бы вышел на Кудасова, но не успел - весной
девяносто третьего погиб Степа Марков, через которого хотел действовать
Сергей.
Челищев сказал, что он, Катя и Олег уходят за границу, но пообещал через
какое-то время связаться с Андреем... Они обнялись, как в старые добрые
времена, и Сергей ушел из жизни Обнорского навсегда: в конце июня девяносто
третьего Серегин узнал, что Челищев и Званцев убиты на каком-то хуторке под
Лугой, а Катя исчезла бесследно...
Серегин надеялся, что "заработает" оставленный на почте для
Генпрокуратуры экземпляр досье, но месяцы шли, а ничего не происходило,
более того - Антибиотик стал даже мелькать на телеэкране... И тогда Андрей
понял, что пришла пора действовать. Не было у него уже сил ждать...
Серегин открыл глаза и снова посмотрел на картину. На лице Эгины не было
заметно скорби по поводу ее похищения и грядущего изнасилования.
- Андрей? Я не очень опоздал? На работе задержали...
Обнорский вздрогнул. Никита Кудасов подошел к нему абсолютно неслышно,
словно ступал по ковру, а не по паркету.
- Ничего, - улыбнулся Серегин. - Я тут пока живописью любовался.
- "Эгина"? - Кудасов свел брови, словно вспоминал о чем-то. - Слышал я
кое-что об этой картине...
Он остро взглянул на журналиста, и Андрей кивнул:
- Да, у этого полотна занятная история... Никита Никитич, я вот почему
попросил вас оторваться от дел и...
- Андрей, - прервал его Кудасов, - может быть, перейдем на "ты"? Для
удобства общения?
- Хорошо... Спасибо... Да, так вот... Вас... тебя интересует информация
об Антибиотике?
На этот раз вздрогнул Кудасов - он даже оглянулся, но в зале, кроме них и
старенькой смотрительницы, никого не было.
- О каком Антибиотике?
- О том самом! - жестко ответил Обнорский. - Не надо, Никита... Я имею в
виду Виктора Палыча...
- Ну, - кивнул Кудасов. - Предположим, что интересует... Смотря что,
конечно... Андрей усмехнулся:
- Мне кажется, что то, чем располагаю я, заинтересует тебя однозначно...
Не знаю, насколько важно для тебя то, что удалось собрать мне самому,
большая часть этой информации тебе наверняка известна... Хотя... Историю с
"Эгиной", - Обнорский кивнул на полотно, - может быть, и тебе было бы
интересно послушать.
- С "Эгиной"?
- Да... Ноябрь девяносто второго... Как я теперь понимаю, ты мне тогда
спас жизнь... Кстати, спасибо...
- Ничего, - улыбнулся Кудасов. - Я надеялся, что до тебя когда-нибудь это
дойдет...
- Дошло, - хмыкнул Серегин. - Ладно, об этом после... Про Сергея Челищева
ты, конечно, слышал?
- Ну, - Кудасов стал очень серьезным. - Слышал... И что?
- Ничего, - ответил Андрей. - Он перед гибелью оставил мне одно
любопытное досье...
- Где оно? - быстро спросил Никита. Оно у меня. - Обнорский смотрел
Кудасову прямо в глаза. - Я готов отдать его тебе. При одном условии.
- Каком?
Андрей глубоко вздохнул, выдерживая паузу.
- Условие мое простое - я не хочу выступать в этом матче в роли зрителя.
У меня к Виктору Палычу свои претензии есть, личные... Стало быть, бери меня
в игру.
Кудасов растерянно посмотрел на Обнорского. Журналист ответил ему прямым
взглядом.
- А не хочешь - буду искать себе другую команду... Только жить я так
больше не могу...
Оэрбэшник долго не отвечал, а потом спросил:
- Тогда, в ноябре... Почему ты не захотел ничего рассказывать нам со
Степой?.. Андрей грустно улыбнулся:
- Ноябрь тот длинным был... Сначала я хотел, да вы слушать не стали... А
потом я вам верить перестал... Сложная там запутка вышла...
- А теперь, значит, веришь?
- Теперь верю... Ты меня не подначивай, Никита, я сам себя исподначивал
всего... Иногда нужно много времени, чтобы понять простые вещи...
- Ладно. - Кудасов чуть сжал локоть Обнорского... - Сдается мне, разговор
нам предстоит долгий... Давай-ка перебазируемся в одно хорошее место, там
никто не помешает... Заодно и кофе попьем...
Андрей молча кивнул, они повернулись было к выходу, но тут в зал вошла
большая группа посетителей во главе с экскурсоводом. Экскурсовод - молодая
симпатичная барышня в очках - с ходу затараторила:
- Обратите внимание на одну из жемчужин эрмитажной колекции
западноевропейской живописи - "Эгину" кисти великого Рембрандта. История
этого полотна уникальна - в восемьдесят пятом году оно было практически
уничтожено рукой не совсем психически здорового человека, но ленинградские
реставраторы смогли дать бесценной картине вторую жизнь, и в восемьдесят
восьмом году она снова заняла свое место в экспозиции...
Внезапно девушка сбилась, натолкнувшись на странный взгляд какого-то
черноволосого парня, стоявшего у самого выхода. Барышня смутилась, поправила
очки, а парень отвернулся и, догоняя своего спутника, быстро вышел из
зала...
Андрей Константинов.
Сочинитель.
При участии Николая Сафронова
OCR Leo & Sergius
К65 Сочинитель: Роман.- М.: ОЛМА-ПРЕСС; СПб.: НЕВА, 1998.- 703 с.
ISBN 5-224-00001-7
Роман "Сочинитель" завершает трилогию, начатую книгой "Адвокат"
и продолженную романом "Журналист". Как и в предыдущих
произведениях Андрея Константинова, главная тема - проблема
нравственного выбора героев, каждому из которых приходится
платить за отстаивание своей позиции. Эта книга рассказывает о
том, какой страшной ценой иногда приходится оплачивать свой выбор
- даже в том случае, когда выбор, казалось бы, был единственно
возможным.
ББК 84Р7
Книга первая
Ленинград, март-апрель 1983 года
Капитан милиции Алексей Кольцов бодро шагал по Невскому проспекту, мурлыча
себе под нос "Арлекино" и улыбаясь встречным симпатичным женщинам. Весь его
вид категорически опровергал известную каждому питерскому менту присказку:
"Вот идет сотрудник УР [УР - уголовный розыск], вечно пьян и вечно хмур".
Настроение у Кольцова и впрямь было просто замечательным, и вовсе не
благодаря горячительным напиткам - если и бродил в его крови легкий хмель,
так только от весеннего воздуха, от яркого утреннего солнца, которое
обещало много тепла и света впереди. Для русского человека (а особенно -
живущего в северном городе) наступление весны - это даже не праздник, это
всегда начало нового этапа в жизни, это какая-то детская подсознательная
убежденность в том, что все пакости и проблемы остались позади, в пережитой
холодной и темной зиме с ее непременной эпидемией гриппа и утомительным
чередованием морозов и слякотных оттепелей...
Вот и эта весна принесла Алексею Валентиновичу в подарок надежду на скорые
перемены в его жизни к лучшему - в кармане капитана лежало новенькое
удостоверение инспектора уголовного розыска. Новичком в сыскном деле
седеющий капитан, конечно, не был - как-никак, двадцать третий год уже
лямку в ментовке тянул - просто два дня назад состоялся наконец-то приказ
по РУВД о переводе Кольцова с должности участкового инспектора на должность
инспектора уголовного розыска, в том же самом отделении, кстати... И не то
чтобы капитан не уважал работу участковых, нет, просто Алексей Валентинович
был сыскарем, розыскником от Бога, как говорится... Ну, а то, что он к
сорока трем годам выше капитана не поднялся - так этим раскладом никого в
милиции не удивишь. Только работники кадровых аппаратов и политотделов (те,
которые по самые яйца разными значками да медальками увешаны) идут от
звания к званию ровно и уверенно, да еще те "отсосы", которые подле
генералов трутся. А для нормального опера самое верное звание -
капитанское. На капитанах, вообще, вся ментура держится, в угрозыске этот
закон хорошо знают.
Кольцов попал в Систему давно, работу свою любил (как впоследствии
выяснилось - даже больше чем жену, по крайней мере именно об этом
свидетельствовал результат однажды выдвинутого ей ультиматума: "Или я - или
твоя проклятая работа!") и никогда не стремился особо занять командные
должности. И не сказать, что у Алексея Валентиновича честолюбия напрочь не
было, нет, просто он реализовывал это чувство по-другому - не карьерой, а
красивыми раскрытиями и профессиональными задержаниями. Наивысший кайф
Кольцов испытывал, когда удавалось ему "поднять" те дела, которые коллеги
считали безнадежными "глухарями" [Глухарь - нераскрытое уголовное дело
(жарг.)]. При этом Алексей Валентинович старался всегда работать так, чтобы
всем казалось, будто получается у него все легко и словно само по себе. В
этой манере и проявлялось своеобразное пижонство его натуры - тяжелый,
кропотливый, зачастую неблагодарный труд оставался подчас невидимым даже
для собратьев оперов, многие из которых считали, что Кольцову просто "фарт
прет". Да Кольцов и сам считал, что на удачу ему грех жаловаться - был бы
менее везучим, так уже на том свете бы кувыркался, а так только две отметки
на шкуре остались - одна от пули из нагана, а вторая от финки. А карьера...
Карьера, кстати, поначалу тоже не так плохо складывалась, в семьдесят
четвертом Алексея Валентиновича в главк перевели, в УУР [Управление
уголовного розыска], и все бы хорошо было, но... Этим самым маленьким "но",
в которое все уперлось, был строптивый характер Кольцова. Не умел он
начальником угождать - все умел, а вот задницы вылизывать так и не
научился... За гордыню свою непомерную капитан и поплатился в семьдесят
девятом - "слили" его из элитного главка на "землю" [Земля, работа на земле
- районное отделение, работа в райотделе МВД] простым участковым. Кольцов
оказался непонятливым (и даже туповатым, как считали некоторые коллеги),
потому что за долгую свою службу в милиции никак он не хотел осознать
простую истину: в родной советской державе мирно сосуществуют два Закона -
один для сильных мира сего, а второй для прочих разных людишек.
Однажды в задержанном капитаном за сбыт наркотиков ублюдочного вида
пареньке распознали, к ужасу начальства, племянника секретаря горкома
партии... Ситуация была предельно ясной, но Кольцов, как позже было
записано в его личном деле, "не сумел правильно квалифицировать
происшествие" и засунул отпрыска благородного семейства в ИВС [ИВС -
изолятор временного содержания]... Хорошо, правда, что не все офицеры
милиции были такими тупыми, как Кольцов - вскоре племянник укатил на
"Волге", исходя матерными ругательствами в адрес "вонючей мусорни", а
Алексея Валентиновича пригласили в "большой кабинет на толстый ковер".
Когда позже капитан вспоминал, как орали на него в этом кабинете, то сразу
начинал тосковать и думать о водке... Слава Богу, хватило Кольцову ума,
стоя на ковре, рта не раскрывать и права не качать, а иначе - вылетел бы он
вовсе из милиции.
"С сумой походишь!" - рявкнул Алексею Валентиновичу на прощание хозяин
большого кабинета и слово свое сдержал - пришлось капитану Кольцову
действительно переодеться в форму (оперативники-то мундиров отродясь не
носили, предпочитая "гражданку") и нацеплять на плечо нелепую
сумку-планшет, положенную участковому, а ходить с портфелем или, скажем, с
"дипломатами" им запрещалось... Другой бы на месте Кольцова спился, или
озлобился бы на людей, но Алексей Валентинович выдержал, рассудив просто -
участковые, если разобраться, может быть, самые главные фигуры в милиции,
просто эти фигуры очень для битья удобные... С одной стороны - без
участкового ни одно дело не "поднимешь", а с другой - именно на участкового
инспектора всегда все и свалить можно в случае неудачи или просчета
какого-нибудь. Опять же - участковый, он самый близкий людям милиционер...
Так рассуждал капитан Кольцов, чтобы не прорвались наружу боль и обида,
потому что в глубине души он все-таки прекрасно понимал: ставить его,
оперативника с огромным опытом (и, между прочим, с юрфаком Ленинградского
университета за плечами), участковым - это все равно, что микроскопом
гвозди заколачивать... Спору нет, гвоздь забить - это тоже дело полезное,
но... А с другой стороны, "микроскопов" в России одним больше, одним меньше
- не оскудеет держава талантами...
Однако всему приходит конец - вот и капитан Кольцов распрощался все-таки со
злосчастной сумкой участкового. В восемьдесят третьем году началась
знаменитая андроповская "чистка", затронувшая и верноподданную милицию.
Кого посадили, кого просто уволили из органов, а вот Алексея Валентиновича
перевели обратно на самую любимую и интересную для него работу -
оперативную. Правда, не в главк, а в отделение - но и то хорошо... Конечно,
в УУРе дела были более громкими и значительными, но Кольцов тосковал не
столько по славе и победным фанфарам, сколько по обычной оперской жизни с
ее вечными запутками, головоломками и охотничьим азартом.
При этом капитан не был прекраснодушным романтиком, и уж кто, как не он,
хорошо знал, насколько эта жизнь отличается от того слащаво-геройского
"горения" сыщиков-всезнаек, которых показывали в кинофильмах, выходивших
каждый год штабелями - по заказу "партии и правительства". Нет, диссидентом
Кольцов не был, он понимал, что работу правоохранительных органов надо
пропагандировать - но ведь не так топорно же... В реальной оперской жизни
все было совсем не так красиво, как в кино. Настоящим сыщикам с "земли"
зачастую приходилось ломать головы не над тем, как раскрыть преступление, а
над тем, как, по сути, укрыть его. И не по злому умыслу, не для того, чтобы
злодеям пособить, а исключительно затем, чтобы не испортить высокий процент
раскрываемости, который обязан был неуклонно расти - под руководством все
той же партии и того же правительства...
Вот и получалось частенько, что если хозяйка вынесла во двор ковер выбить и
отошла на минутку с соседками посудачить, а вернувшись, ковра не обнаружила
- то имела место никак не кража, просто внезапно налетевший ветер ковер
унес... И у зазевавшегося велосипедиста никто велосипед не крал - подростки
озорующие взяли покататься без злого, естественно, умысла. Были и такие
опера, которые могли зареванную девчушку убеждать в том, что никто ее не
насиловал, чего уж там - сама давала, сгоряча да не подумавши...
Все это Кольцов хорошо знал и никакими иллюзиями себя не тешил. Но ведь
была еще и настоящая работа - тяжелая, нервная, рутинная, однако выводящая
в конце концов на след преступника, до поры неведомого... И были слова
благодарности от тех людей, которым удавалось помочь. Не так уж часто
приходилось их слышать Кольцову (люди, они странные, многие считают, что,
когда у них что-нибудь крадут, это событие из ряда вон, а когда милиция
вора задерживает - это само собой разумеющееся дело), но когда слышал, то
аж весь светился изнутри.
Именно поэтому так рвался на оперскую должность седеющий капитан Кольцов -
словно мальчишка. А, по правде говоря, в чем-то Алексей Валентинович и был
мальчишкой, возраст ведь не только прожитыми годами измеряется, есть еще и
никем официально не признанный "коэффициент неугомонности души". Так вот -
с этим коэффициентом у Кольцова был полный порядок. Хотя у его начальства
по этому поводу имелось особое мнение...
Алексей Валентинович бодро дошагал до своего отделения, зашел в маленький,
на два стола, кабинет и начал знакомиться с поступившими материалами.
Перед самым обедом к нему заглянул начальник отделения майор Грушенко и
преувеличенно радостным тоном представил Кольцову здоровенного румяного
парня с перебитым носом и спокойными голубыми глазами:
- Вот, Леша, прошу любить и жаловать! Новый опер - Никита Кудасов, бывший
инженер с Кировского... Вводи товарища в курс дела, учи, шефствуй, так
сказать...
Пожатие у Никиты было крепким и сухим, вообще, этот парень сразу понравился
Алексею Валентиновичу, чувствовались в нем внутренняя сила и этакая
основательность.
- "Андроповский призыв"? - поинтересовался Кольцов у нового коллеги.
- Ага,- кивнул Никита.- Пять лет в прокатке... Теперь вот к вам. С чего
начнем?
Алексей Валентинович внутренне усмехнулся: "Ишь ты, прыткий какой... быка,
стало быть, за рога?" - и молча передал Никите два заявления: одно о краже
детской коляски от районной поликлиники, а второе об ограблении студента
Технологического института в баре "Тритон". Заявления такого рода сыпались
в отделение пачками, в результате чего на каждом "земельном" опере висели
по двадцать пять - тридцать дел самого широкого диапазона: от кражи лыж до
квартирных разбоев. Отрабатывая весь этот "вал", инспектора уголовного
розыска редко уходили домой раньше десяти часов вечера, а частенько им
приходилось и оставаться в ночь... Такой сумасшедший ритм во многом
определял текучесть оперских кадров, зато втянувшиеся уже не представляли
себе жизнь вне розыска... Молодым операм никаких скидок на неопытность не
делалось, с ними, как правило, поступали как с брошенными в воду щенками:
выплывет - молодец, пусть дальше бегает, утонет - что ж, значит не судьба...
"Посмотрим, парень, надолго ли тебя хватит",- думал Кольцов, незаметно
наблюдая за Никитой, в рабочей папке которого через пару дней было уже
двадцать шесть заявлений. Кудасов за эти дни успел осунуться, однако не ныл
и не жаловался, единственное, на чем его "прорвало" однажды - это на
полнейшем отсутствии в отделении каких бы то ни было технических
возможностей. Кольцов особо издеваться над начитавшимся советских
детективов парнем не стал, а, доброжелательно улыбнувшись, пояснил:
- С техникой любой дурак что хочешь "поднимет"... А мы за "трудное
счастье"... Шариковая ручка, пистолет Макарова, "ксива"... Мало, что ли?
Ножками, ножками двигать надо - волка, как в народе говорят, ноги кормят.
Высчитываешь бандюгу, берешь и - коли его на здоровье...
Никита, заподозрив все же в словах Алексея Валентиновича легкую насмешку,
насупился и больше вопросов о "технической оснащенности" не задавал.
К удивлению Кольцова, через три дня вчерашний инженер привел в отделение
бабку-уборщицу из булочной, у которой были изъяты похищенные у
студента-недотепы часы. Спустя еще сутки Кудасов приволок полупьяного
бугая, в котором заикающийся студент опознал лицо, ограбившее его в баре
"Тритон" после совместного распития бутылки "Агдама".
- Лихо,- прокомментировал успех новоиспеченного опера Кольцов.- И как ты на
всю эту музыку вышел?
- Да так,- небрежно бросил Никита, не замечая, что копирует интонацию
Кольцова.- Сорока на хвосте принесла...
- Понятно,- кивнул Алексей Валентинович.- Пойду-ка я, воздуху глотну
немного. Куришь ты, Никита, как паровоз прямо...
Кольцову хватило двух часов, чтобы полностью восстановить картину раскрытия
ограбления студента. Оказалось, что на бабку-уборщицу, купившую часы с рук,
стукнула продавщица из той же булочной, а непосредственно на злодея Кудасов
вышел самым прямым путем: заявился в "Тритон" и душевно поговорил с
барменом. Правда, имелся один нюанс. Когда бармен - из самых лучших
побуждений, естественно - попытался вместо разговора о парне, ограбившем
студента, угостить молодого опера колбаской и коньячком, Никита по-простому
зашвырнул труженика стойки в дальний угол подсобки. После приземления на
ящики бармен "вспомнил" все, что нужно - оказалось, что грабитель работал
раньше в "Тритоне" швейцаром... А еще Кольцов успел перехватить этого
самого бармена, несшего в прокуратуру заявление на Кудасова... Какое такое
"слово петушиное" Алексей Валентинович сказал работнику "Тритона", один
Аллах знает, но заявление свое бармен отдал почему-то не в прокуратуру, а
Кольцову в руки. Да еще пообещал, что больше ничего такого писать не будет.
Вернувшись в кабинет, капитан посмотрел на сияющего, словно новый пятак,
Никиту и сказал:
- Ну, что же, старина... Для начала неплохо. Сработано, в общем-то,
грамотно. Есть, правда, одно маленькое обстоятельство...
- Какое? - насторожился Кудасов.
- Да, так, мелочевка... Прочитай для интересу.
И Кольцов положил перед Никитой листок, не дошедший до прокуратуры. По мере
того, как Кудасов вчитывался в заявление, его шею, уши и щеки
последовательно заливала краска.
- Да он, гнида...
- Тихо! - гаркнул Кольцов, до того ни разу не повышавший в присутствии
Никиты голос.- Тихо, бабка, немцы в сарае... Я, конечно, понимаю,
пролетарское происхождение - оно обязывает действовать решительно и смело.
Но ты учти, одной поганой бумаженции вполне хватит для того, чтобы ты под
такие фанфары загремел - на всю жизнь хватило бы... И еще: каждая твоя
глупость, она не только против тебя лично преступниками повернута будет, но
и против всего дела, которому мы служим! И вообще - зачем же с шашкой на
пулемет? "Мяхше" надо, "мяхше", как советует Аркадий Райкин. И люди к тебе
сами потянутся... Ну что, будем учиться?
- Будем,- угрюмо кивнул Кудасов.- Спасибо вам, Алексей Валентинович.
С того дня Кольцов действительно основательно принялся за обучение Никиты
азам сыскной работы. Собственно говоря, это было даже не обучение, а скорее
натаскивание - то, что рассказывал и показывал личным примером капитан
лейтенанту, нельзя было прочесть ни в одном учебнике, и в школах милиции
такого курса не было. Алексей Валентинович учил Кудасова не только методике
раскрытия преступлений, он объяснил бывшему инженеру, как выжить в Системе,
не превратившись при этом в подхалима и сволочь. Кольцов "ставил" Никите
оперское мышление, рассказывал, как распознать в человеке будущего
потенциального "помощника" - сыскари старой школы очень не любили слово
"агент" и почти никогда не употребляли его. Капитан терпеливо разжевывал
Кудасову, как надо находить след, где его, казалось бы, и в помине нет, как
идти по этому следу, как, при необходимости, "сбрасывать" собственные следы.
В общем, Кольцов учил Никиту оперскому образу жизни, и, надо сказать,
ученик радовал и удивлял своего наставника - Кудасов все схватывал
буквально на лету, казалось, он был просто рожден для этой работы, а в
инженеры попал по недоразумению... Правда, успехи Никиты, возможно,
объяснялись еще и "преподавательским" талантом Кольцова - капитан умел
объяснять самые сложные и деликатные вещи очень доходчиво, образно и
кратко...
Алексей Валентинович все больше привязывался к сильному и симпатичному
парню - ничего удивительного в этом не было, своих-то детей Бог Кольцову не
дал... Для Никиты же капитан стал просто непререкаемым авторитетом.
Довольно быстро их тандем самым благотворным образом начал сказываться на
проценте раскрываемости в отделении, и в конце марта на итоговом совещании
майор Грушенко, говоря о "влившихся в ряды милиции новых кадрах", даже
привел в пример Кудасова - Алексей Валентинович (которого почему-то не
хвалили), сидя на жестком стуле в ленинской комнате, довольно жмурился,
словно все комплименты достались ему самому.
Два опера - старый и молодой - работали в настолько плотном контакте, что в
начале апреля Никите уже казалось, будто он знает Кольцова давным-давно.
Фактически расставались они лишь для того, чтобы немного поспать ночью -
про выходные Никита забыл напрочь, а Алексея Валентиновича и раньше давно
уже не тянуло в пустую квартиру... Нет, какие-то женщины в жизни капитана,
что называется, присутствовали (точнее - мелькали), по крайней мере они
звонили Кольцову на работу и пару раз "натыкались" на Кудасова, но когда
Алексей Валентинович ухитрялся встречаться со своими "пассиями" и кто они
были такие - оставалось для Никиты загадкой. Кольцов не любил
распространяться о своей личной жизни, а за месяц с небольшим Кудасов
уяснил, что капитан говорит только то, что сам осознанно хочет довести до
собеседника, если же он не желает о чем-то рассказывать, спрашивать,
выпытывать, "пробивать" - бесполезно. Алексей Валентинович умел при
необходимости засыпать собеседника ворохом слов, не давая при этом никакой
информации. И не то, чтобы Кольцов не доверял лейтенанту - наоборот, иногда
старый битый жизнью опер говорил Никите такие вещи, какие не говорил до
этого никогда никому из своих коллег, но... Очень многие страницы трудовой
биографии и личной жизни Алексея Валентиновича были для Кудасова "черными
дырами".
К одной из таких "дыр" Никита прикоснулся в середине первой апрельской
недели. В тот день Кольцов отсутствовал в отделении почти до обеда, а
появившись, наконец, в кабинете, долго молчал, глядя в окно и пытаясь
механически накрутить на указательный палец прядку коротких волос. Кудасов
с вопросами не лез - только поглядывал на капитана с любопытством и
занимался накопившейся писаниной.
- Давай-ка в один адресок на Пестеля сгоняем,- неожиданно сказал Алексей
Валентинович.- Там сегодня очень любопытная квартирная кража нарисовалась...
- На Пестеля? - удивился Никита,- Это же не наша "земля".
- Не важно,- махнул рукой Кольцов.- Наша, не наша... Собирайся,
прогуляемся...
Кудасов без возражений выскочил из-за стола и начал натягивать куртку.
- А что в этой краже любопытного? - спросил он уже на выходе из отделения.
Капитан пожал плечами и, как показалось Никите, без особой охоты пояснил:
- "Заява" от бабки одной прошла. Она из магазина вернулась, смотрит - у
соседа дверь нараспашку, и в квартире полный погром. Ну, она, естественно,
тут же в милицию звонит. Ребята только подъехали, только осмотр начали -
хозяин объявился... Объявился он, значит, и говорит - не надо, мол,
беспокоиться, это я сам двери взломал, ключи где-то выронил... А то, что в
хате кавардак полный - так это, дескать, от того, что документы
затерявшиеся искал, очень срочно они понадобились. Ну, наши, ясное дело,
уехали...
Кольцов замолчал и, кажется, не собирался больше ничего объяснять. Кудасов
подождал немного, а потом не выдержал и растерянно спросил:
- Так, если наши... А мы туда зачем идем?
- На хозяина посмотрим,- усмехнулся Алексей Валентинович и добавил со
странной интонацией: - Для общего развития...
Больше Никита не задавал никаких вопросов, а Кольцов всю дорогу до квартиры
думал о чем-то своем - судя по угрюмому выражению, проступившему на его
лице, мысли эти были не из самых светлых и радостных...
Открывший на звонок дверь пузан в алом шелковом халате с желто-зелеными
драконами мельком глянул на лица оперов и, видимо, сразу поняв, что за
гости к нему пожаловали, недовольно забурчал:
- Ну, что еще? Ничего не пропало, никакой кражи не было, недоразумение
вышло. Я же уже все объяснял, заявление написал даже...
- Здорово, Бертолет,- негромко сказал Кольцов, и хозяин квартиры,
вздрогнув, замолчал, а секундой позже прищурился (лестничная площадка была
освещена не очень хорошо) и повнимательнее вгляделся в лица сотрудников
милиции. Румяная физиономия молодого опера ничего ему не сказала, а вот
капитана пузан узнал:
- А-а, гражданин начальничек! Сколько лет, сколько зим... Давненько мы с
вами не виделись. Не могу сказать, что сильно рад нашей встрече...
- Чихать я хотел на твою радость,- хмуро ответил Кольцов, после чего
деловито втолкнул хозяина в глубь прихожей и спокойно шагнул в квартиру.
Ничего не понимавший Никита молча последовал за Алексеем Валентиновичем.
- В чем дело?! - заблажил было человек в халате.- Вы не имеете права!..
Но капитан усмехнулся, коротко глянул ему в глаза и угрюмо посоветовал:
- Заткнись, Бертолет, не пыли...
Тот, кого Кольцов называл Бертолетом, действительно заткнулся, только
глазами злобно посверкивал, следя за тем, как капитан по-хозяйски
разгуливает по его основательно разгромленной квартире. Впрочем, несмотря
на полнейший беспорядок, чувствовалось, что достаток в доме имеется...
- Ну, что же,- сказал наконец Кольцов, удовлетворившись беглым осмотром,- Я
смотрю, живешь ты неплохо... Бардак, правда, у тебя, но если прибраться -
так очень даже благоустроенная хата. Хорошо зарабатываешь?
- Не жалуюсь,- без энтузиазма ответил Бертолет,- А в чем дело? Я свое
отчалился [Чалить - отбывать наказание (жарг.)], работаю честно...
- Это хорошо,- кивнул Алексей Валентинович.- Это правильно... А где
трудишься?
У Никиты сложилось впечатление, что Кольцов и сам прекрасно знал, где
работает хозяин квартиры, тем не менее капитан, внимательно глядя Бертолету
в глаза, ждал ответа.
- В магазине мебельном... В Пушкине,- неохотно выдавил из себя пузан. После
секундной паузы он не выдержал и ядовито добавил: - Я слышал, и вы,
гражданин капитан, направление работы поменяли?
- Устаревшие данные,- равнодушно отмахнулся Кольцов,- Жизнь не стоит на
месте... Стало быть, ты при Зуеве состоишь? Хороший, я смотрю, у вас там
коллективчик подобрался, просто артель какая-то...
Бертолет облизнул пересохшие губы и с деланным спокойствием пожал плечами:
- С Виктором Палычем... Только Говоровым, а не Зуевым - у вас, начальник,
тоже данные устаревшие - мы действительно работаем в одном магазине, и что
с того?
- Да ничего,- хмыкнул капитан.- Так просто... Ну, а кто тебе раскардаш в
хате устроил? Поссорился с кем? Или коллеги недоперевыполненным планом
недовольны?
Бертолет побледнел, но решительно вскинул подбородок:
- Я не понимаю, о чем вы? Я же объяснял - потерял ключи, а потом искал
документы...
- Ага,- кивнул Кольцов,- Документы... И как, нашел?
- Нашел...
- Ну, и молодец. Тогда нам и правда делать здесь нечего - зачем трудового
человека от заслуженного отдыха отрывать? Пойдем, Никита...
Кудасов молча вышел из квартиры, а Кольцов на пороге еще раз обернулся:
- Приятно, что у тебя все в порядке, и совесть чиста... Будут проблемы -
звони.
- Непременно,- осклабился успокоенный уходом гостей Бертолет, в уголке его
рта тускло блеснула металлическая фикса.- И вы к нам заезжайте. Ежели,
скажем, гарнитурчик нужен...
- Перебьюсь,- не ответил на улыбку Алексей Валентинович, а потом добавил
очень тихо, так, что Никита еле расслышал: - Тревожно мне что-то за тебя,
Бертолет. Ты подумай... А надумаешь что - звони...
Улыбка вновь сползла с лица работника мебельного магазина, и он торопливо
захлопнул дверь.
Оперативники молча спустились по лестнице и вышли из темного подъезда на
залитую апрельским солнцем улицу. Кудасов достал пачку "Беломора" и закурил.
- Дай-ка и мне, что ли,- неожиданно попросил его капитан.
- Так вы же...- растерялся Никита.- Вы же не курите?
- У меня был "никотиновый отпуск",- пояснил Кольцов.- Дай, не жадничай.
- Да я не жадничаю,- чуть покраснел Кудасов и протянул Алексею
Валентиновичу аккуратно вскрытую пачку. Кольцов прикурил от папиросы Никиты
и с наслаждением затянулся.
Это была его первая затяжка за четыре года - когда капитана "слили" в
участковые, он решил бросить курить, потому что в первые дни ссылки
засаживал по две пачки сигарет в день...
- Ну, и как тебе хозяин? - спросил Кольцов, выкурив папиросу до половины.
Никита кашлянул и серьезно ответил:
- Похоже, из ранее судимых...
- Ценное наблюдение,- также серьезно кивнул Алексей Валентинович. Кудасов
вспыхнул, но сказать ничего не успел, потому что Кольцов задал новый
вопрос: - И по каким же делам он "чалился"?
Кудасов хотел было раздраженно ответить, что не он сажал Бертолета и... Но
тут Никита вспомнил руки хозяина - на среднем пальце левой был вытатуирован
характерный "перстень".
- Разбой? - неуверенно спросил Кудасов, и капитан довольно разулыбался:
- Молодец, заметил... Бердников Иван Сергеевич, он же "Тургенев", он же
"Бертолет", тысяча девятьсот сорок третьего года рождения, осужден за
разбой в семидесятом... А теперь - видишь, продавцом трудится. Меняются
люди...
Кольцов раздраженно закусил бумажный мундштук и в одну затяжку дожег
папиросу до конца... Нет, все-таки с капитаном явно творилось что-то
странное, и это "что-то" было связано с Бердниковым-Бертолетом. Или еще с
кем-нибудь?
- А этот Зуев,- спросил Никита,- про которого вы говорили... Виктор Палыч.
Он кто?
- Виктор Палыч? - Кольцов усмехнулся.- Это очень интересный человек,
Никита, очень... В мебельном магазине в Пушкине работает - но это
временные, так сказать, меры...
- А чем он интересен? - Кудасов почувствовал, что услышит в ответ что-то
необычное, и не ошибся.
- Интересен он тем,- медленно сказал капитан,- что мафии у нас нет. А
Виктор Палыч - есть...
Никита недоуменно вскинул брови, но спрашивать ничего не стал, ожидая
продолжения. Кольцов красивым движением зашвырнул окурок "беломорины" в
урну (а стояла она метрах в трех от Алексея Валентиновича) и посмотрел
лейтенанту в глаза:
- Такие вот дела... Живет в Ленинграде тихий и скромный человек, работает в
мебельном магазине, а с его рук не один генерал кормится. А мафии у нас
нет...
- Как генералы? - переспросил обалдевший Никита.- Какие генералы?
- Ну, не американские же,- улыбнулся Кольцов,- Ладно, не забивай себе
голову. Будет время - расскажу тебе кое-что... А сейчас бери-ка ноги в
руки, иначе на политзанятия опоздаем. А сегодня опаздывать никак нельзя - к
нам в отделение, по имеющейся информации, сам Горелов нагрянуть должен. Он
раньше в обкоме инструктором работал, все городские бани курировал. Будет
нас уму-разуму учить, объяснит, как добиться всеобщей раскрываемости...
И снова потянулись обычные оперские будни для капитана Кольцова и
лейтенанта Кудасова, и все шло, как обычно, за одним исключением - Никита
обратил внимание, что Алексей Валентинович стал чуть ли не каждый день
исчезать неведомо куда на несколько часов, а потом возвращался хмурым и
словно сильно обеспокоенным чем-то. А еще заметил лейтенант, что капитан
после своих отлучек странно поглядывает на него, будто размышляет:
рассказать Никите что-то или повременить?.. При этом у Кудасова возникало
ощущение, что Кольцов молчит не от желания скрыть нечто важное, а просто
ограждает его, Никиту, от какой-то опасной информации. Ощущение это больно
било по самолюбию лейтенанта, и он уже собирался "серьезно поговорить" с
Алексеем Валентиновичем, но - жизнь, как всегда, внесла свои коррективы, и
никакого специального разговора не понадобилось...
16 апреля 1983 года прошла по милицейским сводкам информация об одном
происшествии, зарегистрированном, как "самоповешение". К слову сказать, в
те годы самоубийства (статистика которых тщательно скрывалась) вовсе не
были такой уж редкостью, вот и данный конкретный случай никакого особого
интереса не представлял, если бы не одно обстоятельство - повесившегося
звали Иваном Сергеевичем Бердниковым...
Когда Кольцов (напряженный и злой) и Кудасов прибыли в квартиру Бертолета,
там находился уже только участковый, ожидавший, когда хозяина, снятого с
крюка в потолке гостиной, заберут в морг.
Капитан долго смотрел на посиневшее лицо покойника, потом досадливо крякнул
и, засунув руки в карманы брюк, неспешно прошелся по квартире. На этот раз
жилище Бертолета было вылизано и прибрано, словно он перед смертью
готовился принять у себя важную партийно-правительственную делегацию -
никаких следов беспорядка не наблюдалось, лишь на кухне на столе остались
тарелка с недоеденным ужином, початая бутылка "Хванчкары" да недопитый
фужер... По словам участкового, там же, на столе, лежала записка, в которой
хозяин просил никого не винить в его смерти - с подписью и датой, как
положено. Записку эту изъял дежурный следователь районной прокуратуры...
Участковый скучал и никакого интереса к осмотру, проводимому Кольцовым и
Кудасовым, не выказал - сидел себе на кухне и зевал. Кстати, именно на
кухне заметил Никита странную деталь раковине стояли еще два фужера,
залитые водой...
Кольцов перехватил взгляд лейтенанта и незаметно кивнул, мол, вижу, вижу...
А больше операм ничего любопытного обнаружить не удалось.
- Ну, какие соображения? - спросил Алексей Валентинович лейтенанта, когда
они вышли из квартиры Бердникова. Никита пожал плечами и, подумав, ответил:
- Что-то здесь не так... Не мог этот Бертолет сам из жизни уйти.
Капитан кивнул, но тут же переспросил:
- Почему же? Может, его депрессия внезапная посетила?
Никита посмотрел Кольцову в глаза и сказал тихо:
- Может, и депрессия... Но почему он тогда собирался "Волгу" новую
покупать? Нехарактерно это для человека, страдающего депрессией... И
вообще, покойный жизнь любил - у него и "Жигули" были, и две дачи...
Любовница - в театре на Литейном играет.
- О-па! - присвистнул Алексей Валентинович.- А ты, я смотрю, времени не
терял... Решил сам справки по Ване навести. Молодец!
Ободренный похвалой Кудасов чуть покраснел и продолжил:
- И фужеры эти в мойке... Похоже, гости были у Бердникова.
- Похоже,- вздохнул капитан,- похоже... Ошибся я. Думал, еще по крайней
мере сутки есть...
Кольцов замолчал, потом вынул из кармана пачку "Стюардессы", закурил и,
кивнув на лавочку в маленьком сквере, предложил:
- Присядем. Есть о чем поговорить...
На лавочке капитан быстро докурил сигарету до фильтра и тут же зажег новую:
- Значит, тема тут такая... Бертолет покойный до недавнего времени трудился
при Викторе Палыче Говорове - в девичестве Зуеве... Есть у этого тихого
человека еще одно имя, точнее кличка, "погоняло"... "Антибиотик". Милый и
скромный человек, ударник и общественник, полностью осознавший ошибки
молодости, выразившиеся в двух судимостях... Последние два года Виктор
Палыч живет совсем богобоязненно и скромно, просто ангел бескрылый. А ведь
в прошлом он - "вор в законе"... Знаешь, кто это такие?
- Слышал,- кивнул Кудасов.- Но у нас ведь, давно с ними покончено. Это
раньше было...
- Покончено, да не совсем,- вздохнул Кольцов.- К слову сказать, Виктор
Палыч со всего Союза гостей принимает, за советом к нему из разных городов
до сих пор собираются, да... Так вот, в восемьдесят первом у Антибиотика
крупные неприятности начались, он и нырнул в Пушкин, женился, фамилию
сменил, забился в нору, как мышка... И уцелел - а ведь имел все основания
по "луковому делу" в камеру пойти...
- По какому делу? - не понял Никита.
- По "луковому",- досадливо сморщился капитан.- Крупная афера была, сейчас
не об этом речь, будет время - расскажу... Дело-то, кстати, так и
посыпалось потом, мелочь одна на зоны пошла... Да, так вот, у Антибиотика
до сих пор главный интерес был - сидеть тихо и не высовываться. И людям он
своим тоже самое велел. Но "человеческий фактор" - это тебе не мешок
урюка... Есть такая поговорка: "Жадность фраера сгубила". А я тебе по
секрету скажу - она, то есть жадность эта, не только фраеров
губит...Бертолет, безвременно упокоившийся, уж никак не фраером был, а вот
поди ж ты - не совладал с собой... Вот и вышло в результате, что деньги он
любил больше жизни...
Кольцов хмыкнул и начал наматывать короткую челку на указательный палец,
прикидывая, что еще можно сказать лейтенанту и какими именно словами.
- После того случая с его квартирой,- продолжил наконец Алексей
Валентинович,- пришлось мне с самыми разными людьми встречаться и
говорить... И выяснилось одно очень любопытное обстоятельство - к Бертолету
приезжали гости, часто приезжали, раз в неделю минимум... Причем, как я
выяснил через свои каналы,- не с пустыми руками они к Ване заезжали, а с
дорогим товаром. С наркотой...
- С наркотой? - удивленно переспросил Кудасов.
- С ней, родимой,- вздохнул капитан.- Смекаешь, какой расклад получается?
Никита неуверенно кивнул, но потом все же честно сказал:
- Не совсем... Получается, Бертолет самодеятельностью занимался? Вы
говорили, что Антибиотик был заинтересован сидеть тихо...
- Молодец,- улыбнулся Кольцов.- В корень смотришь. Виктору Палычу все эти
темы с ширевом-шмыгаловом [Ширево, шмыгалово - наркотик (жарг.)] и прочим
кайфом - ну, никак сейчас не нужны... Сгорит кто-то один в цепочке - он и
остальных за собой потянет. Это же они на воле все такие крутые и борзые, а
на допросах, как правило, все болтать начинают... У меня за всю жизнь
человек пять всего было, которые четко молчать умели. А от остальных я, что
хотел,- получал... Да, так вот, действительно по всему выходило, что Ваня
свой сепаратный гешефт открыл под самым носом у Антибиотика, заметим -
гешефт довольно тухлый, от наркоты всегда паленым пахнет... К тому же
Бертолет, авторитетом Палыча прикрываясь, в общак долю, естественно, не
отдавал. Когда Антибиотик все это просек, он, безусловно, расстроился... А
как не расстроиться, когда в собственном коллективе такое блядство
творится? Я думаю, в другой бы ситуации Ваню просто сразу грохнули, но -
Виктору Палычу к себе внимания привлекать крайне нежелательно, к себе и к
магазину в Пушкине... Поэтому гражданина Бердникова для начала тактично
предупредили - и словом, и делом. А он не унялся - к нему за четыре дня до
гибели человек из Красноводска приезжал, товар сбросил... И завтра курьер
прибудет - из гостеприимного города Львова.
- Он, что же, Бердников этот - сумасшедшим был? - хмыкнул Никита.-
Предупреждения не понял?
- Сложно сказать,- почесал в затылке Алексей Валентинович.- У него самого
уже не спросишь... Я ведь тоже сначала ситуацию себе по-другому представлял
- думал, что Палыч при делах в этой теме с наркотой был... Удивлялся еще,
чего он так подставляется. А намедни поговорил с одним человеком - он мне
немножко "тему подсветил" - совсем другой расклад нарисовался... Я думаю, у
Бертолета просто выхода не было, не мог он сразу все свои завязки просто
взять и оборвать в одночасье - авансы-то отрабатывать нужно...
Ребятишки-то, которые "кайф" двигают, они люди серьезные, тоже не поняли
бы... Получилось, что попал Ваня в "вилы". Может, рассчитывал, что еще
успеет пару раз груз принять, а потом и зашхерился бы... Не знаю. У меня
ведь информация тоже не всегда стопроцентная... Точно знаю, что Антибиотик
про человека из Красноводска узнал и про курьера, который со Львова едет -
тоже... Вот на этом втором курьере я и прокололся, думал, что Палыч даст
Бертолету украинца встретить и только потом разбор поведет - а оно, видишь,
как все вышло... Не стали они ждать, приключений себе на жопу кликать.
Грамотно, в общем-то... Старею я, видать, забыл, что это у нас - лучше нет,
когда с поличным накрываешь. А в их мире все совсем по-другому... Я-то
рассчитывал Ваню с курьером вместе взять - а если бы там и еще какие-нибудь
ребята Палыча обнаружились бы, совсем красиво могло получиться... Это,
кстати, тебе на будущее - запомни, что красивые и сложные комбинации
удаются редко, работать нужно всегда от простого. Вот, как Антибиотик хотя
бы: не стал рисковать, просто и без затей закрыл тему... И что осталось -
слова, которые никуда не пришьешь и никому не предъявишь. А из слов и
догадок - дела не слепишь...
- Но вы же знаете...- начал было Кудасов, но Кольцов устало перебил его:
- Знать и доказать - это, как в Одессе выражаются, две большие разницы...
Ладно, давай прикинем, что у нас осталось на руках... Завтра на Варшавский
вокзал львовским поездом должен прибыть курьер, который, естественно, про
смерть Бертолета ничего не знает. Известно про курьера немного, да и то,
что известно, скорее предположения... Якобы зовут его Толя-Бес, на вид ему
лет сорок - сорок пять, среднего роста, худощавого сложения, одевается
опрятно, постоянно носит темные очки... Волосы седоватые, из особых примет
- след ожога на левой щеке. Это все... Если этот Толик приедет, то с ним
должен быть чемоданчик с партией сырья. Встречать его уже некому - стало
быть, попробуем встретить Беса мы... чтобы не было ему одиноко в чужом
городе. Значит, завтра...
Кольцов замолчал и о чем-то задумался. Несмотря на то, что Толя-Бес должен
был прибыть в Ленинград в субботу, Алексею Валентиновичу даже в голову не
пришло поинтересоваться - нет ли у Никиты каких-нибудь планов на выходные?
Капитан, будучи сам фанатиком сыска, полагал, что любой нормальный опер
должен относиться к делу так же, как он, подчиняя ему, этому делу, все
личное... Кудасов незаметно вздохнул, представив себе на минуту, что скажет
дома жена, но ничего Кольцову говорить не стал. Капитан закурил новую
сигарету и энергично шлепнул себя ладонью по коленке:
- Значит, завтра... Львовский поезд прибывает в пятнадцать двадцать... Нам
с тобой на вокзале надо быть в четырнадцать сорок - оглядимся, позиции
наметим... Цель операции: задерживаем Толю-Беса с поличным, "упаковываем"
его, везем к нам и работаем. Если повезет - может, что-нибудь интересное из
него выжмем... Хотя он, скорее всего, просто пешка, замыкался
непосредственно на Бертолета. Вряд ли этот красавец располагает еще
какой-нибудь ценной информацией... Но чемодан наркоты - это тоже не так
плохо, палку срубим [Срубить палку - поставить "галочку" в отчетности о
состоянии дел], львовянам поможем. Менты друг дружке помогать должны при
любой возможности, потому что сегодня ты им доброе дело сделал, завтра они
тебе... Вопросы?
Никита кашлянул и поинтересовался:
- А мы... Мы только вдвоем на вокзале будем?
Кольцов усмехнулся:
- Что, думаешь, не управимся? А по-моему, так два опера на одного блатаря -
в самый раз... Не звать же "гэзэшников" с собаками. Тем более, что еще
неизвестно - приедет этот Бес, или нет. Информация-то непроверенная... В
крайнем случае ребята из линейного [Линейное - вокзальное отделение
милиции] помогут. Не дрейфь, Никита.
- Да я не дрейфлю,- смутился Кудасов и опустил голову. Ему не хотелось,
чтобы капитан заподозрил его в робости. Поэтому Никита не стал ничего
говорить о каком-то тревожном предчувствии, охватившем его в то время, пока
Кольцов детализировал план предстоящей операции. В конце концов - не все
предчувствия сбываются, да и, поди, отличи предчувствие от обычного
"предстартового" мандража...
17 апреля 1983 года львовский поезд ровно в 15.20 прибыл на Варшавский
вокзал. На перроне царила обычная сутолока - встречающие метались между
вагонами, высматривая в окне родных и знакомых, а высмотрев, начинали
махать руками и что-то радостно кричать. По всей длине состава деловито
распределялись носильщики с тележками - в общем, было шумно и суматошно,
как всегда при прибытии поездов с южных направлений. В толпе встречающих
никто не обратил особого внимания на двух мужчин, один из которых держал в
руках букет цветов, а второй - открытую бутылку пива... Эти двое вели себя
не так шумно, как остальные встречающие.
Никита с букетом чахлых гвоздик занял позицию в самом начале платформы, у
локомотива, Кольцов, канавший [Канать - притворяться, играть роль (жарг.)]
под мучимого похмельем ханурика, обосновался тремя вагонами дальше и чуть
правее. Фактически, за несколько минут операм предстояло пропустить через
себя огромный людской поток, попытаться вычленить из него Беса (которого
они никогда в жизни не видели), и при всем этом лейтенант с капитаном
должны были изображать обычных встречающих, чтобы не спугнуть "клиента"
слишком пристальным разглядыванием лиц пассажиров.
Кудасову с трудом удавалось удерживать на лице маску счастливого
влюбленного кретина, ожидающего "царицу своих грез" - почему-то лейтенант
был уверен, что курьер все-таки прибыл, а стало быть, его ни в коем случае
нельзя было упустить... Никите еще не приходилось принимать участия в
серьезных задержаниях, поэтому он, конечно, волновался и переживал.
Апрельский день был не таким уж теплым, но Кудасов чувствовал, как по его
спине стекают к пояснице капельки пота...
Львовский поезд причалил к левой стороне платформы, а правая еще пустовала,
и Никита подумал, что при задержании Бес может попытается спрыгнуть на
рельсы. Если он все-таки приехал...
Примерно половина пассажиров уже миновала оперативников, но человека,
подходившего под известные приметы, все не было. Краем глаза лейтенант,
строго "державший" свой сектор, заметил, как Кольцов вдруг двинулся
развинченной походкой навстречу человеческому потоку. На несколько секунд
фигуры пассажиров закрыли Алексея Валентиновича, а потом в том месте, где
находился капитан, возникло какое-то водоворотное движение, какая-то
непонятная суета. Никита перевел туда взгляд и, словно в замедленном кино,
увидел прибывающий к правой стороне платформы состав.
Лейтенант еще ничего не успел понять, но сердце у него вдруг бухнуло и
словно провалилось в живот... А потом там, где только что находился
Кольцов, закричали люди...
Алексей Валентинович успел "срисовать" Беса - собственно, к нему-то он и
двинулся, продолжая играть роль замурзанного алкаша. Но когда до курьера
оставалось всего метра два, капитан уловил какое-то странное движение слева
от себя, и исходило оно из группы ничем не примечательных мужичков, еще
мгновение назад деловито спешивших к выходу с перрона. Кольцов понял, что
просчитался - Беса все-таки встречали... Догадку погасил вылетевший словно
из ниоткуда удар кастетом в левый висок. На мгновение капитан словно увидел
себя со стороны - его тело медленно падало прямо на рельсы перед
прибывавшим поездом. А потом картинка рассыпалась...
Никита отшвырнул дурацкий букет в сторону и, расталкивая пассажиров,
рванулся туда, откуда неслись уже женские крики и чудовищный скрежет
тормозов локомотива... Машинист не мог остановить тяжелый состав мгновенно,
и тело Алексея Валентиновича проволокло несколько метров по рельсам и
бетонным шпалам...
Когда Никита подбежал, несколько доброхотов уже собирались спрыгивать с
платформы на рельсы. В окошке локомотива белело лицо машиниста с раскрытым
ртом. Истошно вопила какая-то бабка с кутулями. Набегавшие люди торопились
узнать, что случилось.
- Да пьяный он был - шел, шатался!
- "Скорую" надо скорее, "скорую"...
- Милиция! Милиция!
- Сыночка, не смотри, отвернись, дядя был пьяный, упал...
- Миша, Миша, не лезь туда, Миша!
- Ни хрена себе! Я, главное, смотрю - мужик вроде как не в себе...
- Знакомого он увидел - встречал, наверное. Он к нему побежал и запнулся...
Мужик, наверное, в поезде забыл что-то: шел, шел, вдруг развернулся - и
назад... А этот, с бутылкой, его окликнуть хотел...
Кудасов, медленно выходя из глубокого "ступора", повернулся к мужику,
сказавшему про то, что Кольцов увидел знакомого. Мужик, натолкнувшись на
безумный взгляд Никиты, наклонился к лейтенанту и участливо спросил:
- Ты что, парень? Заплохело?
Несколько мгновений Никита не мог вымолвить ни слова - его словно
заклинило, он молча смотрел мужичку в лицо и тяжело дышал...
(Странные иногда вещи происходят с человеческой психикой - потом Кудасова
долго будут мучить кошмары, в которых ему придется заново переживать все
то, что произошло на перроне Варшавского вокзала 17 апреля 1983 года. И
каждый раз почему-то эти сны будут обрываться на том моменте, когда Никита
глядит в лицо мужчины, говорящего, что Алексей Валентинович побежал за
знакомым... Время постепенно размоет черты этого лица, от него останется
только одна деталь - красноватая родинка на левом веке. А мертвое
изломанное тело Кольцова не приснится Кудасову ни разу...)
С огромным трудом лейтенант смог наконец выдавить из словно проржавевшего
горла одно слово:
- Как?!
- Чего "как"? - удивился мужчина с родинкой на левом веке. Эта родинка была
единственным, обо что "спотыкался" взгляд - остальные черты лица казались
неуловимо усредненными, словно смазанными. Люди с такими лицами похожи
сразу на многих и одновременно ни на кого Конкретно.
- Как выглядел этот "знакомый"?! - закричал Кудасов, и к нему начали
поворачиваться удивленные лица людей. Не обращая ни на кого внимания,
Никита схватил мужика с родинкой за рукав и дернул на себя: - Как он
выглядел, быстро! Я - сотрудник угрозыска.
- Он...- растерянно пробормотал мужчина,- Он такой худощавый, седой. Лет
сорок ему... В сером плащике. С чемоданчиком...
- Куда он пошел? Куда!- Туда,- махнул рукой мужик в сторону хвоста поезда,-
Я толком не видел... Этот, второй, почти сразу с платформы свалился.
Лейтенант развернулся и, расталкивая людей, побежал вдоль опустевших
вагонов поезда, спрашивая у каждого проводника, не возвращался ли худощавый
седой пассажир в сером плаще с чемоданчиком. Проводник седьмого вагона
сказал, что видел, как похожий человек бежал в конец платформы. Кудасов
рванул к последнему вагону, остановился на краю перрона и отчаянно закрутил
головой во все стороны. Но Бес, или тот человек, который был похож на Беса
- словно растаял в прозрачном апрельском воздухе...
Когда Никита вернулся к месту гибели Кольцова, там уже вовсю работали
"линейщики" (Сотрудники вокзального отделения милиции.). Кудасов попытался
найти глазами мужика с родинкой на веке, но тот, видимо, уже успел уйти -
кому охота ждать, пока тебя в свидетели запишут?..
Тремя часами позже Никита сидел в кабинете майора Грушенко и тусклым
голосом рассказывал про все, что случилось на Варшавском вокзале. Кудасов
говорил долго, потому что ему пришлось изложить и предысторию, касавшуюся
Бертолета и его странного самоубийства. Упомянул лейтенант, естественно, и
Антибиотика, и Беса - собственно говоря, Никита лишь пересказал слова
Кольцова...
Грушенко, выслушав рассказ Никиты, долго молчал, а потом тяжело вздохнул и
с силой провел пятерней по своей блестящей лысине:
- Эх, Лешка, Лешка...
- Товарищ майор...- начал было Кудасов, но Грушенко прервал его взмахом
руки:
- Подожди, Никита... Алексей моим другом был... Ты же не знаешь, что мне
стоило на оперскую должность его перетащить. Хорошо, что ты сразу мне
позвонить догадался... Ты, вот что... Про всю вашу комбинацию с Бесом и
Бертолетом - молчи.
- Но, товарищ майор...
- Я знаю, что говорю! - повысил голос Грушенко.- У тебя, кроме слов, ничего
нет... Никто тебе не поверит, решат, что ты Лешку выгораживаешь... А он...
Ты бы почитал, как его замполит характеризует... Нет у нас мафии... А с
теми, кто ее найти пытается - очень странные вещи случаются. Ты хороший
парень, Никита, и со временем из тебя может выйти правильный мент... Я
хочу, чтобы ты дальше работал, а не сгорел, как мотылек на свечке... Молчи.
Пройдет время, и ты поймешь, почему старый майор Грушенко на себя этот грех
берет... Голову о стенку расшибить - дело не хитрое... Труднее
подготовиться, оснаститься грамотно - снести, на хер, эту стену. Алешка
поймет, не обидится...
Грушенко снова вздохнул, отпер свой сейф и вынул оттуда бутылку
"Московской".
- Ладно, лейтенант, давай помянем Алексея... Пусть земля ему пухом будет...
На похороны Алексея Валентиновича, к удивлению Никиты, пришло много народу,
но хоронили капитана скромно - салют и оркестр ведь только старшим офицерам
полагаются. Траурная церемония не заняла много времени...
Через неделю после похорон Никита, просматривая сводку, натолкнулся на
информацию о неопознанном трупе, выловленном в озере Долгом... Приметы
утопленника, при котором никаких документов не оказалось, заставили
Кудасова навести подробные справки. Через некоторое время при помощи
дактилоскопической идентификации удалось установить, что в мире живых
утопленника звали Анатолием Мироновичем Безюченко, что он дважды был судим
и в местах лишения свободы приобрел кличку "Бес". По заключению экспертов,
на момент смерти Безюченко находился в состоянии сильного алкогольного
опьянения...
Кудасов сразу доложил майору Грушенко о том, что Бес все-таки нашелся, что
он не был плодом больного воображения покойного Алексея Валентиновича,
но... Грушенко в ответ только вздохнул: информация об утопленнике в Долгом
ни на что повлиять, в принципе, уже не могла.
Короткое служебное расследование по поводу смерти инспектора уголовного
розыска 98-го отделения милиции пришло к выводу, что капитан Кольцов погиб
в результате несчастного случая...
Часть I. Директор
Октябрь-ноябрь 1993 года
Тяжелая дверь центрального подъезда Большого Дома гулко ухнула вслед
сбегавшему со ступенек майору Кудасову. Начальник 15-го отдела РУОПа [ОРБ
было переименовано в РУОП в марте 1993 года, однако довольно долго еще все
в городе в разговорах употребляли старую аббревиатуру] на хорошей скорости
преодолел расстояние до служебной стоянки автомобилей ГУВД и УФСК и рванул
правую переднюю дверцу белой "семерки".
- Быстро, Леша, Бухарестская, восемнадцать! - выдохнул Никита Никитич,
падая на жалобно скрипнувшее кресло и энергично захлопывая за собой
дверцу.- Давай, включай мигалку и жми! Придется правила понарушать...
Водитель 15-го отдела Алексей Семенов захлопнул томик Леонова, запустил
двигатель и заметил с некоторой обидой, словно Кудасов заподозрил его в
чем-то нехорошем:
- А я, Никита Никитич, вообще по правилам не езжу!
Леша говорил чистую правду - о его манере вождения в управлении ходили
легенды и анекдоты...
"Семерка", вскрикнув покрышками, рванула с места и понеслась по Литейному,
заставляя прижиматься к тротуару степенные иномарки. Кудасов молча смотрел
вперед, и его угрюмая физиономия побуждала водителя выжимать из "жигуленка"
все лошадиные силы.
А причина спешки заключалась в том, что Никита Никитич получил экстренное
сообщение от Максима Егунина, возглавлявшего опергруппу по задержанию
некоего Саши-Дятла, бригадира "тамбовцев". Максим, которому было поручено
вести наблюдение за квартирой, где собралась "тамбовская братва", доложил,
что обстановка резко изменилась - в хату привезли двух еле стоявших на
ногах коммерсантов (по крайней мере выглядели эти двое, как типичные
"барыги") в длиннополых пальто и очках, заклеенных черной бумагой.
Появление в хате плененных, судя по всему, бизнесменов существенно
осложняло предстоявшее задержание. Как следовало из предыдущих сообщений
Егунина, "братки" в квартире уже качественно наширялись, поэтому - не
исключались эксцессы. Из "барыг" обдолбавшиеся "тамбовцы" запросто могли
соорудить живой щит... Кудасов хорошо представлял себе, какой вой
поднимется в городе, если при штурме квартиры пострадает хоть один из
коммерсантов. И дела никому не будет до того, что эти бизнесмены, скорее
всего, сами приключения на свою голову нашли - по крайней мере, именно так
обстояли дела с большинством освобождаемых РУОПом заложников-коммерсантов.
Сначала они с бандюгами трутся, а потом вопят - спасите, помогите!..
Бизнесмены...
Начальник 15-го отдела дернул желваками и сморщился - третий день у него
ныл уже не реагировавший на анальгин зуб, а до дантиста все никак не
добраться...
- Надолго сегодня, Никита Никитич? - осторожно поинтересовался у
насупившегося шефа Семенов.
- Как получится,- буркнул Кудасов.- В таких ситуациях загадывать...
Глянув на озабоченное лицо Алексея, Никита Никитич все же спросил:
- А что, у тебя проблемы какие-нибудь?
- Да не то чтобы... Жене обещал пораньше прийти... Сестра ее к нам в гости
из Смоленска приехала.
Кудасов вздохнул. Его собственная семейная жизнь давно уже превратилась в
сплошную проблему - и кого было в том винить? Нормальным женщинам нужны
нормальные семьи, а не "ночующие мужья". Да и то ночующие не всегда...
По чести говоря, жена опера - нервная и неблагодарная профессия, и далеко
не каждая женщина может овладеть этой специальностью... Заметим, что далеко
не все оперские жены сами себе эту специальность выбирали,- они выходили
замуж за инженеров, учителей, за будущих юристов, наконец, а уж потом
судьба распорядилась по-своему... С опером жить трудно, и что толку в том,
что ни муж, ни жена не виноваты, когда жизнь не складывается? Вины нет, а
беда есть... Отчетливо понимая, что его семья уже практически развалилась,
Кудасов пытался как-то учитывать интересы жен своих сотрудников. Никита
Никитич женщин понимал и жалел, но не настолько, чтобы при этом поступаться
интересами дела...
- Ладно,- сказал Кудасов водителю.- Отпустим тебя пораньше...
- Да я,- смутился Алексей,- я вместе с ребятами... Я не к тому...
Семенов смешался окончательно и еще больше пригнулся к рулю.
Белая "семерка" ураганом пронеслась по сравнительно свободным от автомашин
улицам Купчино, свернула в тихий дворик и резко затормозила у ничем не
примечательного подъезда девятиэтажки. Из парадной скользнула быстрая тень,
через несколько секунд капитан Егунин уже устраивался на заднем сиденье
"Жигулей". Максим жевал незажженную сигарету и заметно нервничал. Кудасов,
наоборот, казался спокойным как паровоз.
- На каком этаже хата?- не тратя времени на приветствия, поинтересовался
начальник 15-го отдела.
- На четвертом... Окна выходят во двор и на улицу.
- Ясно... Сколько их там?
- Было четверо,- вздохнул Егунин,- но потом еще трое подвалили... По нашей
информации, в квартире две "тэтэхи" и автомат...
- Понятно... Что у нас с людьми? Максим вынул изо рта изжеванную сигарету и
доложил:
- Я подтянул группу Вадика Резакова с Малокарпатской - там, похоже, адрес
пустой... Омоновцев четверо - сидят в "техничке" у соседнего дома. Плюс
мои...
Никита Никитич что-то прикидывал несколько секунд, потом посмотрел на
Егунина:
- Твои соображения?
- Задерживать нужно,- пожал плечами опер.- Только вот коммерсанты эти...
Как бы их не зацепить... Мы их толком рассмотреть не успели, но, похоже,
они уже прилично обработанные...
Кудасов отвернулся, прикрыл глаза, помолчал.
- Обыск у нас на эту хату имеется?
- Что? - встрепенулся Максим.- Обыск? Да, санкционированный.
- Ну, и ладно,- кивнул Никита Никитич.- Будем брать... Пойдем одновременно
через дверь и окна... Надо "пожарки" подогнать. Готовь людей, Максим.
- Есть! - ответил Егунин и торопливо выбрался из машины.
Похоже, короткое общение с шефом благотворно сказалось на его волнении -
нет, капитан вовсе не боялся предстоящего задержания, но все равно -
приятно, когда ответственность за операцию переходит с твоих плеч на
кого-то другого...
Через полчаса подошли две пожарные машины, загрузившиеся штурмовой группой.
Ребята Егунина зажгли во дворе дымовые шашки и быстро заняли позиции в
подъезде.
Между тем в квартире, где расположились "тамбовцы", обстановка была самой
непринужденной - Саша-Дятел, "пыхнув" после трудового дня косячок [Косяк,
косячок - порция наркотика (жарг.)] анаши, снимал стресс в одной из комнат
с подопечной ларечницей, остальная "братва" тусовалась между гостиной и
кухней, балуя себя пивком и водочкой, двое коммерсантов с полиэтиленовыми
мешками на головах бесформенными кулями сидели на полу в коридоре и глухо
постанывали - мешки на шеях у барыг не были затянуты, но все равно,
пленникам, видимо, недоставало кислорода... "Правая рука" Дятла, некий
Вова-Буль (получивший свою кличку за устойчивую ассоциацию с бультерьером,
возникавшую при взгляде на его рожу, а также за доставшуюся от папы с мамой
фамилию Бульбенко) подошел к окну, выходившему во двор, посмотрел вниз и
повел носом. Суета вокруг пожарных машин чрезвычайно развеселила Вову, и он
решил поделиться наблюдениями с бригадиром.
Дятел как раз поставил ларечницу в позу прачки и, молодецки ухая, засаживал
ей свое "хозяйство" под самый корень. Девушка упиралась обеими руками в
жалобно скрипевший при каждом толчке диван, у нее были хорошая, ядреная
задница и сильные ноги. Ее постанывания, скрип дивана и собственное уханье
чрезвычайно возбуждали Дятла - он даже прикрыл глаза от удовольствия, а на
его лице блуждала счастливая детская улыбка. Бесцеремонно ввалившийся в
комнату Буль несколько нарушил идиллию:
- Слышь, Саня... Там, это... Какая-то хуета внизу...
- Чево?! - недовольно спросил Дятел, открывая глаза, но не переставая
ритмично двигать тазом.
- Короче, там это... Похоже, пидоры снизу - горят... Дымом тянет...
- Поссы на них с окошка,- раздраженно порекомендовал Дятел.- Может,
погаснут... Не ломай кайф, Вова! Щас кончу - посмотрим, где чево горит...
Буль счел шутку Дятла насчет тушения пожара "пионерским" способом
чрезвычайно удачной, хлопнул себя по ляжкам и загоготал. В таком хорошем
настроении он вернулся в гостиную и снова подошел к окну. Возможно, он
действительно хотел исполнить рекомендацию "бригадира" буквально - трудно
сказать наверняка, потому что в ту самую секунду, когда Вова-Буль,
жизнерадостно смеясь, подошел к окну, стекла разлетелись с нежно-жалобным
звоном, и в комнату начали запрыгивать один за другим "омоновцы" в черных
куртках и черных масках, с короткими автоматами в руках...
Одновременно с этим из коридора донесся треск безжалостно и совсем
неинтеллигентно вышибаемой двери. Все это было так неожиданно и дико, что
Буль в буквальном смысле остолбенел, он тупо таращился на черные фигуры и
продолжал по инерции улыбаться... Нежданные гости не оценили приветливую
улыбку - первый из запрыгнувших в окно, даже не поздоровавшись, как это
принято в приличных домах, рявкнул:
- На пол, падла! РУОП!
А в следующее мгновение Вова получил по морде откинутым прикладом АКСУ, что
окончательно убедило его в реальности ворвавшегося в его мирную бандитскую
жизнь кошмара... Через минуту все находившиеся в хате "братки" уже лежали
носами в грязный пол с руками на головах и с очень широко раздвинутыми
ногами - исключение составлял Дятел, который не мог раздвинуть ноги из-за
спущенных ниже колен джинсов. Его недавняя партнерша забилась в угол дивана
и, судорожно пытаясь натянуть короткий свитер на бедра, с ужасом таращилась
на громилу в маске, который внимательно осматривал ее голые ноги...
Освобожденные коммерсанты робко жались в углу коридора, жадно заглатывая
спертый воздух, казавшийся им (после того, как с голов были сняты
полиэтиленовые пакеты) удивительно чистым и свежим. У одного из бизнесменов
- совсем молодого еще парня - началась нервная икота, которую он безуспешно
пытался подавить. Вадим Резаков, не теряя времени даром, деловито
упаковывал в картонные коробки изъятое оружие - автомат АКСУ, пистолет
Макарова, две "ТэТэшки" и старый "браунинг"...
Кудасов в сопровождении Максима Егунина неспешно прошелся по квартире,
перешагивая через тела "братков", задержался взглядом на коммерсантах и
негромко сказал Максиму:
- С этими... Поработай как следует... В плане заявлений и всего остального.
- Хорошо, Никита Никитич,- кивнул Егунин.
- И еще - не забудь наркотов отправить на освидетельствование, пока у них
кайф не выветрился.
Максим снова кивнул. Собственно говоря, ему можно было бы и не давать этих
указаний - Егунин и сам прекрасно знал, что ему делать, потому что таких
задержаний в практике 15-го отдела было очень много, и они давно уже
перестали быть сколь бы то ни было выдающимися событиями... Но Никита
Никитич всякий раз, непосредственно присутствуя на реализации, напоминал
своим подчиненным очевидные, казалось бы, вещи. Кудасов не боялся прослыть
занудой - он очень хорошо знал, что сразу после задержания, в горячке, даже
опытный опер может что-то забыть или упустить. Люди есть люди, супермены -
они только в кино действуют...
Между тем штурмовая группа начала вытаскивать "обраслеченных" бандитов на
лестничную площадку - там их построили "слоником" и, стимулируя ударами
резиновых дубинок, погнали вниз - как только кто-нибудь спотыкался, ему
немедленно "выписывали" по хребту или по ногам...
Кудасов, выглянувший на площадку, пожевал губами и хмуро сказал "омоновцу"
в маске:
- Аккуратнее. Люди все-таки...
- Да какие это люди! - донесся из-под маски глухой голос.
Никита Никитич вступать в дискуссию не стал и вернулся в квартиру. В
гостиной почему-то остался сидеть на полу Вова-Буль - он ерзал на грязном
паркете и затравленно смотрел на еле сдерживавшего смех Вадика Резакова.
Кудасов удивленно приподнял брови:
- Вадим, а этот что? Ему что, персональное приглашение решили выдать?
- Нет... Он, Никита Никитич... Он не может,- Резаков не выдержал и все-таки
рассмеялся.
Кудасов перевел непонимающий взгляд на Буля - из-за спины Никиты Никитича к
"братку" шагнул Максим Егунин, наклонился было, но тут же резко выпрямился
и сморщил нос:
- Ой, блядь... Да он же обосрался, Никита Никитич... Несет, как из параши!
Куда ж его, такого?
Вова чуть не плакал, кусая губы. Он и сам не мог понять, как так случилось,
что он, здоровый и сильный парень, нагонявший ужас на мирных граждан одним
своим видом - обгадился, словно в детском саду... А ведь "братва" узнает -
не простит такого позора. Кому нужен обосравшийся перед мусорами? Никому не
нужен...
- Да...- продолжал "добивать" между тем Буля Резаков.- Как же тебя
доставлять-то прикажешь, фартовый ты наш? В "жигуль" не засунешь, пешком не
погонишь... Максим, ты не знаешь, как помоечную машину заказать?
- А может, его лучше в труповозке? - деловито спросил, включаясь в игру
Егунин.
- Дайте мне помыться... И переодеться... Пожалуйста,- сдавленным голосом
просипел Вова.
Кудасов посмотрел на Резакова и незаметно кивнул на коридор. Максим остался
в гостиной с Булем. В коридоре Никита Никитич, улыбаясь одними глазами,
шепотом сказал:
- Поработайте с этим красавцем... Есть, чем отфиксировать?
Вадим кивнул.
- Это хорошо. Тогда запечатлейте это все, а потом дайте ему подмыться. Ты
меня понял? Поработайте как следует...
- Нет вопросов,- засмеялся Резаков.- Сделаем все в лучшем виде. Куда он
денется - с немытой жопой...
- Максим Александрович,- снова заглянул в гостиную Кудасов.- Продолжайте
обыск, а я на базу. Там увидимся.
- Все будет о'кей, Никита Никитич...
Вова-Буль проводил широкую спину Кудасова тоскливым взглядом и остался в
гостиной наедине с двумя операми. Резаков отошел к окну и открыл форточку:
- Как твое "погоняло", засранец? Буль, кажется? Теперь будет - Душистый.
Чем плохо? Вова-Душистый... По-моему, звучит. А, говнюк?..
Кудасов между тем дошел до прихожей и кивнул ожидавшему там водителю:
- Поехали, Леша... Видишь, сегодня быстро управились... Как раз, как ты
заказывал.
Начальник 15-го отдела улыбался, но Алексей - тонкий психолог, как и многие
водители - почувствовал, что настроение у шефа паршивое, совсем не такое,
какое должно быть после удачной реализации... Леша Семенов успел хорошо
изучить Кудасова - Никита Никитич, вообще-то, всегда производил впечатление
человека несколько мрачноватого и угрюмого, сдержанного в эмоциях, но те,
кто сталкивался с ним постоянно, начинали, в конце концов, замечать за
внешней флегматичностью и лукавые огоньки в глазах, и улыбку в уголках
губ... Но это - когда настроение у Кудасова было хорошим или, по крайней
мере, нормальным...На "базу" ехали молча. Алексей старался особо не гнать,
время от времени поглядывал на расстроенного шефа. Начальник 15-го отдела
РУОП, в отличие от многих других милицейских руководителей, с шофером
никогда не откровенничал и проблемами своими не делился. И спрашивать его о
чем-то было бесполезно - либо ответит какой-нибудь ничего не значащей
фразой, либо вовсе отмолчится...
"Чудак-человек,- думал про себя Семенов, уверенно лавируя в потоке машин.-
Все в себе носит, не хочет слабым показаться... Выговорился бы, отвел душу,
сразу бы полегчало..."
Но Никита Никитич "душу отводить" не умел. Он считал, что руководитель не
должен показывать свои проблемы подчиненным. У подчиненных своих забот
хватает. А собственные неприятности Кудасов старался переживать молча и в
одиночку. Он вообще не любил, чтобы кто-то видел его боль...
Никита Никитич мрачно смотрел в окно - даже замечательные виды аристократа
Петербурга совсем одряхлевшего ко времени "расцвета демократии", не снимали
нервного напряжения. Кудасов готовился к очередному неприятному разговору в
главке.
Два дня назад начальник 15-го отдела РУОПа узнал о том, что полковник
Полетаев, заместитель начальника ГУВД, курировавший работу РУОПа, отдал
распоряжение создать специальную комиссию. Комиссии этой было поручено
разобраться с обстоятельствами, приведшими к "факту нарушения действующего
законодательства", имевшему место в 15-ом отделе. А дело заключалось в
следующем - в самом конце сентября в РУОП обратился с заявлением некий
мелкий бизнесмен, на которого наехали "пермские". Дело расписали в 15-ый
отдел, непосредственно занялся им как раз Максим Егунин. По закону на
проверку заявления отводилось три дня, в особых ситуациях - десять. А вот
если опера не укладывались и в этот срок, то необходима была уже письменная
санкция руководства на продление... На самом-то деле сроки нарушались
частенько - на день, два или даже три, но на это обычно закрывали глаза.
Обычно... В этот раз все вышло по-другому.
Полковник Полетаев, вызвавший к себе Кудасова и Егунина, был подчеркнуто
официален и строг - глядя на оперативников поверх золоченых очков, он
неприятным голосом отчитывал их, словно мальчишек, не смущаясь даже тем,
что офицерская традиция категорически не рекомендовала устраивать выволочку
начальнику в присутствии его подчиненных:
- Так наплевательски относиться к заявлениям граждан недопустимо! Сколько
вы работали по заявлению Гришковца?
- Одиннадцать дней, товарищ полковник,- упавшим голосом ответил Максим.
- Одиннадцать! - потряс указательным пальцем Полетаев.- А положено сколько?
- Трое суток, в особых случаях - десять,- отрапортовал Егунин.
- Ну! Так в чем же дело?! Почему вы Закон нарушаете? Вы что, считаете себя
на особом положении, а?
- Никак нет, товарищ полковник...- попытался было ответить Максим, но
Полетаев уже не обращал на него внимания, упершись глазами в непроницаемое
лицо Кудасова:
- А вы, майор, куда смотрели?! Руководитель обязан нести ответственность за
действия подчиненных, надеюсь, это вам объяснять не надо?
Никита Никитич кашлянул и после короткой паузы доложил:
- Товарищ полковник, заявление, о котором идет речь, не только
рассмотрено... По материалам, подготовленным в ходе проверки, проведена
реализация, позволившая привлечь к уголовной ответственности лиц,
подозреваемых в совершении правонарушения, указанного в заявлении.
Кудасов давно уже выработал тактику, согласно которой в таких вот
"разборках" с начальством переходил на сугубо казенный, протокольный язык.
Иногда это действовало, но в данном случае заместитель начальника ГУВД
остервенился еще больше:
- Что вы мне зубы заговариваете?! Вам кто дал право Закон нарушать! Опять
своевольничаете?!
Никита Никитич чуть прищурил глаза и прежним ровным голосом попытался как
бы продолжить:
- В целях конспирации...
Полетаев, услышав слово "конспирация", чуть из-за стола не выпрыгнул:
- Какая, к хуям собачьим, конспирация?!! Нарушен Закон! Закон!!
Внезапно полковник успокоился, словно враз утратил весь свой обличительный
запал. Уронив взгляд в лежавшие перед ним бумаги, он сказал негромко, но
веско:
- Короче говоря, материалы в отношении вас будут направлены в городскую
прокуратуру. Мною принято решение о создании комиссии для проведения
служебной проверки. Результаты работы комиссии будут вам доведены. Свободны.
Кудасов и Егунин молча вышли из кабинета. В коридоре Максим нервно закурил
сигарету и недоуменно приподнял плечи:
- Бред какой-то... Если порыться - то заявлений с большими сроками проверок
можно найти не одну сотню... Чего он к нам-то прицепился?
Кудасов нахмурился и вздохнул:
- Сотню, не сотню... Каждый отвечает за свое... Формально, он прав. Так
что, ты, Макс, не эти заявления просроченные ищи, а думай, как самому в
положенное время укладываться.
- Никита Никитич?! - у Егунина чуть не выпала из губ сигарета.- Вы же
знаете, что раньше никак не уложиться было... Люди-то, с которыми по
заявлению работать надо было - из города выезжали... И потом - Ващанов был
в курсе, добро давал...
- Давал,- кивнул Кудасов.- Устное... Так что на других ссылаться не будем.
Ничего, Максим, не переживай. Все перемелется - мука будет. Так?
- Так-то оно так,- вздохнул Егунин.- Да только...
- Ничего,- перебил его Кудасов.- Все образуется. Тут, возможно, более
сложные расклады...
Егунин с удивлением посмотрел на шефа, но Никита Никитич никак развивать
свою мысль не стал:
- Все, закрыли тему. Пойдем работать. У нас реализация по дятловской
бригаде на носу, так что давай-ка делом займемся...
Что же касается первого заместителя начальника питерского РУОПа Геннадия
Петровича Ващанова, упомянутого Максимом, то он отнесся ко всем проблемам,
свалившимся на шефа 15-го отдела, с сочувствием и пониманием. Ващанов
вызвал Кудасова к себе в кабинет и предложил чаю, что было знаком большого
расположения.
- Ничего, Никита, ничего,- со вздохом сказал Геннадий Петрович, не тратя
времени на предисловия и показывая, что он полностью "в теме".- Я в
прокуратуре переговорю, чтоб там не особо жестко... Можешь на меня
рассчитывать. Вот ведь дурь какая... Не переживай, помогу обязательно.
- Я не переживаю,- пожал плечами Кудасов.- Просто времени жалко... С этой
проверкой столько всякой писанины будет - пока докажешь, что не верблюд. А
работы - выше головы...
- Да-да,- закивал Ващанов.- У нас в России всегда так: кто больше работает,
того больше и наказывают...
На следующий день Кудасова и Егунина "дернули" к председателю комиссии по
служебной проверке подполковнику Щеглову. Подполковник долго и нудно
выяснял обстоятельства нарушения сроков и вымотал операм все нервы. Днем
позже планировалась реализация по бригаде Саши-Дятла, но и это
обстоятельство работу комиссии не затормозило - Кудасов и Егунин вновь
должны были явиться к Щеглову...
Вот поэтому и ехал Никита Никитич в главк мрачным - несмотря даже на удачно
проведенное задержание.
- Никита Никитич,- вывел Кудасова из глубокой задумчивости голос Семенова.-
Можно, я курну в форточку?
- Кури на здоровье,- махнул рукой Кудасов, бросивший курить еще лет пять
назад.- Травись, если охота...
- А вот я считаю,- сказал Алексей, довольно пыхнув сигаретой,- что в наше
время курево не так вредно, как все остальное, что нас окружает... Жизнь -
сплошные нервы, сплошной стресс. Все это по здоровью бьет гораздо сильнее,
потому что болезни - они от головы идут. Я такую передачу по телевизору
видел - там один академик все очень подробно объяснил, насчет нервов... Так
что - сигаретка или рюмка, они даже помочь могут, потому что
расслабляешься, релаксируешь...
- Да-да,- рассеянно ответил Кудасов.- Конечно...
Алексей еще раз глянул на своего шефа и замолчал, поняв, что Никите
Никитичу хреново настолько, что ух лучше не лезть к нему сейчас с
разговорами.
Кудасов устало прикрыл чуть воспаленные глаза и откинул голову на
подголовник кресла. Все-таки странная какая-то история с заявлением этого
Гришковца получилась... Почему Полетаев именно на него обратил внимание?
Среди сотен других? Максим правду говорил, что если порыться, то нарыть
можно было бы такого - полный караул... Потому, кстати говоря, никто
особенно никогда и не рыл - и вот, на тебе...
Надо сказать, что как раз в 15-ом отделе сроки нарушались редко - Кудасов
внимательно следил за всеми делами. И в случае с заявлением Гришковца все
ведь нормально было - действительно имелась договоренность с Ващановым -
доложить рапортом на предмет получения письменного разрешения на продление
срока... Как на грех, Ващанов прихворнул на другой день - а тут кто-то
Полетаеву настучал. Вот и понеслось.
"Ничего,- попытался сам себя мысленно успокоить Кудасов.- В другой раз
наука будет. Если будет, конечно, другой раз".
На самом деле в глубине души Никита Никитич не верил в случайность истории
с просроченной проверкой. В сентябре отдел Кудасова запустил несколько
многоходовых оперативных комбинаций, в результате которых были задержаны, а
вскоре и арестованы, не только "быки" низшего и среднего звена, но и два
человека из непосредственного окружения самого Антибиотика - Ильдар и
Муха...
Много воды утекло с тех пор, когда молодой лейтенант Никита Кудасов впервые
услышал кличку "Антибиотик" от честного русского мента Алексея Кольцова -
пусть земля ему будет пухом... И мало было в Петербурге людей, которые бы
знали о Викторе Палыче столько, сколько знал майор Кудасов. Старик почти
никогда и ничего не делал своими руками, и его было не прихватить - но
Никита Никитич очень хорошо представлял себе "оперативные возможности"
Антибиотика. Знал он и то, какой чувствительной потерей стал для Палыча
арест Мухи - Ильдар, конечно, тоже фигура серьезная, но Муха все-таки
поумнее, поголовастее, у него дипломатических способностей больше, он
перспективу дальше и шире видит, может и в автономном режиме "работать". А
Ильдар - он просто очень хороший исполнитель, им все время руководить
надо... И вот что интересно - сразу после ареста Мухи начал Кудасов кожей
ощущать некое давление, будто кто-то невидимый все время норовил ему палки
в колеса сунуть. Какие тут совпадения... С Ващановым опять же - темная
какая-то тема получается...
- Никита Никитич, вы обедали?
- А? - Кудасов открыл глаза и повернул голову к Алексею.- Нет, не
получилось, закрутился чего-то...
- Ну, тогда мой бублик в самый раз пойдет. Держите.
Семенов, продолжая левой рукой управлять машиной, правой залез в
полиэтиленовый пакет, лежавший на полочке под "бардачком", извлек из него
румяный бублик, разломил его об колено на две половинки - одну оставил
себе, а вторую протянул шефу.
- Спасибо,- улыбнулся Кудасов.- Действительно, в самый раз...
Медленно (чтобы продлить удовольствие) жуя мягкий бублик, Никита Никитич
вновь окунулся в недавнее прошлое...
Антибиотика Кудасов разрабатывал уже очень давно, но работа продвигалась
крайне медленно, потому что старик был дьявольски хитер, осторожен и
обладал умопомрачительными связями в самых разных ветвях власти... Чтобы
всерьез "зацепить" Палыча, к нему нужен был подход, как воздух требовался
человек из ближайшего окружения Говорова...
В апреле 1993 года забрезжила надежда, что такой человек может реально
появиться - на оперуполномоченного 15-го отдела Степана Маркова вышел
бывший старший следователь по особо важным делам Сергей Челищев, который,
уйдя в 1992 году из прокуратуры при довольно странных обстоятельствах,
прибился вскоре к "империи" Антибиотика, сделал там головокружительную
"карьеру" и стал известен в бандитских кругах города под кличкой Адвокат...
Точнее - Черный Адвокат, потому что был еще и Белый Адвокат - Олег Званцев,
давний приближенный Палыча и друг детства Челищева [История двух Адвокатов
рассказывается в романах "Адвокат" и "Адвокат-2", изданных в 1998 году
одной книгой. Далее в подобных случаях читатель адресуется к этой сноске].
Однако прочный контакт с Сергеем Челищевым установить не удалось. В том же
апреле сотрудники ОРБ Степан Марков и Григорий Данилевский погибли при
задержании мошенницы Марины Ариповой, возглавлявшей "пирамидальную" фирму с
нежным названием "Кипарис". Мутная тогда история случилась - при обычном, в
общем-то, задержании погибли два офицера ОРБ, сама Арипова и двое каких-то
неустановленных бандитов. Из всех участников той драмы в живых остался
только руководитель и инициатор задержания Валерий Чернов - заместитель
начальника 17-го отдела ОРБ... Кстати, сам Чернов тоже не надолго пережил
Маркова, Данилевского и Арипову - меньше, чем через месяц его труп был
найден во дворе недостроенного дома в Озерках. Судя по всему, пьяный Чернов
вывалился в окно одного из верхних этажей дома...А Челищев после смерти
Маркова попытался уйти в бега вместе со своим другом Званцевым и его бывшей
женой Екатериной. Да только ничего из этого не получилось - и Званцев, и
Челищев были убиты в июне 1993 года на одном хуторке под Лугой - убийства
эти, кстати говоря, так и зависли "глухарями"...
Ответы на некоторые, не дававшие Никите Кудасову покоя, вопросы удалось
получить только в сентябре девяносто третьего, когда у начальника 15-го
отдела состоялся доверительный и весьма долгий разговор с Андреем Обнорским
- заведующим криминальным отделом крупной городской газеты, больше
известным читателям под псевдонимом Серегин. С Обнорским Кудасов пересекся
впервые еще в девяносто втором году - и не просто пересекся, а, фактически,
спас парня от верной смерти... Но по ряду причин Серегин на доверительный
разговор пошел далеко не сразу [История Андрея Обнорского-Серегина
рассказывается в романах "Журналист" и "Журналист-2", изданных в 1998 году
одной книгой. Далее в подобных случаях читатель адресуется к этой сноске].
Лишь в сентябре 1993 года Обнорский рассказал в подробностях, как он, сам
того не желая, оказался втянутым в одну серьезную историю, касавшуюся, судя
по всему, и самого Антибиотика, и некоторых людей из его ближайшего
окружения. А еще Обнорский передал Кудасову обширное досье на "империю"
Палыча - досье это состояло из двух частей, первая была составлена самим
журналистом, а вторая Сергеем Челищевым. Дело в том, что Челищев и
Обнорский были когда-то приятелями, они даже вместе выступали за
университетскую сборную по дзюдо, правда, жизнь потом надолго развела их и
свела вновь лишь перед самой гибелью Черного Адвоката... Серегин передал
Кудасову это досье при одном условии - журналист хотел непосредственно
участвовать в дальнейшей разработке Антибиотика, к которому имел большой и
кровавый личный счет.
Принять-то это условие Кудасов принял (его чрезвычайно интересовало все,
что содержалось в досье), но в глубине души несколько тяготился данным
обещанием (хоть и было оно весьма расплывчатым и неконкретным) - шеф
пятнадцатого отдела считал активное задействование гражданского человека в
практической разработке задачей опасной, нецелесообразной и даже вредной
для дела... Тем не менее, Кудасов решил - пусть уж Андрей где-то рядом
будет, в одиночку-то он таких дров наломать может, что сам под ними навечно
успокоится... Кудасов собирался создать для Серегина лишь иллюзию его
активного участия в разработке Палыча - в первую очередь для блага самого
же журналиста, который, как казалось Никите Никитичу, не совсем понимал,
куда, собственно говоря, суется...
В досье Обнорского-Челищева Кудасов нашел очень много интересного, но... К
сожалению, почти все, что там было, не имело доказательной силы. На момент
ознакомления Кудасова с материалами, собранными Челищевым, очень многие
фигуранты были уже мертвы. Мертвы были и двое из трех так называемых
"свидетелей" Челищева - в досье находились три магнитофонные кассеты с
исповедями депутата Петросовета Глазанова, утонувшего по пьяному делу в
феврале 1993 года в пруду около завода "Полюстрово" на Охте, Валерия
Чернова - выпавшего опять-таки по пьянке из окна дома в Озерках, и бывшей
секретарши прокурора города Юлии Ворониной - последняя числилась не в
реестре покойников, а в списках пропавших без вести, но Никита Никитич
полагал, что и третий "свидетель" скорее мертва, чем жива.
Так что материалы досье для Кудасова представляли ценность не практическую,
а, если так можно выразиться, "общепознавательную"... Обнорский, похоже, не
очень это понимал и потому ждал от шефа пятнадцатого отдела каких-то
немедленных действий, а Никите Никитичу - опять-таки по целому ряду причин
- было довольно сложно растолковать журналисту все оперские и
процессуальные нюансы.
Кстати - о нюансах... Отдавая Кудасову досье Челищева и свои материалы,
Серегин упомянул и о том, что Черный Адвокат оставил один экземпляр своего
"исследования" в 354-ом отделении связи Выборгского района. Этот экземпляр
предназначался представителю Генеральной прокуратуры, куда Челищев посылал
письмо... Обнорский предложил Кудасову выяснить судьбу этого экземпляра, и
Никита Никитич согласился. Вместе с журналистом они подъехали в 354-ое
отделение и там узнали, что в начале июня 1993 года некий человек
действительно оставлял пакет в абонентском ящике номер 27, но пакет этот
забрали буквально через несколько дней после того, как он был положен на
хранение.
Кудасов, естественно, поинтересовался у вскрывавшей абонентский ящик
заведующей - кто же именно забирал пакет? Заведующая округлила глаза и
пожала плечами:
- Так ваш же начальник и забирал... Из ОРБ... Как же его... Ващанин,
по-моему...
- Ващанов? - быстро переспросил Обнорский (он, в отличие от Никиты
Никитича, почтовой служащей не представлялся, но она, видимо, решила, что
он тоже из РУОПа).
- Да, точно,- обрадовано кивнула заведующая,- Ващанов... А в чем,
собственно говоря, дело?
- Ни в чем,- обаятельно улыбнулся ей Кудасов.- Недоразумение вышло,
маленькая накладка... У нас это тоже иногда случается - вы уж извините, что
мы вас побеспокоили...
- Ну, что? - возбужденно накинулся Обнорский на Никиту Никитича, когда они
вышли на улицу.- Я же говорил! Этот ваш Ващанов - очень темная фигура, я
это еще по той истории с "Эгиной" понял! [Об истории похищения картины
кисти Рембрандта "Эгина" рассказывается в романе "Журналиcт-2"]. От него
ниточки шли. И к нему тоже...
- Какие ниточки? - хмуро спросил Кудасов.- У тебя же ничего конкретного
нет, одни предположения... Ты все время стараешься заменить информацию
интуицией.
- Интуицией?! - чуть не задохнулся от возмущения Андрей,- А кто меня на
Барона вывел? А почему Колбасов на Женькин труп тогда так быстро прискакал?
И почему эти двое - Колбасов с Ващановым - тогда в Сосново оказались, когда
Шварца с Ириной Васильевной убили? Не многовато ли совпадений? А теперь еще
выясняется, что Серегино досье - тоже Ващанов забрал... И ни слуху, ни духу
о нем... Это что тебе, не факты?
- Факты, факты,- успокаивающе выставил вперед правую ладонь Никита
Никитич.- Только это такие факты, которые никуда не пришьешь. И трактовать
их можно по-разному... И в плюс, и в минус...
- В плюс? - Серегин саркастически хмыкнул, достал из кармана "натовской"
куртки пачку "Кэмела" и закурил,- А вот объясни тогда мне, дураку... Ты
руководишь, как известно, пятнадцатым отделом. Отдел запрофилирован на
разработку лидеров преступных сообществ. Так?
- Ну, так... Дальше что?
- Дальше? - Андрей глубоко затянулся и посмотрел Кудасову в глаза.- Дальше
- если по логике, конечно,- это досье Ващанов должен был передать именно
тебе, потому что больше всего информации там как раз об Антибиотике... А
если Палыч не лидер оргпреступности - то я тогда святой Варфоломей. Ты же
сам читал Серегино досье - там же все по твоей епархии...
Никита Никитич сердито помахал рукой, отгоняя синеватый сигаретный дым от
своего лица. Какая-то логика в словах Обнорского, безусловно, была. Но...
- Ващанов, чтоб ты знал - мой начальник,- ответил, наконец, Кудасов.- И
ничего он мне докладывать не обязан. В том числе и мотивацию каких-то своих
решений... Откуда я знаю - может, он кому-то еще этот пакет передал из
наших? Или в "комитет" слил? Или в Москву? Вариантов - тьма, на мне свет,
между прочим, клином не сошелся... У нас один отдел не знает, что конкретно
делает другой - и это, кстати, абсолютно правильно! И так информация течет
изо всех щелей... А по такой логике, как у тебя, можно на кого хочешь что
угодно навесить... Я удивляюсь тебе, Андрей - ты же журналист! Твои же
коллеги все перья пообломали, расписывая "сталинские методы" следствия и
ментовский беспредел! А тебя послушать...
- Ты просто честь мундира защищаешь,- угрюмо перебил его Обнорский.- Как
же... В ОРБ предателей быть не может... Тем более в руководстве.
- Ну, знаешь! ~ теперь уже от негодования чуть не задохнулся Никита
Никитич.- Я защищаю не честь мундира! Я защищаю тебя самого от
скоропалительных выводов и подгонки фактов под то, что хочется увидеть...
Согласно интуиции... Вспомни-ка, когда тебя самого на допрос к Поспеловой
дернули - как ты прореагировал? А ведь тогда у оперативников были
достаточные основания полагать, что ты как-то причастен к смерти
Лебедевой... Что - не так? Ты же сам всегда возмущался "двойным стандартом"!
Обнорский вздохнул и затоптал брошенный на асфальт окурок. С Никитой
спорить было трудно - действительно, железных фактов в отношении Ващанова
было, мягко говоря, маловато... И что толку с того, что интуиция Андрея
подводила редко? Для Кудасова это не аргумент...
- Кстати,- добавил Никита Никитич.- Лида Поспелова спрашивала тут про тебя
недавно, когда у нас в отделе была... Я понимаю, что у тебя могло создаться
о ней не самое приятное впечатление, но она на самом деле - настоящий
профессионал и очень порядочный человек. Поговаривают, что ее собираются на
повышение выдвигать... Ты бы побеседовал с ней, нашел бы общий язык - она
бы могла много интересного тебе рассказать - в плане следственной
практики... Я бы мог тебе в этом даже кое-какую протекцию составить.
Серегин как-то странно усмехнулся и искоса посмотрел на Кудасова - не таят
ли его слова о Поспеловой подвоха. Но Никита Никитич говорил абсолютно
серьезно и искренне - откуда ему было знать, что отношения Андрея и Лиды
продвинулись в свое время гораздо дальше обычных процессуальных...
Обнорский об этом ничего не рассказывал, а Лида Поспелова, видимо, тоже не
особо стремилась рекламировать всю глубину ее знакомства с журналистом
Серегиным... Тем более, что отношения их закончились не на самой радостной
ноте.
Обнорский кашлянул и, пряча глаза, глухо спросил:
- Какую протекцию ты можешь составить?
Кудасов улыбнулся:
- Вадика Резакова из моего отдела знаешь?
- Ну...
- Так вот - у него, вроде, с Лидой кое-что наметилось в личном плане... Они
скрывать пытаются, но я-то вижу...
- Вот как? - Обнорский достал новую сигарету.- Ну что же - совет им да
любовь, как говорится... Не стоит, пожалуй, в такой ситуации время у
девушки отнимать. Если она настоящий профессионал, то у нее и так каждый
свободный часок на счету. Давай лучше к нашим баранам вернемся... Или ты
специально меня Поспеловой спихнуть хочешь, чтобы от Антибиотика подальше
отвести? Уговор-то наш еще в силе?
- В силе, в силе,- вяло откликнулся Кудасов,- Побереги нервы Андрей, у тебя
настоящая мания подозрительности начинается...
В тот день, когда они побывали в 354-ом отделении связи, между журналистом
и шефом 15-го отдела словно черная кошка шмыгнула - точнее даже не кошка, а
совсем котенок. Ма-аленький такой, абсолютно неприметный. И тем не менее
некий осадок остался, какое-то не очень приятное послевкусие... Кстати
говоря, в глубине души Кудасов-то ведь и сам недолюбливал Геннадия
Петровича Ващанова, но считал себя не в праве руководствоваться в серьезных
делах личными симпатиями и антипатиями. Несколько угнетало Никиту Никитича
и то, что ему и в самом деле приходилось быть не совсем искренним с
Обнорским. Но не втягивать же парня на самом деле в реальную разработку
Антибиотика?..
...Кудасов с сожалением доел свою половинку бублика, стряхнул крошки с
кожаной куртки, вздохнул и подумал о том, что "разводить" Андрея будет
тяжело - во-первых, душа к этому не лежит, а во-вторых, интуиция у парня и
впрямь необычная... Какое-то время шефу 15-го отдела удавалось уклоняться
от встреч с журналистом, ссылаясь на грянувшие в начале октября девяносто
третьего кровавые события в Москве - дескать, обстановка осложнилась, всех
"на казарму" перевели... Но события-то, в конце концов закончились, а в
Питере и вовсе ничего особенного не было... Никита Никитич снова вздохнул и
попытался внутренне подготовиться к неприятной беседе с подполковником
Щегловым...
Машина уже поворачивала с Литейного на Каляева, где располагалась служебная
стоянка автомобилей ГУВД.
Кудасов, наверное, не слишком бы удивился если бы узнал, какой разговор
состоялся за неделю до начала раскрутки темы с заявлением Гришковца в одной
симпатичной русской баньке под Репино. Баня и впрямь была великолепной, да
и то сказать - люди, парившиеся в ней, все же не у станков работали, и не
за учительскими столами штаны протирали. В этой баньке парился сам Виктор
Палыч Говоров, а компанию ему в тот раз составлял некто Иваныч - один из
самых влиятельных людей в бандитском мире Питера, кстати говоря... Только
знали это немногие - Иваныч афишировать себя не любил, "братвой" управлял
из-за кулис, а на людях предпочитал появляться в кепке, козырек которой
всегда закрывал половину его лица... Простая "братва" его зачастую и вовсе
не знала - задержит РУОП, бывало, каких-нибудь "быков", они на допросах про
бригадиров своих много чего расскажут, а про Иваныча молчат - не знают
такого... Иногда лишь кто-то вспомнит где-то на каком-то сходняке
мелькнувшего "мужика в кепке".
Повод для большого разговора у Антибиотика с Иванычем был самый серьезный,
однако собеседники к основной теме переходить не спешили - баня, она, как
известно, суеты не терпит. Русская баня - это прежде всего ритуал, и Виктор
Палыч был одним из самых ревностных его блюстителей. Антибиотик любил и
просто попариться от души, и разговор серьезный в бане составить. Виктор
Палыч был тонким психологом - в парной человек голенький, неприкрытый
ничем, незащищенный. Голому с одной стороны врать тяжелее, а с другой - его
тянет на откровенность с другим голым. Да и мысли в бане иной раз
неожиданные приходят - видать, температура способствует и влажность, мозги
нестандартно начинают работать...
- О-хо-хо, грехи наши тяжкие,- закряхтел Антибиотик, залезая на полок,-
Хорошо-то как, Господи! Все-таки лучше нашей русской бани - ничего нет. Это
сейчас мода пошла на всякие сауны... А ведь вся сила-то - в пару. Парок, он
исключительно хорошо на нервы влияет... А эту сауну чухня придумала - от
скудости ума своего и жадности. Сауна, она что - быстро нагревается и
быстро остывает... А нашу баню долго топить надо, и с умом опять же -
дровишки чередовать, пар выдерживать. Наша русская баня - это дело
серьезное, а сауны эти - туда только блядей таскать хорошо...
Иваныч еле заметно улыбнулся и прищурившись, заметил:
- Оно, конечно, вам виднее, Палыч, но только я помню, что и у нас в
деревнях детишек в банях раньше делали...
- Ну, так - Антибиотик даже приподнялся, опершись на локоть.- Одно дело -
блядство, другое дело - дитя зачать. Тут чистота нужна и душевный покой...
Нет, русский народ не дурак, ему пар как воздух нужен...
Иваныч спорить не стал, наклонил согласно покрытую войлочной шапочкой
голову:
- А вы, Палыч, толк в парку знаете...- Он расправил широкие плечи и повел
носом:- Добавляете что-то в парок? Уж больно духмяный.
- А это эвкалипт,- разулыбался Антибиотик.- Для бронхов очень хорошо.
Мои-то бронхи - застужены еще с Воркуты. Осталась, понимаешь, память от
"хозяина"...
Иваныч сочувственно цокнул языком и покачал головой:
- Сколько годков прошло, а все не отпускает?
- Э-эх,- махнул рукой Виктор Палыч.- Молодой был, глупый, не понимал
ничего. Да и время другое было... Ладно, что прошлое ворошить, жить
настоящим нужно. И будущим. Сейчас-то жизнь ведь только начинается. Грех
нынешнее времечко упускать, потому как золотое оно... Не для всех, конечно,
для тех, кто живет с понятием и разумением.
- Верно, Палыч,- крякнул Иваныч, замачивая венички в тазу.- Не зря же люди
говорят, что делу время, а потехе - час.
- Добро бы все это понимали,- вздохнул Антибиотик.- Времени-то мало, а
сделать много надо... Смену готовить нужно. Чтоб не зря, значит, время-то
прожито было...
- Со сменой проблема,- почесал красную распаренную грудь Иваныч.- Никто
работать не хочет, все норовят сразу в дамки прыгнуть... Все ж таки
нагловатая нынче молодежь пошла - сплошная борзость! Мы такими не были...
- Так ведь кто нагличает? - пожал плечами Виктор Палыч.- Только те, кому
жизнь еще рога не накрутила... Непуганый, он хуже дебильного.
Младший компаньон Антибиотика вдруг усмехнулся и, непроизвольно понизив
голос, сказал с каким-то оттенком злорадства:
- Из златоглавой весточка пришла - опять ОРБ увеличивать будут, вот они-то
рога и накрутят.
Антибиотик перевернулся на спину и закинул руки за голову:
- Эти-то? Эти могут. Но, ведь, ежели с умом к теме подойти, то и с ними
договориться можно. И даже с пользой для дела...
- Это как же?
- А так,- Виктор Палыч растер испарину на животе, сжал пальцы в кулак.- По
телевизору, по радио все уши прожужжали уже - "организованная преступность,
организованная преступность"... Хуюпность! У меня человечек есть в этом
самом ОРБ - за пайку мусорскую лямку тянет,- я ему говорю: давай ребятам
заработать, мы мешать не будем. Ну, раз государство на них жмотится... Все
ведь люди, а людям положено договариваться. Мы разных барыг охраняли - ну,
и вы охраняйте. Пожалуйста. Препятствовать не будем. Это ж даже полезно -
меньше злости у мусорков будет. Самый злой, ведь, кто? Бедный и голодный.
Такой только и думает, какую бы подлянку сытому и богатому учинить... Мы
"крыши" даем - пусть и ОРБ "крыши" дает. Все по-честному, все по
понятиям... Их главное в это дело втянуть, а там так понравится - за уши не
оттащишь. Погоди, они нам еще с этого в "общак" состегивать начнут...
Иваныч не выдержал и фыркнул - трудно было ему представить "оэрбэшников",
отстегивающих деньги в бандитские "общаки".
- Смейся, смейся,- добродушно махнул на него рукой Антибиотик.- Потом
вспомнишь, что старик говорил. Никуда они не денутся, а работа - ее на всех
хватит... Их через экономику брать надо, люди во вкус должны войти. А то,
понимаешь, сделали из этого ОРБ какое-то пугало... Бронемашинами вооружают,
пулеметами. Скоро на танках по городам ездить начнут! А с другой стороны -
пусть поиграются. Вреда в этом нет. Опять же - населению спокойнее,
преступности война объявлена, люди при деле, депутатам есть о чем
попиздаболить... Главное, чтобы эти уроды оэрбэшные финансы не трогали... А
если даже кого из пацанов и направят "землю потоптать" - так и это к
лучшему, пацаны потом больше порядок уважать начнут...
- Это верно,- согласился Иваныч.- Пусть хоть пушками вооружаются, лишь бы
мурла свои не совали, куда не надо.
Виктор Палыч вдруг резко сел, свесив ноги с полка, глаза его возбужденно
заблестели - так бывало всякий раз, когда он начинал строить какие-нибудь
грандиозные планы. И ведь, что интересно, какими бы они не казались на
первый взгляд невероятными, а сбывались, воплощались в жизнь стратегические
проекты старика, у которого, кстати говоря, не было даже законченного
среднего образования - одни только "воровские университеты".
- Я ведь что думаю - главное, семя бросить... Можно и кое-кому из барыг
идейки насчет "крыш" оэрбэшных подкинуть... А там... "Крыши" эти, конечно,
в коллектив не возьмешь, но сотрудничать можно будет. Каждый будет свою
функцию выполнять. Зато - прикинь, какая экономия может получиться! ОРБ
ведь содержать будет дешевле, чем "братву". Скажем, долги снять с барыги -
"братва" за пятьдесят процентов работает, а ежели мусора за тридцать
подряжаться станут, вот тебе и двадцать процентов чистой прибыли! И дело
они чище сделают... А? "Крыши"-то ментовские и так уже в городе появляются
- сами по себе, дикие пока еще... А чего с ними сраться-то? Их, наоборот,
объединять нужно. Фонд какой-нибудь мусорской создать... А?
Антибиотик поскреб в затылке и сам себе кивнул:
- Это мысля, насчет фонда... И человек у меня на примете есть, мусоренок
один. В годах уже, перебесившийся... Слыхал, может,- Лапкин такой, Евгений
Иваныч?
- Который нашу "следачку" Любу дерет? - сощурил глаз Иваныч, демонстрируя
свою осведомленность.
Виктор Палыч поджал губы - не любил он, когда кто-то знал о его людях
больше, чем это было необходимо.
- Насчет "дерет" не знаю. Думаю, что вряд ли... Но дела он делает, парнишка
толковый. Надо бы поддержать его, и насчет фонда поговорить.
- Поддержим,- Иваныч вынул из таза веники и встряхнул их.- Давайте-ка,
Палыч, я по вам пройдусь Немного. В самый раз сейчас будет...
- И то правда,- согласился Антибиотик и растянулся на полке лицом вниз.-
Побалуй меня, старика...
Иваныч работал веником виртуозно - светлая кожа Виктора Палыча вскоре
раскалилась до чуть ли не малинового оттенка. Когда Антибиотик сделал,
наконец, жест, означавший "хватит",- "банщик" и сам уж еле стоял на ногах.
Передохнуть они вышли в светлый предбанничек, размеры которого превышали
офис средней руки коммерсанта. Виктор Палыч подвел компаньона к столу,
ломящемуся от яств, но себя потешил скромно - только вяленой рыбкой. Иваныч
вообще ничего есть не стал, налегал лишь на запотевшие зеленые бутылки с
"Боржоми". Антибиотик запил рыбку двумя глоточками ледяного чешского
"Урквела" (которого в Питере, кстати, давным-давно уже не водилось в
магазинах), отставил от себя кружку и вытер руки о простыню, обмотанную
вокруг бедер:
- Ладно, хорошенького понемножку. Пора и о проблемах поговорить. Муха с
Ильдаром, как ты знаешь, в "Крестах" отдыхают...
Иваныч молча кивнул, и Виктор Палыч продолжил:
- Вызволить ребят надо... Хватит им икру жрать, да контролерш "Крестовских"
пялить - работать надо, людей нет... Короче, пацаны мне позарез нужны,
особенно Муха.
Иваныч снова кивнул, но лицо его при этом особого энтузиазма не выражало:-
Понял вас, Палыч. Я переговорю с нашими мусорками...
Иваныч старался в разговорах с Антибиотиком как можно реже употреблять
личные притяжательные местоимения "мое" или "мои", заменяя их на "наше" или
"наши". Тем самым он как бы подчеркивал, что жизнь и "работу" свою видит
только под мудрым руководством старика... Виктор Палыч очень чутко
улавливал любые нюансы в интонации собеседника, уловил он и сейчас легкую
досаду и неуверенность в последней фразе своего "коллеги":
- Что такое, чего скис? Непонятки есть какие-то?
Иваныч пожал плечами и с неохотой пояснил:
- Муху-то с Ильдаром 15-ый отдел оприходовал. Там такой Никитка Кудасов
трудится начальником...
- Слыхал,- спокойно кивнул Антибиотик,- И что с того?
- Через их отдел тяжело вопросы решать,- угрюмо ответил наконец Иваныч
после некоторой паузы, а про себя добавил: "Потому как пока они нам долю в
общак не отстегивают". Вслух он этого говорить, конечно, не стал - старик
очень не любил, когда кто-то над его идеями и планами подшучивал. С такими
шутниками могли потом разные беды приключиться.
- Так, дорогой ты мой, был бы вопрос легким - стали бы мы его с тобой
перетирать? Никитка этот давно мне поперек горла, с ним нужно что-то
решать...
Иваныч поднял голову, чуть дернул правой бровью:
- Может, того... Может, капитально проблему решить?
Виктор Палыч долго ничего не отвечал, прикрыв глаза чуть подрагивавшими
веками. Со стороны могло даже показаться, что старик уснул. Но Иваныч знал,
что это не так... Наконец Антибиотик открыл холодно блеснувшие глаза и
раздраженно мотнул головой:
- Нет, пустое это. Хлопотами большими обернется...
- Раньше говорили: "Есть человек - есть проблема, нет человека - и проблема
ушла",- тихонько попытался отстоять свое предложение Иваныч, но старик
после этой фразы насупился еще больше:
- Оно так-то так, да не всегда... Бывает, что человека нет, а проблемы
остаются, да к ним еще и новые прибавляются. Этих мусорков оэрбэшных
трогать напрямую нельзя - беспредел может начаться... Про "Белую стрелу"
слышал?
Иваныч, конечно, о "Белой стреле" слышал. Об этой тайной организации, якобы
созданной ментами и комитетчиками для физического устранения уголовных
авторитетов и коррумпированных чиновников, тогда ходило много слухов в
бандитских и милицейских кругах. И слухи эти были - один страшнее других.
Когда Антибиотик упомянул "Белую стрелу", Иваныч скривился, показывая, что
не очень-то верит всем этим страшилкам, но старик покачал у него перед
носом указательным пальцем:
- Знаю-знаю, сам этим базарам не доверяю... А все-таки плохо, когда такие
сплетни появляются. Дыма без огня не бывает, мусора про что сплетничают -
про то, во что верить хотят... В Писании сказано: "Сначала было слово". А
от слова и до дела недалеко... Так зачем же их к этому делу
подталкивать-то? Ведь ежели мусорков валить начнут, так они и впрямь
какой-нибудь "эскадрон смерти" учредят...
Антибиотик пожевал губами и задумался. Однажды мысль о физическом
устранении Никиты Кудасова уже приходила ему в голову - хорошо, он тогда
эту тему с Черепом обмял, который его личной "контрразведкой" командовал.
Так вот, Череп через несколько дней любопытную информацию старику сообщил -
дескать, существует вероятность, что в случае ликвидации Кудасова
немедленно будут уничтожены без суда и следствия некоторые весьма серьезные
люди - с самим Виктором Палычем в первую очередь... Проверить достоверность
этой информации можно было бы только одним способом - но Антибиотику
рисковать не хотелось, да и Черепу он доверял почти безгранично. Почти -
потому что безгранично старик не доверял вообще никому. А Никитка этот - он
фанатик, а от фанатиков любой пакости ждать можно. Плохо то, что он фанатик
умный и грамотный... Эти свои мысли Антибиотик высказывать Иванычу,
естественно, не стал - не стоит лишний раз страхи разжигать, мало ли, как
оно потом все обернется. Может, и впрямь такой момент наступит, когда
придется кардинально что-то решать... Виктор Палыч жестко посмотрел в глаза
своему визави:
- Для стрельбы много ума не надо... Мочиловым заниматься те любят, кто по
другому ничего не умеют.
Иваныч чуть минералкой не поперхнулся - уж кто бы говорил-то! За Палычем
жмуров столько, что на целое кладбище хватило бы... Один Иваныч знал
столько по воле Антибиотика навечно упокоившихся, что порой сам пугался
своего знания - гадал, не подошел ли он уже к той критической черте, когда
многие знания превращаются во многие печали, а потом и в глубокую скорбь
близких и родственников по новому покойнику - тому, кто знал слишком
много...
Виктор Палыч, между тем, продолжал:
- А Никитку этого неуемного надо по другому приструнить... Так, чтобы он
сто раз пожалел. Чтоб думал в другой раз, на кого руку поднимать... Надо
ему кучерявую жизнь устроить, адвокатов грамотных на него натравить,
прессу... Мусорков наших правильно сориентировать надо. Не железный же он?
И не таким зубы обламывали... Уяснил задачу-то?
- Уяснил,- кивнул Иваныч и, кашлянув, добавил.- Завтра же с утречка
возьмусь...
- Посуетись, дорогой, посуетись... Работать совсем некому, Муха мне позарез
нужен - время упускать никак нельзя. Много работы, очень много вкусной
работы. А к новому человеку пока присмотришься, пока в курс дела введешь...
Собеседники помолчали немного, у обоих вдруг совсем испортилось настроение
- несмотря на прекрасный эвкалиптовый пар и богато накрытый стол... Мысли
Антибиотика упорно возвращались к фигуре начальника 15-го отдела РУОПа.
Виктор Палыч вдруг усмехнулся и спросил:
- Знаешь, как пацаны наши этого Никитку зовут?
- Как? - поднял голову Иваныч.
- Танком безбашенным. "Тридцать четверкой"...
Иваныч хмыкнул и почесал лысину:
- А свои его по другому кличут.
- Это как же?
- "Директором".
- Надо же... Директор...- Антибиотик покрутил головой, улыбнулся своей
страшной змеиной улыбочкой.- Дурное погоняло... Директор - должность
непостоянная, директоров назначают и снимают... Ишь ты, Директор... Тут
недавно Джон откинулся, базарил, что этот Кудасов его допрашивал... Всю
душу, говорит, вымотал. А Джон - пацан правильный, крепкий.
- Палыч, все о'кей будет...
- Дай-то Бог,- Виктор Палыч вздохнул и, помолчав, добавил: - Все-таки
правильно делает Фима Охтинский, что мусоров приручает, работу им
потихоньку дает... Я знаю, вы его не любите, вподляк вам, что он с
"цветными" все время трется... А ведь по большому счету он прав - сам
посмотри: у Фимы в его районе, в Красной Гвардии,- проблем никаких и
пацанам его спокойно, охранное предприятие открыли... Мне люди базланили -
в Калининском и Красногвардейском все блядские хаты мусорками содержатся. А
кто в свое время бабки дал на их развитие? Фима! Сейчас прибыль снимает.
Серьезный подход, хозяйский. Нечего с мусорами порожняк гонять, надо к делу
их, к делу... Все пить и кушать хотят, а человек, который в деле вертится,
не будет же он сам это дело душить? Не будет...
- А вы стратег, Палыч,- улыбнулся Иваныч.- Кутузов просто.
На лесть Виктор Палыч был слаб - знал за собой этот недостаток, а все равно
приятно доброе слово услышать. Вот и сейчас, после грубоватого сравнения с
великим полководцем, старик даже разрумянился чуток:
- Нужно уметь к новым условиям приноравливаться... Кстати, скоро ж главный
мусорской праздничек подойдет, День милиции. Не забудь нашим подарки
подготовить - ну, там, коньячку, колбаски, сигареток... Так, мол, и так -
на вашем нелегком посту заслужили недолгие минуты отдыха в деле служения
Отчизне и Закону...
Антибиотик вдруг рассмеялся:
- Как все-таки жизнь меняется! Расскажи про такое кто-нибудь в Воркуте,
когда я там чалился - разорвали бы, как суку... А теперь дипломатами нужно
быть, гибкость вырабатывать... Ладно, пойдем-ка, дружок, еще разок душу
парком потешим. Глядишь - и в голове просветлеет, мысли черные уйдут...
Пока в парной Иваныч снова охаживал бока Антибиотика веничком, старик,
блаженно жмурясь, не переставал думать о Кудасове. И под эвкалиптовый
парок, помогающий застуженным бронхам, пришла Виктору Палычу одна мысль -
не самая гениальная, но, во всяком случае, дельная. Решил он поручить
Черепу, чтобы тот, насколько возможно глубоко, в прошлом Никиткином
покопался. Старик даже крякнул досадливо от того, что такая простая мысль
не пришла ему в голову раньше - так ведь забот-то полно, за всем не
угонишься... Давно, давно пора уже на неудобных мусоров специальные
картотеки заводить. У каждого человека, если как следует в прошлом порыться
- обязательно какая-нибудь слабинка сыщется, болевая точка... А как
сыщется, нужно только грамотно нажать на нее. Тогда и самый сильный
зашатается...
Через неделю после судьбоносного "банного саммита" Антибиотика и Иваныча у
Никиты Кудасова и начались неприятности. Собственно говоря, проблем хватало
и раньше, но тут как-то разом все навалилось - сначала Полетаев со Щегловым
начали нервы мотать, потом три известных городских адвоката (из так
называемой "золотой десятки") накатали жалобы в городскую прокуратуру,
защищая "человеческие права" своих клиентов, к которым якобы применялись
незаконные методы давления - тот же Саша-Дятел, в частности, возмущался
тем, что во-первых, он был жестоко избит при задержании, а во-вторых, его
невеста подверглась "сексуальным издевательствам" со стороны оперативных
работников 15-го отдела "при попустительстве и пассивном участии майора
милиции Кудасова Н.Н." Хуже было то, что двое коммерсантов, освобожденных в
квартире на Бухарестской, от своих прежних слов вдруг отказались наотрез, и
их не пугала даже статья УК, карающая за дачу ложных показаний -
создавалось впечатление, что бизнесмены боялись чего-то гораздо сильнее,
чем малоприменяемой статьи кодекса...
Этими пакостями дело не ограничилось - через пять дней после задержания
бригады Дятла в уважаемом городском еженедельнике было напечатано большое
проблемное интервью с адвокатом Бельсоном - "известный юрист" красиво
рассуждал о практике "правового нигилизма", складывающегося в
правоохранительных органах, и о "вопиющей юридической безграмотности"
сотрудников милиции. В качестве наглядных примеров адвокат приводил
развалившиеся в суде или на стадии следствия дела "по так называемому
бандитизму" - стоит ли говорить о том, что все упоминавшиеся дела имели
самое непосредственное отношение к Кудасову?
На "зачин" еженедельника откликнулись и некоторые другие газеты,
корреспонденты которых не упустили случая пнуть лишний раз РУОП -
информация оттуда поступала крайне скудно, и журналисты могли иной раз
"показать зубки" - чтобы с ними считались побольше... А отдел Кудасова
подходил в качестве "объекта битья" лучше других - действительно, именно
через это подразделение проходили фигуранты нескольких шумно развалившихся
"бандитских процессов". Парадокс заключался в том, что виноватить во всем
пресса почему-то начала оперативников, а не "самый гуманный в мире" суд и
не следствие - хотя все "реализации" Кудасов проводил только с санкции
прокуратуры, да он и не мог бы иначе их провести. Но все равно выходило
почему-то так, что "дела сыпались" из-за того, что плохо работали опера, а
не из-за того, что фигурантов, подозреваемых в совершении тяжких
преступлений, по каким-то, одним только судьям и следователям понятным
причинам вдруг выпускали на свободу с "подписками о невыезде", видимо, для
того, чтобы этим достойным и уважаемым в очень определенных кругах
гражданам легче работать со свидетелями было... Ясное дело, свидетели и
потерпевшие потом дружно меняли показания - а что им еще оставалось делать,
если освобожденные из "Крестов" "достойные члены общества и прекрасные
семьянины" (так о них писалось в представленных судам характеристиках)
однажды могли заскочить на огонек и дружелюбно поинтересоваться: "Ну, ты
как, стучать еще не передумал? Бог ведь накажет за клевету на честных
граждан!" А свидетели и потерпевшие были как раз людьми, как правило,
тихими, а потому - исключительно богобоязненными...
Кудасов переживал вспыхнувшую вдруг вокруг его имени шумиху внешне
спокойно, по крайней мере не подавал вида, насколько все происходившее его
задевало. А на самом деле он переживал "прессинг" достаточно тяжело -
известно ведь, что с одной стороны доброе слово, оно и кошке приятно, а с
другой - скажи человеку тысячу раз, что он свинья, так он и впрямь
захрюкает... Хрюкать Никита, конечно, не стал, но поугрюмел еще больше,
даже осунулся немного - хотя с подчиненными держался по-прежнему ровно и
обиду на них не срывал, по давней традиции российского начальства... А вот
его самого после каждой жалобы или публикации немедленно дергали "на ковер"
- как будто он мог там сказать что-то новое, что само руководство не знало.
Но ведь руководство обязано как-то реагировать на сигналы? Оно и
реагировало...
В довершение ко всему, в Управлении началась осенняя эпидемия гриппа, а
учитывая чудовищную скученность оперов в кабинетах (отдел Кудасова, в
частности, весь ютился в сорокаметровой комнате, личный состав, все
тридцать два человека - сидели буквально чуть ли не друг на друге), вирус
за три дня свалил в постель едва ли не половину офицеров. А задачи
подразделениям ставились в тех же объемах, как и раньше... Никиту грипп
также не миновал, но он при имевших место раскладах больничный брать не
стал - собрал волю в кулак и перехаживал болезнь на ногах... В тот год
гулявший по Питеру вирус гриппа частенько давал осложнения на почки и на
зрение, и Кудасов очень скоро это смог прочувствовать на себе.
Андрей Обнорский, кстати говоря, предложил тогда Никите Никитичу помощь -
дать большое интервью в его газете, где можно было бы расставить все по
своим местам. Но Кудасов отказался - он не хотел выглядеть оправдывающимся,
да и идти к руководству за санкцией на официальный контакт с прессой в
сложившейся обстановке не хотелось. Тогда Серегин сам написал
обзорно-аналитическую статью в своей газете об актуальных проблемах, с
которыми столкнулось общество в попытках борьбы с организованной
преступностью. Статья получилась хорошая, острая и легко читавшаяся, но она
Кудасову не помогла, скорее даже наоборот - Никиту вызвал к себе Ващанов и
"вставил пистон" за эти самые "несанкционированные контакты с прессой".
Геннадий Петрович был убежден, что статью Обнорский написал с "подачи"
Кудасова. Выволочку первый заместитель начальника РУОПа закончил тогда
сакраментальными словами:
- Работать надо лучше, а не в прессе оправдываться!
(Самого же Серегина заклеймили с негодованием коллеги-журналисты - дескать,
заведующий криминальным отделом молодежки взял на себя функции
общественного руоповского адвоката...)
В том, что работать надо лучше - Никита Никитич был с Ващановым солидарен.
Кудасов, вообще, принадлежал к той категории людей, которые привыкли искать
причины всех своих проблем и неудач в самих себе. Кстати говоря, схожую
жизненную позицию в свое время продекларировал Никите вор и бандит Сомов по
кличке "Беда". Беда, взятый в 1986 году Кудасовым с поличным на разбое,
держался достойно, как и положено нормальному уголовному авторитету, Никиту
не сволочил и охотно беседовал с ним на общефилософские темы. Однажды он
сказал навсегда запомнившиеся Кудасову слова:
- Люди, они тогда хорошо жить будут, когда научатся за все с самих себя
спрашивать. Можно ведь как сказать: ой, меня "кинули" злые, плохие
разбойники - воры... А можно сказать: я дал себя кинуть. Но больше не
дам... Это всех касается - я ведь тоже мог бы сказать: мусора меня
нахватили! А я говорю: я дал себя нахватать! Сечешь разницу, начальник?
Разницу старший лейтенант Кудасов просек моментально и, отправляя Беду в
камеру, не погнушался поблагодарить его за "науку". Не ожидавший от опера
такой реакции Сомов так растрогался, что позднее признался еще в двух
глухих квартирных "обносах" - тем более, что, по принципу "поглощения
статей", срок они ему все равно не удлиняли, а Кудасову - добавили две
"срубленные палки".
В дальнейшем Никита "расширил и углубил" заветы Беды - перефразировав
известный афоризм, Кудасов любил повторять, что у любой победы родителей
всегда много (тут уж ничего не поделаешь), но и поражения не должны
становиться сиротами... Пояснял эту сентенцию Никита так: если у тебя
что-то "в цвет пошло" - поблагодари всех, кто был с тобой рядом, если в
результате лажа нарисовалась - вини себя, делай выводы и не наступай второй
раз на грабли... Так что на рекомендацию Ващанова "работать лучше", майор
Кудасов спокойно ответил:- Есть! - после чего убыл в свой отдел, где у окна
за небольшим столом находился его персональный "угол".
Никита Никитич за десять лет в розыске не только не охладел душой к
оперативной работе (что подчас случается даже и с толковыми сыщиками -
некоторые начинают превращать службу в какой-то механический конвейер и
просто "тянут лямку", вырабатывая стаж до пенсии), но наоборот - с каждым
годом учился открывать в своем деле все новые и новые, дотоле неведомые
страницы. Очень быстро Кудасов понял - если не хочешь топтаться на месте,
постоянно занимайся самоусовершенствованием - в самом широком смысле этого
слова. Ощутив недостаток специальных знаний, Никита заставил себя сесть за
книжки, уплотняя и без того сбитый "впритык" рабочий график. Едва не
получив на одном задержании финку в бок, он начал постоянно посещать
спортзал, тренируясь вместе с группами захвата. Свободного времени у него
не было в принципе...
Ведь оперативная работа - не работа в общепринятом смысле этого слова, это,
конечно, образ жизни. Но - опять-таки не просто жизни, а жизни,
сконцентрированной на достижении конкретных целей, жизни, отодвигавшей на
задний план все личное, частное, приватное... Цели были просты и понятны -
раскрытия преступлений, а, если повезет, и их предотвращения... А еще
оперативная работа - это игра, любой игре, как известно, сопутствует
чувство азарта, являющееся самым настоящим наркотиком... У настоящего опера
даже недолгие часы отдыха воспринимаются не просто как приятное
времяпрепровождение и беззаботный балдеж, а как некий срок, отпущенный для
максимального восстановления сил - чтобы опять-таки лучше выполнялись
задачи и быстрее достигались цели...
Оперативная работа - это, безусловно, труд творческий, сродни труду
художника, с одним небольшим отличием: художник, как правило, свободен в
выборе темы, а также методов и средств создания своего произведения, а опер
имеет конкретное задание и строго регламентированные методы работы... Ну, и
опять же - произведения искусства живут долго (некоторые даже проходят
сквозь века), а самые красивые раскрытия - быстро забываются... Да и кто о
них, вообще, зачастую знает? Только терпилы [Терпила - потерпевший
(жарг.)], начальство, да кое-кто из коллег. Ах, да, еще, конечно, те, кто
на зоны уходит - вот и все. Редко-редко про какое-нибудь громкое дело в
прессе напишут и опера упомянут, да и сколько живет газетная статья?
День-два, не больше...
Тем из оперативников, которые полностью отдавались своей работе, всегда
"фартило" - и преступления раскрывались как бы сами собой, и жизнь с
интересными людьми сталкивала. Единственное, в чем им фартило редко - это в
личной жизни, точнее в жизни семейной. Да и не могло им в ней фартить, если
честно. И дело ведь не в том, что женщины оперов не любят - как раз
наоборот, мужик при оружии, он и есть мужик при оружии, и защитить сможет,
и множество других проблем решить... Опять же - интересно с таким мужиком,
который много чего в жизни повидал. Словом - хороший опер может без особых
проблем уложить в койку практически любую бабу, наука-то ведь нехитрая, все
дело в психологии, а операм психологами-практиками просто положено быть...
И не так уж сложно женщину увлечь - знай только, нажимай на нужные кнопки в
ее душе, играй, как на баяне, любую мелодию...
Только ведь койкой настоящая личная жизнь не заканчивается, наоборот,- она
должна с нее г только начинаться. И что получается? Если женщина интересная
(не только внешне, естественно), если она личность - то как же она может
принять единственную роль, которую может ей предложить настоящий опер: быть
всего лишь элементом в "неосновной" жизни, в том времени которое отведено
для максимального восстановления сил, применяемых потом в жизни "основной",
то есть на работе? Не сможет она этого принять, не захочет быть на втором
плане... Сама начнет мучиться и мужика своего мучить будет, так что у него
вскоре жизнь превратится в "войну на два фронта", один из которых на
работе, а второй - дома. А в войне на два фронта победить-то практически
невозможно...
Ну, а если женщина блеклая и неинтересная, так тем более с ней оперюге
тоска, потому что настоящий опер - это прежде всего личность. А как
личности с неличностью ужиться? Как смириться с разностью в потенциалах, с
разной скоростью мышления? И выходит так, что превращается такая женщина в
кухарку, прачку, воспитательницу детей - словом, в "прислугу за все", в
этакую "домоправительницу", чтобы хоть комфорт в быту был. Много ли счастья
в таком совместном проживании? Не много...
Счастливая семейная жизнь - это ведь как хороший салат "оливье", в котором
должно быть множество ингредиентов, причем в нужных пропорциях - и
картошка, и мясо, и огурцы, и морковь с зеленым горошком, и майонез, и чего
там еще женщины добавляют, чтобы вкусно было, чтобы после первой тарелки,
тут же вторую хотелось бы? Вот и в семейной жизни, как в салате - должен
быть и взаимный сексуальный интерес, и уважение друг к другу и надежное
деловое партнерство-компаньонство, и дети, и гордость за партнера перед
всем остальным миром, и время, чтобы проявить и показать все эти качества,
и еще очень много другого-разного. Сделай "оливье" без пары основных
составляющих, и что получится? Не "оливье", а винегрет какой-то... Жрать,
конечно, можно, но удовольствия никакого.
Вот так и у большинства оперов семейная жизнь превращается в сплошной
винегрет. Не стал исключением и Никита Кудасов. На работе-то он очень
быстро научился не только мгновенно использовать возникшие благоприятные
обстоятельства, но и вскоре сам уже умел нужные себе обстоятельства
создавать. А вот дома...Дома все складывалось по-другому. Сначала, когда он
еще только начал "топтать землицу" в отделении, все было еще более-менее.
С Татьяной Никита познакомился еще в институте, а на пятом курсе они
сыграли свадьбу. Через год в семье молодых инженеров появился сын Димка.
Таня с головой окунулась в ребенка и домашнее хозяйство. Никита очень
уставал в прокатке, и жена старалась как могла, чтобы муж был накормлен и
обстиран. Она жертвовала очень многим, но ведь была и награда - выходные,
которые вся семья всегда проводила вместе, были и походы в кино и театры,
вылазки за грибами и походы на лыжах... У них нередко бывали гости, да и
Никиту с Таней частенько приглашали. Много чего хорошего было...
А потом у Никиты пропали выходные, и он каждый день стал возвращаться домой
поздно. Общались супруги только за ранним завтраком да поздним ужином.
Димка иной раз мог отца неделю не видеть, а ведь папа не в командировках
пропадал, у папы просто такая работа была... Они больше не ходили в кино,
не ездили в лес, а в гости выбирались, дай Бог, если два раза в год.
Правда, оставалась еще постель - Татьяна была женщиной красивой и
страстной, и, кстати, Никита ей очень долго не изменял, хотя возможности
были.
В восемьдесят пятом, например, в него круто втрескалась одна потерпевшая -
жена директора крупного завода. Эта дама была хороша собой и привыкла
всегда получать то, чего ей хотелось. Захотелось ей Никиту, и она
штурмовала его по всем правилам искусства обольщения, да только
безрезультатно... Тогда ее совсем переклинило - она и с цветами к Кудасову
на работу являлась, и на черной "Волге" за ним ездила - Никита на автобус
садится, а она следом... И не сказать ведь, что как женщина она никакого
впечатления на сыщика не производила - бабец был в самом соку, что
называется, холеная и умащенная, словно специально для койки выращенная. Но
Кудасов не был бабником - в институте, еще до Татьяны, он погулял вволю,
девушкам он нравился... Но после свадьбы Никита старался на чужих женщин не
заглядываться.
Окончательно понял Кудасов, что их "салат оливье" не получился, позже,
когда начал постепенно продвигаться по служебной лестнице - сначала он стал
начальником угрозыска своего отделения, потом его перевели в главк, в
"разбойный отдел" УУРа. И дело было не в том, что его захватила карьера,
нет... Просто так получилось, что он-то, Никита Кудасов - развивался,
узнавал много нового, рос и как человек, и как профессионал, а Татьяна...
Татьяна оставалась все на том же уровне. Какой рост мог быть у
женщины-инженера на заводе в советское время? Ей бы успеть после работы во
всех очередях, в каких надо, достояться, да постирать, да еду приготовить,
да с ребенком заняться, квартиру прибрать, прикинуть, как на остатки денег
до зарплаты дожить... Какой уж тут духовно-интеллектуальный рост... Это
Никита открывал в своей работе все новые и новые интересные страницы, да
только жене-то своей он их не пересказывал - и нельзя было, и времени не
хватало...
А потом Кудасов вдруг ощутил однажды, что ему с Татьяной просто
неинтересно, что она превратилась для него в какого-то родственника, причем
- родственника "бедного", потому что она-то от него зависела (и прежде
всего психологически), а он от нее - если и зависел, то гораздо меньше...
Самое страшное заключалось в том, что Таня была очень хорошим человеком - и
матерью замечательной, и женой верной и заботливой. Что толку... Вместо
"оливье" все равно был винегрет...
Кудасов не побоялся задать себе честные вопросы и дать на них честные
ответы, а когда дал - так ему плохо стало и муторно - хоть стреляйся... А
Тане-то ведь еще хуже было, она если умом и не понимала, то по-бабьи
сердцем хорошо чувствовала, что ушло что-то очень важное из их отношений...
И если у Никиты была возможность заглушить тоску любимой работой - то чем
спасаться оставалось Тане? Она полностью ушла в Димку, в их сына... А
Кудасов, работая в главке, начал задерживаться на службе даже тогда, когда
в этом и особой необходимости-то не было, лишь бы оттянуть момент, когда
придется заглядывать в испуганно-тоскливые глаза жены... О разводе он даже
не думал, считал, что Таня с Димкой пропадут без него.
Поставив крест на счастье в личной жизни, Никита с еще большей
остервенелостью окунался в работу... А работа в "разбойном отделе" была
действительно захватывающей - опера "поднимали" нападения на очень
интересные квартиры, где жили очень солидные люди. Случалось и так, что и
разбойнички принадлежали к этому кругу - и случалось такое частенько...
Поскольку постоянно происходили "обносы" и нападения на коллекционеров
антиквариата, пришлось Никите окунуться и в их среду. Тот еще мирок, кстати
говоря - в нем встречались и шизанутые полуголодные фанатики, сидевшие в
буквальном смысле на сокровищах, но не имевшие денег на нормальные еду и
одежду, и холодные, расчетливые дельцы, делавшие свой бизнес на обманах,
кражах и различного рода махинациях...
В 1987 году ему передали дело о разбойном нападении на квартиру академика
Мальцева - хоромы на улице Марата неизвестные злодеи "под ноль" не
обносили, взяли только знаменитую коллекцию картин русских передвижников.
Занятно, что когда Кудасову поручили это дело, с момента преступления
минуло ни много, ни мало - полтора года, а сам академик, видимо, не
перенеся утраты, ушел в лучший мир. Дело это было классическим,
стопроцентным "глухарем". Но Никита впрягся, досконально изучил материалы,
поговорил с кем мог из окружения Мальцева, агентуру свою сориентировал... И
подфартило ведь Никите - стукнул один "добровольный помощник"
незначительную на первый взгляд информашку, но Кудасову она дала сначала
одну зацепочку, потом другую... А потом Никите потребовалась командировка в
Москву, где в результате совместной работы с ребятами из МУРа был арестован
некий авторитетный урка с "погонялом" Харитон. От Харитона ниточки к
картинам из пропавшей коллекции потянулись по всей стране...
Потянуться-то потянулись, но вот какая особенность проявилась у этой
"паутины" - "узелками" ее были люди влиятельные и известные: либо
чиновники, занимавшие значительные посты, либо артисты - любимцы всего
Союза, либо те дельцы, кого уже тогда называли "теневыми"... "Теневыми"
этих людей называли потому, что деньгами и делами они ворочали огромными,
но в официальных бюджетах все это не учитывалось. "Теневые", как правило,
редко выставляли на показ внешние атрибуты своего могущества - хотя
реальная их власть была огромной - они владели целыми фабриками и
заводами... Была у "теневых" и своя "пристяжь", состоявшая, в основном, из
людей проверенных и надежных, сделавших не одну "ходку к хозяину" [Ходка к
хозяину - попадание в зону (жарг.)]. Дух захватывало от этой картины... И
чем, больше "узелков" попадало в поле зрения сыщиков, тем тяжелее им
становилось разматывать клубочки дальше - нет, на них не давили впрямую,
все происходило проще и пристойнее. Как только приближался кто-то к
очередной интересной фигуре - его сразу же (или почти сразу же)
перебрасывали на другую, как правило, "более важную и ответственную
работу"... И еще одна интересная особенность была в деле о пропавшей
коллекции - слишком много покойников - правда, умерших либо "естественной"
смертью, либо от "несчастных" случаев... Успел Никита заметить и тень
Антибиотика в этой "паутине". Даже не столько заметить, сколько
прочувствовать - а больше он не успел ничего: после попытки допроса одной
очень известной певицы, тогдашней почти официально признанной "королевы
эстрады", отозвали Кудасова из командировки и бросили на другой участок
работы... Тем не менее, та командировка в Москву очень много дала Никите,
причем не только в сугубо профессиональной сфере.
...Шел май 1987 года, Кудасов сидел в Москве уже около недели, но города
почти не видел, даже до Красной площади с Мавзолеем не сумел добраться - не
до того было... Однажды его московский коллега, муровский сыщик Гриша
Безруков, не выдержал и "наехал" на Никиту:
- Все, старичок, завязывай, так пахать нельзя, надо и расслабляться иногда
- мозгам разрядка нужна...
Кудасов пожал плечами и вопросительно взглянул на Гришу, мол, что ты
конкретно предлагаешь?
Безруков ухмыльнулся и, подняв указательный палец вверх, важно изрек:
- У нас в Академии психолог как говорил: у человека существуют три основных
направления для разрядки... Какие именно? Это - а) алкоголь, б) секс, и в)
- спорт или любая физическая нагрузка... Согласен?
- Согласен,- кивнул Никита, и Гриша продолжил:
- Поскольку ты, как я успел заметить, человек малопьющий - что нам
остается?..
И он ожидающе посмотрел на Кудасова, как учительница, бросившая откровенную
подсказку недотепе-ученику.
Никита поскреб в затылке и кивнул:
- Да, я как-то водку не очень... После нее потом с утра башка ни черта не
варит. Я бы в волейбольчик с удовольствием где-нибудь постучал...
- Да иди ты в баню со своим волейбольчиком! - заорал, чуть ли не подпрыгнув
на месте, Безруков.- Ты что, старичок, деревянный по уши? Ты взгляни вокруг
- весна пришла, природа просыпается! А он со своим волейбольчиком! С
женщинами надо общаться - чтобы душа мхом не обросла.
Кудасов кашлянул и, разведя руками, сказал:- Понимаешь, я женат. И...
Гриша сморщился, будто съел что-то кислое, и не дал Никите договорить:
- Слушай, ты не в политотделе. И не в инспекции по кадрам. Ты что думаешь -
я тебя "пробиваю"? Ну, что ты, в самом деле? Свои же люди...
- Да нет,- смутился Кудасов,- я не к тому... Просто, понимаешь...
- Понимаю,- закивал Безруков.- Конечно, понимаю... Совесть и все такое...
Моральные устои... Чего ж тут непонятного? Только женат-то ты в Питере... А
мы с тобой сейчас в Москве - в столице нашей великой Родины... Врубаешься?
У нас тут, знаешь, какие классные девчонки есть? Полный отпад!
- В МУРе?
Гриша вздохнул и посмотрел на Никиту, как на тяжелобольного:
- Причем тут МУР? Нет, причем тут МУР, а? Ты что, совсем меня за идиота
держишь? Есть старое правило: не сри, где живешь! Знаешь, как "комитетчики"
говорят: "Не возжелай жену брата и сотрудницу из аппарата!" Золотые слова,
между прочим... У чекистов других не бывает... Опять же психолог в Академии
нам что говорил: в личное время старайтесь поменьше общаться с коллегами,
вы все и так профессионально деформированы... Так что оставим наших
"мурочек" гражданскому населению... Есть тема получше. Я тут с двумя
актрисками пересекся. Из "Ленкома"! Слышал про такой театр?
- Слышал, конечно,- кивнул Кудасов.- Даже сходить хотел... На "Юнону и
Авось". Только туда билетов не достать...
- Вот и чудно! - обрадовался Безруков.- Вот и славно! Заодно приобщимся к
культуре! Все в наших руках, сварганим сами себе спектакль не хуже этой
твоей "Юноны". Что мы - глупее режиссеров? Я, вон, даже сажал одного в
прошлом году, правда, он с "Мосфильма" был - дурак дураком дядя оказался,
сам себе срок наболтал... Ладно, не в этом дело - давай, закругляйся
потихоньку, я договорился с девчонками, что встречаемся в семь у
"Космоса",.. Ладушки?
Никита неуверенно пожал плечами, потом вспомнил вдруг вечный испуг в глазах
своей Татьяны и покачал головой:
- Нет, ты знаешь... Давай уж без меня. У меня сегодня как-то настроения
нет. И... э-э... мне еще поработать надо.
- Как это без тебя? - расширил глаза Гриша.- Ты че такое гонишь-то? Э?!
Совсем "ку-ку", что ли? Как я с ними двумя-то? Куда одну дену? С другого
боку положу, что ли? Наши все расползлись уже... Нет, старичок, это просто
не по-товарищески будет, не по-офицерски... Ты уж давай, собирай волю в
кулак. Надо, старичок, понимаешь - надо. Есть такое слово. Это я тебе, как
коммунист коммунисту говорю.
- Ну, ладно,- вздохнул Кудасов.- Посидеть, конечно, можно...
- Конечно, можно! - возликовал Безруков и возбужденно засучил рукава своего
модного пиджака.- И посидеть, и полежать... Все - молчу, молчу! Только
посидеть! За театр побазарим, за режиссерские находки. Собирайся!..
Гриша не соврал - девушки и впрямь оказались самыми настоящими актрисами,
"служившими" (как они выражались) в театре имени Ленинского комсомола. Одну
- яркую блондинку - звали Вероникой, а вторую - русоволосую сероглазую
красавицу - Дашей. Безруков сразу присоседился к Веронике, видимо
просчитав, что это "вариант" надежнее, а Даша как бы "досталась" Кудасову.
В переполненный "Космос" они прошли без труда - Гришка помахал швейцару
волшебной красной книжечкой, и их сразу усадили за хороший столик, который,
видимо, держали для "почетных гостей". Пока Гриша делал заказ, Кудасов
поелозил на стуле и, решив завязать светскую беседу, обратился к Даше с
ужасно оригинальной фразой:
- Я, по-моему, вас где-то видел...
- В кино, наверное,- улыбнулась Даша и произнесла название многосерийного
фильма, совсем недавно вышедшего на телеэкраны. Вероника фыркнула.
- Э-э... да! - сказал Никита, не смотревший этот фильм.- А кого вы там
играли?
Теперь девушки фыркнули уже вместе, а Безруков послал Кудасову уничтожающий
взгляд и, бодро перехватив инициативу, начал сыпать разными ментовскими
шуточками и байками. У Гриши, безусловно, у самого был актерский талант -
он рассказывал действительно смешно, при этом не забывал галантно ухаживать
за обеими дамами - подливал им шампанское, подносил огонек зажигалки к
сигаретам... Никита сидел молча, уткнувшись в свой бокал, и лишь изредка
поглядывал на раскрасневшуюся Дашу. Безруков несколько раз с лучезарной
улыбкой на лице злобно пинал Кудасова под столом, но активизировать
напарника так и не смог. А Кудасов боялся лишний раз посмотреть на Дашу,
потому что она ему очень понравилась. И с каждой минутой нравилась все
больше и больше... Никита почувствовал себя настолько не в своей тарелке,
что через часа полтора после начала посиделок вдруг вскочил, едва не
опрокинув стул, и брякнул:
- Вы извините... У меня одно срочное дело есть... По работе. Мне бежать
нужно. Желаю хорошего вечера. Было очень приятно...
Произнося все это, на девушек он старался не смотреть. А у Гриши было такое
лицо, какое бывает у мента перед тем, как он крикнет: "Стой, стрелять буду!"
Не дожидаясь ответных слов, Кудасов как-то боком выскочил из зала...
На следующий день Безруков встретил Никиту на работе мрачным взглядом и
вместо приветствия сказал:
- Тяжелый случай, старичок, тяжелый случай...
- Ты извини, что так получилось,- промямлил Кудасов. Гриша вскочил со стула
и воздел руки к небу, будто взывая к высшей справедливости:
- Извини?!! Да я чуть не поседел, когда ты от столика рванул! У меня
мороженое в горле комом встало!.. Я думал - все, облом полнейший, Вероника
с Дашкой уйдет из солидарности...
Безруков помолчал немного и усмехнулся:
- Эх ты,- такую девку упустил! Дашка - умница, золотая девчонка! Я чуть в
нее не влюбился, когда она через пятнадцать минут после тебя тактично
"вспомнила" про свое "важное дело"... Дубина ты, Никита...
Гришка махнул рукой и поправил воротничок рубашки, из-за которого
выглядывал краешек свежего засоса.
Больше Безруков Кудасова на вечеринки не приглашал, тем более, что его
первого вскоре перебросили на другую работу...
Второй раз Никита увидел Дашу перед самым отъездом из Москвы - его отзывали
из командировки, на следующий день он должен был уже уезжать в Ленинград.
Московское начальство поблагодарило Кудасова за отличную работу и подарило
ему два свободных дня для ознакомления со столицей и столичными магазинами.
Поскольку в магазинах Никита все равно ничего не понимал, он решил только
купить чего-нибудь вкусненького из сладостей, а потом побродить по Москве.
Отстояв длинную очередь в "Елисеевской" кондитерской, Кудасов купил
шоколадного зайца фабрики имени Бабаева сыну и коробку пастилы для Татьяны.
Отдуваясь, он выбрался наконец из магазина и почти сразу натолкнулся на
Дашу - она была не одна, ее держал за руку мальчик лет семи.
- Привет,- улыбнулась девушка, будто они виделись совсем недавно, и,
наклонившись к мальчику, лукаво сказала: - Знаешь, Мишка, кто этот дядя? Он
сыщик!
- Настоящий? - широко распахнул глаза мальчик.
- Настоящий,- ответила Даша вместо онемевшего и стоявшего столбом Никиты.
- А пистолет у вас есть? - тут же поинтересовался Мишка.
- Есть,- прорезался наконец голос у Кудасова.
- Покажите, дяденька сыщик!
Никита беспомощно оглянулся и, запинаясь, сказал:
- Понимаешь, тут нельзя. Тут... э-э-э... людей много...
- Тогда пойдем в сквер,- решительно махнул рукой Мишка.- Там деревья, там
никто не увидит... Ну, пожалуйста, дяденька сыщик!
Даша смеющимися глазами посмотрела на Кудасова и серьезно попросила:
- Ну, покажите же пистолет ребенку, товарищ сыщик! Или - у вас опять
срочное дело, опять бежать надо?
- Нет,- мотнул головой Никита.- Я, собственно... А где тут сквер?
- Ура! - закричал Мишка, схватил свободной рукой Кудасова за левую ладонь и
потащил обоих взрослых за собой.
- Это ваш сын? - спросил Никита, семеня за мальчишкой.
- Нет,- фыркнула Даша.- Племянник... Сестра попросила побыть с ним. Она с
мужем на банкет сегодня идет, а у меня все равно спектакля нет - у нас
гастроли начинаются... А что, неужели я выгляжу на такого взрослого сына?
- Я оговорился,- улыбнулся Кудасов.- Я хотел сказать брат, а получилось -
сын...
В тот день они долго гуляли по Москве, Даша показывала столицу Никите и
рассказывала про свой город очень много интересного - она была настоящей
москвичкой, коренной, в отличие от большинства населения белокаменной.
Кудасову давно не было так хорошо, легко и интересно. Редкий случай - он
совершенно расслабился, смеялся и шутил вместе с Дашей и Мишкой, и даже
странная концовка дела по розыску коллекции академика Мальцева не занимала
его мысли. А еще он забыл о том, что на следующий день надо ехать в
Ленинград...
Они перекусили в индийском ресторанчике на Чистых Прудах, а потом снова
бродили по улицам - до незаметно подкравшихся сумерек. Ох, уж эти
московские майские сумерки... Человека из Питера они могут заколдовать не
хуже, чем москвича - белые ночи на Неве... Даша и Никита даже не заметили,
как "уходили" Мишку до полного изнеможения - Кудасов взял ребенка на руки,
где тот и заснул благополучно, довольно хрюкнув в крепкую оперскую шею...
Тут уж волей-неволей пришлось Никите провожать Дашу до дому - не тащить же
ей было самой довольно тяжеленького уже пацаненка? Само собой оно как-то
все складывалось - и сумерки эти московские, и Мишка уснул...
Даша жила в самом центре - в престижном доме за аптекой на проспекте
Калинина... Дверь в квартиру она открыла сама, скользнула в прихожую и, не
зажигая света, шепнула:
- Родители на даче... Давай налево сразу, в гостиную, я Мишку на диване
уложу.
Никита на цыпочках прошел через просторный коридор, свернул в увешанную
картинами гостиную и бережно сгрузил ребенка на широкий диван. Мишка что-то
пробормотал во сне недовольно, а ручонки свои, обхватившие шею Кудасова,
разжимать никак не желал - пришлось Даше вмешаться, и Никита вздрогнул,
когда ощутил прикосновение ее пальцев. Он выпрямился и, тяжело дыша,
прошептал:
- Ну... Так я пойду?
- Погоди,- еле слышно сказала она в ответ.- Чаю хоть попьешь... У нас не
принято из дома уходить без угощения. Сейчас я Мишку раздену. Подожди меня
на кухне...
Она тоже задыхалась - ну, конечно, они же пешком на третий этаж
поднялись... Как тут не задохнуться двум молодым людям?
Кудасов ощупью добрался до кухни, уселся там на табуретку и жадно закурил,
нашарив на столе пепельницу. Сигарета сгорела в две затяжки, не уняв
сумасшедший стук сердца... В кухню, по-прежнему не зажигая света,
скользнула Даша:
- Спит, как сурок... Ну, так чего ты хочешь? Чаю? Или...
Возможно, она хотела сказать "или кофе", возможно. Наверное, она просто не
успела договорить, потому что Никита встал с табуретки и хрипло сказал
что-то совсем невразумительное:
- Даша, я не знаю, понимаешь, как-то очень, и потом...
- Я знаю,- прошелестело в ответ, и он почувствовал, как ее руки легли ему
на грудь, а потом рот ему (он еще пытался что-то вякнуть) закрыли мягкие,
невероятно вкусные губы.
Кудасова даже зашатало от долгого поцелуя - он чуть не сел обратно на
табурет, но Даша неожиданно крепко взяв его за руку, потащила молча в
какую-то комнату с большой кроватью...
- Ну же,- она дышала все чаще и чаще, словно не стояла в темной квартире, а
бежала куда-то.- Как эта твоя сбруя расстегивается?
Дальше был какой-то омут, вынырнув из которого Никита даже не пытался
гадать, сколько же, собственно, прошло времени? Хоть и говорят ученые, что
время, мол, непрерывно - ан нет, бывает, и останавливается оно. Не для
всех, правда, далеко не для всех...
- Ну вот,- сказала голая Даша, целуя лежавшего на спине Никиту (на нем,
естественно, элементов одежды также не наблюдалось).- Слава Богу! Я из-за
тебя чуть невроз не заработала. В кои веки раз девушке мужик понравился - и
на тебе, по "важному делу" сбегает!
Кудасов ничего ответить ей не сумел, потому что в коридоре послышалось
шлепанье маленьких босых ног, и Даша, ойкнув, еле успела накрыть его
одеялом с головой, одновременно схватив с пола свой сарафанчик.
- Тетя Даша,- донесся до Никиты приглушенный одеялом Мишкин голос.- Почему
ты плакала? Громко так, я даже испугался... А почему ты такая голая?
- Жарко, Мишенька,- Дашин голос подозрительно прерывался.- Я... Я не
плакала... Мне просто сон приснился.
- Страшный?
- Нет... Очень хороший сон.
- А почему лев рычал? - не унимался Мишка.
- Какой лев, малыш? Не было никакого льва...
- Был,- упрямо сказал мальчик.- Ты плакала, а лев рычал... Я думал, он тебя
съесть хочет, и испугался... Можно, я с тобой полежу, тетя Даша? Мне
страшно...
- Нет... Не бойся, маленький. Это был просто сон... Пойдем, я тебя
побаюкаю...
- А лев не придет?
- Нет... не бойся, он не придет. Львы, вообще, добрые, их бояться не надо,
они детей не едят...
- А взрослых?
Голоса потихоньку становились глуше, и Никита понял, что Даша уводит Мишку
в гостиную:
- Взрослых только иногда - когда они сами этого хотят...
Он лежал под одеялом, боясь даже пошевелиться, и ждал, когда она вернется -
Никите показалось, что прошла чуть ли не вся ночь, пока не раздался наконец
в комнате Дашин шепот:
- Эй! Товарищ сыщик! Вы тут льва не видели?
Потом она скользнула к нему под одеяло, и Кудасов снова окунулся в омут...
Хоть и замирало для них время - а ночь-то все равно пролетела очень
быстро... Когда стало светать, Никита предпринял было какие-то попытки
объясниться, но Даша, крепко обняв его, зашептала в самое ухо:
- Не говори ничего, не надо! Я и так все знаю - и про жену твою, и про
ребенка. Я тебя у них не украду, я все понимаю. Никто ни о чем не узнает...
Мне просто очень хорошо с тобой было, Никита... Ты меня не забывай...
Слышишь? Какие у тебя руки сильные...
Утром Дашина сестра заехала за Мишкой (Кудасова пришлось спрятать в
кладовке), а потом был еще целый день, который они провели, не отходя от
кровати надолго и далеко...
Вечером Даша поехала проводить Никиту на Ленинградский вокзал. На перроне
они долго молчали, стоя у вагона и держась за руки. Когда проводница в
очередной раз напомнила о скором отправлении - Даша сунула в карман
Кудасову прямоугольный кусочек картона:
- Это мой телефон... Если будешь в Москве и захочешь меня увидеть -
позвони. Он, спохватившись, попытался было продиктовать ей номер своего
служебного телефона, но Даша покачала головой:
- Я тебе звонить не буду... Позвони сам, если захочешь... Только мы
послезавтра на гастроли уезжаем. Это надолго...
В ту ночь, когда скорый поезд нес Никиту из Москвы в Ленинград, он,
ворочаясь без сна на жесткой полке, впервые физически ощутил, что чувствует
человек, у которого ноет сердце.
Кудасов много раз пытался звонить ей из Ленинграда - но в Москве либо
раздавались бесконечные длинные гудки, либо трубку брали незнакомые мужчина
и женщина, наверное, это были Дашины родители... Никита им не представлялся
и ни о чем не спрашивал, он просто вешал трубку. В Дашином доме, наверное,
привыкли к подобным звонкам.
В августе в Ленинград неожиданно заявился в короткую командировку Гриша
Безруков - Кудасов столкнулся с ним однажды в коридоре второго этажа
Большого Дома. Увидев Никиту, Безруков радостно замахал руками, потом долго
хлопал Кудасова по плечам - короче, проявил бурную и искреннюю радость. Они
отошли перекурить, Гришка рассказал последние московские милицейские
новости и сплетни из министерства. Потом, словно внезапно вспомнив о
чем-то, Безруков вдруг заулыбался и сказал:
- Да, тебе привет из "Ленкома"... Помнишь еще, что в Москве такой театр
есть?
У Кудасова засосало под ложечкой, но он попытался сделать морду чайником,
спросив что-то, вроде "какой привет" или "от кого привет"... Гришка в ответ
разулыбался еще шире, посмотрел на Никиту укоризненно и покачал головой:
- А ты ведь меня тогда "купил" - в "Космосе". Актер ты, Никита. Лицедей. Я,
дурак, было поверил...
Никаких имен произнесено не было, но Кудасов умел просчитывать все очень
быстро, поэтому сразу понял: обещавшая, что "никто ни о чем не узнает" Даша
все-таки не удержалась и рассказала про ночь с Никитой своей подружке
Веронике - конечно, под большим секретом, под страшную клятву, что Вероника
больше ни единой душе... Ну, а подружка, естественно, трепанула Безрукову.
Ох, женщины, женщины... И ведь главное - они совершенно искренне считают,
что умеют хранить тайны и секреты, а потому страшно обижаются, если мужики
им чего-то не говорят...
Кудасов недоуменно пожал плечами и улыбнулся;
- Я не понимаю, о чем ты?
- Да я сам ничего не понимаю в этой блядской жизни,- хмыкнул Безруков и
добавил: - Уважаю. Насчет меня - не переживай. Как говорил Остап Бендер:
"Могила, гражданин Воробьянинов".
- Я не переживаю,- буркнул Кудасов, и больше они к "театральным проблемам"
не возвращались.
До Даши он сумел дозвониться только в октябре - чтобы на свои слова:
"Привет, Даша, это я, Никита... Как дела?", услышать в ответ:"Дела?
Нормально дела, со съемок вернулась, смотри - скоро фильм выйдет, "Белая
стая" называется... Да, я, кстати, замуж выхожу... Алло, ты меня слышишь?"
Кудасов молча повесил трубку и долго потом тупо смотрел на телефонный
аппарат...
Все пережить ему помогла опять-таки работа - а ее с каждым месяцем
становилось больше и больше. По стране весело и разудало шагала
перестройка, жизнь становилась до невозможности интересной... На волне
развития, так называемого, "кооперативного движения" во всех крупных
городах тогда еще единого Союза произошел чудовищный скачок только
зарегистрированных вымогательств и разбойных нападений - но Кудасов,
например, очень хорошо знал, что еще большее количество этих преступлений
оставались "латентными", то есть скрытыми... Бывшие фарцовщики и
спекулянты, на глазах превращавшиеся в "коммерсантов и предпринимателей",
не спешили обращаться за помощью в ту самую милицию, которая еще совсем
недавно отправляла на нары их самих. Странным, очень странным был в те годы
"советский бизнес". И мало кто знает, что масштабные финансовые аферы
начинались уже тогда - в том числе и в банках, которые, правда, еще
назывались "сберкассами"... Государственная машина реагировала на то, что
потом назовут "организованной преступностью", очень робко и стеснительно,
но хорошо, что вообще реагировала - в 1989 году в системе МВД была создана,
наконец, специальная структура, ориентированная именно на борьбу с
оргпреступностыо. В Ленинграде "шестое управление" создавалось на базе
одного из отделов уголовного розыска. Никита попал в "шестерку" с первого
дня, когда еще словосочетание "организованная преступность" однозначно не
рекомендовалось употреблять всуе...
В том же 1989 году, в ноябре, Кудасова выдернули на неделю в Москву для
участия в какой-то странной разработке - в столице тогда насобирали
зачем-то оперов-важняков со всего Союза (человек тридцать, не меньше),
продержали их в Москве неделю, а потом распустили по домам, так толком
ничего и не объяснив...
Первые два дня в столице Кудасов еще как-то пытался запрещать себе думать о
Даше, но это получалось плохо, потому что отсутствовала работа, которой
можно было бы "заэкранироваться"... На третий вечер Никита не выдержал и
купил у спекулянта с рук билет в Ленком на спектакль, где играла Даша. Она
к тому времени стада уже довольно известной актрисой, снялась в нескольких
фильмах и даже была удостоена премии Ленинского комсомола...
Спекулянт хоть и содрал с Кудасова атомные деньги, но билет дал
действительно хороший - третий ряд партера, самая середина, Даша играла
одну из главных ролей, но Кудасов так и не понял за весь первый акт о чем,
собственно говоря, идет речь в пьесе - он смотрел на женщину с русыми
волосами и серыми глазами и ничего не слышал. Ближе к антракту ему
показалось, что их глаза на мгновение встретились... Когда занавес закрыл
сцену, а зрители потянулись в фойе и к буфетам, Никита остался сидеть на
своем месте, прикрыв глаза. Понимая, что второй акт может превратиться для
него в настоящую пытку, Кудасов решил уйти со спектакля, но осуществить
свое намерение не успел - на кресло рядом с ним опустилась Даша, прямо так
вот - в гриме и в платье фасона середины XIX века.
- Привет,- сказала она,- Как дела, товарищ сыщик?
- Нормально,- пожал он плечами,- Как у тебя?
- Тоже ничего,- тряхнула она головой,- Да, ты знаешь, я же развелась три
месяца назад...
Никита ничего не ответил, и Даша вдруг заторопилась:
- Слушай, мне уже бежать надо - сейчас антракт закончится...
Она вскочила с кресла и, словно вспомнив что-то, поднесла руку к голове:
- Ты как сегодня - проводить до дому меня сможешь?
Кудасов молча кивнул.
Ноябрьская ночь восемьдесят девятого года была, конечно, совсем не такой,
как майская - в восемьдесят седьмом... И все-таки, она тоже была нежна,
коротка и бесконечна. Они о многом переговорили в ту ночь - им было что
рассказать друг другу, хотя Никита, конечно, больше слушал... Даша, чтобы
расставить все точки над всеми "i", жестко и конкретно выдвинула следующие
условия: никаких взаимных обязательств, никаких обещаний, никто никому
ничего не должен... Что ей мог предложить в ответ Кудасов? Его сыну Димке
шел тогда одиннадцатый год...
После той ноябрьской ночи прошло почти четыре года, за которые они смогли
увидеться всего семь раз. Актерская профессия требует практически такой же
полной самоотдачи, как и профессия опера. Дашина звезда зажигалась все
ярче, и у нее, как и у Никиты, практически не было свободного времени - все
съедали репетиции, спектакли, съемки, гастроли, фестивали...
Никита Никитич вздрогнул и очнулся от незаметно подкравшейся вязкой
дремоты. Несколько мгновений он удивленно смотрел на свой стол и на
разложенные на нем бумаги - будто не совсем понимал, где он, и что,
собственно, делает... Ах, да... Его вызывал к себе Ващанов - разгон давал
за статью, которую Серегин написал. Что он еще говорил? Да, что работать
надо лучше... Потом Кудасов вернулся к себе в отдел, сел за стол и достал
из сейфа "досье Челищева", собирался еще раз его полистать... Как же это он
умудрился задремать - прямо над бумагами, которые никак не предназначены
для чужих глаз? А если бы кто-то к столу подошел? Грипп, это все грипп
этот... Вымотал совсем. Отлежаться бы, действительно. А с другой стороны -
вроде, и отпускает уже... Нельзя сейчас болеть, именно сейчас - нельзя.
Когда такой прессинг идет, никак нельзя никакую свою слабость показывать...
А ведь точно - все с Мухи и Ильдара началось... Антибиотик... Какая-то
мысль интересная была по поводу Мухи и Антибиотика... Кудасов потер виски,
но голова соображала плохо - видимо, дремота не до конца еще прошла. Муха и
Антибиотик... Нет, мелькнувшая мысль упрямо не желала высвечиваться в мозгу
повторно. И черт с ней! Вспомнится, никуда не денется...
Шеф 15-го отдела снова уткнулся в листы досье, переданного ему Обнорским.
Особенно внимательно он рассматривал вычерченную Челищевым схему - она
состояла из квадратиков, кружочков и треугольников, внутри которых были
написаны имена и клички. Это была схема "империи" Антибиотика - такая,
какой она представилась бывшему следователю прокуратуры... Конечно, Челищев
не мог знать всего. На отдельных листах некоторые элементы расшифровывались
более подробно, кое-каким фигурантам давались развернутые характеристики с
указанием черт характера, пристрастий и слабостей.
В свое время Кудасов слышал о Сергее Челищеве много хорошего от знакомых
работников прокуратуры - дескать, парень головастый, компанейский,
"следак", кстати говоря, очень грамотный... Лично столкнуться с Сергеем
Никите Никитичу не довелось ни разу... А потом, с осени 1992 года, о
Челищеве пошла совсем другого рода информация - циничный, жестокий человек,
лидер одной из группировок, ближайшая связь Олега Званцева, замыкавшегося
непосредственно на Виктора Палыча Говорова...
В процессе изучения досье, перед Кудасовым возникал третий образ Челищева -
нервного, измученного, выжегшего себя изнутри совестью парня... Нет, Никита
Никитич не жалел покойного Черного Адвоката - Кудасов вообще не был
человеком жалостливым. "Сам себя парень в угол загнал,- думал шеф 15-го
отдела, переворачивая страницы досье.- Заблудился в трех соснах... Видать,
стерженек-то внутренний у него ломким оказался..."
Кудасов раздраженно потер лоб - он не любил слабых людей, вернее, слабых
мужиков. Слабость, считал он, украшение женщин. Как можно рассчитывать на
слабого мужчину? Ведь погубит же такой и себя, и того, кто на него
положился... Вот как Челищев этот - сам погиб, своего друга Званцева
сгубил, еще кучу покойников вокруг себя наскирдовал. Даже бабу свою уберечь
не сумел. У мужа законного отобрать умудрился, по слухам даже ребенка ей
заделал - а от пули отвести не смог... Правда, труп Екатерины Званцевой
обнаружен не был, но Кудасов не сомневался в том, что и она погибла в той
июньской мясорубке... Разве могла уйти далеко одна слабая беременная
женщина? Шлепнули где-то и закопали. От Антибиотика уйти трудно - а в том,
что Челищева и остальных убрал Виктор Палыч, Никита Никитич был уверен...
Толку-то что, в этой уверенности? Доказательства отсутствовали... Если бы
этот Челищев, вместо того, чтобы в Рембо играть, вышел бы на нормальное
сотрудничество!
Кудасов зло скрипнул зубами и поймал себя на мысли о том, что
раздражение-то надо направлять не на покойного Сергея... Он-то как раз
выйти на контакт пытался, да Степа Марков очень не вовремя погиб... Хотя -
разве может хороший человек погибнуть вовремя? А потом, как раз он,
Кудасов, а не какой-то дядя, упустил время, не успел найти Челищева...
Какой источник информации мог бы из парня получиться! И жив был бы... Нет,
лукавил сам с собой Никита Никитич - подсознательно Сергей Челищев все-таки
вызывал у Кудасова труднообъяснимую симпатию - потому и злился начальник
15-го отдела.
Многое из того, что Челищев собрал в свое досье, было известно Никите
Никитичу и раньше, но попадалась там и абсолютно эксклюзивная информация.
Например, о том же Мухе... Кудасов перелистнул несколько страниц и нашел
заинтересовавшие его строки: "Так... Мухин Всеволод Петрович...
Характеристики пропускаем, там ничего нового... Так... Ага -
"предположительно должен замкнуть на себя сферу торговли энергоносителями
через следующие фирмы и государственные предприятия... Новая схема
фактически позволяет установить монополию..." Вот оно что... Монополия...".
Кудасов снова потер лоб и невидящим взглядом уставился в стену. Если
Челищев не ошибался - тогда понятно, почему такая суета после ареста Мухи
началась. Нефть и бензин... Новая схема, позволяющая монополизировать
золотоносную жилу в регионе... А ведь Питер - это еще и выход на Запад, это
"нефтяные терминалы"! Если Муха был ключевой фигурой в раскладе, если успел
замкнуть на себе основные контакты... Тогда каждый день его пребывания в
тюрьме - это колоссальные, трудно предотвратимые убытки для "империи". А
Челищев, похоже, не ошибался... Нет, все-таки, как глупо у парня жизнь
сложилась! Сам виноват, и жалеть его нечего... В благородного мстителя
поиграть решил, с Антибиотиком в одиночку потягаться...
"Почему же в одиночку? - возразил сам себе Кудасов.- Он ведь все-таки в
Генпрокуратуру обращался, досье для них составлял...". Помимо воли, мысли
Никиты вновь начали крутиться вокруг пакета, изъятого Ващановым в 354-ом
отделении связи... Хоть и защищал Кудасов Геннадия Петровича перед
Обнорским, а ведь и вправду - странная какая-то история с этим досье
произошла. Ващанов-то его забрал, кстати говоря, в тот день, когда Челищев
еще был жив...
Обнорский... Журналист нравился Никите Никитичу - нравился, может быть, как
раз тем, чего не было в самом Кудасове - горячностью, некоторой склонностью
к авантюризму, своеобразным чувством юмора... Нет, все это, конечно, не
главное,- начальник 15-го отдела просто почувствовал в Серегине родственную
душу, потому что журналист был таким же упертым, таким же "зацикленным" на
своей работе, как и Никита... Из Андрея мог бы хороший опер получиться...
Такой, какой бы при необходимости пошел до конца, невзирая на риск... Да он
и сейчас-то норовит влезть в такие темы, в какие не то, что журналисту -
оперу-то подготовленному соваться опасно... И голова у него варит, и| чутье
есть. Плохо только то, что Андрей на свођ "верхнее чутье" полагается
больше, чем на неоднократно проверенные факты - видно все-таки что парню,
как говорится, школы не хватает... Но и интуицию его не стоит игнорировать,
"шестое чувство" - оно у некоторых людей развито почти до экстрасенсорных
способностей...
Кудасов вспомнил свою вчерашнюю встречу с журналистом - они пересеклись
поздно вечером в маленьком кафе на Суворовском. Серегин был в каком-то
совершенно заведенном состоянии, курил одну сигарету за другой, матерился
безостановочно... У него что-то не складывалось в газете - там, несмотря на
смену главного редактора, дела шли все хуже и хуже, тираж падал, зарплату
постоянно задерживали... Странный у них получился разговор. Андрей
продолжал наезжать на Ващанова, настаивал на том, что Геннадий Петрович,
недавно получивший полковничье звание, ведет двойную жизнь... В качестве
нового аргумента журналист привел совершенно "убойный" факт:
- Знаешь, кого твой Ващанов трахает? В варьете "Тройка" танцует такая
Светочка, женщина умопомрачительной шикарности. Тебя это ни на какие мысли
не наводит?
- Что ты имеешь в виду? - устало спросил Кудасов - его знобило, а глаза
словно пекло изнутри.
- Никита, ты не хуже меня знаешь, что по уровню любовницы судят о степени
благосостояния человека... Что, не так?
- Так,- вздохнул Кудасов, но, подумав, добавил: - Как правило.
Подумал Никита в этот момент о Даше - уж она-то всяко была пошикарнее
какой-то прошмандовки из варьете.
- Кстати, Андрей, а откуда у тебя эта информация - насчет Светочки?
Журналист немного смутился, замялся, но потом все-таки буркнул неохотно:
- Так... Шепнул один источник... Из того же варьете.
- Шепнул или шепнула?
- Ну, шепнула... Что из того?
Кудасов не выдержал и усмехнулся:
- На подушке в ушко, поди, шепнула?
Обнорский отвечать не стал, но по его вдруг забегавшим глазам Никита понял,
что угадал:
- Ну-у, старик... Ты же сам себе противоречишь - получается, что тебе можно
тетенек из варьете трахать, а Геннадию Петровичу - нельзя. Где тут логика?
- Не передергивай! - снова завелся Серегин.- Я для дела...
- Ага,- меланхолично кивнул Кудасов.- Сочетаешь приятное с полезным.
Себя-то хоть не обманывай...
- Я не обманываю! И ты не путай разные вещи! У меня с... с моим человеком,
может быть, грех чисто случайно вышел - ее каприз, можно сказать... А
содержать такую "биксу" мне все равно не по карману! И подарки такие, какие
Светочка получает - тоже делать не могу. А ведь у меня между прочим,
зарплата побольше, чем у Ващанова, да плюс я подхалтуриваю кое-где... И все
равно не по карману! А у него откуда бабки? Клад! нашел?
- Андрей,- Кудасов дотронулся до руки Обнорского.- Ты лично эти подарки
видел? Ты проверил - Ващанов ли их дарил? Бабы, они такого языками наплести
могут - только держись... Ты знаешь, сколько раз валютные проститутки,
которых я и в глаза никогда не видел, клялись своим подружкам, что я их
трахал?
Крыть Обнорскому было нечем. Андрей помолчал, потом поднял чуть красноватые
глаза на Никиту:
- Дай Бог, чтобы ты оказался прав. Но ведь с одним-то ты спорить не будешь
- контора твоя "течет", и "течет" прилично... С высокого уровня... Ты
Серегино досье внимательно читал? Помнишь там насчет уровня
информированности Виктора Палыча в отношении предпринимаемых против него
шагов? Или это, опять скажешь,- факты непроверенные? А Антибиотик-то, между
прочим, на свободе гуляет! И прекрасно себя чувствует. Он же вас постоянно
опережает!
Никита постарался, чтобы журналист не увидел в его глазах усмешку -
Обнорский не знал, и не мог знать всего, что делалось в одном только 15-ом
отделе в отношении Антибиотика... Но какая-то правда в его словах все-таки
была. Утечки информации стали самым настоящим бичом для РУОПа. И ведь -
кстати-то говоря,- если в прошлом покопаться, то больше всего развалилось
именно тех комбинаций, которые курировал как раз Ващанов...
Тот разговор Кудасова с Серегиным закончился как-то не очень хорошо -
Андрей снова начал требовать, чтобы Никита подключил его к
"непосредственной работе" в отношении Антибиотика, а шеф 15-го отдела снова
пытался отделываться какими-то расплывчатыми и неубедительными
обещаниями... В результате Обнорский попрощался с Кудасовым довольно
холодно, и у Никиты остался неприятный осадок - ему показалось, что Андрей
обиделся и что-то задумал. Учитывая беспокойную натуру Серегина, можно было
не сомневаться в том, что задумал он какую-то очередную авантюру...
Никита Никитич снова вернулся мыслями к досье Челищева. Если Сергей
располагал достоверной информацией о роли Мухина - тогда дело дрянь...
Тогда весь предыдущий "прессинг" - это еще только цветочки, так сказать,
пристрелка, тестирование на прочность. А ягодки будут впереди.
Кудасов подумал о том, что надо бы принять дополнительные меры безопасности
и в отношении самого себя, и - прежде всего - в отношении Татьяны с
Димкой... Береженого Бог бережет. Хотя, конечно, Антибиотик не должен пойти
на, как теперь говорят по телевизору, "непопулярные силовые методы решения
конфликта". Не должен, но - бывает-то всякое... Кудасов вспомнил, как
однажды был убит приехавший на "стрелку" с неким Мишей Глуховым "тамбовец"
Костя Сидоренко - его просто расстреляли среди бела дня в кафе, где должна
была состояться встреча, на которую, кстати говоря, Глухов опоздал... И
когда пошел "разбор", Миша громче всех орал, что он - не при делах, что не
он навел убийц, а в качестве доказательства приводил как раз то
соображение, что уж если бы он, Глухов, и замышлял бы что-то против
Костина, то сделал бы все тоньше - так, чтобы на него, на Мишу то есть,
никто бы никогда даже и не подумал... Глухов напирал на логику - и ведь
сумел-таки убедить "братву", что не он "снял с пробега" Сидоренко... А
Кудасов потом получил совершенно противоположную информацию от своего
агента в ближайшем окружении Миши. Все гениальное - просто... Сделай все
нарочито грубо, так, чтобы все как бы на поверхности лежало - и люди,
привыкшие к мудрым запуткам, засомневаются... "А может, и вправду его
подставили, а, пацаны? Ну, не такой же он дурак, чтобы самому так
лохануться?"
Вот и Виктор Палыч - оборотень-перевертыш, который силен как раз
нестандартными ходами и нелогичными (на первый взгляд) решениями. У
Антибиотика один принцип незыблем - прав тот, кто сильнее живого и живее
мертвого. Вот именно - живее мертвого... Поэтому, хоть и мала вероятность
примитивного физического устранения лично его, Кудасова, или попытки
похищения Татьяны с Димкой - а все же не учитывать и такой вариант нельзя.
Как гласит старое оперское правило: "Все варианты предусмотреть нельзя, но
надо..."
Хотя, скорее всего, Виктор Палыч попытается усилить психологический нажим,
постарается сочинить какую-то провокацию... "Надо будет всем ребятам
сказать, чтобы сконцентрировались и проявляли максимум осторожности, чтоб
не подставились бы где-то по дури..." - подумал Кудасов. Оперов к себе в
отдел он собирал поштучно, присматриваясь, "прицениваясь" к каждому, как
рачительный крестьянин к лошадям на ярмарке - которому конь не для красивых
выездов нужен, не для престижа, а для тяжелой пахоты... Попасть в 15-ый
отдел было сложно, работать - еще сложнее, но зато Кудасову удалось
мало-помалу сформировать коллектив единомышленников, коллектив, которому он
мог доверять. Отдел давал очень хорошие показатели, но и провалы все-таки
тоже случались... Трудно объяснимые провалы, кстати говоря - иногда У
Никиты действительно складывалось впечатление, что некоторых
разрабатываемых им фигурантов кто-то словно впрямую предупреждал о
готовившихся комбинациях...
Неужели Обнорский все-таки прав, и где-то в руководстве РУОПа сидит "крот"?
Неужели такое возможно? Чисто теоретически - да, конечно, возможно, любой
опер знает, что на этом грешном свете бывает все, плюс еще немного. Но
практически... "Ващанов, Ващанов... Человек он, конечно, неприятный... Но,
кстати, в отличие от многих и многих других милицейских начальников - в
оперативной работе разбирается хорошо. Он же сам из оперов, из
"земельщиков"... А что, опера никогда не ссучивались? Да сколько угодно -
вон, в "Крестах", "ментовские хаты" под завязку укомплектованы - правда, в
основном сержантами да младшим офицерским составом..."
Никита Никитич вылез из-за стола и несколько раз взмахнул руками, прогоняя
дремоту. В кабинете, где несмотря на восьмой час вечера находились еще
человек восемь, было душно. Кудасов снова сел за стол и продолжил разговор
с самим собой: "А если все-таки Ващанов? Хуже нет, когда возникают
подозрения, которые ни подтвердить, ни опровергнуть - все это сильно
деморализует... А сколько раз бандюганы, якобы случайно, паскудную
информацию про ребят "роняли" - специально, с заведомым умыслом на
компрометацию. Проверить бы... А как? "Литеры" ведь на Геннадия Петровича
не закажешь, "опушников" на него не сориентируешь [ОПУ -
оперативно-поисковое управление, одно из самых закрытых милицейских
подразделений, предназначенное для выполнения специальных задач, прежде
всего по сбору интересующей информации. Иногда в обиходе ОПУ называют
"ментовской разведкой"]. А может быть, попробовать в лобовую его "пробить"?
"Обставиться" грамотно насчет второго, серегинского экземпляра досье,
предъявить его Ващанову, снять реакцию... Нет, ерунда сплошная получится -
он же не пацан, всю жизнь в розыске глупо ждать, что Гена завибрирует.
Только спугнуть можно, да еще и Андрея подставить... Хотя - Ващанов ведь
квасит по-черному... Почему он так засаживает-то? Каждый день почти... Так
водку жрать - любые мозги пропить можно... А если Гену попробовать
"прокачать", когда он "на кочерге" [На кочерге - в состоянии запоя
(жарг.)]?"
Никита Никитич досадливо сморщился - накануне, как раз во время его встречи
с Обнорским, в РУОПе отмечали присвоение Геннадию Петровичу полковничьего
звания... Кудасов тоже был зван на "фуршет", как и все остальные начальники
отделов с заместителями... Не прийти Никита не мог, но, придя, постарался
смыться побыстрее - не любил он пьянки на работе, да и вообще пить не
любил. И в отделе своем почти "сухой закон" установил - не от ханжества,
кстати, а исключительно руководствуясь все теми же принципами
"технологической достаточности": пьющего опера легче переиграть, легче
подставить, у него больше уязвимых мест... Но ведь все трактовать можно в
зависимости от подхода - некоторые коллеги за спиной Кудасова говорили, что
он просто "брезгует с товарищами по оружию стакан поднять". Вот так-то...
"А обмывали полковника, видать, знатно - то-то у Гены сегодня глаза, как у
взбесившегося кролика были. И выхлоп изрядный...". Никита даже пожалел, что
так рано ушел с фуршета - была отличная возможность присмотреться к тому,
как Ващанов на водочку реагирует: "плывет" ли, "держит ли голову",
отключается ли...
Его размышления прервал телефонный звонок. Трещал зеленый аппарат, номер
которого был известен далеко не всем - когда Кудасов находился в кабинете,
он всегда отвечал на звонки по этому номеру, как бы не был занят.
- Алло,- сказал Никита.- Слушаю вас...
- Привет, товарищ сыщик,- откликнулась трубка Дашиным голосом.- Вы меня еще
помните?
Кудасова бросило сначала в жар, потом в холод. Даша... Неужели она в
Питере? Звонок был обычным, не междугородным... Господи, хоть бы она была
здесь! Дашка! Ведь как почувствовала, что человеку плохо.
- Слушаю вас,- ровным голосом произнес Никита Никитич.- Где вы находитесь?
Это были совсем не те слова, которые ему хотелось прокричать, но в кабинете
было полно ребят... Да и сам по себе телефон - аппарат ненадежный.
- А-а... Конспирация,- засмеялась Даша на другом конце провода.- Это мы
понимаем... Как у вас со временем, товарищ?
Дурачась, она произнесла слово "товарищ" с забавным английским акцентом -
"тоуарисч".
"Тоуарисч" вытер тыльной стороной ладони испарину со лба и прежним ровным
тоном ответил:
- Да, конечно. Я располагаю временем. Где вы находитесь?
- А находимся мы...- судя по всему Даша прервалась на мгновение, чтобы
взять и прикурить сигарету,- в отеле "Санкт-Петербург", который раньше
именовался "Ленинград". А из нашего окна - "Аврора" хорошо видна... Как
тебе стихи?
Никите Никитичу показалось, что Даша малость "вдета". Он стиснул трубку в
руке:
- Сообщите, пожалуйста, номер...
- Легко! Вам, как великому комбинатору, конспиратору и координатору не
составит труда разгадать этот ребус! Первая цифра - как первая в моем
телефоне. Вторая - как третья в нем же. Третья - как в названии фильма
Рязанова, где играли Басилашвили и Гурченко... Жду вас, тоуварисч!
Кудасов положил запикавшую гудками отбоя трубку на рычаги аппарата. "Так:
"два", "семь" и... Черт, как же этот фильм назывался?.. Кажется, что-то про
гусаров..."
- Максим,- спросил Никита Никитич листавшего какие-то бумаги за своим
столом Егунина.- Ты не помнишь, как называется фильм Эльдара Рязанова, где
играли Басилашвили и Гурченко?
Егунин поднял голову и недоуменно посмотрел на шефа. Кудасов был абсолютно
серьезен.
- "Вокзал для двоих?" Или "на двоих"... Я не помню точно.
- Ничего,- сказал Никита Никитич и начал аккуратно укладывать "досье
Челищева" в свой сейф.- Спасибо, Максим. Я сейчас отъеду - завтра с утра
работаем по плану.
"Двести семьдесят два... Гостиница "Ленинград", двести семьдесят второй
номер..."
Кудасов быстро оделся, вынул из сейфа и сунул в "наплечку" пистолет
Стечкина, запер сейф и вышел из кабинета, провожаемый удивленными взглядами
оперов.
- Он что, в кино собрался? - спросил тихонько Вадик Резаков Максима
Егунина. Максим пожал плечами:
- Вряд ли. Хотя было бы лучше, если он туда сходил... Тебе не кажется, что
Директор в последнее время малость перегревается?
- Кажется,- вздохнул Вадик.- Не железный же он, в конце концов... Еле на
ногах держится, а тут еще навалилось столько на мужика. Его, говорят, опять
сегодня Ващанов в кабинете "строил" - вопли аж до коридора доносились...
- А чего ж с пережора-то не поорать? Святое дело,- хмыкнул Егунин.- Вчера,
по оперативным данным, такое разгуляево было - полный вперед! Люди из
управы осьминогами выходили...
Опера улыбнулись друг другу и снова углубились в свои бумаги.
А у Геннадия Петровича Ващанова нынешнее утро выдалось и впрямь тяжелым -
голова просто на куски разламывалась, пришлось ее немножко коньячком
подлечить. Правда, повод для вчерашнего застолья был самым, что ни на есть
законным: досрочное присвоение специального звания "полковник милиции" -
это вам не муха на палке! Для тех, кто понимает, конечно. Полковник милиции
- это, ведь, не какой-то там задроченный армейский "полкан". Это... Да что
там говорить! Слава Богу, в министерстве все утвердили и подписали очень
быстро - быстрее даже, чем сам Геннадий Петрович надеялся. По его-то самым
скромным расчетам приказ должен был прийти ко Дню милиции, не раньше...
Парадный полковничий мундир, правда, Ващанов пошил себе заранее - хоть и
был человеком суеверным. А вышло - как в воду глядел, вот тебе и суеверие!
Накануне, перед фуршетом, Геннадий Петрович несколько раз примерял китель у
себя в кабинете - нравился он сам себе в полковничьих погонах несказанно...
Даже покой какой-то на Ващанова снизошел, а то ведь в последнее время с
нервами совсем ерунда начала твориться - от переутомления, наверное...
Лукавил Геннадий Петрович - не хотел признаваться самому себе, что
нервишки-то у него не от усталости разболтались, а от страха, потому что
уже много лет приходилось ему "обслуживать" Антибиотика - Виктор Палыч
завербовал его давно, еще в восьмидесятых годах, и с тех пор не отпускал.
Не за бесплатно, конечно, старался Ващанов (и даже очень не за бесплатно) -
но ведь и риск-то какой! А с другой стороны, Палыч - человек слова!
Пообещал, что "полковника" досрочно дадут - пожалуйста! И все же мучил,
мучил Геннадия Петровича страх, превращавшийся постепенно в настоящий
психоз - он уже не мог заснуть, не приняв "дозу" на ночь... Ладно, нервы
ведь и подлечить можно, подкорректировать, так сказать.
А "фуршет" удался на славу! Шумно было, весело, всего вдоволь - и закуски,
и выпивки! И тосты сердечные произносились, и "ура" троекратно кричали...
Душевно, короче говоря, посидели, качественно так - словом, по-русски... И
песни попели - народные, блатные (какой же мент блатных песен не любит!) и
"свои":"Нашу службу" и "Голубую бессонницу звезд"... Хорошо попели, до
слезы, истово. Так вот хором с мужиками попеть - это ж как в атаку сходить,
душа просветляется до откровения Божьего...
Не обошлось, правда, и без маленьких эксцессов. Во-первых, кто-то в
коридоре наблевал - но это-то ладно, утром "пятнадцатисуточники" подтерли,-
а вот Володька-то Колбасов что отмочил! Умереть - не встать: он (с устатку,
видать) перебрал сильно - "в осадок выпал", и его, болезного, глубокой
ночью дежурный водитель домой повез. Водила-то попался новенький, неопытный
- Вовиного адреса не знал, а Колбасову пригрезилось вдруг, что его мафия в
плен захватила. И адрес свой поэтому Володя сначала просто категорически
отказывался называть, а потом - схитрить решил, кинул "ложный", куда его и
попытался затащить водитель к великому ужасу ничего не понимавших в
офицерских делах жильцов... Настоящего адреса он так и не назвал - держался
стойко, и в конце концов мирно заснул на заднем сиденье "Жигулей",
загадочно-горько всхлипнув напоследок: "И ведь всем все по хую!".
Перспективный парень Володька Колбасов, далеко пойдет... Нет, славно
посидели,- по-доброму, по-товарищески, никто ни с кем не залаялся, не
сцепился. А то, вон, в УУРе однажды доотмечались - до стрельбы дело дошло.
Все ж на нервах, понимать надо...
Единственное, что несколько смущало Геннадия Петровича поутру - это
досадный провал в собственной памяти... С большой натугой он вспомнил, что
вроде бы под занавес банкета собрался заявиться к своей любовнице Светлане
- танцовщице из "Тройки"... А вот доехал он до нее или нет, и если доехал,
то как там события развивались - это уже измученный мозг не отфиксировал.
Вспомнив о Светлане, Ващанов посмурнел - надо бы сменить бабу, слишком
много позволять себе стала! Пару месяцев назад Геннадий Петрович купил,
наконец, машину "Запорожец". Ну да, это, конечно, не "мерседес" и даже не
"девятка" - так ведь и откуда деньги-то взять на такие "лайбы" честному
менту? А на "Запорожце" все ж таки - что бы там про него ни говорили -
передвигаться можно... Да, так вот - решил, значит, Ващанов на своем
"железном коне" за Светочкой заехать, чтоб деньги попусту на такси не
выкидывать. А эта тварь неблагодарная, как "Запорожец" увидела, так прямо и
зашлась вся. Ты что, говорит, Гена, вот на этом меня везти собираешься? Ты
бы, говорит, еще на велосипеде приехал! Сука... И вообще, на нее у Геннадия
Петровича что-то в последнее время, как в народе выражаются, "не стоял" -
как Светочка ни старалась языком и руками... Так эта блядь еще и заявила,
что дело не в ней, а в том, что он, Ващанов, слишком много выпивать стал!
Нет, менять ее надо. Хотя и денег жаль вложенных - сколько этой профуре
надарено всего - на три "Запорожца" хватило бы... Кстати говоря, к машине
своей после того, как Светлана так грубо и нетактично ее охаяла, Ващанов
подходил редко. "Запорожец" сиротливо мок под осенними дождями на ГУВДэшной
стоянке, а Геннадий Петрович, всякий раз проезжая мимо него на служебном
"форде", с раздражением думал про себя: "Чтоб ты сгнил!"И все-таки - как же
вечер закончился? Утром-то Геннадий Петрович осознал себя дома, на диване -
в мокрой куртке и грязных ботинках. Жена, корова эта разъевшаяся, даже
раздеть не соизволила... Нет, может быть, и впрямь притормозить чуток с
выпивкой? Провалы в памяти - это плохой признак, это, говорят, первая
стадия алкоголизма... Да как тут притормозишь, если нервы-то - совсем
чего-то расшатались. Отдохнуть бы где-нибудь по-человечески, с хорошей
бабой - красивой, понимающей и душевной, да какой тут отдых.,.
"Отошел" более-менее Ващанов лишь где-то к середине дня. Только-только
успокаиваться начал, и на тебе - звонок по телефону с приглашением
заскочить вечерком к Виктору Палычу... И ведь не откажешься, хочешь - не
хочешь, а идти надо... Очень боялся все-таки Ващанов прямых контактов с
Антибиотиком, потому что знал прекрасно - на встречах чаще всего и
сгорают... К тому же Палыч ведь никогда просто так не дергает, только по
необходимости, а каждая его необходимость - это новая "работа" для Геннадия
Петровича, очередные нервные затраты, новые страхи... А в этот раз и
подавно ясно, о чем речь пойдет - о Мухе с Ильдаром... Как будто он,
Ващанов, волшебник, как будто все может. "Уйми Кудасова!" - а как он его
уймет, и так ведь делает, что может... Никитка, падла, нормального
разговора не понимает, а подкопаться под него сложно... Хотя - можно,
конечно. Подкопаться под любого можно.
Для очистки совести Ващанов вызвал к себе после обеда Кудасова и устроил
ему легкий разносец - так, чтобы служба медом не казалась... Про Муху с
Ильдаром говорить, конечно, Геннадий Петрович ничего не стал - Никитка хоть
и туповатый парень, но и не дурак совсем, мигом бы все просек. Он и так
весь последний год как-то странно на него, Ващанова, поглядывает... Или это
только кажется?
Протерзавшись до вечера, первый заместитель начальника РУОПа убыл на
секретную внеплановую встречу с Виктором Палычем в его "загородную
резиденцию" - маленький уютный кабачок "Домик егеря". Ресторанчик
располагался в живописном местечке под Репино, да только не радовала
почему-то Геннадия Петровича природа всякий раз, когда ему приходилось
наведываться в ресторанчик...
Антибиотик уже ждал новоиспеченного полковника в своем кабинете:
- Заходи, Генуля, заходи дорогой! Как - званьице-то обмыл уже?
В радушии своем Антибиотик был почти искренним, потому что свято следовал
принципу думать о своих людях, как о детях родных - до той поры, пока
"детишки" слушались, конечно, пока они не начинали глупостями всякими
заниматься.
- Спасибо, Виктор Палыч,- прижал руку к сердцу Ващанов.- Без вашей помощи
ничего и не было бы...
Антибиотик махнул рукой - пустое, мол, рассмеялся добродушно:
- Вижу, вижу,- наотмечались вчера... А звезду - носи на здоровье. Только
про работу не забывай, да про друзей... Нам, Гена, расслабляться и лавры
пожинать рано - работать надо. Это разные там белоручки, у которых папы с
мамами богатенькие, могут балду гонять, а мы - люди трудовые...
Поняв, что полковника совсем замучил "сушняк", Виктор Палыч не погнушался
лично поднести Ващанову большой фужер "Хванчкары" - других вин Антибиотик
почти не признавал, он, вообще, был достаточно консервативен в некоторых
своих бытовых привычках. Геннадий Петрович принял напиток с благодарностью
и в один присест, с легким пристоном, отправил его в усталый организм.
Виктор Палыч с неудовольствием отметил характерную тряскость рук Ващанова,
однако вслух ничего не сказал. Геннадий же Петрович, усвоив живительную
красную влагу, как-то порозовел, ожил, вроде как помолодел даже:
- Спасибо вам, Виктор Палыч, спасибо!.. Теперь бы еще до генеральской
звезды дожить - и можно считать, что жизнь состоялась!
Нет, все-таки волшебное какое-то вино водилось в запасах у старика. Ващанов
и сам не понял, как вдруг вырвалось у него заветное и сокровенное - свою
мечту о генеральстве он тщательно скрывал от всех...
Антибиотик хмыкнул ласково, без тени издевки:
- Будет тебе и генеральство, Гена, никуда не уйдет. Все ведь в наших руках.
Давай-ка, садись да прими еще бокальчик - выпьем за дружбу и наше
благополучие! Так сказать, за то, чтобы у нас все было, а нам за это ничего
не было...
Геннадия Петровича уговаривать не пришлось - он с наслаждением опустился в
уютное кресло, хлобыстнул еще фужер "Хванчкары". Антибиотик же сделал всего
лишь один глоток из своего бокала и, также присев за стол, заговорил
задушевным тоном:
- Смешная штука - жизнь, Гена! Как в ней мало мудрых людей встретить
можно... Слепы люди, и прозревать ведь не хотят, упорствуют"! Вот, взять, к
примеру, хоть твою "контору" - сколько кричат: оргпреступность,
оргпреступность! А ведь ежели к вопросу с умом подойти, так и что страшного
в этой организованности? Когда люди организовываются, они ведь от
беспредела лютого уходят, от крови ненужной... Плохо ли, когда авторитеты
за молодежью приглядывают? Ну, молодым-то, понятное дело, хочется воли
побольше - поскакать, подурковать,- как ее, молодежь эту, без пригляда
оставить? Кто их править будет? Нас, стариков, не так ведь много и
осталось... И мы ведь даже и милиции готовы помогать - там, где она сама не
справляется. Выгода-то может обоюдной быть! Даже при большевичках это
понимали. Вот у меня, скажем, был при Романове еще заводик - джинсы
клепал... Подпольно, правда, в открытую-то ведь коммуняки работать не
давали. Ну, да не в этом суть - даже тогда люди с людьми договаривались...
И всем хорошо было: трудящимся, которые джинсы получали, милиции - тем, кто
там поумнее был, да и "братве" работа находилась... Сейчас, конечно,
времена другие - все сложнее стало. Скурвился народ. Совсем страх и совесть
люди потеряли, каждый норовит откусить шматок помясистее и того, баклан, не
понимает, что откусить - не самое главное... Главное - это, чтобы организму
впрок пошло, чтобы не высралось потом откушенное дристней кровавой. Порядок
нужен, порядок... В государстве - свой, у нас - свой. А кто у нас против
порядка буром попрет, так мы тех сами отдадим...
Ващанов слушал разглагольствования Виктора Палыча в пол-уха (хотя и с
выражением озабоченного внимания на лице) - все эти "проповеди" были для
него не новы. Старик редко переходил к делу сразу - любил Антибиотик перед
основным вопросом "увертюрку" закатить - на общие, так сказать, темы. И чем
сложнее был конкретный вопрос, тем дольше приходилось слушать "увертюру".
- Мне вот что в тебе нравится, Гена,- продолжил между тем Виктор Палыч,
осторожно поглаживая пальцами тонкую ножку хрустального Фужера с недопитым
вином.- Ты умеешь мыслить перспективно. О людях думаешь. Слышал я, ты у
себя в ОРБ Володеньку Колбасова поддержал, на руководящую работу выдвинул?
Ващанов давно уже не удивлялся тому, что старик отлично владел "кадровой"
информацией, поэтому при упоминании фамилии Колбасова лишь улыбнулся чуть
смущенно:
- Да, Вова теперь заместителем начальника отдела стал. Парню расти нужно -
задатки-то у него большие.
Виктор Палыч подтверждающе кивнул:
- Слышал, слышал, способный юноша, серьезный... Я ведь вот еще что хотел
тебе сказать - перспективным ребятам нужно обязательно давать
подзаработать... Знаешь, как писатель Достоевский сказал? Бедность, мол, не
порок, но нищета, нищета - это порок, господа! А я тебе так скажу, что и в
бедности ничего хорошего нет. Бедность - она людей развращает, а нищета -
вообще убивает... Люди должны жить достойно. Только манны с неба ждать не
стоит - зарабатывать надо! А человек, который об копейке думает, который
достойно жить хочет - он и другим жить мешать не будет... Прав я, Генуля?
- Конечно, Виктор Палыч,- встрепенулся в кресле Ващанов, отчаянно тараща
глаза, так и норовившие закрыться после "Хванчкары" под убаюкивающий голос
Антибиотика.
- Работника уважать надо, чем бы он конкретно ни занимался. Работой
испачкаться нельзя, если она людям на пользу... Кстати, возьми себе на
заметочку паренька одного интересного - вашего же, милицейского. Есть у вас
в "спецуре" такой Володя Пискунов - перспективный хлопчик, вырос уже...
Хватит ему уже с Вадиком-Пучиком в "Пуле" ["Пуля" - гостиница "Пулковская"]
блядюшек строить... Володя с Вадиком, кстати сказать, очень разумно бизнес
с блядскими хатами построили - и нам доход, и трудящемуся человеку
опять-таки облегчение. Это ж только дураки и чистоплюи думают, что
пиздюшатинкой-то легко торговать! Ты возьми, да попробуй! А Пискунов этот -
он дело делать умеет... Ты приглядись к пареньку - может, и имело бы смысл
его к себе в ОРБ взять?
Ващанов кивнул деловито, поняв, что "увертюры" кончились и начинается
"конкретика". Впрочем, он был уверен, что какой-то там Володя Пискунов -
даже если он и в самом деле толковый сутенер - не того масштаба фигура,
чтобы из-за него старик стал выдергивать на встречу первого заместителя
начальника РУОПа. Значит, у Антибиотика есть еще что-то в загашнике. Тем не
менее, Геннадий Петрович пообещал вопрос с Пискуновым "решить":
- Сделаем, Виктор Палыч, помогу парню. Человека с вашей рекомендацией - его
беречь надо!
- Спасибо, Генуля, спасибо дорогой,- казалось, еще немного и Антибиотик
просто прослезится от умиления.
Однако лицо Виктора Палыча внезапно стало строгим - Ващанов понял, что
следующая проблема будет несколько посерьезнее, и не ошибся. Правда,
Антибиотик с истинно иезуитской изощренностью опять начал с "ложечки меда":
- Отдохнуть бы тебе, Генуля! Не бережешь ты себя совсем. И не хотел
говорить, да уж скажу все-таки - ты бы как-то поосторожнее с зеленым-то
змием! Не родился еще такой богатырь на земле, который бы его, змия этого,
одолеть сумел... Ты мужик самостоятельный, полковник как-никак, кто тебе
еще такое в глаза скажет? Побереги здоровье, Гена. Я понимаю, ты устал,
нервы вымотались... Думаю, нужно тебе передых дать, не дергать совсем -
чтоб и у тебя душа не болела...
Геннадий Петрович напрягся, умудрившись одновременно обрадоваться и
испугаться - с одной стороны, конечно, неплохо хоть несколько месяцев
пожить спокойно, без бремени "просьбишек" Виктора Палыча, а с другой...
Ващанов очень хорошо себе представлял, что такое "вынужденная консервация
агента", и в каких именно ситуациях на нее идут. У полковника явственно
забурчало в животе, и он спросил, облизнув враз пересохшие губы:
- А что, есть какие-то основания?..
Антибиотик в ответ улыбнулся успокаивающе, руку на предплечье Геннадию
Петровичу положил:
- Ну, что ты, Гена, тех оснований, о которых ты подумал - нет... Да и
откуда бы им взяться? А взялись бы - так я бы знал. Нет, дорогой мой,
основание одно - чтобы ты здоровье поправил, нервы подуспокоил. Ты же мне
нужен энергичным и собранным. Год прошедший всем тяжело достался, чего уж
там... Один Барон, покойник - пусть земля ему, грешнику, пухом будет,-
сколько подлянок накидал с этим журналистом, как его...
- Серегиным,- подсказал Ващанов, и Виктор Палыч кивнул:
- Да-да, с Серегиным этим... Фартовый пацанчик оказался, небось не знает,
сколь мало тогда его голова дурная стоила... [События, о которых вспоминает
Антибиотик, описываются в романе "Журналист-2"]. Как он, кстати?
- Контролируем,- поспешно сказал Геннадий Петрович.
- Контролируете, значит? - усмехнулся старик.- Ну-ну... То-то мне недавно
зачитывали - опять он какие-то ужасти про организованную преступность эту в
газетенке своей сраной тиснул... Не с твоих ли слов, Генуля?
- Нет, конечно,- передернул плечами полковник.- Это его Никитка Кудасов с
толку сбивает, мне сигналили...
- Кудасов, говоришь? - Антибиотик скривился, будто лимонную корку зажевал,
вылез из-за стола и начал расхаживать по кабинету взад-вперед.- Кровосос
этот твой Никитка, просто упырек какой-то. Сколь кровушки-то у меня, у
старика, попил. Угомонить бы его надо, Генуля... В рамки взять.
Беспредельничает ведь он, а это грех.
Ващанов кашлянул искательно и даже чуть привстал с кресла, даже не
привстал, а "обозначил привставание".
- Я понял, Виктор Палыч. Я ему уже сегодня пропиздон устроил, чтоб думал в
следующий раз...
- За что же, Генуля, ты его на "правилку" выдернул? - старик остановился и
с интересом посмотрел полковнику в глаза.
Ващанов сморгнул:
- Так ведь... За статью эту как раз серегинскую, чтобы впредь...
- Да хуй с ней, со статьей! - гаркнул вдруг неожиданно Виктор Палыч и аж
ощерился.- Пусть они там, что хотят, то и пишут, кто эти статьи ебучие
читает! Пар пердячий выпускают - и ладно! При чем тут статья - ей
подтереться и забыть! С Мухой нам что-то решать надо! А он ведь за Никиткой
твоим числится! Я же тебе говорил в прошлый раз - нужен мне Муха, край, как
нужен! У меня дело без него стоит, работа! А ты мне про какую-то статью...
Есть по Мухе какие-нибудь результаты?
Геннадий Петрович взопрел, подобрал животик и сполз на самый краешек
кресла. Вот как чувствовал он, что разговор о Мухине пойдет - старик
действительно еще в прошлый раз говорил...
Ващанов засопел и, запинаясь, забубнил виновато:
- На Мухине сто сорок восьмая... Виктор Палыч, я ведь все-таки не господь
бог. Следователь...
- При чем тут следователь? - перебил его взмахом руки Антибиотик.- Не еби
мне мозги, Генуля, не советую! "Следак" - не твоя забота, мы с ним уж решим
как-нибудь... Уже, считай, решили... В Никитку твоего все упирается! Таких,
как он, чурбанчиков, обтесывать надо...
На Ващанова было жалко смотреть - у него даже капельки пота на носу
выступили.
- Но я...- бормотнул Геннадий Петрович.- Я не могу надавливать. Там
состав... У Кудасова хорошие связи в Москве... Я не могу... Кудасов
упрется, как танк - пойдет большой шум.
Виктор Палыч посмотрел на Ващанова сверху вниз, цыкнул зубом с
демонстративным сожалением:
- Плохо, что не можешь... До полковника дорос, а своих людей к порядку не
приучил... Ладно, Гена, слушай сюда. Я тебя и не прошу, чтобы ты на этого
малахольного давил.
Антибиотик ухмыльнулся и сунул руки в карманы брюк. Ващанов недоуменно
потряс головой - осторожно, будто расплескать в ней что-то боялся:
- Так... Но я... Я тогда не понимаю...
- То-то и оно, что не понимаешь,- воздел вверх указательный палец Виктор
Палыч.- Господи, ведь все самому, все мне, старику, решать приходится.
Помру вот - что делать-то будете? Пропадете ведь, сгинете в блуднях своих...
Геннадий Петрович открыл было рот, но Антибиотик махнул рукой:
- Ты, Генуля, запомни - людишки, они ведь, как бомбы, каждая взорваться
может и у каждой можно запал вытащить. И будет тогда уже не бомба, а говна
кусок... Человек рожден в грехе, а зачат в блуде! И всю жизнь он грешит -
один больше, другой меньше, не суть... Стало быть, к каждому можно ключик
подобрать... Вот и Кудасов твой, "Директор" этот... Думаю, он посговорчивее
будет,- касаемо Мухи. Завтра уже у него может мнение перемениться.
Соображаешь?
Соображал Геннадий Петрович с трудом - у него аж дух захватило. Неужели
старик нашел крюк на Кудасова? Невероятно... Но Палыч ведь никогда ничего
просто так не говорит...
- Но,- воспользовавшись паузой, заговорил Геннадий Петрович,- если
Кудасов... Тогда, конечно, другое дело. А зачем тогда мне...
- А тебе, Генуля, поддержать его надо будет! - наклонился к полковнику
Виктор Палыч.- Смекаешь?
- Нет,- честно ответил Ващанов, и старик даже сплюнул с досады:
- Тьфу ты, Господи, грехи наши... Завязывай с бухлом, Гена, совсем мозги
пропьешь. Паренек этот - Никитушка наш дубиноголовый - он завтра весь в
сомнениях будет... Тяжело сраку под фуфел в первый раз-то подставлять. И
вот тут ты, как старший товарищ, как руководитель, должен будешь его
понять. Понять и помочь - участием и советом... Скажешь, что по Мухе этому
- тебя и так уже депутаты звонками замудохали, что бизнесмены
ходатайствуют, короче, наметешь пурги... Чтоб ему, Никитке, полегче было.
Чтоб он душу свою не терзал сомнениями... Только сделать это нужно будет
деликатно и ласково, чтобы он, падла, не стреманулся. Невзначай так
поинтересуешься у него - что, мол, там с Мухой? А если он, к примеру,
скажет, что дело валится, что Севу нашего выпускать придется, что открылись
новые обстоятельства - вот тут ты его и утешишь. Объяснишь в доступной
форме, что когда бабу с воза скидывают - кобыле легче становится. Скажешь,
что от Мухи этого все равно ничего, кроме неприятностей, не было бы -
дескать, там уже и адвокаты лучшие заряжены были, и депутатские запросы
писались, и дуроебов этих - журналистов наших - уже
напидорили-настропалили, ждали свистка в низком старте... Плохо, мол, что
бандиты от ответственности уходят, но мы еще наловим... Что-нибудь в этом
роде. Короче, хорош пустое гонять - найдешь, что сказать, не мне тебя
учить... Уяснил теперь?
- Уяснил,- кивнул Геннадий Петрович.- А Кудасов... Он... Он точно?
Виктор Палыч осклабился по-волчьи, глаза сузил - Ващанов даже отшатнулся
малость от него.
- Точно, Генуля, даже папа маме иной раз засадить не может - целит в
лохматенькую, а попадает в очко... Доживем до завтра, поглядим на
расклад... Что мы трем?
Ващанову очень хотелось спросить Антибиотика на чем же, собственно,
"накололи" Никиту Кудасова, но, поглядев еще раз на лицо старика, полковник
почел за лучшее никаких вопросов не задавать... Нехорошее было лицо у
Виктора Палыча, страшное, несмотря на улыбочку.
С минуту Антибиотик молчал, думал о чем-то своем, губой подергивая...
Геннадий Петрович даже дышать постарался пореже. Наконец, Виктор Палыч
вздохнул, посмотрел на полковника ласково и махнул рукой - в знак того, что
аудиенция окончена:
- Ты езжай, Гена, поспи... Не бухай только сегодня больше. Завтра тебе
всяко свежая голова понадобится.
Геннадий Петрович торопливо вскочил, попрощался и пулей выскочил из
кабинета...
Кудасов добрался до гостиницы "Ленинград" быстро - повезло с троллейбусом,
перевезшим его через Литейный мост, а там до отеля - рукой подать было.
Швейцар из отставников, отворив перед Никитой Никитичем дверь, даже не
дернулся задать какой-нибудь вопрос, типа: "Вы к кому, гражданин?" -
гостиничные швейцары, они физиономисты и психологи, ментов и бандитов
распознают сразу, словно флюиды какие-то особенные ловят.
Пока лифт плавно вез Кудасова на второй этаж, Никиту бросило в жар - на
улице-то было уже прохладно и слякотно, а в отеле топили неплохо.
Многомудрая дежурная по этажу, мазнув взглядом по Никите Никитичу,
демонстративно отвернулась - зачем разглядывать серьезного человека,
нетактично это...
Кудасов остановился перед дверью в двести семьдесят второй номер, перевел
дыхание, запоздало вспомнил, что хотел было за цветами заскочить на
Финляндский вокзал, но пока ехал в троллейбусе - про букет забыл... Грипп
это все, голова с него совсем какая-то дырявая стала, и сердце колотится,
как после бега...
Даша открыла сразу после его стука - будто ждала за дверью. Никита Никитич
протиснулся в номер, обнял ее молча - она тоже, не сказав ни слова,
закинула руки ему на шею, зажмурилась, отыскала своим ртом его сухие,
запекшиеся губы... Поцелуй был долгим и крепким - они, казалось, боялись
оторваться друг от друга... Кудасов почувствовал привкус алкоголя - судя по
всему, Даша успела принять изрядно. Еще во время их последней встречи (это
было в марте, в Москве) он заметил, что она налегала на коньячок несколько
больше, чем нужно было бы - но говорить ей ничего не стал. Даша, в конце
концов, взрослый человек, свободный, Никите не подчиненный, чтобы слушать
его морали о вреде пьянства...
Она наконец вырвалась из его рук, тяжело дыша, отступила на шаг,
прищурилась:
- Дай хоть посмотрю на тебя, товарищ сыщик.
Кудасов улыбнулся, снял с себя куртку, скинул с плеч кобуру со "стечкиным",
шагнул в комнату:
- Какими судьбами, Даша? Почему не предупредила - я бы встретил...
Даша махнула рукой:
- Ты человек занятой, чего тебя дергать... Много бандитов наловил?
Никита пожал плечами:
- Хватает...
Он не отрывал от нее глаз. на Даше был только тоненький халатик, под
которым, как он успел почувствовать, другие детали туалета отсутствовали.
Она опустила глаза, нервно взяла со столика пачку "Мальборо", закурила,
щелкнув дорогой тяжелой зажигалкой, однако после первой же затяжки вдруг
сломала сигарету в пепельнице и решительно шагнула к Никите... Свитер и
рубашку она с него просто сорвала, застонала глухо, прижалась губами к
груди:
- Какой ты горячий... Никита...
Она и сама вся горела под своим халатиком-пеньюаром, но Кудасов
почувствовал, как по ее спине волнами проходит дрожь... Они молча упали на
постель и забылись друг в друге...
Когда к ним вновь вернулась способность думать и говорить, Даша, даже не
подумав прикрыться, вывернулась из-под его руки, встала, шагнула к столу. В
полумраке комнаты ее тело казалось мраморно-белым, окруженным каким-то
ореолом... Или это просто круги плыли в глазах Кудасова, который не мог
даже оторвать голову от подушки? Звякнуло стекло, Даша, не оборачиваясь,
спросила:
- Коньяку выпьешь?
Никита вздохнул:
- Спасибо... Если выпью - боюсь, засну же...
Даша резко обернулась со стаканом в руке:
- Ну, так поспал бы немного... У тебя совсем замученный вид. Я бы твой сон
постерегла...
Кудасов молча закусил губу, почувствовав, как вдруг ворохнулось в груди
сердце... Что он мог ей ответить?
Она медленно выпила коньяк, взяла было пачку сигарет, но тут же бросила ее,
села к нему на кровать, наклонилась, начала кончиками пальцев поглаживать
его лицо, словно стараясь согнать, стереть с него морщины:
- Заездил ты себя совсем, Никита... Ты же молодой еще...
Он закрыл глаза, чувствуя ее пальцы подрагивавшими веками.
- Дашка... Как ты вовремя приехала, ты просто не представляешь, как ты
вовремя...
Даша положила голову ему на грудь, и Никита зарылся носом в пушистые,
пахнущие какими-то цветами волосы. Снова сдавило сердце, потому что он
подумал о безжалостно летящих минутах... И еще он понял, что совсем не
хочет идти домой, не хочет отрываться от Дашиных волос... Эта женщина была
ему больше, чем просто любовницей, она была ему родной - потому что только
родной человек может без слов унять боль в душе - одними лишь
прикосновениями... Они никогда не говорили о любви и не баловали друг друга
нежными словами. Иногда ведь можно все сказать и без слов...
Кудасов вдруг совершенно отчетливо понял, что за все шесть с половиной лет,
прошедших с их первой ночи, он чувствовал себя счастливым только тогда,
когда Даша была рядом... Пусть кто как хочет это называет - наваждением
любовью, страстью... Какая разница?
"А если все-таки развестись? Так, по крайней мере, было бы честнее...
Татьяна... Все равно ведь,- мучаемся оба, делаем вид, что все нормально...
Димка... Он вырастет - поймет... Должен понять... Почему я, как вор, должен
встречаться со своей женщиной украдкой? Почему я должен делить ее с
кем-то... Даша... А вдруг она не согласится? Она никогда даже не заводила
разговор о том, чтобы... Но ведь это я ничего не предлагал..."
Никита Никитич впервые так безжалостно честно говорил сам с собой на
"личную" тему. До этого вечера он старался "закрываться", уходил от
вопросов, которые бередили ему душу.
Кудасов глубоко вздохнул, как перед нырком, кашлянул, спросил сдавленно:
- Даша?
- Что, товарищ? - еле слышно отозвалась она, не отрывая голову от его груди.
- Даша, я... Понимаешь... Ты... Я хотел тебе сказать...- Никита запнулся,
потом с некоторым внутренним облегчением ухватился за нейтральный вопрос: -
Ты надолго приехала?
Она вдруг как-то напряглась, потом неохотно подняла голову, села, откинула
волосы с лица:
- Не знаю. Это не совсем от меня зависит...
Даша дотянулась до столика, вытащила сигарету из пачки, закурила.
- А от кого это зависит? Я могу как-то поспособствовать?
Она ответила не сразу - через две сигаретные затяжки:
- Ты... Не знаю. Можешь, наверное... Но вот захочешь ли...
Он рывком сел:
- Дашка! Да ты что? Я... Дашенька... Я для тебя... Расскажи, что за
проблемы?
Она старательно затушила окурок в пепельнице, потом обернулась к нему,
посмотрела в глаза:
- Я когда-нибудь тебя просила о чем-то?
- Нет,- покачал головой Кудасов, начиная ощущать какое-то странное
напряжение, некое смутное, непонятно от чего возникшее беспокойство,- Да
что случилось-то, Даша?
- Случилось?..- она передернула плечами, словно стряхивая озноб, еле слышно
вздохнула.- Случилось... Ты же помнишь, из театра я ушла в девяносто
первом... Тогда у нас кино еще снимали, предложений было море, только
успевала отказываться... Выбирала те роли, которые действительно нравились,
которые хотелось сыграть... Потом все очень быстро стало меняться. У новой
власти денег на кино не оказалось, все посыпалось... Начатые проекты
замораживались, новые не запускались... Снимающих режиссеров остались
единицы, они выгребали бюджетные деньги из Госкино подчистую, но даже и им
не хватало... За роли стали драться... Я сначала еще на что-то надеялась,
думала, что так долго продолжаться не может, что там, наверху, опомнятся...
Но кинематограф умирал. Я - актриса, товарищ. Я должна играть, сниматься...
Этот процесс должен быть непрерывным, иначе теряются форма, квалификация...
Понимаешь?
Никита молча кивнул. Она снова взяла сигарету, начала вертеть ее, не
зажигая, между пальцев:
- Последние съемки у меня были зимой... какой-то дебильный боевик со
стрельбой. Пять постельных сцен и два изнасилования... Фильм я, кстати, так
и не увидела... Потом были только пробы и "смотрины". Даже самым маститым
стало тяжело... А предприниматели и бизнесмены деньги вкладывать в кино не
хотят - так, если только какой-нибудь "кошелек" блажь свою потешить хочет,
если надо ему любовницу в "актрисы" вывести... Их понять можно - прокат в
стране умер, "отбить" вложенное в фильм трудно. Трудно и долго... А
выкидывать деньги на ветер - они еще не настолько "наелись" ими... Получить
роль теперь - большая удача. Получить хорошую роль - счастье...
Она замолчала, потом решительно встала - Кудасов услышал, как забулькал
коньяк, переливаясь из бутылки в стакан. Выпив, Даша заговорила громче, ее
голос зазвучал резче, а исходившее от нее напряжение концентрировалось все
больше и больше:
- Я уже на счастье не надеялась... Еще немного - и я, наверное, согласилась
бы даже на порнуху... Если бы кто-нибудь предложил. И тут звонок. Отсюда,
из Питера. От настоящего режиссера, от мастера... Вечером принесли
сценарий. Мне казалось, что я просто сплю, потому что о такой работе можно
было только мечтать. Я все бросила - хотя, что мне было бросать - и
приехала сюда...
Даша умолкла, молчал и Никита, понимая, что главное еще не сказано... Он
ждал и чувствовал, что это "главное" будет очень плохим, потому что не
делятся люди радостными новостями таким голосом, каким говорила Даша.
Пауза затягивалась. Наконец, она вздохнула глубоко (совсем как Никита
несколько минут назад) и выпалила:
- Проект можно было бы запустить очень быстро - в течение месяца. Но...
- Что "но"? - не выдержал Кудасов.
Даша усмехнулась:
- Но бизнесмен, который согласен полностью профинансировать работу - сидит
в тюрьме. А без него деньги двинуться не могут. Без него этот проект не
запустится...
Кудасова бросило в жар. Он сморщился, как от боли, и спросил ржавым
голосом, заранее уже догадываясь об ответе, но все-таки еще надеялся на
что-то:
- Кто? Кто этот бизнесмен? Как его зовут?
- Мухин... Всеволод Петрович Мухин...
Хоть и предполагал Никита, что она назовет именно это имя, а все равно,
показалось, будто кто-то его в под дых ударил - дыхание перехватило, перед
глазами круги разноцветные поплыли... Кудасов закусил губу и закрыл глаза.
В случайное совпадение он, разумеется, не поверил.
"Грамотно... Грамотно они меня все-таки достали... Оперативно работают,
сволочи... И ведь не подкопаешься - все чисто, все легально. Добрый
бизнесмен Муха хотел делать хороший фильм, а его злые дяди в цугундер
запихали... И любимая женщина не может получить роль, которая, возможно,
была бы лучшей в ее жизни. Грамотно... Поспособствуешь, чтобы меценат Муха
на подписку вышел - ну, подбросишь "следаку" кое-какие "новые факты",
скажем - и у Дашки сложится ее "счастье"... А нет - извиняйте, бананов
нема... И все чисто - даже на взятку такой расклад не потянет. Ловко... Как
же они вышли-то на нее?..
Безруков мог сдать - он уже год, как в частной охране... Эх, Даша, Даша:
"Никому не скажу, никто не узнает". Ее-то, судя по всему, "разводили"
втемную... Она, наверное, даже представления не имеет, кто такой на самом
деле этот добрый бизнесмен Мухин. А об Антибиотике и слыхом не слыхивала...
Ее, скорее всего, даже не просили ни о чем, просто обрисовали ситуацию...
Может быть, этот самый ее "настоящий мастер-режиссер" и обрисовал."
- Грамотно...
- Что? - Даша поднялась к нему.- Что грамотно?
- Ничего,- Никита попытался улыбнуться и не смог. Его снова зазнобило, хотя
в номере было тепло, даже жарковато. А еще ему вдруг мучительно захотелось
курить - этих позывов он не ощущал уже несколько лет.
- Даша...- его голос сорвался на хрип, и Кудасову пришлось откашляться,-
Даша... Этот бизнесмен Мухин - он на самом деле бандит, известный всему
городу бандит по кличке Муха... Тебе сказали, что я имею отношение к его
посадке?
Она молчала, будто не слышала вопроса. Кудасов кивнул сам себе и заговорил
дальше, не замечая, что повышает тон, постепенно заводясь:
- Да, я его посадил! За ним такое... Я его упаковал еще в сентябре... И
пообещал ему, что сидеть он будет. Ты, как я понимаю, в сентябре еще слыхом
не слыхивала ни про какой-то фильм, ни про какой-то сценарий...
- Сценарий не какой-то,- перебила его Даша.- Сценарий очень хороший. И
написан он был еще около полугода назад...
- Неважно,- махнул рукой Никита, но она упрямо мотнула головой.
- Это для тебя неважно. А для меня важно...
- Даша,- Кудасов уже почти кричал,- пойми ты! Тебя сейчас просто
используют! Используют бандиты, которые всю эту канитель с фильмом
придумали специально, чтобы Муху из "хаты" вытащить! Они все очень четко
психологически высчитали...
- Я читала об этом,- перебила его Даша.- Читала, что люди, долгое время
занимающиеся работой, как у тебя, начинают всюду видеть заговоры,
хитроумные интриги. Алекс...- она осеклась на имени, но тут же продолжила:
- Наш режиссер - он что, по-твоему, тоже мафиози? Он всю жизнь только тем и
занимался, что фильмы делал. Хорошие фильмы! Их вся страна смотрит. А на
последние два деньги давал Всеволод Мухин, которого ты называешь бандитом!
Так что ничего они специально с фильмом не придумывали, он
кинематографистам давно помогает...
- Это ни о чем не говорит! Ты не понимаешь! Они и на детские дома жертвуют,
и на церкви... Да только это ничего не меняет - деньги-то все равно
грязные, не просто грязные, кровавые денежки... Не бывает у бандитов чистых
денег!
- Не бывает? - она тоже повысила голос.- А деньги вообще не бывают чистыми!
Ты думаешь, что в ментовке работаешь, от государства зарплату получаешь,
взяток не берешь - значит твои деньги чистые? Крови на них нет? А то, что
это государство, которому ты служишь, Белый Дом расстреляло, со своим же
законно избранным парламентом - это как? Пол-Москвы кровью залили... То,
что это государство все счета в Сбербанке заморозило, стариков-пенсионеров
в нищих превратило - это, конечно, не бандитизм и не воровство?! Очнись,
Никита! Посмотри на рожи тех, кто в нашем правительстве сидит, посмотри,
как они жрут-пьют, во что одеты, на чем ездят и куда! Но на них ты не
гавкнешь, не ведено!
Она стояла посреди номера абсолютно голой, чуть расставив длинные ноги, с
пустым стаканом в руке. Самая прекрасная, самая желанная женщина на свете...
Кудасов с усилием сглотнул - у него начало саднить горло... Грипп, это все
грипп этот не проходит...
- Я занимаюсь своим конкретным делом,- устало сказал Никита.- Я за всю
Россию страдать не умею, хотя и вижу прекрасно все, о чем ты говоришь... Я
работаю против конкретных преступников и делаю свое дело, как могу... И
если я смог поймать вора и бандита - то он должен сидеть в тюрьме! Или что
- по-твоему, если я все равно всех, кого надо бы, не пересажаю, значит и
никого сажать не надо? Чего, мол, нашу мелочь питерскую душить, если в
Москве на самом верху такое творится? Так, что ли?
- Не надо передергивать,- у Даши поникли плечи.- Я так не говорила.
Просто... Знаешь, везде в мире капиталы сколачивались одинаково. Нельзя же
теперь на каждого богатого смотреть, как на сволочь... Ты говоришь, они на
церкви и детские дома дают - а по-твоему, лучше, если церкви останутся
разрушенными, а в детских домах ребятишки будут по очереди зимние ботинки
носить? Этот Мухин... Я его не знаю... Но что, от того, что он останется в
тюрьме - кому-то лучше будет? Лучше, если хороший фильм не выйдет, актеры и
вся съемочная группа будут как и раньше - лапы сосать? Лучше, если наши
люди по-прежнему будут эти кретинские американские боевики смотреть да
сериалы про мексиканских дебилов?
- Если Муха останется в тюрьме,- Никита сжал челюсти, катнул желваками к
скулам,- если он на зону уйдет - будет не лучше. Будет справедливо. Честно
будет, понимаешь?
Она ничего не ответила, опустилась обессилено в кресло у столика, длинные
русые пряди закрыли ее глаза. И такая обреченная безнадежность была во всей
ее фигуре, что Кудасову захотелось завыть в голос. Он растер рукой горло и
сказал шепотом:
- Даша, Дашенька, ты даже не понимаешь, о чем просишь...
Она резко вскинула голову, огромные глазищи блеснули в полумраке:
- Я у тебя ничего не прошу! Не просила и не прошу. И просить не буду, не
волнуйся! Ты поинтересовался моими проблемами - я тебе рассказала. Надеюсь,
любопытство твое удовлетворено? Можно проходить мимо, товарищ. Каждый
умирает в одиночку. Свои проблемы я буду решать сама! Мужики, которые берут
на себя беды своих женщин - всегда в России были редкостью. У нас только
бабы должны мужиков понимать и жалеть - сочувствовать им, советовать
что-то, стрессы снимать... Бандиты и воры, говоришь? Да их хотя бы за то
уважать можно, что они своих жен и любовниц из нищеты выдернули, что детей
своих куском хлеба обеспечили...
- Отняв его у других детей,- закончил за нее Никита. Он вылез из постели и,
покачиваясь от внезапно навалившейся слабости, шагнул к ней: - Даша,
Дашенька моя... Проблемы ведь по-разному решить можно...
- О, да! - она с силой оттолкнула его руку,- Кстати, я не ваша, товарищ.
Так что - не забивайте себе голову! Бесплатные добрые советы мне не нужны,
я их сама кому угодно дать могу... Мою проблему можно решить изменением
подхода к ней, ты хотел сказать? Правильно, товарищ! Можно
переквалифицироваться из актрис в продавщицы... А можно банкирчика побогаче
трахнуть, отсосать у него на каком-нибудь приеме, пока меня еще на них
приглашают... Пожалуй, второй вариант поинтереснее будет, как считаете,
товарищ?
- Даша... Дашенька... Ну, что ты говоришь, я же...- Кудасов попытался ее
обнять, но она вывернулась, выскочив из кресла, и выставила вперед руки:
- Не трогай меня, Никита! Не прикасайся!
Он замер. В полутемном гостиничном номере стояли напротив друг друга
красивая женщина и здоровый, сильный мужик, а между ними, невидимая глазу,
все шире и шире расползалась бездонная пропасть, из которой несло холодом,
отчаянием и болью...
Даша быстро подняла с пола свой халатик, надела его, плотно запахнув.
- Уходи, Никита...
- Даша!
- Ну, что Даша? - Кудасову показалось, что она то ли застонала, то ли
всхлипнула.- Что Даша? Я уже тридцать один год - Даша... Бабий век
короткий, Никита... А я еще и актриса, я работать хочу. Я не могу ждать,
пока в стране все наладится и мне по старой памяти будут предлагать
характерные роли молодящихся тещ и умудренных жизнью свекровей...
Она вздохнула, посмотрела Кудасову прямо в глаза:
- Я все понимаю, все... Ты не можешь иначе, и тебя не в чем винить... Я-то
за свое, за шкурное радею, а ты - за глобальные нетленные ценности, за
честность и справедливость... Ты настоящий мент, Никита. Возможно - если бы
я наблюдала весь наш разговор со стороны,- то я бы даже восхитилась тобой,
несгибаемый товарищ... Взял и ради долга и чести через собственную бабу
перешагнул вместе с ее дурацкой мечтой и надеждой... Только, к сожалению, я
сегодня не в роли зрительницы оказалась, а в роли той, через которую
переступили. А женщина - запомни это, Никита,- когда через нее
перешагивают, она в последнюю очередь способна оценить красоту мотивов,
двигавших переступившим ее мужиком... Уходи. Я ненавижу себя за этот
разговор. Я никогда не чувствовала себя такой дрянью. Я никогда не смогу
простить тебе этого... Уходи. Иди к своей жене. Я ее никогда не видела, но
мне почему-то кажется, что она-то никогда не предаст тебя...
Одевался он, как в бреду - натягивая брюки, даже запутался в них и чуть не
упал. Даша молча ждала, отвернувшись от него и массируя виски пальцами.
Кудасову было так плохо, что он прокусил нижнюю губу до крови, даже не
почувствовав боли. Его грызла изнутри боль намного страшнее физической -
такая, от которой хотелось закричать... Но он ушел из номера молча.
Утром Никита Никитич даже удивился тому, что умудрился пережить эту самую
долгую в его жизни ночь. Он не смог забыться сном ни на минуту, а хуже
всего было то, что рядом лежала Татьяна. Кудасов знал, что она тоже не спит
- так они и пролежали всю ночь молча, боясь пошевелиться. Завтракали тоже в
молчании - Никита с трудом запихнул в себя яичницу с бутербродом, залил
чаем плохо прожеванные куски. Где-то он читал, что брак разваливается
тогда, когда супругам нечего сказать друг другу за завтраком... Уходя на
работу, он глянул на Татьяну и понял, что когда за ним закроется дверь -
она заплачет.
В управлении он сумел кое-как сконцентрироваться. На утреннем "сходняке",
который проводил с руководителями отделов полковник Ващанов, майор Кудасов
сидел как обычно - собранным и спокойным. По крайней мере внешне он
выглядел именно так. Когда совещание закончилось и все начали расходиться,
Геннадий Петрович попросил начальника 15-го отдела задержаться. После
нескольких малозначительных и рутинных вопросов (Никита, впрочем, ответил
четко и подробно на каждый), полковник, словно вспомнив о чем-то,
поинтересовался:
- Да, Никита, как там у тебя по Мухе с Ильдаром дела движутся? А то,
понимаешь, замучили меня уже звонками со всех уровней - депутаты, пресса...
То тюлень позвонит, то олень...
Геннадий Петрович был на удивление свеж и не благоухал вчерашним перегаром.
И настроение у него было, судя по всему, хорошее. Кудасов же наоборот,
выглядел так, будто пробухал где-то всю ночь - под покрасневшими глазами
чернота и мешки, углубившиеся морщины на лице... Правда, "выхлоп"
отсутствовал, что несколько удивляло.
- Ты чего, Кудасов, спишь на ходу, что ли? - чуть повысил голос Ващанов.- Я
спрашиваю, как с Мухой и Ильдаром? На суде-то не обосремся, со следствием
вместе?
- Думаю, что нет, Геннадий Петрович. Доказательная база достаточная, плюс
мы еще кое-что подработаем. Я планирую несколько конкретных мероприятий...
Будут сидеть, как суки...
- Да? - Кудасову показалось, что Ващанов посмотрел на него как-то странно,
будто ожидал не такого бодрого ответа.- Ну, смотри, Никита... За эту
парочку адвокаты глотки на суде рвать будут, а облажаться нам сейчас никак
нельзя... Меня и по прошлым-то проколам до сих пор из Москвы долбают. Так
что - сам понимаешь... Тут либо грудь в крестах, либо...
- Все будет в порядке, товарищ полковник,- спокойно ответил Кудасов.- Я
держу это дело на контроле.
- Ну-ну,- улыбнулся Геннадий Петрович.- Дай-то Бог. Слушай, а чего ты
бледный-то такой? Заболел, что ли? Болеть сейчас никак нельзя, сам знаешь,
какая напряженка. Ты, Никита, чесночком, чесночком грипп долби. Ну, и
рюмаху на ночь - для профилактики...
Кудасов криво улыбнулся:
- Все нормально, Геннадий Петрович, уже оклемываюсь... Грипп в этом году
какой-то совсем противный.
- Это да,- охотно поддержал тему Ващанов.- Грипп препаскуднейший, я сам еле
на ногах держусь. Ладно, ступай Никита, работай...
О направленных в прокуратуру на Кудасова и Егунина материалах по поводу
нарушения сроков рассмотрения заявления Гришковца полковник не сказал ни
слова. "Почему он поинтересовался, как обстоят дела с Мухой и Ильдаром
именно сегодня? - думал Кудасов, шагая по коридору к себе в отдел: -
Совпадение?"
Но, с другой стороны, задавать такие вопросы полковник не только имел
полное право - он обязан был их задавать. И все же... Почему именно сегодня?
Никита Никитич открыл дверь в свой кабинет (он напомнил с утра
растревоженный улей), прошел к столу в правом углу от окна, сел, подперев
чугунную голову рукой. Нужно было работать, а перед глазами все время
стояло Дашино лицо...
- Мужики,- сказал Максим Егунин, вешая трубку телефона, по которому он
несколько минут что-то увлеченно обсуждал с неким абонентом,- поржать
хотите? Никита Никитич,- хохму для поднятия тонуса?
Поржать в 15-ом отделе никогда не отказывались, поэтому все
присутствовавшие ожидающе посмотрели на Егунина. Максим кивнул на телефон и
рассмеялся:
- С корешком из "спецуры" сейчас покалякали - у них ночью в гостинице
"Ленинград" ЧП случилось. У них там актриса одна остановилась. Дарья... как
же ее... Тьфу ты, только что же он фамилию называл - из головы выскочила,
склероз утренний - ну, она еще в "Белой стае" играла...
- Знаем, знаем,- заинтересованно загомонили опера.- И что?
Егунин вновь фыркнул:
- Короче, иллюстрация к книжке про жизнь богемы. Эта Даша ночью, в сосиску
пьяная, в одном халатике ночном, поперлась в бар. Ее там сначала не узнали,
не хотели пускать, так она быстренько "построила" всех, матюгами обложила -
короче прорвалась с боем, села, жахнула стаканчик и совсем поплыла. А там
барыги какие-то сидели, они видят - дело такое, девушка, мягко говоря, уже
совсем никакая, да еще, считай, голая - решили они ее снять и оприходовать,
употребить, так сказать, по назначению... Подсели к ней, то да се,
шампусика в нее еще влили - и убалтывают потихонечку... Она сначала вроде
как и не возражала - хохотала, ручки целовать давала, а потом один из тех
барыг - самый торопливый, видать - начал ее за сисечки прихватывать, тем
более, что она их сама же на стол и вывалила. А "дойки" у нее, надо
сказать, просто "мама, не горюй!" Стоят торчком, даже когда она лежит.
- Можно подумать, что ты их сам видел,- хмыкнул внимательно слушавший
Рустам Нурзалиев - полуазербайджанец-полурусский, родители которого
давным-давно осели в Питере.
- Сам не видел, врать не буду,- развел руками Максим,- Но источник из
"спецуры" описал ее хозяйство подробно - посмотреть я бы не отказался...
- Да хрен с тобой, чего бы ты не отказался, что там дальше-то было? -
недовольным гулом поторопили Егунина опера.
Максим кивнул:
- Короче, когда этот "папик" за сиськи ее ухватился - она взяла со стола
бутылку шампанского недопитого и как звезданет ему по тыковке... Но тыковка
крепкая оказалась - бутылка вдребезги, а барыга озверел, засветил девушке с
правой под глаз. Ах ты, говорит, блядь дешевая... А она со стула
кувыркнулась, но тоже не вырубилась - актеры, люди тренированные - встает и
заявляет, что она, мол, блядь не дешевая, а жутко дорогая... И начинает
стаканами со стойки в этих барыг кидаться, с криками типа:
"Суки-падлы-воры-кровососы, жулики поганые, спекулянты недорезанные!"
Короче, ставит весь этот бар, натурально, на уши - кто-то еще (то ли
бандюги, то ли коммерсанты прибандиченные) начинает за нее заступаться.
Пошла свалка, как на Диком Западе в салуне... А эта Даша в самой гуще
кувыркается, участников подзуживает... Короче, когда "спецура" туда
прибежала, она уже в отключке была - кто-то ей под второй глаз фонарь
поставил, а от халатика на ней только левый рукав остался. Корешок мой
вбегает в бар, видит, что такое чудо в углу валяется - ясное дело, он ее не
узнал сразу,- обалдел и спрашивает бармена, что это, мол, за блядь? А она,
видно, на слово "блядь" как-то обостренно реагирует - потому что снова
открывает глаза и говорит ему, что он сам блядь, а она - актриса. И вообще,
что все сволочи и суки - менты, бандиты и барыги. А весь мир - говно...
- Меткое замечание,- сквозь общий смех вставил реплику Саша Соснов.- У меня
один приятель любил в сложных ситуациях такой стишок декламировать: "Все
бабы - бляди, весь мир - бардак, любимый дядя - и тот мудак!"
- Да подожди ты с дядей,- перебил его Вадик Резаков,- Дальше-то что было?
Не тяни, Макс...
- А что дальше? - пожал плечами Егунин.- Кореш мой ее кое-как с пола поднял
и в кабинет поволок - она вырубилась снова, и, кстати, ключ от номера найти
никак не могли. Ну, он ее притащил, значит, в кабинет, сгрузил на диван,
укрыл пледом и всю ночь оберегал чуткий девичий сон - пожалел ее, номер-то,
конечно, можно было и открыть, да вдруг ей плохо бы стало, захлебнулась бы,
или - если посреди ночи прочухалась, могла снова за приключениями куда-то
порулить. Опять же - от барыг тех подальше... Мадемуазель спала, как сурок,
утром глаза с трудом открыла, огляделась, и говорит: "Да... По-моему,
девочка вчера не была паинькой. А вы, собственно, кто, гражданин?"
"Гражданин" ей все тактично объяснил и не удержался - автограф попросил.
Она это все восприняла как должное, кивнула и говорит: "Непременно, дружок,
непременно... Только опохмели меня, ради Бога, и принеси из номера
какую-нибудь одежонку - срам прикрыть. А потом я тебе автограф выпишу..."
Кабинет грохнул хохотом. Рустам Нурзалиев покачал головой укоризненно:
- А с виду - такая девушка-ромашка. Я ее в кино много раз видел... Богема -
она вся такая. Бесятся с жиру, не знают, как себя еще развлечь...
- Да ну! - не согласился с ним Вадик Резаков,- А по-моему, классная девка,
на все веревки отвязанная. С кем не бывает? Чую, близкая она нам по духу.
Ей бы делом настоящим заняться... А, мужики? Вот бы ее к нам в отдел!
Бандюков бы гоняли вместе. Мы ее быстренько обучили бы...
- Это она тебя быстренько бы всему научила,- сквозь смех пробормотал Егунин
и повернулся к Кудасову: - Никита Никитич? Нам актрисы в отделе не нужны?
Или у нас своих "артистов" хватает?
Кудасов издал горлом странный звук, и смешки в комнате постепенно затихли,
потому что шеф 15-го отдела сидел совершенно бледный, с испариной на лбу.
- Что с вами, Никита Никитич? - подскочил к столу Кудасова Вадик Резаков.-
Вам плохо?
- А? - Никита Никитич посмотрел на Резакова как-то странно и помотал
головой.- Нет, все в порядке... Голова что-то разболелась. Это все грипп.
Не проходит никак... От головы ни у кого таблетки нет?
Резаков очень удивился - на его памяти Кудасов в первый раз жаловался на
недомогание да еще и таблетку просил... Нет, с шефом явно что-то странное
творилось - таблетку попросил от головной боли, а сам начал левую сторону
груди рукой растирать... Не зря, видно, говорили по телевизору, что в этом
году грипп с очень плохими осложнениями...
Таблетку растворимого аспирина Кудасову опера сыскали мигом, поднесли
стакан, сгрудились у стола обеспокоенно.
- Никита Никитич,- тревожно спросил Егунин.- Может быть, врача вызвать?
- Да ты что, Максим,- улыбнулся криво Кудасов.- Позориться еще будем. Все
нормально... Да и полегчало мне уже. Так, давайте ребята, делом
займитесь... Максим, ты, кстати, материалы по Боцману подготовил? Давай-ка
их вместе посмотрим, есть там у меня кое-какие особые соображения...
Все облегченно перевели дух - раз Кудасов заговорил в своей обычной манере,
значит ничего страшного. Подумаешь - голову у мужика прихватило...
- Никита Никитич,- Егунин потер нос.- По Боцману у меня почти все готово,
нужно только пару штрихов добавить. Можно, я к вам через часик подойду?
- Можно,- кивнул Кудасов, открывая дверцу собственного сейфа.
Никита Никитич положил перед собой на стол досье Челищева и в который уже
раз - начал перелистывать его. Только строчки почему-то извивались перед
глазами, словно детеныши болотной гадюки...
"Да,- подумал Никита.- Круто они меня достали, до печенок... Судя по всему,
на это и расчет был. Либо я ломаюсь на Дашкином "ходатайстве", либо просто
ломаюсь потом... Удар по нервам, по психике. Если б я, скажем, запил - им
бы совсем хорошо было... Наверняка у них на этот случай для меня еще
какой-нибудь сюрприз заготовлен... А вот хрен вам! Отсосете у пожилого
зайца! Я вам, ребята, радости не доставлю. Я вам доставлю много горя и
глубоких душевных разочарований. Вы у меня за сегодняшнюю ночь трижды
слезами умоетесь... Думаете, достали меня?! Это я вас, сволочей, достану и
наизнанку выверну!!"
На него накатывала волнами хорошая боевая злость, возвращавшая силы,
которых, казалось, не осталось уже вовсе. Так бывает - это знают все, кто
привык в жестоких драках держаться до конца. В драке ведь как - если сбили
тебя с ног, есть два пути. Первый - лежать и, подвывая, жалеть себя, ждать
пока ногами добьют, а второй - сжать зубы, встать и драться дальше, забыв
про отчаяние и боль, вот тогда и откроется второе дыхание, тогда тебя
самого испугаются... В драке самое главное - не число, и даже не умение
(хотя оно, безусловно, важно), в драке самое главное - характер. Побеждает
тот, у кого внутренний стержень крепче. Поэтому в поединке, скажем, между
семнадцатилетним мастером спорта по боксу - тренированным и развитым
физически пацанчиком - и сорокалетним вором, пропитым, прокуренным,
подорвавшим на зонах здоровье, у боксера нет практически никаких шансов.
Вор просто загрызет мальчишку, у которого характер еще только формируется.
Конечно, это в том случае, если вор - настоящий, а не какая-нибудь
мелкоуголовная шпана. Потому что настоящий вор - это всегда характер,
всегда харизма. Другое дело, что харизмы воровские, они за очень редким
исключением - черные... Обладал такой харизмой, безусловно, и Антибиотик...
Кудасов стиснул зубы, тряхнул головой, словно сбрасывая с себя оцепенение.
Строчки в досье перестали прыгать перед глазами, мозг понемногу прочищался,
входил в нормальный рабочий "режим". И почти сразу Кудасов, что называется,
ухватил за хвост ту самую мысль, которая ускользнула от него накануне:
"Так... Если им так нужен Муха - а нужен он им действительно позарез, судя
по масштабам проделанной работы,- то... То без Мухи у Палыча что-то не
срастается, что-то очень важное и серьезное... Челищев считал, что Мухина
собирались "делегировать" в нефтебизнес... Да это даже не так важно, куда
его там хотели двинуть - важно другое... Важна реакция Антибиотика на то,
что ситуация пока не меняется. Какая это будет реакция? Крайне негативная,
естественно. Человек работал-работал, приложил столько сил и средств, а
результата нет. Тут любой озвереет и занервничает... Озвереет и
занервничает, очень хорошо... Почему мы никак до сих пор Палыча приконтрить
не могли? Потому что он опережал нас в мобильности принятия решений, в
маневре, в умении оперативно концентрировать на необходимом направлении
потребные силы и средства... И еще потому, что он практически никогда
ничего не делает сам - только чужими руками... А что мы имеем сейчас? А
сейчас мы имеем озверевшего, выведенного из равновесия Палыча, у которого
наблюдается явный дефицит людей, способных самостоятельно думать, принимать
решения и претворять эти решения в жизнь. Так, так... Озверевший Палыч,
замученный кадровым голодом... Тут есть шанс. Шанс на то, что он в таком
раскладе может стать чуть менее осторожным, что будет вынужден что-то
сделать своими руками... Тем более, если он предполагает, что я -
деморализован и хотя бы на какое-то время из игры выключен... Значит, что
необходимо мне? Мне необходимо не только из игры не выключаться, но и еще
больше активизироваться. Какая тут может быть конкретика? Самая простая!
Нужно усилить контроль за Палычем, нужны дополнительные мероприятия! Нужен
более плотный "колпак"... И тогда будет шанс прихватить его на чем-то - то
есть нанести удар тогда, когда он не ждет..."
Размышления Кудасова прервал звонок зеленого аппарата. Никита Никитич взял
трубку, почему-то сразу подумав о Даше. Но звонила не она - звонил
Обнорский. Журналист был чем-то очень возбужден и спрашивал, увидятся ли
они нынешним вечером "где обычно".
"Ах, да, сегодня же четверг",- вспомнил Кудасов. По четвергам они с Андреем
встречались в спортзале "Динамо" - разминали кости, обменивались
новостями... Правда, сегодняшнее состояние Никиты явно не располагало к
тренировкам. Но Кудасов решил встречу не отменять - там, на "Динамо", сауна
отличная, в конце концов можно будет пропариться, выгнать из себя с потом
простуду. Да и Андрей намекнул что у него припасено для Никиты кое-что
любопытное. Интересно - что? Опять, наверное, Обнорский куда-то влез... Тем
более необходимо встретиться, за парнем пригляд нужен, он в азарте чувство
меры иногда теряет... Однажды уже Кудасов с Марковым Степой - светлая ему
память! - еле успели оттащить журналиста от приготовленной для него
могилы...
Договорившись о встрече на "Динамо" в восемь вечера, Никита Никитич
аккуратно повесил трубку и вернулся к своим мыслям...
Минут через пятнадцать он подозвал к себе Вадика Резакова и, включив
погромче приемник, стоявший рядом на тумбочке, о чем-то с ним зашептался.
Остальные опера не обратили на их "секретничание" никакого внимания: так уж
было заведено в отделе - каждый делал свою работу.
Резаков внимательно слушал шефа и кивал кучерявой головой. Наконец Никита
Никитич закончил, подмигнул Вадиму и спросил уже нормальным голосом:
- Значит, ты все понял? Мероприятия начнем, думаю, через три дня - пока я с
начальством утрясу, пока заявки на "технику" подпишут...
Вадим утвердительно кивнул и неожиданно спросил:
- Никита Никитич, а вы согласовывать с Ващановым будете?
Спросив, Резаков смутился, потому что явно перешагнул некий
субординактивный порожек - Кудасов совсем не обязан был докладывать
подчиненному, с кем и как собирается согласовывать обсужденные мероприятия.
Однако Никита "осаживать" Вадима не стал - усмехнулся одними глазами,
ответил вопросом на вопрос:
- А что? Есть какие-то принципиальные возражения?
Резаков покраснел, затряс головой:
- Нет. Извините, Никита Никитич... Просто суеверия.
- Суеверия? Какие суеверия?
- Да так...- Вадим смущенно пожал плечами, хмыкнул в усы.- Просто, у нас...
Ребята считают, что у Геннадия Петровича рука несчастливая. Да это так -
дурь... Знаете, как у крупье в казино, который шарик запускает. Бывает с
фартовой рукой, а бывает - "непрушник".
- Ты что, в рулетку играть начал? - удивился Кудасов.
- Нет,- засмеялся Резаков.- Это я в газете прочитал.
- Понятно,- хмыкнул Никита Никитич.- "Непрушник", значит... Ладно, мистика
- дело серьезное. Геннадий Петрович утром сказал, что через пару дней в
Финляндию собирается - для обмена опытом с тамошними полицейскими. Лекции
читать будет. Так что, думаю, его мы тревожить перед поездкой не будем,
обкашляем все с Лейкиным. Он как, фартовый?
- Бенни Хилл? Вполне,- разулыбался Вадик,- Главное, что добрый...
Бенни Хиллом в РУОПе называли одного из трех заместителей начальника
управления, а именно - Серафима Данииловича Лейкина. Полковник Лейкин
действительно внешне очень напоминал известного английского комика и так
же, как и его британский "близнец", был человеком веселым, общительным и
по-своему незаурядным. Незаурядность Серафима Данииловича заключалась не
только в том, что он - еврей - дослужился до полковничьих погон, и даже не
в том, что на праздничных собраниях, посвященных Дню милиции, Лейкин любил
исполнять под балалайку сатирические частушки собственного сочинения.
Уникальность Серафима Данииловича выражалась в том, что в РУОПе, где он
числился заместителем начальника управления, никто толком не знал, чем,
собственно говоря, Лейкин конкретно занимался. Происходил Серафим
Даниилович из "замполитов" и в душе остался пламенным комиссаром - только
теперь уже не родимой коммунистической партии, а новой демократической
власти. Всем сердцем приняв проходившие в стране преобразования, полковник
Лейкин полностью отдался "делу реформирования" и периодически заводил на
эти актуальные темы задушевные беседы с операми, доводя последних чуть ли
не до истерик своей участливой теплотой и доброжелательностью.
Надо сказать, что сам Серафим Даниилович считал себя человеком счастливым,
нашедшим свое призвание. Работа в милиции - каждому ясно -
сообразительности требует, а сообразительность и пытливость ума проявились
у Лейкина еще в глубоком детстве. Его, сироту, воспитала мать сестры - тетя
Капа, души не чаявшая в своем Симочке. Симу часто во дворе обижали - то
петушка на палочке хулиганы отнимут, то вообще просто так по шее дадут. Так
Симочка в отместку им разные хитрости придумывал: например, кошелечек с
какашками внутри хулиганам подбросит, те залезут в кошелек, а там ведь не
деньги - вот пальчики-то и в дерьме... Мелочь, а приятно! Или, скажем,
положит мячик на дорожке резиновый, да не простой, а с камушком внутри.
Разбежится хулиган, пнет мячик - и воет потом, сердечный, на одной ноге
прыгает... Эти поучительные историй из детства Серафима Данииловича знало
все управление, потому что он сам о них любил рассказывать родному личному
составу.
К слову сказать, в каких-то вопросах полковник Лейкин действительно был
человеком абсолютно незаменимым - когда требовалось, например, комиссию из
Москвы принять по "высшему разряду", никто не мог организовать все так
продуманно и грамотно, как Серафим Даниилович. Без него, вообще, не
обходились ни один праздник, ни одна торжественная дата. А еще полковник
Лейкин умел и любил говорить на тему беспощадной борьбы с озверевшей
преступностью - правда, желательно, не в милицейской аудитории, а в
какой-нибудь другой. С первым замом полковником Ващановым Серафим
Даниилович успешно соперничал в борьбе за внимание со стороны городской
прессы, особенно же любил давать интервью телевизионщикам. Газетное
интервью - это все-таки скучно, там за строчками человек не виден, а на
телевидении, там как раз чрезвычайно важны и мимика, и интонация, и
многозначительные паузы...
Несмотря на то, что полковник Лейкин яро ратовал за "железный порядок в
новой демократической России", называя "говном" метущуюся интеллигенцию с
ее вечными "прибабахами", был он на самом деле человеком абсолютно
покладистым и добродушным. И поскольку в оперативной работе Серафим
Даниилович разбирался, мягко говоря, слабо - все в управлении ценили те не
очень часто выпадавшие периоды, когда он становился исполняющим обязанности
начальника Лейкину ведь при желании любой начальник отдела мог "впарить"
что угодно, подав под нужным "соусом",- полковник любил чувствовать свою
значимость и легко подписывал такие бумаги, на "пробивание" которых и с
Ващановым, и с начальником управления полковником Кузьменко ушло бы много
времени и нервов. Бог берег Серафима Данииловича. Как он до сих пор не
наподписывал документов, за которые бы с него спросили "по всей строгости"
- не знал никто.
Именно через полковника Лейкина Кудасов и решил "пропихнуть" вопрос об
"уплотнении" работы по Антибиотику. Начальник управления полковник
Кузьменко лежал в госпитале уже неделю (осенью у него всегда обострялись
старые, еще в Афганистане заработанные болячки), Ващанов отбывал в
Финляндию... А третьего заместителя, майора Шахраметьева (самого способного
и перспективного, кстати говоря) оставить исполняющим обязанности никак не
могли ввиду явной, вызывающей даже, молодости. И вообще, ставить
исполняющим обязанности майора при живом, так сказать, полковнике - это
просто неприлично и "политически вредно".
Нет, Никита Никитич, делая ставку на краткий период начальствования Бенни
Хилла, вовсе не был уверен в том, что Ващанов - предатель и что через него
уходит информация. Но раз сомнения все-таки появились - лучше
подстраховаться лишний раз. Береженого, как известно, Бог бережет. К тому
же с Лейкиным решить все вопросы будет действительно проще, потому что
Серафим Даниилович весьма смутно представлял себе, кто такой Антибиотик,
чем он занимается и какое отношение имеет к Виктору Палычу Говорову.
Погружение в работу помогло Кудасову дотянуть до вечера - думать себе о
Даше он запретил категорически, но... Никита все-таки был не роботом, а
живым человеком, поэтому, конечно же, он о ней все равно думал. И не только
думал - трижды даже за телефон хватался, намереваясь позвонить в двести
семьдесят второй номер отеля "Санкт-Петербург", но каждый раз заставлял
себя класть трубку обратно на рычаг.
Много нервных клеток у Кудасова отмерло навсегда в этот бесконечный рабочий
день, но и он закончился...
Ровно в 20.00 Никита Никитич уже ждал Обнорского в спортзале "Динамо".
Андрей запаздывал, Кудасов, сидя на скамеечке у стены, наблюдал за парами,
отрабатывающими на татами приемы рукопашного боя. Незаметно для самого себя
Никита задремал, привалившись к стене. Очнулся он от осторожного
похлопывания по плечу - перед ним стоял Обнорский, улыбался во весь рот:
- Ну, вот - спят усталые игрушки! Совсем ты замотался, старина - где
садишься, там и вырубаешься... Извини за опоздание, пробки на набережных.
Давай разомнемся и поспаррингуем - весь сон как рукой снимет.
Никита покачал головой:
- Нет, старик, ты уж извини, я сегодня - пас... Грипп что-то никак не
проходит... Ты поработай, если хочешь, я посижу, посмотрю. А потом в сауне
вместе попаримся...
- Вот уж фигушки,- рассмеялся Андрей.- Ты же знаешь - я ленивый, как
барсук. Для меня каждый законный повод увильнуть от физической нагрузки -
счастье. Так что давай-ка вместе в сауну...
Никита усмехнулся - он вспомнил, как не так давно впервые привел этого
"ленивого барсука" в динамовский спортзал - там как раз группа из ОМОНа
тренировку проводила. Один из "омоновцев", узнав, видимо, журналиста,
вызвал Серегина на спарринг-схватку. Звали этого парня Васей, и на своих
плечах пятьдесят шестого размера он в служебное время носил сержантские
погоны. Васины коллеги, предвкушая интересный спектакль, шутливо
подбадривали стокилограммового сержанта - советовали ему сразу сдаться, а
не то "корреспондент зашибет ненароком"... Андрей к этим шуточкам отнесся
спокойно, быстро размялся и вышел на татами.
Спектакль и впрямь получился интересным - Вася валял худощавого по
сравнению с ним журналиста, как хотел. Вот только почему-то Обнорский
подозрительно легко вставал после каждого броска или удара... Кудасову, с
беспокойством наблюдавшему за спаррингом, в конце концов стало казаться,
что Андрей просто забавляется, валяет дурака... Видимо, это понял и Вася,
потому что он как-то очень завелся, глаза его налились кровью, и схватка
мало-помалу перестала походить на тренировочный спарринг...
А потом произошло что-то очень странное - когда сержант, взревев, поймал
журналиста в "мертвый" захват левой рукой за шею и попытался добить
Обнорского правой, Андрей остался на ногах, а вот Вася почему-то молча упал
лицом вниз, словно абсолютно неодушевленный манекен. При этом никто из
зрителей никакого удара, или тычка, или просто хоть как-то выраженного
движения Обнорского - не заметил. Казалось, что сержант просто упал в
обморок от перенапряжения. Журналист, кстати говоря, тоже не повел себя,
как победитель - он удивленно посмотрел на зрителей и спросил, кивнув на
неподвижное тело:
- Чего это он, а, мужики?
Мужики пожимали плечами, и только некоторые из них заметили веселых
маленьких чертенят, прыгавших в глазах Обнорского... Кудасов, правда, был
среди этих немногих.
Вася очухался минуты через три, а потом долго ходил за Андреем хвостиком и
просил "показать ту мульку". Журналист улыбался, виновато пожимал плечами и
объяснял, что не понимает, о чем идет речь... С тех пор поединки Обнорскому
никто не предлагал - он сам, по какой-то неизвестной Никите схеме,
разминался, потом спарринговал немного с Кудасовым. И ни разу шеф 15-го
отдела не увидел в его движениях чего-то, что отличало бы Андрея от
обычного дзюдоиста, работавшего когда-то на уровне мастера спорта. Увидеть
не увидел, а почувствовать смог - по глазам, в которых время от времени
прыгали все те же веселые маленькие чертенята. Так что Серегин явно
скромничал, называя себя "ленивым барсуком".
В сауне, где кроме Кудасова и Обнорского никого не было, Андрей не стал
тянуть кота за хвост и сразу перешел к тому "любопытному", что он
приготовил для Никиты.
- Стало быть в то, что ваш Ващанов - валет крапленый, ты по-прежнему не
веришь?
Кудасов, расположившийся на верхнем полке', внимательно посмотрел на
журналиста:
- У тебя что, новая информация появилась?
Андрей скроил на лице смешную гримасу и покрутил растопыренными пальцами
правой руки:
- Информации новой нет, но есть конкретное предложение, чтобы ты сам мог
убедиться в том, кто из нас прав - я или ты...
- Какое предложение? - устало спросил Никита Никитич, вытирая пятерней
мокрое от пота лицо.
Обнорский ухмыльнулся:
- Скажи, пожалуйста... Вот если в ваше Управление поступает информация о
сходняке серьезных "авторитетов" - с участием Антибиотика... Кто-то будет
заниматься этим вопросом?
Кудасов пожал плечами:
- Ну, по идее - мы должны проверить, мой отдел... Но, в принципе, могут и
другим поручить.
- Ага,- кивнул журналист.- Но все равно - кто-то среагирует... Особенно,
если в информации будет сказано, что на сходняк, предположительно, люди с
оружием съедутся, да в придачу ко всему там еще может и барыга обнаружится
- с мешком на голове и утюгом на жопе... А?
Никита Никитич нахмурился и наклонился к Андрею:
- Ты что, располагаешь такой информацией?
- Располагаю,- спокойно ответил Обнорский. Кудасов некоторое время молча
смотрел на Серегина, потом вздохнул, снова вытер ладонью лицо:
- И?..
Андрей развел руками:
- И я предлагаю, как у вас это называется - следственный эксперимент.
Завтра утром я сливаю свою информацию господину Ващанову - а ты
убеждаешься, что в том месте, которое я назову, не будет ни сходняка, ни
барыги... А? Это тебе о чем-то скажет?
- Возможно, и скажет,- после долгой паузы ответил наконец шеф 15-го
отдела,- При одном условии - ежели и сходняк, и барыга должны были там быть
на самом деле...
- Ты мне не веришь? - удивился Андрей.- А зря... Я ведь тебе не чачу гоню.
Кудасов покачал головой:
- Слушай... Если ты действительно что-то знаешь, скажи мне сейчас. Ты... Ты
можешь помешать серьезной работе.
- Помешать? - округлил глаза журналист.- Это как же?
Никита досадливо прикусил губу и опустил голову. Ну, надо же! Очень
вовремя, что называется, Андрей свой сюрприз приготовил... Он, конечно, не
врет, что-то ему действительно стало известно. Возможно, какой-то сходняк
где-то намечается... И что? Криминалу там, как обычно, будет, скорее всего
- ноль, а Палыча спугнуть можно... Спугнуть или прихватить? Нет, скорее
всего - только спугнуть, тем более что Андрей "уперся рогом" и
действительно решил проверку Ващанову устроить. Вот ведь...
Кудасов вздохнул - не мог же он, в самом деле, объяснять Обнорскому, что
через три дня должны были начаться плотные "мероприятия" по Антибиотику?
Никита искоса посмотрел на Андрея и попытался "пробить" его на "слабо":
- Знаешь, что... Избитые истины про то, что любой лишний человек в
оперативном процессе опасен для дела, я тебе говорить не буду. Мне сдается,
что ты просто блефуешь... Не будет никакого барыги с утюгом, и сходняка не
будет...
- Правильно,- кивнул Обнорский.- Я тоже так думаю - не будет. А должны были
бы быть...
Никита Никитич вдруг завелся от очередной усмешки журналиста - нервы-то у
него все-таки не железными были, заведешься тут, если целый день все как
сговорились, по психике бьют. Кудасов сжал зубы, стараясь успокоиться, но
раздражение унять до конца не смог:
- Чему ты улыбаешься? Это что тебе - игрушки? А ты о человеке подумал -
если это правда, что какого-то барыгу где-то держат? Может быть, ему
срочная помощь нужна?! А ты тут в "проверочки" поиграть решил! Да если и на
самом деле сходняк сорвется после твоего базара с Ващановым - это еще не
будет означать, что он сорвался из-за Гены. Понял?! "После" и "потому что"
- это разные вещи.
Кудасов и сам не заметил, как схватил Обнорского за правую руку и дернул на
себя, сжимая пальцами его бицепс. Глаза Андрея вдруг оказались совсем
рядом, и никаких веселых чертенят там уже не было - жестким стал взгляд
журналиста, жестким и холодным.
- Руку отпусти,- очень тихо сказал Обнорский.- Я говорю - руку отпусти...
Его глаза нехорошо сузились. Никита досадливо вздохнул и разжал пальцы. Да,
пожалуй, в довершение всего осталось еще только гладиаторские бои в сауне
устроить - чтобы достойно закончить достойный день.
Кудасов молча соскочил с полка и вышел из парилки, хлопнув дверью. Теплый
душ немного успокоил взбрыкнувшие нервы - Никита стоял под тугими струями
минут пять, он закрыл глаза и попытался отрешиться от всего на свете...
- С такими, как ваш Геннадий Петрович, вы тысячу лет будете с
организованной преступностью бороться...
Кудасов открыл глаза - перед его душевой кабиной стоял Андрей и хмуро
растирал бицепс правой руки. Никита Никитич вздохнул:
- Ты... Ты уверен в этой своей информации?
- На сто процентов,- кивнул журналист.- А насчет барыги... Дело даже не в
том, что он "черный"... "Черные" - тоже люди. Просто все эти бизнесмены -
они сами для себя счастье находят. От того, что вы его из темницы вынете -
ему легче не станет. Может, еще только хуже будет... И опасность смерти, я
думаю, ему не грозит - если человека грохнуть хотят, так его валят сразу, а
не держат связанным в холодильнике... В холодильник запихивают, когда
воспитать хотят... Ты что, думаешь, если вы его освободите - он кого-нибудь
сдаст? Чтобы его потом точно на ножи поставили? Или вы ему пожизненную
охрану дадите? А может быть, у нас в стране действует программа защиты
свидетелей? Что-то не слыхал... Ничего с этим "папиком" не случится -
деньги с него снимут, которые он на обманах и спекуляциях заработал, и
все...
Кудасов завернул краны в душевой кабине и начал вытираться:
- Оно, конечно... В девяносто девяти процентах случаев - все именно так. А
вдруг именно на этот сотый номер выпадет? А, Андрей? Тогда как чувствовать
себя будешь?
Обнорский отвел глаза:
- Все равно я не знаю, где сейчас этот барыга - там, где его днем держали,
вечером уже пусто было.
- Ну-ну,- сказал Кудасов.- Ну-ну.
- А что "ну-ну"?! - взорвался, наконец, Андрей.- Я завтра, как
добропорядочный гражданин, передам информацию в полном объеме полковнику
Ващанову. А потом позвоню тебе. И не надо меня жалобить!
- Я не жалоблю,- устало сказал Кудасов.- А ты уверен, что человек,
которого, как я понял, в холодильнике держали - что он барыга, а не простой
честный гражданин?
- Уверен,- хмуро отозвался Обнорский.- У честных тружеников не бывает на
толстых шеях толстых золотых цепей с бляхами, усыпанными драгоценными
камушками. И перстней золотых у них на пальцах маловато...
- Ну-ну,- снова сказал Никита.- Смотри, не ошибись.
Распрощались они довольно сухо - и каждый таил в душе обиду на другого.
Бывает такое в жизни и довольно часто - вроде бы оба умны и хотят примерно
одного и того же, а вот договориться, как к цели подойти, не могут. Иногда
друг может испортить больше нервов и отобрать больше сил, чем враг... И
ведь не начнешь за это друга бить - он же руководствуется благими (с его
точки зрения) намерениями... Как заставить друга вспомнить известную
мудрость о том, куда может завести дорога, вымощенная этими самыми благими
намерениями?
Кудасов ушел, согревая себя слабой надеждой, что информация Андрея может
все-таки оказаться ложной - не нужен был сейчас Никите Никитичу лишний
сыр-бор вокруг Палыча, не приготовился он еще... Между тем Обнорский,
говоря шефу 15-го отдела о завтрашнем сходняке авторитетов и о неком
пленном барыге - совсем не блефовал. Информацию эту он получил несколько
часов назад от своего "источника" в гостинице "Пулковская". Источником
Серегина был тамошний официант Миша, уже года полтора постукивавший
журналисту о разных разностях, узнаваемых на работе. У Миши на рабочем
месте имелась любовница - горничная Галочка,- и вот как раз нынче с утречка
решил Миша свою пассию "оприходовать". Бог их знает, зачем любовникам
понадобилось устраивать нежное рандеву в складском помещении. И ух совсем
неясно - что толкнуло Мишу открыть большой холодильник - может, он бутылку
"пепси" хотел туда поставить для охлаждения, чтобы с чувством выпить ее
после утех...
Да только утех-то не получилось - в холодильнике стоял человек с
закованными на перекладине руками - синий уже от холода, ибо из одежды на
нем были лишь трусы, массивная золотая цепь с бляхой, да штук семь перстней
на пальцах. Сказать человек ничего не мог, так как рот ему залепили
скотчем, лишь мычал жалобно и очень быстро вращал большими масляно-черными
глазами. Видимо, ему было очень холодно, потому что даже густая шерсть на
груди и руках у страдальца покрылась голубоватым инеем. Миша от увиденного
чуть в обморок не упал - захлопнул холодильник, отскочил к Галочке... Забыв
про секс-намерения, они выскочили из склада, как ошпаренные, и рванули к
Гале на этаж - кофейку попить. И чего, действительно, понадобилось в подвал
переться? Можно ж было все культурно в номере провернуть... Правда, Галя со
своей дежурной по этажу полаялась...
За кофе, обсуждая увиденное, верная подруга и рассказала Мише, что в
гостинице на следующий день планируется какая-то важная стрелка [Стрелка -
встреча (жарг.)] - под нее "люкс" зарезервировали - и что, якобы, гости
приедут даже из Владивостока и Москвы... А еще - якобы там Антибиотик
ожидается. Галя толком не знала, кто такой Антибиотик - просто подслушала
случайно разговор двух бандитов, проверявших и осматривавших "люкс". Ну а
то, что бедолагу в холодильнике специально перед "сходняком" мариновали -
это уж Миша додумал сам... Официанту было очень страшно, но он все-таки
позвонил Обнорскому и попросил о срочной встрече. Перед отъездом из
гостиницы Миша, превозмогая ужас, снова осторожно пробрался на склад - но в
холодильнике уже никого не оказалось...
Кудасов обо всех этих подробностях знать, конечно, не мог. Выйдя на улицу,
он вдруг, неожиданно для самого себя, поймал такси и поехал в гостиницу
"Ленинград". Никита решил плюнуть на все и попробовать еще раз поговорить с
Дашей - попытаться объяснить ей что-то, рассказать о том, как ему без нее
плохо и как он ее любит... Он ведь ни разу так и не сказал ей слова
"люблю"...
В двести семьдесят втором номере Даши не было. Ее вообще не было в
гостинице, она уехала еще в четыре часа дня - так сказала дежурная по
этажу, которая причин врать не имела.
Кудасов на деревянных ногах вышел из отеля, дошел под противным моросящим
дождем До метро и поехал домой. Ехал Никита Никитич с очень тяжелым сердцем
- и предчувствия его не обманули. Этот черный день был просто
бесконечным... Дома Татьяна, с красными от слез глазами, сначала молча
покормила мужа, а потом тихо спросила:
- Это правда? Правда, что ты спишь с этой актрисой?
Никита Никитич поднял глаза от тарелки и долго смотрел на жену, не говоря
ни слова. У Татьяны по щекам побежали слезы, она сунула руку в карман
халата и достала оттуда аудиокассету:
- Вот... Сначала мне позвонили... А потом какой-то мальчишка в конверте
кассету принес... Где ты эту дрянь пьяную Дашенькой называешь. Это правда?
Она не кричала и не билась в истерике. Таня, мать его сына, просто тихо
плакала и ждала от него ответа, еще надеясь на что-то... Никита молчал.
Конечно, он сразу понял, что их с Дашей в номере "писали" - а ведь надо
было догадаться еще раньше. Кудасов мог легко наплести жене, что угодно -
от попыток компрометации с помощью искусственно смодулированного голоса до
внедрения в "разработку" его, Никиты, двойника. Но у него не было сил врать
- тем более ей...
- Она не дрянь,- глухо и с безмерной усталостью в голосе сказал Кудасов.-
Прости меня, Таня... Это все правда.
Татьяна тихонько охнула и зажмурилась, словно ее ударили по лицу. Но
кричать она все равно не стала - отдышавшись, Таня открыла глаза и, тщетно
пытаясь унять прыгавшие губы, тихо сказала:
- Я... Я... Давай подумаем, как нам развестись, Никита...
У него не хватило сил выдержать ее взгляд - Кудасов закрыл глаза и молча
кивнул. Ему больше всего хотелось просто потерять сознание - прямо здесь,
за столом, чтобы хоть не надолго отключиться от измотавшей уже сверх
всякого предела душевной боли. Но сознание не терялось. Сидя неподвижно, с
закрытыми глазами, Никита услышал, как Таня заплакала - негромко, но
отчаянно, как маленькая потерявшаяся девочка...
Уже в 9.00 утра следующего дня журналист Андрей Обнорский начал
дозваниваться до первого заместителя начальника РУОПа полковника милиции
Геннадия Ващанова. До 9.30 трубку в Большом Доме никто не поднимал, в 9.35
с Обнорским переговорила секретарша Лерочка, сообщившая, что ее шеф убыл в
прокуратуру и обещал вернуться часам к одиннадцати.
На самом деле преданная Лерочка лукавила - ни в какую прокуратуру Геннадий
Петрович не поехал, он спал на диване в своем кабинете. Накануне вечером
Ващанов, видимо, компенсируя относительную трезвость вечера предыдущего,
сильно "усугубил" - так, что даже домой не поехал, заночевав прямо на
работе. Лерочка пыталась его разбудить чашечкой кофе после звонка
Обнорского, но полковник послал секретаршу вместе с ее кофе на те три
буквы, которые, наверное, знает все взрослое население бывшего Советского
Союза.
Дозвониться до Геннадия Петровича Обнорскому удалось лишь в 10.40.
Сославшись на анонимный телефонный звонок в редакцию, Андрей подробно
изложил полковнику полученную от официанта Миши информацию - о предстоящем
вечером сходняке в "Пуле" и о заложнике-пленнике, судьбу которого, видимо,
и должны были решить авторитеты на сходняке. Ващанов бурно поблагодарил
журналиста за помощь, выразил надежду, что сотрудничество будет крепнуть, и
пообещал по возвращении из Финляндии скинуть Обнорскому классный
эксклюзивный материал о наемных убийцах, работавших в странах Скандинавии.
Что касается переданной Андреем информации, то Геннадий Петрович заверил,
что она будет тщательнейшим образом проверена, и не кем-нибудь, а хорошо
известным журналисту майором Кудасовым, которому он, Ващанов, немедленно
лично отдаст все необходимые распоряжения. Обнорский хмыкнул в трубку и
заметил, что майора Кудасова он знает не очень хорошо, но не сомневается в
том, что все сотрудники РУОПа - профессионалы высочайшего уровня...
После того, как собеседники разъединились, журналист позвонил Кудасову и
повторил ему все то же самое, что передал Ващанову - а Никиту Никитича к
концу разговора с Обнорским уже вызвали к первому заму. Ващанов
действительно поручил Кудасову проверить поступившее от журналиста
сообщение - само по себе это еще ни о чем не говорило, если сходняк
намечался на вечер, то предупредить его участников об облаве можно было еще
раз сто... Не мог же Никита поставить "ноги" за Геннадием Петровичем?
Забавная складывалась утром того дня ситуация - в успех операции по
задержанию участников сходки в "Пулковской" не верили ни Обнорский, ни
Ващанов, ни Кудасов... И никто из них не мог даже предположить, чем в
конечном итоге обернется для Геннадия Петровича придуманный Обнорским
"следственный эксперимент"... Дело в том, что они не знали одного очень
существенного обстоятельства - в игре участвовал еще один очень серьезный
человек - полковник ФСК Солодков.
Анатолий Васильевич Солодков возглавлял одну не очень афишируемую (а точнее
- очень не афишируемую) службу в УФСК. Служба эта, кроме прочего-разного,
занималась тем, что выявляла предателей в правоохранительных органах и
структурах власти. Ващанов попал в поле зрения полковника Солодкова месяцев
пять назад - толчком послужила информация, полученная службой от источника
в ближайшем окружении первого заместителя начальника РУОПа. Тщательно
проведенная проверка первичной информации показала, что у Ващанова время от
времени происходят довольно странные и хорошо законспирированные контакты с
уголовным авторитетом Говоровым, известным под кличкой Антибиотик.
Офицерам, проводившим проверку, вероятность ошибки представлялась даже
меньше общедопустимой.
Для дальнейшей разработки объекта, получившего кодовое обозначение
"Родственник", в РУОПе был завербован в качестве источника информации один
из заместителей начальника управления - человек принципиальный и
проверенный, обладавший навыками грамотного сбора фактов, интересных для
органов госбезопасности. Дальнейшая работа показала, что Геннадий Ващанов,
как минимум, консультирует Антибиотика за материальное вознаграждение, а
как максимум... В Этот самый "максимум" очень не хотелось верить Даже
видевшему на своем веку очень много всякого полковнику Солодкову, потому
что в "максимуме" Ващанов виделся давним агентом на личном содержании
Говорова...
В качестве полученной информации Анатолий Васильевич не сомневался, но - те
времена, когда судьбу Ващанова можно было бы решить просто и без особой
бумажной волокиты, канули в Лету. Теперь необходимо было "обставляться"
достаточной доказательной базой - а на одних только агентурных сообщениях
дела, как известно, не "сошьешь". Вернее - сшить-то можно, да только
рассыпется оно. Поэтому перед полковником Солодковым стояла проблема
"прихвата" Ващанова на "конкретике".
С другой стороны, Анатолий Васильевич прекрасно отдавал себе отчет в том,
какой ущерб был бы нанесен всему РУОПу в случае ареста первого заместителя
начальника управления и доведения его дела до суда. В этой ситуации в той
или иной мере в глазах общественности оказался бы скомпрометированным весь
личный состав РУОПа - люди, они ведь как рассуждают: если одного "оборотня"
поймали, значит и другие в этой "конторе" - с душком... Подрывать доверие к
управлению по борьбе с организованной преступностью Солодкову не хотелось.
С другой стороны - разработав Ващанова, "комитетчики" могли бы
поторговаться в кое-каких вопросах с РУОПом. Две спецслужбы слишком часто
пересекались в некоторых весьма деликатных сферах...
В общем, полковнику Солодкову было над чем поразмышлять. Накануне звонка
Обнорского Ващанову "контакт" в РУОПе сообщил, что после банкета по случаю
присвоения Геннадию Петровича звания полковника первый заместитель
начальника управления в ходе "доверительной беседы" (и будучи сильно
пьяным) предлагал "источнику" совместный отдых на Майами, при этом была
продемонстрирована крупная сумма в валюте - видимо, для подтверждения
платежеспособности...
Утром следующего дня капитан Михеев, отвечавший за контролирование
телефонных переговоров и перемещений Родственника, доложил о звонке
журналиста Обнорского, в котором тот информировал Ващанова о предстоящем
вечернем "сходняке" в "Пулковской".
"Что же ты делаешь, парень, куда ж ты лезешь..." - досадливо подумал
Солодков, читая расшифровку.
Однако этот звонок должен был подтолкнуть Родственника к конкретным
действиям... И Ващанов их действительно совершил - наружное наблюдение
показало, что в 12.15 Родственник вышел из Управления, сел на свой
"Запорожец", доехал до улицы Пестеля и позвонил из телефона-автомата не
установленному абоненту... Установить собеседника Ващанова Солодкову
удалось в 16.20, когда на его стол легла стенограмма разговора Говорова
(пользовавшегося радиотелефоном сети "Дельта-Телеком") и неизвестного,
звонившего из телефона на улице Пестеля... Разговор был небезынтересным.
- Алло... Здравствуйте, это я...
- А-а... Как дела, дорогой?
- Мои - нормально. А вот у вас, похоже - проблемы...
- Какие же?
- Я слышал, у вас сегодня банкет намечается?
- Ну... И что?
- Да ничего, просто в то кафе, где столы заказаны, может санэпидемстанция
приехать - с проверкой. С директорской проверкой.
- С какой?- С директорской, с директорской проверкой! Там, говорят,
несвежее мясо в холодильнике каком-то было...
- Понял тебя, дорогой, понял. Спасибо. Счастливо тебе, дай Бог тебе
здоровья...
- Всего доброго...
Сопоставив время разговора Антибиотика с абонентом на улице Пестеля и
временем звонка Ващанова из того же самого телефона-автомата, полковник
Солодков, естественно, сделал вывод, что собеседником Говорова был как раз
Родственник.
Все срасталось...
Вечерний визит сотрудников 15-го отдела РУОПа в гостиницу "Пулковскую"
ничего не дал - "сходняка" в отеле не было.
На следующий день полковник Солодков поручил капитану Михееву подготовить
все необходимые материалы по Родственнику с целью последующей передачи их
надзирающему прокурору. Однако - "подготовить", это еще не значит
"передать"...
Первого ноября 1993 года полковник Ващанов беспрепятственно убыл в
Финляндию для чтения лекций и проведения рабочих встреч с коллегами из
полиции Суоми.
В день отъезда Геннадия Петровича в Хельсинки до Никиты Кудасова смог,
наконец, дозвониться журналист Обнорский - два предыдущих дня шефа 15-го
отдела было просто не отловить на рабочем месте - по крайней мере Андрею
это сделать не удалось. Обнорский, конечно же, уже знал о том, что визит
руоповцев в "Пулю" никаких особых результатов не принес - так, дернули
оттуда на "профилактику" пятерых молодых "бычков" да парочку сутенеров, да
и то чисто из принципа, мол, не возвращаться же совсем с пустыми руками,
раз уж все равно приехали...
- Ну что,- в голосе Андрея отчетливо слышались саркастические интонации.-
Кто был прав? Или ты по-прежнему считаешь, что я блефовал?
Никита Никитич вздохнул, стараясь скрыть раздражение:
- Андрей... Я не считаю, что ты блефовал. Только я уже тебе объяснял -
причины, по которым м-м... мероприятие не состоялось - они могли быть
разными. И вообще... Давай эти темы по телефону обсуждать не будем...
Хорошо?
- Хорошо,- легко согласился Серегин.- Тогда давай встретимся. Вечерком?
Кудасов замялся - у него полным ходом шла подготовка мероприятий по
Антибиотику и потому свободного времени не было совсем.
- Старик... Тут у нас, понимаешь... Комиссия к нам из Москвы приехала.
Трясут - как грушу осенью. Ты извини, но я несколько дней - совсем
выключенный... Давай в начале следующей недельки пересечемся, а?
- Комиссия? - хмыкнул недоверчиво Андрей,- Комиссия - это плохо... Тебя же,
вроде, уже проверяли недавно?
- Да вот,- кашлянул Никита Никитич.- Видать, недопроверили, мало крови
попили... Только я тебя очень прошу, Андрей, очень ты, пожалуйста, без меня
ничего такого не предпринимай... Я тебе при встрече, возможно, тоже кое-что
любопытное расскажу. Ладно?
- А что расскажешь? - сразу заинтересовался журналист.
- Ну, при встрече... Хорошо?
- Хорошо, хорошо... Куды ж крестьянину податься... Ты только, Никита,
смотри не переборщи - водишь меня все время как дурака на веревочке и еще
хочешь, чтобы я тебе верил.
- Андрей...
- Да ладно, Никита, пока. Позвони, как посвободнее станешь...
Второго ноября начались, наконец, запланированные "мероприятия" по Виктору
Палычу - два первых дня Антибиотик, находившийся под плотным контролем
Вадима Резакова, следовал своему обычному образу жизни.
Ранним утром старик в сопровождении телохранителей подъезжал к бассейну
"Спартак", где часок плавал в гордом одиночестве, потом Палыч "нырял" в
свой офис на Московском проспекте, затем (опять-таки с эскортом) подъезжал
к ресторанчику "У Степаныча", где находился до семи часов вечера, после
чего убывал в загородную резиденцию под Репине. Там Антибиотик отдыхал до
22.00-22.30 и отправлялся в гостиницу "Гранд-отель Европа". В "Европе"
Палыч сидел где-то до часу ночи и уезжал спать. Ночевал старик в разных
квартирах, предпочитая не проводить две ночи подряд в одном и том же месте.
Антибиотик, вообще, уделял большое внимание своей личной безопасности - в
процессе следования от одной "точки" к другой пересаживался из машины в
машину, никогда не выходя на улицу без плотного прикрытия телохранителей.
Никаких интересных встреч и разговоров у Палыча за эти два дня не было.
Радиоперехват также не дал ничего любопытного. Со стороны могло просто
показаться - ездит себе богатый дедушка по городу, не сидится ему, старому,
на одном месте... Правда, дедок-то еще довольно шустрый - потому как на
ночевку прихватывал с собой то одну барышню, то другую... Но это - как
известно, тоже не криминал, любви все возрасты покорны. (Однажды старый
уголовный авторитет Поленников так ответил Кудасову, удивившемуся, что
пятидесятивосьмилетний Слава женился на двадцатипятилетней девушке: "Член
ровесников не ищет, гражданин начальник!").
В общем, Виктор Палыч вел себя просто как богатый и скучающий бизнесмен, а
не как городской пахан... Правда, на второй день произошел забавный случай
- по дороге в Репино его машину (старик предпочитал "Волгу-31029", правда,
не серийную и с бронированными стеклами) остановил инспектор ГАИ. Проверка
много времени не заняла, минуты через три вся кавалькада снова тронулась в
путь. Но отъехав на километр от поста ГАИ, машины снова остановились,
Антибиотик вышел, вытащил из брюк ремень и отхлестал им своего водителя -
по мнению "наружки" за то, что тот грубо разговаривал с милицейским
сержантом...
Интересные новости (причем, весьма неожиданного характера) появились лишь
на третий день работы. Вечером четвертого ноября контроль доложил, что за
кортежем Говорова с утра по городу неотступно следовала некая "шестерка"
белого цвета. Причем человек, находившийся в машине, постоянно менял
собственную внешность и "имидж автомобиля" - то шляпу сменит на кепку, то
яркий шарф вокруг шеи намотает, то приклеит на заднее стекло знак
"чайника", то заменит его на букву "У", то подголовники на передних
сиденьях вдруг установит, то багажник на крышу прикрутит. Самым любопытным
было то, что человек в "шестерке" явно приближался к пенсионному
возрасту... Старичок-пенсионер поездил за Виктором Палычем до его убытия в
Репине, а потом исчез - растворился на улицах города. Впрочем, "наружка" и
не пыталась его вести, потому как имела другое задание.
Но на следующий день старичок появился вновь и продолжил свои маскарадные
фокусы, а проделывал он их, надо сказать, довольно ловко...
Вадим Резаков, получив утром 5 ноября текущую информацию от контролеров,
немедленно вышел с докладом по складывающейся странной ситуации к
начальнику 15-го отдела. Никита Никитич отдал распоряжение взять
загадочного старичка частью имеющихся сил и средств под контроль...
Несмотря на то, что "пенсионер" в "Жигулях" профессионально проверялся,
уйти от "наружки" он не мог - это только в фильмах легко и просто
"срубаются хвосты", а в жизни... В жизни профессиональная "наружка"
работает так называемым "квадратно-гнездовым" методом, поэтому клиенту
(даже профессионалу) не то что уйти от наблюдения - даже просто обнаружить
контроль, и то достаточно затруднительно.
Вечером 5 ноября место проживания старичка-фокусника было установлено -
пенсионер обитал в добротном домике на территории дачного поселка
Кавголово. Домик и двенадцать соток земли охранялись милой собачкой -
кавказской сторожевой, свободно перемещавшейся в пределах участка.
Старичка, оказавшегося, действительно, пенсионером, звали Василием
Михайловичем Кораблевым, в поселке его знали как человека тихого и
богобоязненного, малость тронувшегося на своих кроликах, которых он
разводил в большом теплом сарае...
Однако последующие три дня наблюдения за "Дедом Мазаем" (так "окрестил"
Резаков Кораблева) показали, что старичок-боровичок - совсем не такой тихий
дедушка, каким хотел бы казаться.
День у Василия Михайловича начинался ранним утром с десятикилометровой
пробежки с последующим окунанием в озеро - это в начале-то ноября! Потом
пенсионер, как на работу, ехал в город и "приклеивался" к кортежам
Антибиотика, а вечерами - вечерами Дед Мазай выполнял во дворе домика
интересные упражнения, очень напоминавшие "ката" восточных единоборств...
Заканчивались эти разминки еще более экзотично - старичок метал из разных
положений в стену сарая ножи и звездочки-"сюрикены". Причем, по словам
контролеров, Василий Михайлович, видимо, просто не умел промахиваться.
Такой вот тихий одинокий дедушка...
Девятого ноября Резаков докладывал Никите Кудасову свои выводы:
- Этот Кораблев тщательно изучил ежедневное расписание и маршруты
передвижений Антибиотика. Учитывая специфическое поведение Дедушки -
предполагаю, что он готовит в отношении Говорова силовую акцию...
- Один? - задумчиво хмыкнул Кудасов.
- За время наблюдения он ни с кем в контакты не вступал, "маяков" никому не
подавал, "закладок" не оставлял... Хотя, конечно, это еще ни о чем не
говорит,- пожал плечами Вадим.
- Да, дела...- почесал затылок Никита Никитич,- А что из дополнительной
информации удалось собрать?
Резаков развел руками:
- Если честно, то ничего интересного... Биография честного труженика -
детский дом, армия, работал водилой на Севере, потом преподавал автодело в
ПТУ в Мурманске. В Питер перебрался в 1980 году, крутил баранку на
Калининской овощебазе... Потом авария какая-то - инвалидность второй
группы. Инвалид... Этот инвалид, как лось, по лесу носится! Мне бы такую
дыхалку... Холост, не судим, не привлекался, участковым характеризуется
положительно. Обычный дедуня. Вот только - где он приобрел такие
специфические навыки?
- А где он служил срочную? - спросил Кудасов.
- Под Костромой, в пехоте... Обычным водилой...
- Да, дела,- снова повторил Никита Никитич и, нахмурившись, добавил: -
Значит так, Вадим, за этим Мазаем необходимо усилить контроль. И... вот еще
что - держи каждый день наготове группу задержания. Возьми толковых ребят.
- Можно Витю Савельева и Саню Калмановича? - предложил Резаков.
Никита Никитич поморщился:
- Нежелательно бы их сейчас дергать, они группу Тиграна раскручивают.
Ладно, я с ними переговорю... Похоже, у нас с этим Кораблевым может что-то
интересное выкрутиться...
Еще через два дня работы наблюдение доложило что кроликовод Кораблев вышел
из дома с чертежным тубусом, доехал на электричке до Финляндского вокзала,
оттуда автобусом переместился в район улицы Блюхера, где располагались
кооперативные гаражи. Из гаражного кооператива Мазай выехал на черной
"Волге - двадцать четверке"...
Резаков обо всех маневрах "старичка-пенсионера" немедленно доложил
Кудасову, который тут же распорядился:
- Вадик, подтягивай группу задержания поближе к объекту, держи ее
где-нибудь рядом! Похоже, что-то начинается!
Между тем контролер сообщил, что Кораблев остановил машину в трех домах от
ресторанчика "У Степаныча", надел в автомобиле длинный плащ и шляпу и вышел
на улицу, держа в руках все тот же большой черный тубус. Потом Мазай
неспешным прогулочным шагом проследовал к дому напротив ресторанчика... Еще
через пятнадцать минут наблюдение зафиксировало, что старик расположился на
чердаке дома, из окна которого хорошо просматривался подъезд к кабачку. Из
тубуса "пенсионер" деловито извлек карабин СКС с оптическим прицелом.
Получив последнее сообщение, Никита Никитич, сидевший вместе с Резаковым в
неприметных "Жигулях" недалеко от ресторанчика, даже присвистнул:
- Смотри ты... Ну, и дед! Точно ведь собрался Палыча грохнуть! Вадим, что у
нас со временем, когда Говоров подъезжает?
- С Московского он уже выехал, через полчаса будет здесь...
Резаков кинул быстрый взгляд на Кудасова и, понизив голос, вдруг спросил:
- Никита Никитич, а может... Может, нам старикашку на "мокром" взять...
После выстрела?
Кудасов сердито засопел и несколько секунд ничего не отвечал, потом
решительно махнул ручкой:
- Будем задерживать! Речь об убийстве идет, и не важно - кто "объект".
- Но, Никита Никитич, может, все-таки?..
Кудасов катнул желваками, тяжело посмотрел на Вадима:
- Ты что, не понял? Задерживаем этого Мазая! Давай команду!
Вадим вздохнул и нажал на кнопку портативной рации...
Через несколько минут начальник 15-го отдела нарушил неприятную тишину в
машине:
- Вадик, ты пойми... Мы ж не можем так же, как они... Мы же менты... Мы их
по-ментовски переигрывать должны. Если по другому начнем - сами не заметим,
как ссучимся...
Резаков пожал плечами:
- Да, я понимаю, просто... Как вам сказать?..
- Не надо ничего говорить,- Кудасов положил оперу руку на плечо.- Я тоже
все понимаю...
Группа задержания работу свою выполнила достаточно грамотно, правда, без
"нюансов" все же не обошлось. Тихий дедушка Василий Михайлович Кораблев
умудрился скинуть свой карабин в чердачное окно и вырубить ударом в горло
Сашу Калмановича, но уйти все же не сумел - его просто задавили массой,
припечатали к грязному чердачному полу и надели на выкрученные за спину
руки "браслеты".
Никита Никитич, по-прежнему сидевший вместе с Резаковым в "Жигулях", даже
застонал от досады, когда карабин вместе с осколками стекла брякнулся на
тротуар. Среднеохтинский проспект в Питере - не из самых широких, швейцар
ресторана "У Степаныча" услышал шум, выглянул, увидел лежавшее на асфальте
оружие, оторопело поднял глаза и, естественно, заметил разбитое чердачное
окно... В следующее мгновение привратник юркнул обратно в кабачок, задвинул
на двери засов и вывесил табличку "Закрыто по техническим причинам".
- Все,- вздохнул Резаков.- Побежал Палычу звонить.
- Ладно,- растер пятерней морщины на лбу Кудасов.- Пойдем, с нашим
любителем кроликов познакомимся...
Вылезая из машины, Вадик что-то недовольно пробубнил.
- Что? - не понял Никита Никитич.
- Я говорю, одна радость - обломали Палычу обед,- криво улыбнулся Резаков.-
Но при этом, похоже, мы сами без обеда остались... Антибиотику-то что, он
не здесь, так в другом месте похавает, а мы? Где, спрашивается, социальная
справедливость? По понятиям, так Палыч нам теперь по жизни должен горячие
блюда в любые точки города доставлять...
Резаков, вообще, любил поговорить на тему еды - аппетитом он обладал
каким-то фантастическим, причем никто не понимал, куда рассасывалась
сожранная Вадиком еда, ибо телосложение опера было худощавым, живота даже
не намечалось. Максим Егунин, постоянно подтрунивавший над Резаковым,
советовал ему обратиться к врачу и провериться - дескать, у него в животе
сидит страшный глист-солитер, который всю пищу и съедает, а потом начинает
самого Вадика изнутри жрать...
Никита, знавший, естественно, о слабости своего подчиненного, рассмеялся и
обернулся к сидевшему за баранкой "Жигулей" Семенову:
- Леша, давай-ка, пока мы тут осмотр закончим, сгоняй в гастроном. Купи там
колбаски, хлеба, кефирчику.
- Сыру обязательно - подал голос мрачный Резаков,- Можно плавленого. Даже
лучше плавленого - вместо масла пойдет под колбаску. А вообще-то, вся эта
сухомятка нас до добра не доведет, господа. Нет, не доведет...
Они поднялись на чердак, откуда Кораблев хотел "снять" Виктора Палыча.
Занятно, но никто из находившихся там людей не знал, что именно в этом
месте еще полгода назад устроил свою засаду Олег Званцев... Да, видать,
несчастливым был этот чердак для "охотников"...
Дед Мазай сидел на полу, прислонившись к стене и безучастно прикрыв глаза.
Кудасов внимательно оглядывал его фигуру, одновременно слушая Витю
Савельева, докладывавшего результаты осмотра: у старика были изъяты
водительские права, инвалидная книжка и охотничий билет, в котором, кстати,
официально был зарегистрирован карабин СКС и охотничий нож. Из карманов
плаща Кораблева оперативники извлекли двадцать один патрон калибра 7,62 мм.
Кудасов глянул на патроны - они были боевыми, а не охотничьими...
- Что же вы это, гражданин Кораблев? - спросил Никита Никитич с усмешкой.-
На старости лет решили душегубством заняться?
- А? - старик открыл блеснувшие сумасшедшинкой глаза и вдруг заблажил: -
Дык, голуби же... Сруть и сруть на голову, совсем житья нет... Я их,
подлюг, где могу - стреляю. Вреда людям нет, а мне какое-никакое
развлечение...
- Понятно,- протянул Кудасов.- На голубей, стало быть, охотимся... Боевыми
патронами. Шутник вы, дедушка... А зачем сотрудникам милиции сопротивление
оказывали?
Кораблев снова понес какую-то околесицу про срущих везде и всюду голубей,
Витя Савельев не выдержал и фыркнул:
- Дурковать решил - под браконьера косит...
Никита Никитич вдруг снова остро взглянул на старика - показалось ему
что-то знакомым в его лице, какая-то тревога ворохнулась в груди... Нет,
показалось, наверное - на полутемном чердаке серые тени причудливо меняли
выражения лиц...
- Ладно.
Кудасов провел ладонью по лицу, будто смахивал с нее невидимую паутину, и
повернулся к Резакову:
- Поехали на базу, там с этим Дедушкой Мазаем и поговорим. Голуби, значит...
Никита хмыкнул и направился к выходу с чердака. Он не видел, каким странным
и совсем не сумасшедшим взглядом проводил его закованный в наручники старик.
Перекуривая на улице в ожидании, пока Кораблева выведут из дома и усадят в
служебную "семерку", Вадим Резаков с удивлением наблюдал за своим шефом - с
Кудасовым творилось что-то непонятное: он все время морщился и потирал
пальцами лоб. То ли у него голова снова разболелась, то ли он что-то
напряженно вспоминал... Когда старика наконец вывели, Никита Никитич
буквально впился глазами в его лицо, потом перевел отсутствующий взгляд на
Вадима:
- Лешка приехал уже?
Резаков кивнул.
- Отлично, тогда трогаемся на базу. Там и перекусим. Мы в голове, остальные
- за нами...
В машине Кудасов закрыл глаза и привалился правым виском к холодному стеклу
окошка. Резаков и Семенов молчали. Никита стиснул зубы и в который уже раз
мысленно представил себе лицо Кораблева - ему не давало покоя ощущение, что
он где-то его уже видел... Где? Когда? Может быть, старик просто похож на
кого-то? Кудасов вздохнул, и, не открывая глаз, постарался разбить лицо
Мазая на фрагменты: лоб высокий, морщинистый, волосы прямые, короткие,
седоватые. Раньше, видимо, были русыми... Брови густые, дугообразные. Нос
хрящеватый, средний, прямой, щеки впалые. Уши средние, прижатые. Подбородок
- округлый, без ямочки, выступающий. Губы - узкие, бледные. Глаза... Глаза
серые, средние, веки чуть опущенные, набрякшие, на левом веке красноватая
родинка.
Родинка... На левом веке красноватая родинка... Красноватая родинка на
левом веке!!
- Стой! - хрипло сказал, выпрямляясь в кресле, Кудасов.- Леша, стой!
- Что случилось, Никита Никитич? - удивленно повернул голову Семенов.
Кудасов схватил его за плечо:
- Тормози, говорю!
Увидев выражение лица Кудасова, Леша округлил глаза, открыл рот, а потом
сразу же включил "аварийку" и прижался к поребрику - за ним остановились и
остальные машины, следовавшие "цугом" - то есть друг за другом. Место для
остановки было выбрано, безусловно, не самое удачное - они только-только
проехали завод шампанских вин на вечно забитой машинами Свердловской
набережной...
Кудасов выпрыгнул из машины и побежал назад - к той "семерке", в которой
везли Кораблева. Добежав, Никита Никитич рванул заднюю дверцу и,
встретившись с недоуменным взглядом Савельева (Кораблев был, как положено,
зажат на заднем сиденье двумя операми), выдохнул:
- Витя, выйди!
Савельев еще не успел до конца выбраться из машины, когда Кудасов ухватил
старика за шиворот плаща и потянул на себя, выдергивая его на улицу:
- Голуби, говоришь, с кроликами?!
От головной машины уже бежал доставший на всякий случай пистолет Вадик
Резаков. Выражение его лица было точно таким же, как и у впавшего в некий
ступор Савельева - оба опера абсолютно не понимали, что, собственно говоря,
происходит... А происходило явно что-то очень необычное, потому что еще
никто из офицеров не видел Кудасова в таком бешенстве - сузившиеся глаза,
налитые кровью, дергающаяся щека, оскаленный рот.
- Голуби?
Начальник 15-го отдела швырнул Кораблева на землю, потом поймал левой рукой
лацканы его плаща, уперся кулаком в горло:
- Смотри на меня, сука, в глаза смотри!!! Вспомнил?! Варшавский вокзал,
апрель восемьдесят третьего! Вспомнил?!
Старик попытался отпрянуть от Кудасова, но майор держал его страшной
железной хваткой.
Мазай вдруг дернулся и пронзительно, истерично заверещал:
- Я не понимаю, я вас первый раз вижу, какой вокзал, помогите!
- Первый раз видишь?!
Кудасов отпустил плащ Кораблева, и старик упал на спину - мягко, впрочем,
упал, тренированно... Вадим Резаков, как в дурном сне, увидел вдруг, как
Никита Никитич быстро выхватил из "наплечки" ствол, как скинул большим
пальцем предохранитель:
- Беги, сволочь!!
Никто из оперов не успел даже ничего сказать - Кораблев мгновенно
перекатился на колени и сунулся лицом в ботинки Кудасова, истошно завыв:
- Не убивайте, не убивайте, начальник!! Я все вспомнил, я все скажу, только
не убивайте!
Старик униженно дергался лицом вниз, и вся его фигура свидетельствовала об
огромном страхе. Только глаза остались спокойными и холодными - но глаз его
никто не видел... Кораблев не боялся, он лишь изображал страх, ему
необходимо было сбить эмоциональный взрыв Кудасова, вот он и "перебивал"
его своим воем, своей "истерикой"...
Никита Никитич, тяжело дыша, опустил ствол, зажмурился и помотал головой,
приходя в себя. Старик у его ног продолжал подвывать и дергаться. Кудасов
щелкнул предохранителем и медленно убрал пистолет в кобуру, потом
ссутулился и угрюмо сказал Савельеву:
- Витя... Давай его обратно в машину и - на базу. Там поговорим...
Савельев растерянно кивнул, а Никита развернулся и, слегка покачиваясь,
пошел к своей машине. Резаков осторожно покрутил головой, потоптался и
побежал за шефом, забыв убрать вынутый зачем-то пистолет...
Всю дорогу до Большого Дома Кудасов молчал, закрыв глаза, и ни Резаков, ни
Семенов так и не решились его ни о чем спросить... А Никита вспоминал
честного мента Алексея Валентиновича Кольцова, погибшего десять лет назад
на Варшавском вокзале, когда они вдвоем пытались взять Беса...
Капитан Кольцов тогда упал под поезд, а мужчина с родинкой на левом веке
сказал лейтенанту Кудасову, что некто, выглядевший как Бес, побежал в конец
платформы... Да, это был Кораблев, Никита Никитич отчетливо вспомнил его
лицо - оно ведь даже долго снилось ему потом почему-то, постепенно
размываясь в памяти... Кудасов и тогда не поверил до конца в несчастный
случай, а уж после того, как Кораблев был взят в засаде на Антибиотика с
карабином в руках... Не бывает таких совпадений, просто не бывает!
Но если Мазай имел отношение к смерти Кольцова, то почему же он теперь
охотился на Палыча? Ведь именно Антибиотик был больше всех заинтересован,
чтобы тогда, в апреле восемьдесят третьего оборвались все ниточки,
тянувшиеся от Беса к Бертолету, и от Бертолета - в мебельный магазин в
Пушкине... Что же получается - этот Кораблев хозяина сменил? Или он тогда,
в восемьдесят третьем, не на Антибиотика работал? Ничего, скоро все
прояснится. Этот Кораблев расскажет все, деваться ему некуда...
К тому моменту, когда машины подъехали к Большому Дому, Кудасов уже
полностью пришел в себя и спокойно просчитывал предстоящий разговор со
стариком. Никита Никитич решил не тащить Кораблева в свою набитую операми
комнату - там сокровенной беседы могло не получиться,- Мазая поставили
лицом к стене в коридоре, а Вадим Резаков пошел выяснять обстановку со
свободными помещениями. Свободен оказался только актовый зал - туда и
привели Василия Михайловича, через несколько минут вошел Кудасов и сказал,
обращаясь к Резакову и Савельеву:
- Так, ребята, снимите с него "браслеты" и дайте нам потолковать по душам.
В интимной обстановке.
Опера нерешительно переглянулись, потом Резаков шагнул к своему шефу и
тихонько зашептал:
- Никита Никитич, может, наручники-то... Дед совсем непростой - Калмановича
на чердаке вырубил, тот даже чирикнуть не успел...
Кудасов кивнул и спокойно ответил, глядя на Кораблева:
- Я думаю, Василий Михайлович будет вести себя разумно.
Старик еле заметно улыбнулся и протянул закованные руки Вите Савельеву...
Когда наручники были сняты, Кораблев начал спокойно массировать затекшие
кисти рук - казалось, это был не тот человек, который меньше часа назад
валялся у Кудасова в ногах и обещал, что все расскажет...
Когда Резаков и Савельев, обеспокоено оглядываясь, вышли, Никита Никитич
подошел к старику вплотную и негромко сказал:
- Ну что, поговорим?
- Поговорим,- кивнул Кораблев.- Спрашивай... Только у меня один вопрос
имеется. У нас сейчас беседа частная, или как?..
- У нас просто разговор,- ответил Кудасов.- И от того, как он сложится,
будет зависеть очень многое, Василий Михайлович...
Старик пожал плечами;
- Ты меня не пугай только. Что у тебя на меня есть? Так, ерунда всякая...
Ну, посидел на чердаке с карабином - так я же старый, мало ли что мне в
голову взбрести могло... Может, я действительно голубей пострелять хотел? А
Варшавский вокзал ты мне никогда не пришьешь и сам это прекрасно
донимаешь...
Кудасов усмехнулся:
- Насчет голубей... Ты за Антибиотиком несколько дней следил, как за
главным "голубятником"?
- Отфиксировали? - хмыкнул Кораблев.- Молодцы... Ну, и что это меняет? На
суде...
- До суда еще дожить надо,- перебил его Никита Никитич.- Я тебе, Василий
Михайлович, по-простому скажу - либо мы по душам разговариваем...
- Либо?..- поднял подбородок старик.
- Либо я сделаю все, чтобы тебя на подписку выпустили,- спокойно закончил
Никита Никитич.- Смекаешь? И тогда никакого суда не будет, можешь мне
поверить... Потому что Виктору Палычу, сам понимаешь, крайне интересно
узнать - кто и за что его тебе заказал... Ты в курсе его методов "дознания"?
- Слышал кое-что,- вздохнул Кораблев.
- Вот и хорошо, что слышал... Думай, Василий Михайлович. Я сейчас -
последняя твоя надежда...
Старик долго молчал, прикидывая что-то в уме и поглядывая время от времени
на Кудасова, который с безразличным видом начал прохаживаться по актовому
залу. Играл Никита очень хорошо - конечно же, его безразличие было
деланным. Кудасову крайне необходимо было взять "заказчика" Антибиотика - и
вовсе не потому, что Никита мечтал отправить этого неведомого человека в
тюрьму. Дело было в другом - людей калибра Палыча просто так не
"заказывают". Стало быть тот, кто нанимал Кораблева, имел серьезные
причины... А какие это могли быть причины? Деньги, скорее всего, огромные
деньги... Организованная преступность - это прежде всего бизнес, серьезный
бизнес, делающийся криминальными методами... В бизнесе крайне редко убивают
из-за эмоций - убийство там рассматривается всего лишь как один из способов
ведения дел... Стало быть, если у "заказчика" и Антибиотика - серьезный
конфликт, то этот "заказчик", будучи прижатым к стенке, может дать
интересные показания на Палыча... Даст, куда денется. Только надо найти его
и прижать к этой самой стенке... Найти и прижать... Кто же все-таки рискнул
"заказать" Палыча?
- Что тебя интересует? - спросил глухо Кораблев.
Никита Никитич снова вплотную подошел к старику:
- Меня много чего интересует... Для начала - давай-ка Варшавский вокзал
вспомним!
Василий Михайлович тяжело вздохнул, потер рукой щеку, ссутулился в кресле:
- Хочешь верь, хочешь нет - я тогда сам толком ничего не знал... Меня
попросили помочь встретить человека, сказали, что могут быть проблемы с
конкурентами... То, что тот мужик опером был, я только потом узнал.
- Кто? - Кудасов подошел к Кораблеву, заглянул в глаза.- Кто организовывал
встречу, кто тебя туда послал?! Кто?
Старик снова вздохнул и пожал плечами:
- Встречу, как я понимаю, Антибиотик организовывал, правда, я тогда с ним
даже не разговаривал - у него своя команда была... А меня попросил
"подстраховать" на всякий случай один человек...
- Кто?!
- Он без надобности тебе, потому как давно в земле лежит... Зачем попусту
покойника беспокоить, быльем все давно поросло. Я тогда с Варшавского
вокзала сам еле ушел - ребятки Палыча, похоже, и меня "зачистить" хотели.
Да только я в Москву ушел, там меня им уже не достать было...
Старик закашлялся, Никита долго смотрел на него, потом спросил тихо:
- Кто ты, Василий Михайлович?
Кораблев вопросу не удивился - будто ждал его:- Кто я? Ты не ломай голову
над этим - все равно ничего не узнаешь... Я вот теперь иной раз, когда
ночью заснуть не могу, лежу и думаю - как так интересно судьба моя
вывернулась? И кто виноват в этом? Долгая у меня история... Да и не ко
времени она тебе сейчас. Ты хотел узнать, кто Антибиотика "заказал"?
Надеешься через мотив Палыча прижать? Старик усмехнулся, а Кудасов даже
прищурился от неожиданности - неужели этот чертов Мазай еще и мысли читать
умеет? Непростой дедушка, совсем непростой! Чувствуется, что за ним -
такое... Разговорить бы его, как следует - он бы мог такого
нарассказывать... Ладно, пускай он сначала хотя бы заказчика сдаст, а
потом... Потом можно будет и к остальному вернуться.
- Кто заказчик? - спросил Никита Никитич хрипло и услышал в ответ то, чего
совсем не ожидал.
- Заказчица...
- Что? - переспросил Кудасов, недоуменно сводя к переносице брови.-
Женщина, что ли?
- Женщина,- кивнул Кораблев.
- Интересные дела,- покрутил головой Никита Никитич.- А что за женщина?
Старик повел плечом, качнул сухой головой:
- Назвалась Светланой Игоревной, это, конечно - туфта... Ей лет тридцать
пять - тридцать восемь, брюнетка, одета бедновато... Стрижка короткая,
глаза, по-моему, серые, но она в очках была, могу ошибиться... Картавит
сильно.
Кудасов хмыкнул:
- Слушай, Василий Михайлович, это ты все, конечно, интересно рассказываешь,
про сероглазых брюнеток... Но давай по делу поговорим. Как она на тебя
вышла? Или ты что - фирму особых услуг открыл, может, к тебе прямо с улицы
люди заходят? Здравствуйте, Василь Михалыч, это вы, говорят, на заказ людей
грохаете? Самому-то не смешно?
Старик прикрыл глаза, потом снова поднял веки - взгляд его был серьезным и
бесконечно усталым:
- Самому мне уже давно не смешно... Тебя, вроде, Никитой Никитичем называли?
Кудасов молча кивнул, и Василий Михайлович, кашлянув в кулак, продолжил:
- Так вот, Никита Никитич... С улицы ко мне, естественно, никто не заходит.
Да ко мне в последние пять лет, вообще, никто не заходил - отошел я от дел,
старым стал... Думал, доживу спокойно. Я бы и за эту работу не взялся, но...
- Что "но"?
- Но женщина эта пароль старый назвала... От того самого человека, про
которого я уже говорил - который в восемьдесят восьмом в могилу лег... Имя
я его все равно тебе не назову - прости, не могу. Скажу только, что он
очень много для меня сделал - можно сказать, к жизни вытащил, когда я
загибался совсем... Пароль тот только он и знал, а стало быть, женщина эта
от него пришла. Я, конечно, грешную жизнь прожил, но долги всегда старался
возвращать... Да и деньги она хорошие предложила.
- Сколько?
- Стольник "зеленью",- спокойно ответил старик, словно для него в этой
сумме ничего необычного не было,- Полтинник до работы, полтинник - после...
А я как раз поиздержался, дом подремонтировать нужно было. Да и "клиент"
приятный - у меня к Виктору Палычу кое-какие вопросы свои имелись... Хотя
бы по тому же Варшавскому вокзалу...
- Богатая тетенька! - присвистнул Кудасов.- Сто тысяч долларов - это
деньги... Откуда такие у женщины, да к тому же - бедновато одетой, как ты
говорил?
- А ты, Никита Никитич, сам у нее поинтересуйся... В моей работе как-то не
принято было спрашивать людей, откуда у них в карманах деньги завелись.
Нетактично это...
Кудасов посмотрел на Кораблева очень серьезно:
- Я бы и спросил... если б ты меня, Василий Михалыч, с ней познакомил... А?
Плохо ведь это, когда женщина одна с такими деньгами по городу ходит.
Неровен час - плохое что-нибудь случится, люди-то сейчас вовсе озверели...
Она одна к тебе в Кавголово приезжала?
- Одна,- кивнул старик,- По крайней мере, я никаких провожатых не заметил,
хоть и присматривался... А насчет того, чтобы познакомить - можно
попробовать. Мы с ней встречаемся послезавтра в шестнадцать у магазина
"Океан" на Сенной...
Кудасов замер. Старик сдавал заказчицу? Почему он так легко согласился
назвать время и место встречи? Понимает, что ему некуда деваться, или
затевает какую-то игру? С другой стороны - что ему какая-то баба с паролем
от мертвеца? Ишь ты, киллер-романтик, и по совместительству - пенсионер...
- Вы... вы встречаетесь в случае удачной работы? - спросил Кораблева
начальник 15-го отдела.
Старик покачал головой:
- Мы встречаемся при любом раскладе - и в случае удачи, и при неудаче
тоже... Потому что, если работа не получилась - возможно, мне потребовались
бы дополнительные накладные расходы... Ну, а в случае удачи - она приносит
второй "полтинник".
- Понятно,- сказал Никита и прищурился.- А первую половину ты куда дел?
Василий Михайлович развел руками и огорченно цыкнул зубом:
- А с первой долей, вишь ты, какая незадача получилась - решил я сдуру по
магазинам проехаться, для хозяйства кой-чего прикупить... Ну, и вытянули у
меня пачечку. Такая вот беда...
Старик улыбался, показывая, что врет про деньги - конечно же, он их
запрятал куда-то... Куда? Надо бы послать ребят ошмонать его домик. Да
только вряд ли он в доме доллары заныкал... Скорее в какой-нибудь тайничок
в лесу... Кораблев снова будто прочел мысли Кудасова:
- Ты ведь, Никита Никитич, своих хлопцев ко мне с обыском пошлешь...
Покормили бы они мою собачку уж заодно. А ежели полы надумают вскрывать -
хотелось бы, чтобы как-то поделикатнее. Ремонтировать ведь потом не они
будут...
Кудасов с интересом посмотрел на старого киллера:
- А ты, Василий Михайлович, никак, домой рассчитываешь вернуться? С чего
вдруг такие надежды?
Кораблев склонил голову набок:
- Жизнь, она по-всякому повернуться может... У тебя, Никита Никитич,
конкретного только то и есть, что с карабином напротив ресторана меня
прихватили... Остальное - все слова. Тебе заказчица нужна? Понимаю,
правильно мыслишь... Баба эта ко мне у "Океана" подойдет только в том
случае, если я "маяк" дам, что все чисто... Вот давай вместе и прикинем,
какой мне интерес тебе помочь? Баба эта тебе рассказать много интересного
сможет. А я... Я все, что знал - уже "слил"...
Кудасов, конечно, понимал, что Мазай слил ему не то что не все - и доли
малой не рассказал, но... Но старик правильно срубил фишку [Срубить фишку -
понять, вычислить (жарг.)],- конечно, заказчица была крайне необходима
Никите Никитичу... Начальник 15-го отдела потер нос и сухо спросил:
- И чего же ты хочешь за правильный "маяк"? Ты только, Василий Михайлович,
смотри на вещи здраво, не строй иллюзий...
Кораблев, кряхтя, вытянул ноги, зевнул, аккуратно прикрыв рот ладошкой:
- Давай вместе здраво и рассудим... Ты вот тут говорил что-то про мою
последнюю надежду... Так ведь, ежели я в тюрьме останусь - все одно меня
придавят. Ну, скажем, определишь ты меня не в "Кресты", а на Шпалерную [По
адресу Шпалерная, 25, в Петербурге расположен изолятор ФСБ, бывший изолятор
КГБ] - ну, убережете вы меня там до суда... А потом-то? На зоне охрану ко
мне приставишь? Нет... Ты бы, может, и приставил - да только возможностей у
тебя таких нет, правильно? Вот... Стало быть, там меня люди Палыча и кончат
в муках. Так какой мне резон лишний грех на совесть брать, заказчицу тебе
сдавать, ежели конец один вырисовывается? Ради нескольких лишних месяцев в
комитетской камере?..
Старик рассуждал логично, и Кудасов почувствовал растущее раздражение:
- Не тебе, Василий Михайлович, о грехах рассуждать... Ты уж прости, но на
тебе их так много, что...
- А это - как посмотреть,- пожал плечами Кораблев.- Это как посмотреть... С
одной стороны - конечно, грехи есть. А с другой... Кто такой "ликвидатор" -
не более, чем придаток пистолета... Не один на спуск нажмет, так другой.
Есть ли грех на стволе - что он людей убивает? Или грех на том, кто решение
принял?
- Ишь ты,- усмехнулся Никита Никитич.- Целая философская база... Складно ты
рассуждаешь, Василий Михайлович, об одном только забыл - человек, который
за ствол держится, он не железка неодушевленная, ему свобода выбора дана.
Кораблев опустил взгляд, вздохнул глубоко и пробормотал:
- Свобода выбора... Она дается Господом. А отнимается людьми.
Жуткая, звериная тоска прозвучала в его голосе и Кудасов вдруг нутром
уловил - идет эта тоска из очень далекого прошлого, от тех годов, когда
его, Никиты, еще и на свете, наверное, не было...
- Однако ж вернемся к нашим баранам,- нарушил старик тягостное молчание.-
Невозможного я просить не собираюсь, а о реальном - похлопочу, уж не
обессудь... Давай так - я тебе бабу отдаю, а ты... Ты мне помоги на
подписку выйти - мол, не вы меня нахватили, а я сам сдался. И тогда меня -
с учетом инвалидности,- вполне можно и на подписку...
- И как же ты это себе представляешь? - качнул головой Кудасов.- После
сегодняшней-то суеты на Среднеохтинском?
- Ой! - Кораблев махнул рукой и посмотрел на Никиту с укоризной.- Ну-и...
Прям даже неловко как-то... Чисто технически-то - проблем никаких. Скажем,
я еще раньше колонулся, а весь последующий карнавал ты специально завертел,
чтобы меня прикрыть... Или что-нибудь в этом роде. Ты же опер, Никита
Никитич, чего я тебя учить буду... Было бы, как говорится, желание...
Кудасов молча уперся в старика тяжелым взглядом и задумался.
Странный тип все-таки этот Кораблев... Какой он, к черту, шофер? Не может
простой водила так мыслить и говорить, нет, у Мазая явно очень непростая
биография была, и специальная подготовка за плечами имеется... Кто же он
такой? Колоть его бесполезно - ничего он не скажет сверх того, что сам
захочет... С другой стороны, понятно, почему старик так легко сдает
заказчицу - рассчитывает на волю выскочить, а там "нырнет" - и ищи его.
Растворится на просторах необъятной Родины... А если эта "заказчица" -
всего лишь посредница, дуреха пустая, которую за копейки "тральщиком
пустили"? Мы ее возьмем, а настоящий заказчик в тину уйдет? Может такое
быть? Вполне...
- Слушай, Василий Михайлович,- Никита сел на стул напротив старика.- А если
эта заказчица твоя - пустышка? Если за ней - другой человек, которого она и
в глаза не видела? А? Дурындра эта на "стрелку" придет, а настоящий
заказчик - хвостом по воде и к другому берегу?
Кораблев невесело улыбнулся:
- Риск, конечно, некоторый есть... Но так ведь совсем без риску и на горшок
не сходишь - свалиться можно... Только я тебе так скажу, Никита Никитич -
сдается мне, что никакая она не посредница. Я на свете долго живу,
мало-мало, научился людей по глазам распознавать...
- Научился, говоришь?
Кудасов встал и заложил руки за спину. Не очень ему хотелось идти на сделку
со стариком. Но - с другой стороны - как иначе на заказчицу эту выйти?
Получается, что все "мероприятия" по Антибиотику - коту под хвост? Палыч-то
после сегодняшнего случая - зашхерится наглухо, трижды более осторожным
станет...
- Ну, и какие тебе от меня гарантии нужны? - спросил, наконец, начальник
15-го отдела.
Кораблев покачал головой и усмехнулся:
- Какие тут могут быть гарантии? Твое слово, больше ничего не надо... Я же
говорю - жизнь меня научила людей от тварей по глазам отличать. Ты, Никита
Никитич - честный мент... В этом твоя сила, но и слабость тоже. Я ведь
знаю, что ты сейчас думаешь - взял душегуба, а он уйти хочет... Варшавский
вокзал забыть не можешь... Только тогда я ведь действительно не знал, что
мужик этот офицером был. Да дело даже не в этом... Я ведь давно на покой
ушел - хотя какой уж тут покой... Много ли пользы будет, если я в тюрьме
загнусь? Справедливое возмездие? Это понятие относительное... Самый
страшный суд - он в душе человеческой, когда каждую ночь сам себя казнишь и
приговариваешь. Ты посмотри на мое предложение спокойно, без сердца... Я
тебе - заказчицу, которая, возможно, на Палыча интересный расклад даст. Ты
мне - возможность на воле сдохнуть... А?
Кудасов долго молчал, а потом мотнул головой:
- Я тебе сейчас ничего говорить не буду, Василий Михайлович... Подумать мне
надо.
- Думай,- легко согласился старик.- А пока Думаешь - отправь меня в
камеру... Устал я что-то. Годы, знаешь ли - их не обманешь.
Когда Кораблева выводили из актового зала, Никита Никитич неотрывно смотрел
ему в спину - что-то очень беспокоило начальника 15-го отдела, только он
никак не мог понять, что именно... Старик, вроде, говорил все складно - да
и какой ему резон хвостом крутить, если он действительно на волю выбраться
хочет? Задал он задачку Никите, так сказать, поставил перед моральной
дилеммой...
Кудасов с досадой подумал о том, что ему еще необходимо зайти на доклад к
Лейкину - а идти к Бенни Хиллу совсем не хотелось...
Серафим Даниилович выслушал доклад Кудасова с нарастающим накалом восторга
в глазах. Еще бы! Когда все вокруг только и кричат о неуловимых киллерах, о
целых синдикатах заказных убийц - взять живьем настоящего профессионала! И
- между прочим - взяли-то его под непосредственным руководством его,
полковника Лейкина! На этом же такие дивиденды поиметь можно - дух
захватывает.
Кудасов без труда "срубил" все мысли Серафима Данииловича и несколько
пригасил радость полковника - сказал, что пока еще очень многое неясно, что
фигура самого Кораблева представляется достаточно противоречивой и
неоднозначной, что есть шанс осуществить операцию по задержанию заказчика,
вернее заказчицы, а по всему по этому - рапортовать и трубить в победные
фанфары рано, наоборот, надо сделать все возможное, чтобы информация по
инциденту у ресторанчика "У Степаныча" была локализована... Серафим
Даниилович суть кудасовских разъяснений улавливал плохо, а оттого нервничал
и обижался, как ребенок, которого подразнили новой яркой игрушкой, а дать
так и не дали, только пообещали - за отличную учебу и хорошее поведение...
Тем не менее предварительные соображения Кудасова по задержанию заказчицы
Лейкин одобрил, а также пообещал "предпринять свои меры по предотвращению
утечки информации"... В последнее Кудасову, честно говоря, верилось с
трудом, но он надеялся на то, что два дня - срок не такой уж и большой,
может быть, Бенни Хилл все-таки сумеет выдержать и не "хлестанется", где не
надо, "выдающимся успехом в деле борьбы с организованной преступностью".
Дальнейшие события показали, что Никита Никитич надеялся на это зря...
Препровожденный в камеру изолятора ГУВД на Захарьевской, Василий Михайлович
Кораблев думал не о том, как выторговать себе свободу - все, что старик
"задвинул" Кудасову, было чистой воды блефом... Нет, заказчица
действительно была, и назвалась она Светланой Игоревной, и описал ее
Кораблев правильно, и насчет гонорара не соврал, и насчет места и времени
встречи... Блеф заключался в другом - Василий Михайлович не собирается
"сдавать" пришедшую к нему со старым паролем женщину... Старик хотел ее
спасти, а для этого надо было подать ей "маяк тревоги" у магазина "Океан"
на Сенной площади... Кораблев знал, чем это обернется для него лично.
Впрочем, на себе Василий Михайлович поставил крест уже тогда, когда группа
захвата выкручивала ему руки на чердаке дома напротив ресторанчика "У
Степаныча". Именно тогда старик понял - все, он больше не жилец, спасти его
может только чудо - а в чудеса Кораблев Давно уже не верил, особенно в
добрые чудеса. Да и не заслужил он, наверное, добрых чудес-то... И то
сказать, дожить до его лет с такой биографией и с такой профессией - это
тоже почти чудо...
Василий Михайлович Кораблев родителей своих помнил плохо. Отец его был
офицером, вернее, как в те годы говорили - "красным командиром", часто
переезжавшим из одного гарнизона в другой... Мама Васи закончила
медицинский институт и, получив аттестацию военврача, всюду следовала за
отцом. Кажется, они очень любили друг друга... Перед самой войной отца
перевели на службу в Ленинградский военный округ, в Гатчину. Впрочем,
обжиться там супруги так и не успели - дом, в котором они получили
квартиру, накрыло во время первой же бомбежки... Отец и мать остались под
обломками рухнувшего здания, а маленького Васю, уцелевшего чудом (он играл
с мальчишками в соседнем дворе), подобрал огромный седой участковый
инспектор - в память малышу навсегда врезалось, как милиционер дал ему
кусочек сахару, извлеченный из нагрудного кармана... Участковый отвел Васю
в детский дом, который вскоре эвакуировали за Урал. В детском доме жилось
голодно, но жилось - а кому тогда было хорошо в огромной стране? Свою беду
легче пережить, когда вокруг повсюду - тоже горе горькое...
Из детдома же Вася и ушел в армию, попал под Кострому, в пехоту. Служба
Кораблеву нравилась и давалась легко - он давно уже решил, что будет
пытаться поступать в военное училище, чтобы стать офицером, как и отец. И
Вася стал офицером, только не совсем обычным...
В части, куда он попал, довольно быстро обратили внимание на шустрого и
смышленого паренька, за первый год службы Вася окреп и раздался в плечах
так, что даже гимнастерка стала мала. Детдомовским, вообще, как правило,-
легко в армии...
На втором году службы отличника боевой и политической подготовки гвардии
рядового Василия Кораблева пригласил к себе на беседу некий подполковник
Жихарев - в части говорили, что он, якобы, приехал из Москвы с задачей
"изучить состояние боеготовности полка". Рядовой Кораблев терялся в
догадках - зачем он понадобился московскому проверяющему?
Беседа была долгой - несколько часов Жихарев неторопливо расспрашивал Васю
про жизнь в детском доме, про армейские будни - а потом вдруг спросил в
лоб: не хочет ли гвардии рядовой Кораблев продолжить службу в специальных
подразделениях по обеспечению государственной безопасности? Взглянув на
внезапно переменившееся лицо подполковника, Вася встал по стойке смирно и
отрапортовал, что готов служить там, где сможет принести максимальную
пользу Родине и партии.
- Вот и славно,- удовлетворенно кивнул Жихарев, подводя черту беседе...
Через полтора месяца курсант Кораблев уже осваивал премудрости своей новой
профессии. Правда, кем ему на самом деле предстояло стать, Вася узнал
далеко не сразу - а сначала он, не задавая лишних вопросов, добросовестно
учился и тренировался. Помимо общеобразовательных Предметов, Кораблев
овладевал весьма специфическими навыками - он стрелял из всех типов оружия,
метал ножи, готовил взрывчатку из подручных средств, залезал без снаряжения
на многометровые бетонные стены, учился выживать в лесу и городских
условиях без документов, денег, оружия - без всего... Особенно хвалили Васю
преподаватели иностранных языков - они давались курсанту легко, впрочем,
еще в детском доме старая "англичанка" Мария Федоровна разглядела в
Кораблеве эти способности... Много чего нового и интересного узнал Вася за
первые три года в закрытом учебном центре, но только на четвертом году
стало ясно, чем конкретно ему предстоит заниматься после выпуска. Вася
должен был обеспечивать поддержку "проведения специальных
оперативно-тактических мероприятий по нейтрализации лиц, посягнувших на
безопасность Советского государства" - а проще говоря, готовили Кораблева к
той профессии, которую в очень узких кругах называли
"чистильщик-ликвидатор"... Такие вот дела. И с этого поезда было очень
тяжело спрыгнуть, не свернув себе шеи - даже не просто тяжело, а
невозможно, если уж совсем откровенно... Впрочем, Вася таких мыслей и не
имел - он считал, что Родина доверила ему решение очень ответственных
задач, и старался вовсю оправдать это высокое доверие...
"Практику" он проходил на Ближнем Востоке - и прошел ее успешно, хотя не
все "практиканты" вернулись в Союз живыми. Вася тоже уцелел непонятно как -
с тех пор некоторые коллеги стали называть его Фартовым.
Во второй половине шестидесятых годов старшего лейтенанта Василия Кораблева
направили работать в страны Восточной Европы - такое назначение считалось
почти сказочным, Вася под видом обычного офицера разъезжал по разным
гарнизонам групп советских войск, иногда оседал в образе мелкого клерка в
посольствах... Через пять лет он уже считался специалистом высочайшего
класса, у него даже имелось несколько правительственных наград за
проведение специальных операций. Семьи, конечно, не было, но жизнь
понемногу складывалась и устанавливалась - человек существо такое, что
привыкает к любой работе, даже к самой специфической. И все бы было,
наверное, совсем хорошо, но... Случилось непредвиденное.
Машина-робот Василий Кораблев неожиданно влюбился, влюбился, выполняя
очередное специальное задание в Чехии. Слава Богу, он хотя бы не в чешку
втюрился, а в советскую женщину, в русскую... Хуже было то, что Васина
пассия была женой ответственного дипломатического работника, а полный крах
наступил, когда выяснилось, что она отвечает Кораблеву взаимностью...
Вернее - нет, крах наступил не сразу, сначала был месяц сумасшедшей
любви... Любовь делает с людьми странные вещи, а если эта любовь
развивается в Праге - городе волшебном, да если еще это любовь к чужой жене
- тут уж у любого голова кругом пойдет, тут кто угодно таких дров наломает,
что...
Похмелье было, конечно, горьким. Муж все узнал, грянул чудовищный
скандал... Надо сказать, что Васины руководители, к их профессиональной
чести, узнали все гораздо раньше - и Кораблева даже предупредили
по-хорошему... Но он не внял, за что и поплатился - капитана Кораблева
отозвали на Родину и без долгих проволочек сорвали с его плеч погоны - в
общем, выкинули Васю на улицу без права на пенсию... Любимую свою он больше
не увидел никогда - только узнал, что она, в конце концов, осталась жить со
своим дипломатом. Тот ее вроде как простил, списав грех на "коварного
соблазнителя".Родители у этого дипломата были очень "крутыми", вот в чем
дело. И сидели они не где-нибудь, а в самом Кремле...
А Вася... Вася больше всего удивлялся потом тому, что остался жив - ни
несчастного случая никакого с ним не приключилось, ни болезни скоротечной и
неизлечимой. Много позже Кораблев думал - а не "подарили" ли его одному
человеку на гражданке? И не знал Василий Михайлович, как ответить самому
себе на этот вопрос...
Ему "слепили" трудовую биографию шофера-северянина и тактично
порекомендовали убираться из Москвы. Про то, что Вася должен держать язык
за зубами, никто специально говорить не стал - смешно говорить очевидные
вещи...
Шел 1975 год - бывший капитан Кораблев, превратившийся в человека с чужой
биографией, помыкался пару месяцев по Москве, перебиваясь случайными
заработками и надеясь непонятно на что - ему все казалось, что Контора не
должна совсем отвернуться от своего питомца. Но после того, как Василий
Михайлович был дважды задержан бдительными участковыми, после получения еще
одного предупреждения - он понял, что из столицы надо уходить. Прежняя
жизнь кончилась, возврата в нее не было... А заканчивать свои дни в
психушке Кораблеву не хотелось. Он перебрался в Архангельск, устроился на
рыбоперерабатывающий комбинат, получил койко-место в общежитии. Из
Архангельска Кораблев через год с небольшим переехал в Мурманск - один
знакомый моряк похлопотал за него, помог устроиться преподавателем автодела
в ПТУ. Жизнь потихоньку налаживалась... Хотя, какая, к чертям собачьим, это
была жизнь! Одну только отдушину нашел для себя Василий Михайлович - в
Мурманске он организовал маленькую полуподпольную секцию, в которой обучал
детей моряков приемам борьбы самбо. Так и летело время. Денег Кораблеву
хватало, семьей он не обзавелся, хотя женщины его вниманием не обижали -
ну, какая может сложиться семья, если мужик про свое прошлое рассказать
правду не может? Жить с человеком, все время играя навязанную роль?
Штирлиц, может быть, и справился бы с этой задачей, на то он и Штирлиц, а
вот Василий Михайлович знал, что ему такое не по силам, потому и запрещал
себе привязываться к кому-либо...
И все время его не оставляло странное ощущение, что Контора приглядывает за
ним. Сложно сказать, так ли это было на самом деле - возможно, Кораблев
просто в глубине души верил, что его как бы еще раз испытывают на
прочность, на способность к "длительной консервации". Эта вера помогала
Василию Михайловичу держаться - он не спился и не опустился, себя соблюдал
в опрятности и аккуратности, директриса ПТУ в нем просто души не чаяла...
Кстати говоря, эта директриса - Надежда Сергеевна - была женщиной довольно
неординарной, и круг ее интересов отнюдь не замыкался на воспитании
подрастающей трудовой смены. Надежда Сергеевна имела очень серьезных
знакомых и в торговой среде, и в партийно-административном аппарате.
Контакты эти плохо вязались с ее скромной Должностью, но Кораблев, начавший
мало-помалу выполнять обязанности личного шофера Директрисы, никогда
никаких лишних вопросов не задавал - крутил себе баранку, возил по городу и
Надежду Сергеевну, и ее знакомых, время от времени доставляя по каким-то
адресам какие-то грузы...
В апреле 1980 года в Мурманск приехал по делам один серьезный
номенклатурный работник из Ленинграда - генеральный директор крупного
завода. Что его связывало с Надеждой Сергеевной - Кораблев так и не понял
(да и не стремился понять), но несколько дней ему пришлось поработать на
питерского гостя. Мужик этот сразу понравился Василию Михайловичу - был он
сухощавым, подтянутым, энергичным, а главное, в нем никак не проявлялось
начальническо-столичное барское хамство... Странное дело - увидев этого
человека, Кораблев как-то сразу понял, что в его жизни скоро произойдут
перемены.
Так и случилось. Когда срок командировки питерца подходил к концу, он
сделал предложение Василию Михайловичу перебраться в Ленинград. Кораблев
согласился, не раздумывая - ему почему-то показалось, что гость Надежды
Сергеевны что-то знал о его прежней жизни. А звали ленинградца Вадимом
Петровичем Гончаровым, и был он не только генеральным директором завода
торгового оборудования, но и членом бюро Ленинградского горкома КПСС...
Летом 1980 года Василий Михайлович уже переехал в Ленинград. Гончаров помог
и с пропиской, и с работой - устроил Кораблева на Калининскую овощебазу.
Впрочем, там Василий Михайлович лишь числился, а на деле стал неофициальным
шофером Вадима Петровича и - по совместительству - курьером для особых
поручений. Странные отношения сложились постепенно у Кораблева с новым
шефом - никаких особых доверительных бесед они не вели, но в то же время
оба ощущали какое-то труднообъяснимое родство душ - может быть, оттого, что
Гончаров был тоже детдомовским...
В апреле восемьдесят первого года Вадим Петрович как бы случайно показал
Кораблеву одного человека - некого Мамуку Кантария из Тбилиси - этот грузин
прилетел зачем-то в командировку к Гончарову на завод. Вадим Петрович
рассказал, что Мамука обидел его очень хорошего друга - якобы, изнасиловал
его дочь. Гончаров ни о чем Кораблева не просил, Василий Михайлович ни о
чем не спрашивал... Через три дня гостя из солнечной Грузии обнаружили
мертвым в гостинице "Советская", где он проживал. Вскрытие установило, что
смерть Мамуки наступила в результате острого пищевого отравления...
Это происшествие Гончаров с Кораблевым также не обсуждали, но через месяц
Вадим Петрович помог своему "порученцу" купить хороший дом в Кавголово - по
фантастически низкой цене... Наивысшая степень доверия возникает тогда,
когда люди понимают друг друга без слов... Понимал ли Василий Михайлович,
кто такой на самом деле Вадим Петрович Гончаров? Конечно, понимал -
Кораблева ведь в свое время очень хорошо учили не только способам
умерщвления людей, но и наблюдению и анализу. Поэтому Василий Михайлович
уже через несколько месяцев работы на Гончарова знал, что генеральный
Директор и член бюро горкома по совместительству являлся еще и крупным
теневым дельцом, ворочавшим огромными (по тем временам) подпольными
капиталами.
Ну и что? Кораблев был умным человеком с отличной подготовкой, поэтому он
понимал так же, что Вадим Петрович не работает сам по себе - в тоталитарном
советском государстве шустрые одиночки не выживали, их перемалывала
Система. А раз Гончаров жил довольно спокойно и не особо усердствовал в
конспирации -стало быть его теневая деятельность эту Систему вполне
устраивала... Главное было не зарываться, не нарушать неписаные правила и -
делиться, делиться и делиться... Вадим Петрович, кстати говоря, был
человеком совсем не жадным, более того - Кораблеву иногда казалось, что
деньги Гончарова вообще интересовали мало и что "теневым бизнесом" он
занялся просто из спортивного интереса и от мужского азарта - чтоб жизнь не
была пресной и скучной. Нравился Вадим Петрович Кораблеву, очень нравился!
Так нравится старшему брату младший - более удачливый, образованный и
перспективный... Василия Михайловича мало волновал тот факт, что по
советским законам Гончаров являлся самым настоящим уголовным преступником -
законы для Кораблева (с его прошлым) вообще были понятием относительным...
Вадим Петрович подарил бывшему капитану свободу - свободу от дурной и
неинтересной работы, от унизительной необходимости думать каждый день о
том, где взять деньги, где жить... Гончаров подарил Кораблеву то, чего у
него никогда не было - дом и очаг. Поэтому Василий Михайлович был предан
Гончарову абсолютно и считал врагов Вадима Петровича своими собственными
врагами. Кораблев считал Гончарова своим Хозяином - в самом высоком смысле
этого слова... Надо сказать, при этом, что сам Гончаров никогда не
относился к Василию Михайловичу как к слуге - он всегда демонстрировал к
своему "подчиненному" ровное мужское уважение... Удивительно ли, что
Кораблев стал настоящим "ангелом-хранителем" для Вадима Петровича? Бывший
капитан старался отплатить за добро так, как умел, а лучше всего в этой
жизни Василий Михайлович умел убирать людей...
После Мамуки Кораблев "сработал" еще несколько человек - и никогда не
пытался узнать истинные причины необходимости их устранения. Василий
Михайлович работал на Гончарова, как когда-то на Контору - то есть
тщательно и не обсуждая приказы. Другое дело, что Вадим Петрович никогда
ничего не приказывал, а только намекал...
В восемьдесят втором году Гончарова перевели с повышением в Москву -
Кораблев готов был последовать за Хозяином куда угодно, но Вадим Петрович
решил иначе. Он предложил Василию Михайловичу остаться в Питере, чтобы
лишний раз не афишировать их отношения... Нет, Гончаров не "выписывал
вольную" Кораблеву - он просто приберегал Василия Михайловича как лишний
козырь в рукаве, как заначку на "черный день"... Время от времени через
оговоренные каналы связи Кораблеву поступали "просьбы" от Хозяина, и ни
одна из них не осталась не выполненной...
Гончаров никогда не "засвечивал" Василия Михайловича перед чужими людьми -
исключение составила только история, которая обернулась убийством капитана
Кольцова на Варшавском вокзале в апреле восемьдесят третьего.
Видимо, у Вадима Петровича сложилась тогда безвыходная ситуация, он должен
был оказать услугу какому-то Виктору Палычу из Пушкина, вернув тем самым
старый должок... Слава Богу, Гончаров не сдал своего человека "вчистую" -
люди Виктора Палыча не знали ни имени, ни фамилии, ни адреса Кораблева, они
не знали ничего кроме того, что приданный им человек - "специалист очень
высокой квалификации"... Наверное, только благодаря этим мерам
предосторожности Василий Михайлович и остался жив сам...
Гончаров, узнав о том, что случилось на Варшавском вокзале, не поленился
даже приехать в Ленинград - он нашел Кораблева, провел с ним целый вечер,
разговаривая на отвлеченные темы и лишь при расставании, взглянув Василию
Михайловичу в глаза, коротко сказал: "Прости. Больше такого не повторится.
Я поверил тем, кому понятие чести неведомо..." От этих слов у Кораблева
вдруг защипало в глазах - за всю его жизнь перед ним никто из разных
начальников никогда не извинялся. Начальники, они редко способны признать
свою неправоту перед подчиненными.
До 1988 года Василий Михайлович прожил спокойно и без особых приключений -
"просьбы" от Гончарова поступали редко, правда, несколько раз приходилось
негласно сопровождать и подстраховывать Вадима Петровича в его
командировках. Но ведь именно за это Кораблев и получал регулярно деньги,
причем немалые - на Калининской овощебазе он ведь только числился...
А в начале 1988 года случилась беда. Василий Михайлович сопровождал
Гончарова в Крым - и в Симферополе, где Вадим Петрович "решал" какие-то
свои вопросы, произошла очень неприятная история.
Однажды вечером Гончаров возвращался пешком в гостиницу, Василий
Михайлович, как обычно, скользил тенью чуть поодаль. Вечер был тихим и не
по-мартовски теплым - одно удовольствие в такие вечера гулять по южным
городам... Откуда взялась эта чертова "Волга", едва не отправившая Вадима
Петровича на тот свет? Этого Кораблев так никогда и не узнал, да и в тот
самый момент он не думал - случаен наезд или закономерен? Василий
Михайлович в невероятном прыжке успел отшвырнуть Гончарова в сторону, а
сам, подброшенный вверх бампером "Волги", уже без сознания упал на мостовую
- годы все-таки брали свое, реакция ослабела...
Гончаров потратил сумасшедшие деньги, чтобы поставить Василия Михайловича
на ноги и восстановить ему здоровье... Он не загружал своего
ангела-хранителя ничем,- хотя и сам переживал не лучшие времена. В августе
1988 года Вадим Петрович почти насильно отправил Кораблева на дорогой и
престижный по тем временам курорт в Болгарию... Море и солнце помогли
Василию Михайловичу поправиться, он никогда не отдыхал в таком комфорте и в
такой полной расслабленности.
Вернувшись на Родину, Кораблев узнал, что Вадим Петрович погиб в Москве в
автомобильной катастрофе. Василий Михайлович приехал в столицу, нашел
могилу Гончарова и долго сидел на ней, разглаживая не успевший еще
слежаться Дерн руками. Тогда, на кладбище, он с волчьей тоской понял, что
снова остался абсолютно один в этом беспощадном мире...
Василий Михайлович был профессионалом, поэтому даже не пытался расследовать
гибель Вадима - в случайное ДТП [ДТП - дорожно-транспортное происшествие]
он не верил, но искать заказчика не стал. Зачем? Кораблев не сомневался в
том, что Гончарова убрала Система, правила которой Вадим Петрович попытался
либо нарушить, либо истолковать по-своему...
Кораблев уехал в Ленинград, дооформил запущенные еще Гончаровым бумаги на
инвалидность и зажил совершенным отшельником в своем кавголовском доме. К
людям его не тянуло, а самым верным другом стал для Кораблева пес-кавказец
по кличке Арамис. Большой нужды в деньгах Василий Михайлович не испытывал,
потому что в свое время откладывал кое-что на черный день, но - чтобы
занять себя хоть чем-нибудь, начал разводить кроликов... Так и летели дни
за днями - Кораблев много читал, работы по дому хватало. В общем, жил он
спокойно и без приключений, философски принимал надвигающуюся старость. С
годами Василий Михайлович все чаще думал о Боге и о том, что ожидает его за
последней чертой, которая, увы, с каждым днем становилась все ближе и
ближе. Кораблев начал даже захаживать в церковь, но пройти обряд крещения
не решился - полагал, что слишком много на нем висит смертных грехов...
Совесть не то, чтобы очень уж терзала Василия Михайловича, но - беспокоила,
и довольно часто... Нет, дело было даже не в том, что являлись к нему по
ночам души тех, кому он помог покинуть наш суетный мир - в конце концов,
как ни странно, за всю свою жизнь Кораблев ведь никогда никого не убил по
собственному желанию и по своей инициативе, он был всего лишь исполнителем,
орудием в руках других людей... Грызло Василия Михайловича то, что никому,
ни одному человеку на свете он не дал счастья, не подарил всего себя...
Женщины? Их было много, а любил он все-таки только одну-единственную - ту,
из-за которой и вышвырнули его из Конторы... Ей его любовь оказалась не
нужна - по крайней мере не сменила она на нее устроенный быт жены дипломата
в ранге посланника... Кораблев не осуждал ее - что он мог дать своей
любимой? Рай в шалаше, который быстро бы сменился ночными слезами по
утраченному дворцу? Розы не растут в тундре, сколько их туда ни высаживай...
Вадим... Да, Вадим был, наверное, единственным дорогим человеком для
Василия Михайловича - а ведь и его не уберег... Нет, себя Кораблев за
смерть Гончарова не упрекал - понимал, что все равно ничего изменить бы не
сумел, но все-таки... Трудно жить с памятью о том, как балдел на курорте
как раз тогда, когда в Москве убивали того, кто был тебе дорог, как младший
брат.
Часто Василий Михайлович, сидя на крылечке в обнимку со своим Арамисом,
думал о том, что если Бог желает кого-то наказать - он наказывает
одиночеством...
Между тем внешний мир стремительно менялся - выходили на поверхность
теневые дельцы и обеспечивавшие их команды, начиналась грызня за деньги,
валявшиеся под ногами нищего народа самой богатой в мире страны - все чаще
на улицах российских городов гремели выстрелы и взрывы, люди все больше
привыкали к тому, что "коммерсанта век не долог, и потому так сладок он". В
обществе вдруг жарко заговорили о киллерах и ликвидаторах, о синдикатах
наемных убийц...
Однажды Василий Михайлович даже увидел по телевизору в какой-то московской
программе интервью с неким деятелем, утверждавшим, что он-де -
"ликвидатор-чистильщик", работающий по договору. У этого "чистильщика" было
заретушировано мозаикой лицо и изменен голос. Жаль, что телевизионщики не
смогли еще и мозги парню подчистить! Таких глупостей, каких наговорил он в
пятиминутном интервью, Кораблеву слышать еще не доводилось - старик хохотал
перед телевизором так, как еще ребенком смеялся на фильме "Волга-Волга"...
Вообще, Василий Михайлович любил просматривать газеты и журналы,
интересуясь, в основном, криминальной тематикой - у него появилось даже
что-то вроде хобби: если в статье давалось подробное описание гибели
очередного бизнесмена или авторитета, старик пытался "восстановить" работу
неизвестного "коллеги" и понять, кто он - профи или так, из бандитов... В
ряде случаев Василий Михайлович по некоторым незначительным и даже вовсе
незаметным даже для подготовленного читателя нюансам определял - этого
бедолагу "сработала" Контора и никто другой...
Однажды Кораблев подумал, что смог бы зарабатывать очень приличные деньги -
времечко наступало лихое и кровавое, человеку с его опытом и навыками
обрадовался бы любой крупный воротила. Да только не хотел Василий
Михайлович возвращаться к прежней работе - зачем? Деньги? Так старику много
не надо... Приключения и ощущение остроты жизни? Авантюры будоражат кровь
опять-таки молодым, а старики... Старики живут воспоминаниями... Кораблев
был уверен в том, что доживет свой век тихо, спокойно и не беря новых
грехов на душу.
Может быть, так бы оно все и было, если бы не подъехала утром 10 октября
1993 года к его дому белоснежная "девятка" с питерскими номерами,
старательно, но не очень умело залепленными грязью. Из машины вышла
брюнетка лет тридцати пяти в мешковатых потертых штанах и синей нейлоновой
куртке - явно с чужого плеча. Глаза брюнетки закрывали "сплошные" темные
очки. Кораблев взял Арамиса за ошейник и с удивлением рассматривал женщину
- гостей он никак не ждал. Между тем брюнетка подошла к калитке и, сильно
картавя, спросила:
- Простите, могу я видеть Василия Михайловича Кораблева?
Старик прищурился, внимательно осмотрел гостью еще раз и ответил:
- Его сейчас нет... А что ему передать? Кто его спрашивал?
Брюнетка закусила губу, чуть склонила голову к правому плечу - и именно в
этот момент Василий Михайлович узнал ее - несмотря на прошедшие годы и
измененную внешность.
- Очень жаль,- вздохнула брюнетка.- Очень жаль... Я... Меня зовут Светланой
Игоревной... А передать... Я хотела ему передать привет от Вадима Петровича
Гончарова...
Кораблев хоть и узнал женщину, но все равно внутренне сжался, услышав имя
Вадима. Светлана Игоревна, значит... Старик внутренне усмехнулся, посадил
Арамиса на цепь и пошел открывать калитку:
- Заходите... Светлана Игоревна. Кораблев - это я. Вы уж извините, что не
сразу признался, люди здесь разные ходят... Давайте-ка в дом зайдем, я
чайку поставлю - как раз пряничков свежих вчера купил - там и поговорим
по-людски...
Женщина, назвавшаяся Светланой Игоревной, молча прошла в дом, присела на
табуретку У кухонного стола, а Василий Михайлович засуетился с чайником и
чашками, вовсю изображая из себя радушного хозяина.
- Чай для русского человека - это первое дело. Куда мы без чая-то... Да, а
как Вадим Петрович-то? Давно я о нем ничего не слышал.
Брюнетка замерла. Кораблев стоял к ней спиной и не мог видеть, как она вся
сжалась за столом. Василий Михайлович проверял не личность гостьи - он
прекрасно понял, кто пришел к нему в дом... Старик хотел "снять реакцию"
брюнетки, посмотреть, как она среагирует на якобы неосведомленность его
относительно смерти Гончарова. Женщина либо поняла, что ее проверяют, либо
просто не хотела юлить - вздохнув, она глухо ответила:
- Вадим Петрович погиб в сентябре восемьдесят восьмого... Я думала - вы
знаете...
Кораблев ничего не сказал, молча поставил чашки на стол, высыпал пряники на
тарелку - тут и чайник поспел, он был как раз теплым, недавно кипевшим...
Разлив чай по чашкам, старик сел на свой край стола, снова взглянул на
гостью - несмотря на то, что в кухне было темновато, она так и не сняла
темные очки... "Светлана Игоревна" сидела спокойно, но во всей ее фигуре
чувствовался какой-то надлом, какая-то постоянно живущая внутри боль.
- Вы попейте чайку-то, пока горячий... А что же просил передать мне Вадим
Петрович, царствие ему небесное?
Женщина ответила сразу и без запинки:
- Он просил передать извинение за то, что случилось в апреле восемьдесят
третьего... За то, что доверился людям без чести и совести...
Старик медленно кивнул. Все правильно - стало быть, именно ей Вадим все же
решил передать этот пароль... Тогда, летом восемьдесят восьмого, отправляя
Кораблева в Болгарию, Гончаров попросил Василия Михайловича - на всякий
случай - о возможности в самой экстренной ситуации "делегировать" близкому
и надежному человеку свой голос, свое право Хозяина. А пароль такой Вадим
выбрал тоже не случайно. Чтобы не сомневался Кораблев в том, что придет к
нему человек надежный - специально заложил в условную фразу память о том
давнем "проколе"... Со дня смерти Гончарова минуло пять лет - Василий
Михайлович уже уверился, что унес Вадим тот пароль с собой в могилу. Ан
нет... Ей, стало быть, отдал...
У Кораблева было существенное преимущество перед женщиной, назвавшейся
Светланой Игоревной - он-то прекрасно знал, кто она такая на самом деле,
видел ее не раз в прошлом, даже "подстраховывал" по просьбе Вадима, а вот
она... Она явно узнала о существовании Василия Михайловича совсем недавно -
такое впечатление почему-то сложилось у старика. И она абсолютно точно не
понимала, что Кораблеву достаточно хорошо известна ее биография... Не
сказать, что Василий Михайлович сильно симпатизировал своей гостье, но
нарушить обещание, данное Вадиму, он не мог... То, что Гончаров уже пять
лет лежал в могиле - ничего не меняло...
- Каждый может ошибиться... Все, что было - уже быльем поросло,- медленно
произнес Кораблев слова "отзыва", и брюнетка облегченно вздохнула.- Чем я
могу вам помочь? - после недолгой паузы спросил Василий Михайлович.
Женщина вытащила из кармана куртки пачку длинных ментоловых сигарет,
взглядом спросила разрешения и, получив его, закурила.
- У меня есть враг. Человек, который принес мне много горя, человек, из-за
которого погибли близкие мне люди. Из-за которого погиб мой...
Она не договорила, подавляя всхлип, потом вскинула голову, видимо,
задерживая слезы в глазах, закрытых очками - продолжила глухим голосом:
- Я хочу, чтобы этот человек умер. Он... Он даже не человек, он выродок...
Я не знаю, как земля его до сих пор носит. Вы... Вы сможете мне помочь?
- О ком идет речь? - ответил вопросом на вопрос Кораблев.
Гостья долго молчала, словно не могла решиться, затем, нервно закурив
вторую сигарету вслед догоревшей первой, тихо сказала:
- Его очень трудно уничтожить. Его зовут... Его имя - Виктор Палыч...
Говоров... Многие называют его еще Антибиотиком. Вы... Вы слышали про него
что-нибудь?
Старик медленно кивнул. После того, что случилось в апреле восемьдесят
третьего на Варшавском вокзале, он все-таки навел кое-какие справки о том
человеке, которому его "одолжил" Гончаров. Да и позже - сам Вадим кое-что
рассказывал... Антибиотик был очень серьезной фигурой. Очень.
- Вы сможете взяться за это дело?
Кораблев молчал, думал... Да, он был профессионалом экстра-класса. Вот
именно - был, много лет назад. А Виктор Палыч - "клиент" особый, его
охраняют так, что и президенты некоторых слаборазвитых стран позавидовать
могут. С другой стороны - охрана не для кого не может стать абсолютной
панацеей... Хуже другое: действовать придется в одиночку - а с учетом того,
что этот одиночка уже старик, шансов на успех мало. Мало, но они есть...
- У меня для вас деньги,- сказала гостья и вынула из внутреннего кармана
куртки два толстых свертка,- Здесь пятьдесят тысяч... Долларов...
Василий Михайлович покачал головой:
- Мне ваши деньги не нужны...
- Вы не поняли,- перебила его женщина.- Это не мои деньги. Это ваши деньги.
Вадим... Он хотел, чтобы вы их получили, если мне придется обратиться к вам
за помощью. Оставить их у себя я не могу...
Кораблев усмехнулся. Да, это было очень похоже на Гончарова - он не любил
оставаться в должниках.
- Здесь первая половина,- продолжила гостья.- Ее вы должны получить вне
зависимости от того решения, которое примете, и невзирая на результат...
работы. Если вы за нее все-таки возьметесь... Вторую половину я отдам вам
потом. Если все... Если все получится...
Женщина замолчала, молчал и Василий Михайлович, выстукивавший пальцами на
столешнице какой-то сложный ритм.
- Хорошо,- наконец кивнул старик.- Я попробую вам помочь. Хотя, как вы сами
понимаете, в таком деле результат гарантировать сложно...
Гостья попыталась привстать с табуретки - что-то сказать, но старик
остановил ее движением руки:
- Я хочу, чтобы вы понимали - эту работу я попробую сделать не ради денег.-
Я понимаю,- прошептала женщина.
- Вот и отлично,- улыбнулся Кораблев.- Вы устраивайтесь поудобнее...
Светлана Игоревна. Нам о многом еще нужно поговорить... Мне нужна вся
информация о "клиенте", которой вы располагаете... Да, и выплюньте, ради
Бога, изо рта - что вы туда положили для вашей замечательной картавости.
Чай же пить неудобно - не ровен час, подавитесь...
В тот день они проговорили несколько часов, а потом расстались,
договорившись о контрольной встрече у магазина "Океан" - встреча эта должна
была состояться в любом случае без перемены места и времени. Старик настоял
на том, чтобы до назначенного дня гостья даже не пыталась выйти с ним на
контакт. Василий Михайлович очень хорошо знал, что все нелегалы "горят"
чаще всего на конспиративных встречах и на выемках из тайников - короче
говоря, на связи...
Сидя в камере изолятора на Захарьевской, Кораблев напряженно думал - думал
о том, как спасти женщину, заказавшую Антибиотика. У Василия Михайловича
даже мысли не было сдать ее Кудасову - с самого начала Кораблев вел с
начальником 15-го отдела тонкую игру... Себя Василий Михайлович считал уже
покойником - он понимал, что люди Антибиотика сделают все, чтобы добраться
до него и заставить выдать заказчика им. А если такой возможности не будет
- тогда его просто убьют. Виктор Палыч хорошо должен понимать, какую
информационную ценность может представлять заказчик для РУОПа - стало быть,
нужно либо перехватить этот источник, либо, если не получится перехватить,
ликвидировать его... Кстати, убьют его в любом случае - кому нужен
засвеченный киллер, тем более старик? Тюремные стены - защита
относительная, огромные деньги, которыми распоряжался Антибиотик, могли
открыть любые замки... А еще Кораблев знал, что нет на свете человека,
которому нельзя было бы развязать язык - то, чего не выбить пытками, можно
получить, используя новейшие достижения прикладной химии. Он, Кораблев, не
смог выполнить последнюю просьбу Вадима, хотя и пытался честно это
сделать... Что ж, так карта легла, он, Кораблев, проиграл - ему и
платить... Но нужно сделать все, чтобы вывести из-под топора женщину,
пришедшую с паролем Гончарова. Она должна уйти... Иначе - если существует
на самом деле ад, как там придется смотреть в глаза Вадиму? На рай старик
не рассчитывал, да и в отношении загробного местонахождения Гончарова
иллюзий тоже не строил...
Кораблев разрабатывал план квази-сдачи заказчицы по дороге со
Среднеохтинского проспекта до Литейного - точнее, он понял, что нужно
делать, после того, как его узнал Кудасов, после сцены, разыгравшейся на
Свердловской набережной. Тогда стало ясно, что этот здоровенный мент
вцепится в него, как клещ, версии про голубей не пройдут... Что оставалось
делать? Сыграть в молчанку? Но ведь если он просто не появится в
назначенное время у магазина "Океан", тогда "Светлана Игоревна" может
начать его искать - он запретил ей появляться в Кавголово в любом случае,
но... Женщины есть женщины - она может и нарушить приказ. Поедет к нему в
дом и нарвется на засаду - либо ментовскую, либо бандитскую. В любом случае
ей после этого жить останется недолго... Кораблев хотел лично подать своей
гостье сигнал тревоги так, чтобы она все поняла и смогла уйти...
Почему старик дал правдивое описание заказчицы, почему не сказал, что
Антибиотика заказал мужик, например? Тогда бы было меньше риска, вроде бы,
тогда бы менты ориентировались на другую цель... Но Василий Михайлович
хотел, чтобы Кудасов ему поверил, хотел, чтобы этот мент не сомневался, что
старик готов искренне сдать кого угодно, лишь бы уйти на волю, добраться до
своих денег и нырнуть на дно. А парни этого Никиты Никитича уже наверняка
опросили его, Кораблева, соседей по Кавголово - кто-то из них мог вспомнить
гостью, приезжавшую к Василию Михайловичу на белой "девятке". Если эта
информация выплывет - Кудасов может насторожиться, этот мент обладает
верхним чутьем. Нет, все должно быть достоверно - только тогда план может
удастся, только тогда он сможет выйти к "Океану" в нужное время и подать
сигнал тревоги. Лишь бы она увидела его, лишь бы правильно среагировала.
Пусть уйдет - тогда и Василию Михайловичу будет помирать спокойнее, тогда
можно будет со спокойным сердцем ждать скорой встречи с Хозяином. С почти
спокойным сердцем...
День накануне предполагаемой встречи Кораблева с заказчицей выдался
хлопотным для Кудасова - с утра у него состоялась долгая беседа с Василием
Михайловичем, в результате которой они пришли к "консенсусу", потом
начальник 15-го отдела "поработал" со следователем горпрокуратуры Русаковым
- дело Кораблева расписали именно ему. "Следак" попался молодой и
амбициозный, так что сориентировать его в нужном направлении особого труда
не составило. После разговора с Никитой Никитичем следователь провел по
всей форме допрос подозреваемого Кораблева - в результате этого
следственного действия Гусаков принял решение о проверке показаний
подозреваемого на месте, то есть о проведении так называемой "уличной".
В целях недопущения побега Кораблева во время следственного эксперимента
работник прокуратуры выписал начальнику 15-го отдела РУОПа отдельное
поручение - "обеспечить условия, исключающие возможность ухода
подозреваемого, и одновременно гарантирующие задержание женщины,
подозреваемой в организации убийства". Таким образом Кудасов получил
официальную "отмашку" на проведение операции, готовить которую он, честно
говоря, начал еще накануне.
Никита Никитич поручил разработать план "мероприятия" Вадиму Резакову - тот
уже к двум часам дня доложил Кудасову о проведенной подготовительной
работе. Предполагалось негласно оцепить пятачок вокруг магазина "Океан"
силами личного состава 15-го отдела и СОБРа, в районе станции "скорой
помощи" на канале Грибоедова дислоцировать резервную группу задержания в
количестве двенадцати человек (группа должна была разместиться в двух
"рафиках" "скорой помощи"),
Схема расстановки сил предлагалась следующая: одна группа прямого контроля
располагалась непосредственно в магазине "Океан", две группы - в
автомобилях "семерка" и "девяткам на площадке у магазина, еще одна группа -
у киосков на Сенной. Кроме того, четверо офицеров должны были перекрывать
пятачок в районе трамвайной остановки на Садовой, а пятеро - вести
наблюдение из магазина "Самсон". Снабженного радиомикрофоном Кораблева
помимо всего прочего предполагалось подстраховывать двумя снайперами,
размещенными на чердаках близлежащих домов - на случай, если его попытаются
отбить. Недалеко от "гнезда" одного из снайперов Резаков предложил
разместить оператора с видеокамерой - он должен был постоянно "вести"
Кораблева и людей, которые попытаются вступить с ним в контакт...
Кудасов план одобрил и подумал о том, что Кораблев исключительно грамотно
выбрал место встречи - в принципе, с пятачка у "Океана" хороший обзор во
всех направлениях, а из-за уже много лет тянувшегося строительства метро на
Сенной возможности для маневра транспортными средствами в этом месте резко
ограничены... При возникновении спонтанных проблем во время встречи старик
мог бы уйти достаточно легко, но при подготовленной операции шансов
вырваться из кольца у Кораблева не было... Да и у "заказчицы", если она,
конечно, появится - надежд мало... Даже если старик вдруг решит подать ей
какой-то знак - все группы будут сориентированы на любых женщин, движущихся
к пятачку у "Океана" или наблюдающих за ним... Да и к чему Кораблеву вести
двойную игру? Взятая заказчица - его единственный шанс выйти на волю...
Так рассуждал Никита Никитич, обсуждая план предстоящей операции с Вадимом
Резаковым - и оба они не знали, что весь этот тщательно, скрупулезно и
профессионально разработанный план был заведомо обречен на провал... И уж
тем более начальник 15-го отдела не мог даже предположить, что этому
провалу в какой-то степени поспособствует журналист Андрей Обнорский,
который позвонил Кудасову как раз в тот момент, когда Никита Никитич и
Вадим решили смотаться на Сенную для проведения рекогносцировки на
местности. Андрей предложил Никите встретиться и поговорить - интонации в
голосе журналиста не очень понравились Кудасову, но он был настолько
замотан, что извинился и сослался на совершенно страшную занятость.
Обнорский как-то странно хмыкнул и повесил трубку. Никита вздохнул,
досадливо сморщился, но подумал, что сумеет все объяснить Андрею позже -
когда закончится операция на Сенной... Надо действительно как-то
нормализовать отношения с парнем - решить все непонятки, объясниться...
Андрей - друг, а друга обидеть легче всего. Кудасов не предполагал, что
разговор с Обнорским состоится намного раньше, чем он планировал...
Дело в том, что Серегин, общаясь с самыми разными людьми в Петербурге - и с
бандитами, естественно тоже,- еще накануне вечером узнал о неудавшейся
попытке покушения на Антибиотика - весть об этом мгновенно разлетелась
среди питерской "братвы". Дошли до Андрея и слухи о том, что предотвратил
покушение не кто иной, как начальник 15-го отдела... Обнорский попытался
связаться с Никитой, но тот от разговора ушел, сославшись на занятость.
Тогда журналист начал обзванивать всех остальных своих знакомых в РУОПе -
активно трепаться с ними "за жизнь" - в результате он довольно быстро
узнал, что начальник управления Кузьменко по-прежнему в госпитале, Ващанов
- в Финляндии, а всеми делами в "Управе" заведует несравненный Серафим
Даниилович Лейкин. С полковником Лейкиным Серегин был хорошо знаком и знал
о пагубной страсти Серафима Данииловича к выступлениям в прессе - еще один
звонок, и Андрей договорился с Бенни Хиллом о встрече...
В Большом Доме Обнорский появился как раз тогда, когда Кудасов и Резаков
начали рекогносцировку на Сенной. Серафим Даниилович встретил журналиста
радушно, угостил чаем и начал по обыкновению жаловаться на недостаточное
внимание прессы к проблемам борьбы с организованной преступностью.
Обнорский скорбь Лейкина поддержал и предложил сделать с полковником
большое интервью. Серафим Даниилович расцвел, а Андрей, пользуясь эйфорией
полковника, начал его пробивать:
- Я думаю, это интервью будет базироваться на хорошем информационном поводе
- говорят, ваши орлы, Серафим Даниилович, крутого киллера взяли, который аж
самого Антибиотика грохнуть собирался?
Лейкин широко открыл глаза и внимательно уставился на журналиста - этот
парень всегда почему-то обладал информацией большого объема, чем положено
простому репортеру... откуда он ее только берет? Поговаривали, что
Обнорский раньше был кадровым офицером Комитета, воевал на Ближнем Востоке,
занимался там непонятно чем... Честно говоря, Серафим Даниилович относился
к этому парню с некоторой опаской - особенно учитывая его связи. К тому же
и у самого Лейкина были с Комитетом особые отношения...
- Кстати,- продолжал Андрей, делая вид, что не замечает удивленного взгляда
полковника.- Я вот не считаю случайным, что этого киллера взяли под вашим
непосредственным руководством... Кузьменко - ладно, он человек заслуженный,
израненный весь. А вот Ващанов... Не хочу обижать Геннадия Петровича - но у
него что-то таких успехов в последнее время не было... Конечно, могут
найтись такие, которые скажут - случайность, мол. Но раньше, когда нам
диамат преподавали, говорили так: случайность - есть лишь непознанная
закономерность...
Андрей молол абсолютную чушь, надеясь грубо подольстить Лейкину, и поэтому
даже не понял, отчего полковник чуть не подпрыгнул на стуле, услышав имя
Ващанова... Одна фраза Андрея практически уверила Лейкина в том, что парень
этот - точно "комитетчик". И Ващанова он помянул не случайно... Серафим
Даниилович кашлянул смущенно и, доверительно наклонившись, сказал негромко,
как своему:
- С этим киллером - действительно грамотно получилось... Но это наш общий
успех, особенно Кудасов Никита отличился. Только пока об этом писать
рановато... Вот через пару деньков... тогда, может, все еще интереснее
окажется. Я вам не для печати, между нами, скажу - есть очень интересные
перспективы.
- Выход на заказчика? - понимающе кивнул журналист.
Лейкин только головой повел:
- Ну, понимаете, сейчас об этом говорить еще рано... Мы, оперативники -
народ суеверный.
- Понимаю, понимаю,- закивал Обнорский,- О чем речь!
Столкнувшись с таким редким пониманием, Бенни Хилл снова запел соловьем про
оргпреступность и беспощадную борьбу с ней. Андрей выждал минут пять, а
потом снова закинул удочку:
- А я так думаю, Серафим Даниилович, может быть, мы интервью начнем делать
сейчас, а потом - если все хорошо сложится - и новую фактуру к нему
добавим... А?
Лейкину идея понравилась - да и журналист нравился полковнику все больше и
больше. Что там говорили про его гонор и высокомерие - приличный,
воспитанный, очень тактичный парень, умеет уважение старшим выказать...
Лейкин и сам не заметил, как разболтал Андрею очень много из того, о чем
говорить бы не должен, в частности, сказал и о возрасте Кораблева, и о его
хобби - разведении кроликов на приусадебном участке в Кавголово. Хорошо,
хоть, имя не ляпнул - удержался... В общем, поговорили они долго и
обстоятельно, Андрей записал на диктофон полторы кассеты и, прощаясь,
выразил горячую надежду на скорое продолжение "такого интересного интервью".
- Через пару деньков позвоните,- довольно кивнул Лейкин.- Как раз мы, Бог
даст, с заказчиком определимся...
- С заказчиком или с заказчицей? - неожиданно спросил вдруг журналист, и
Серафим Даниилович даже открыл рот в полном обалдении.
- Ну, Андрей Викторович... Ну - нет слов... Вы действительно очень
информированный журналист... Вот узнаю, кто вам информацию секретную
сливает - накажу! Вы, конечно, человек проверенный, но, порядок есть
порядок... Вы уж, пожалуйста, в прессу пока насчет заказчицы ничего не
давайте.
- Конечно, конечно,- заверил полковника Обнорский, как-то странно
улыбаясь,- О чем речь! Я же понимаю... Кстати, вы своих орлов не ругайте -
ваши сотрудники мне ничего не говорили...
Андрей сделал ударение на слове "ваши", и Лейкин понимающе кивнул. Нет,
этот парень - явно "комитетчик", скорее всего из так называемого
"действующего резерва". Надо бы с ним поплотнее сойтись - толковый парень,
грамотный.
"Толковый парень", выйдя из кабинета Лейкина, направился не сразу к выходу,
а, договорившись с сопровождавшим его знакомым дежурным офицером, заглянул
в отдел к Кудасову - Никита Никитич только что вернулся в управление вместе
с Резаковым.
- Ты? - удивился начальник 15-го отдела.
- Я,- кивнул Андрей и предложил: - Пять минут найдешь?
- Ладно,- вздохнул Кудасов.- Только не больше, у меня сейчас дикая запарка,
я потом тебе все расскажу.
- А мне больше пяти минут и не надо,- пожал плечами Андрей, выходя вместе с
Никитой в коридор.- Тебя, я слышал, поздравить можно?
- О чем ты? - сделал было непонимающее лицо Кудасов, но Обнорский сразу
усмехнулся зло и ответил:
- Ну, как же! Самого Антибиотика от пули спас! Весь город на ушах! Не
удивлюсь, если Виктор Палыч выхлопочет для тебя у руководства поощрение.
- Андрей! - Никита схватил журналиста за рукав.- Ты что? Ты соображаешь,
что говоришь? Я не Антибиотика спасал, я брал киллера! Ты многого не знаешь
и не понимаешь...
- Эту фразу насчет "знаешь-понимаешь" я уже устал от тебя слышать! -
перебил Кудасова Обнорский.- Только ты ни объяснить ничего не желаешь, ни
знаниями поделиться... Односторонние у нас какие-то отношения получаются: я
тебе все говорю, а ты мне - ничего! Знаешь, как такие отношения называются?
Использование!
- Ты мне тоже многого не говоришь,- попытался было вяло возразить Кудасов,
но снова натолкнулся на усмешку Андрея.
- Знаешь, Никита, я, наверное, действительно перестал тебя понимать...
Раньше, вроде, ты говорил, что Палыч - твой враг... А теперь ты спасаешь
его и сажаешь старика, который хотел избавить мир от ядовитой гадины. Не
понимаю...
Кудасов несколько раз вздохнул и посмотрел на Обнорского усталыми,
воспаленными глазами:
- Чего ты понять не можешь? Я - мент, а не убийца, понял? Знать об убийстве
и не помешать ему - это все равно, что сообщником стать, ясно? Убить Палыча
я мог бы при желании много раз, но я мент, понимаешь - мент! Я его в камеру
забить хочу, законно посадить!
- Ну-ну,- сухо сказал Обнорский.- Бог тебе в подмогу. Моя помощь, как я
убедился, тебе без надобности. Ты ведь считаешь, что я у тебя только под
ногами болтаюсь, достаю да мешаю.
- Андрей! - замотал головой Никита.- Ты не прав, у меня сейчас просто
действительно нет времени тебе все объяснить...
- Ладно,- Серегин снова усмехнулся (странная это была усмешка, очень
странная, Кудасову вдруг показалось даже, что журналист знает что-то очень
важное - знает, но теперь уже не скажет).- Ладно, Никита, не буду отрывать
тебя от важных дел... Тебе, наверное, надо операцию готовить по поимке
заказчицы. С бабами воевать трудно...
Кудасов аж дернулся весь, подался к Обнорскому:
- Откуда ты знаешь? Откуда?
Андрей ничего не ответил, но Никита быстро "дотумкал" сам:
- Ты что, у Лейкина был? Вот, ведь, мудак дырявый - ничего доверить нельзя!
Что он еще тебе выболтал?! Ты хоть понимаешь, что эта информация не должна
никуда уйти? Если ты что-нибудь напечатаешь у себя в газете...- Не
волнуйся,- устало махнул рукой Андрей.- Не буду я ничего печатать, в
ближайшие три дня по крайней мере. Скажи... Вот захватишь ты эту бабу... А
тебе не приходит в голову, что она - может быть - хороший человек, которая
просто хотела уничтожить этого выродка? Палыч на свободе останется, а ее -
в тюрьму? Справедливо это будет?
- Ты романтик, Андрей,- покачал головой Кудасов.- Хорошие люди не нанимают
профессиональных убийц за сумасшедшие бабки... Прости, я действительно
многое не могу тебе сейчас рассказать - просто права не имею. И времени нет
совсем... Давай потом обо всем поговорим?
- Давай,- безразлично согласился журналист.- Только звони уж теперь сам.
Пока, Никита. Дай мне кого-нибудь из твоих, чтобы к выходу проводили, а то
- постовой не выпустит...
Никита Никитич вернулся к себе в отдел с абсолютно испортившимся
настроением - не получился разговор с Андреем, совсем не получился. Не ко
времени он состоялся - некогда было Кудасову... Правда, он нашел бы для
журналиста сколько угодно времени, если бы знал одно любопытное
обстоятельство - после Кораблева Андрей Обнорский был единственным
человеком, знавшим, кто такая на самом деле эта таинственная женщина,
заказавшая Антибиотика. Более того, Андрей знал даже больше Кораблева - он
знал, где искать заказчицу, и надеялся встретиться с ней в самое ближайшее
время...
Часть II. Сочинитель
Ноябрь 1993 года
На заведующего криминальным отделом питерской "молодежки" Андрея
Обнорского, писавшего под псевдонимом Серегин, в самом начале ноября 1993
года навалилось столько разных дел, что он на какое-то время почти
полностью отключился от мыслей о Геннадии Петровиче Ващанове и Антибиотике
- не до них было, честно говоря.
Во-первых, хватало работы в газете - отдел Андрея, состоявший из четырех
человек (считая и самого Серегина), должен был каждую неделю готовить
тематическую "полосу" на разные криминальные темы, а "полоса", для тех, кто
не знает - это почти тысяча строк текста, около двадцати машинописных
страниц. Да и кроме этой "тематической полосы" нужно было сдавать
оперативные материалы почти в каждый газетный номер - короче говоря,
Обнорский просто не знал, за что хвататься, особенно учитывая то
обстоятельство, что у Вики Тимофеевой, единственной барышни в его отделе,
как назло, начались какие-то домашние проблемы с мужем. Естественно, из
работы она "выпала", и сказать ей было нечего - ясное дело, для любой
нормальной женщины домашние заморочки важнее производственных...
Во-вторых, к Серегину из Швеции приехали тележурналисты Ларс Тингсон и
Сибилла Грубек - приехали не просто так, а снимать документальный
телевизионный фильм "Русская мафия" - этот проект обсуждался еще в мае,
когда Андрей впервые встретился с Ларсом.
Надо сказать, что примерно с начала 1993 года к Серегину стали частенько
наведываться иностранные журналисты - тема "русской мафии" все больше и
больше волновала западных зрителей, читателей и слушателей, поэтому и
интерес иностранных корреспондентов к проблеме российской преступности
резко активизировался. Правда, западные коллеги Обнорского проявляли этот
интерес как-то очень странно. Они приезжали в Россию на пару-тройку дней,
разговаривали несколько раз с офицерами из пресс-центров правоохранительных
органов, встречались с кем-нибудь из российских журналистов и - готово
дело! - выдавали в свои издания "серьезные аналитические материалы", в
которых не было, честно говоря, как правило, ничего, кроме "жареной
экзотики".
Андрею поначалу льстило внимание зарубежных коллег, приходивших к нему, как
к эксперту по вопросам организованной преступности - Серегин готовился к
каждому интервью, как к лекции, пытался рассказывать об истории российского
криминалитета, об истоках возникновения феномена так называемой "русской
мафии", но это все волновало зарубежных репортеров мало... Они не понимали
или не хотели понимать, что в России 1993 года организованная преступность
ушла уже очень далеко от обычной уголовщины и становилась постепенно
настоящим "государством в государстве". Читая в англоязычных газетах и
журналах статьи тех журналистов, с которыми встречался, Обнорский только
матерился и называл вслух своих западных коллег дебилами - материалы о
"русской мафии" были выдержаны в стиле "балалайка-перестройка-самовар". В
то время западный мир еще тешил себя иллюзиями, что русская преступность не
затронет впрямую развитые страны, что она останется для Европы и Америки не
более, чем далекой экзотической полусказкой...
Мало-помалу, встречи с зарубежными коллегами начали Обнорского раздражать -
вопросы постоянно повторялись, и Андрею было жалко тратить время на тех,
кто все равно напишет потом в своих изданиях всякую чушь про русских
"бандиди и вори-ф-закон". Особенно заводили Серегина американские
корреспонденты - у этих ребят, помимо всего прочего, на лицах постоянно
присутствовало выражение осознания собственного превосходства, при том, что
"дубами" они были редкостными. Добил Андрея визит обозревателя из солидной
газеты "Нью-Йорк таймс" - этот дядя ввалился в кабинет к Обнорскому как к
себе домой, заявил, что Серегина ему рекомендовали в его консульстве,
достал диктофон и, лучезарно улыбаясь, сообщил:
- Я сегодня улетаю в Штаты, поэтому у нас всего сорок минут... Я хочу,
чтобы ты мне рассказал все про русскую мафию!
Со злости Серегин нарассказывал американцу такую "развесистую клюкву", что
потом, читая статью своего гостя в "Нью-Йорк тайме", хохотал, как
сумасшедший - ну, кто же знал, что у этого обозревателя были большие
проблемы с восприятием русского юмора...
После этого случая Андрей старался избегать встреч с зарубежными коллегами,
интересовавшимися русской оргпреступностью.
Однако в мае 1993 года Обнорскому позвонил его старый знакомый Игорь Цой,
работавший в частной телекомпании "Позитком" - русский кореец Цой давно уже
работал, в основном, на западного потребителя, и дела у него шли, судя по
всему, неплохо. Игорь сообщил, что в Швеции задумали снять большой фильм
"Русская мафия", и в работе над этим проектом без его, Серегина, помощи (по
мнению Цоя) - было никак не обойтись... Андрей, предполагая, что речь идет
об очередной "клюкве", сначала отнекивался, но Игорь проявил настойчивость
и устроил-таки встречу Обнорского с автором идеи фильма - шведским
журналистом Ларсом Тингсоном.
Цой со шведом заявились в редакцию, когда Серегин, переживая очередной
приступ меланхолии, валялся на диване в своем кабинете и курил, пуская дым
в потолок. Увидев гостей, Обнорский нехотя перешел в сидячее положение,
потом встал, пригладил волосы пятерней и церемонно поклонился - в глубине
души он надеялся, что скандинав будет глубоко шокирован его поведением,
решит, что русский журналист законченный хам и мудак, а потому - быстренько
свернет беседу и уйдет восвояси.
Тингсона, однако, ничего не шокировало - он дружелюбно улыбался и сразу же
после формального знакомства начал рассказывать о проекте фильма. После
первых же его фраз выражение вежливой скуки сошло с лица Обнорского - этот
швед говорил по-русски абсолютно чисто. То есть небольшой акцент, конечно,
присутствовал, но речь Ларса была, что называется, богатой - он говорил
намного лучше, чем иные прибалты. А в контактах с иностранцами для Андрея
всегда одним из самых важных факторов был "языковой барьер" - даже с учетом
того, что Обнорский вполне сносно болтал по-английски... С Тингсоном можно
было общаться, как со своим - он даже идиоматические обороты понимал.
Впрочем, удивляться этому не приходилось - Ларс объяснил, что он более
десяти лет работал собкором шведского телевидения в Москве.
Поразил Серегина и сам проект фильма - Андрей впервые столкнулся с
искренним интересом, с желанием детально, неторопливо и качественно
исследовать проблему. Бюджет фильма составлял несколько сотен тысяч
долларов, а по времени работа над картиной должна была занять восемь
месяцев, из которых три отводилось на подготовительный период и вхождение в
тему... Да и вообще, Ларс как-то сразу понравился Обнорскому, из этого
сорокапятилетнего бородатого мужика так и перло обаяние - чувствовалось,
что он очень веселый, умный и по-хорошему "зацикленный" на своей работе
человек... Серегин даже поймал себя на той мысли, что этот Тингсон,
наверное, очень нравится женщинам.
(Надо сказать, что Андрей в своем предположении не ошибся - позже, когда
они познакомились с Ларсом ближе, и не просто познакомились, а
по-настоящему подружились - Обнорский узнал, что Тингсон однажды умудрился
даже отбить любовницу у самого Тэда Тэрнера, главы и хозяина телекомпании
СNN - а это вам не кот чихнул, это показатель... Бабы, они, конечно,
существа странные - и иностранки тоже - но, согласитесь, променять
миллионера на какого-то, живущего на зарплату, хотя и шведскую, журналиста,
это... Это какое же обаяние должно быть у журналиста?!)
Тем не менее, на первом часу беседы Серегин еще хмурился - (скорее по
инерции) и на разные конкретные вопросы отвечал уклончиво до тех пор, пока
сам не спросил Ларса:
- А вы где наш язык учили? Чувствуется, школа хорошая...
Тингсон хмыкнул, прищурился и ответил, улыбаясь:
- Школа замечательная, можно сказать - шпионская. Я ведь заканчивал
заведение для военных переводчиков...
- Что?! - Обнорский широко открыл глаза и машинально перешел на "ты", как
это было принято среди советских военных толмачей - независимо от возраста
и звания.- Так ты что, переводяга?
- Ага,- кивнул Ларс и подмигнул Андрею, который уже улыбался во весь рот:
- Ну, дела! А ты... Ой, извините, что я вас на "ты",..
- Ничего,- махнул рукой Тингсон.- Так проще, и для меня привычнее. У нас в
Швеции все друг к другу на "ты" обращаются - только королю "вы" говорят.
Кстати, мне Игорь,- Ларс кивнул на Цоя,- говорил, что ты тоже бывший
военный переводчик, так я сразу подумал - споемся... А?
- Похоже, что так,- усмехнулся Андрей.- Чтобы два переводчика не спелись,
нужно, чтобы по крайней мере один из них был полным дауном...
Ларс засмеялся, и тут в разговор вклинился Цой - хитро сощурив свои
корейские глаза, он медовым голосом промурлыкал:
- Поскольку вы оба - не дауны, думаю, что все у нас получится... Тем более,
что наш шведский друг не предлагает тебе работать за бесплатно...
- Ага,- Серегин оживился еще больше и закурил сигарету.- Это волнительный
момент. Дело в том, господа, что я очень люблю деньги - правда, любовь моя
трагична, поскольку пока остается безответной... Не в обиду тебе будет
сказано, Ларс, но западные коллеги, высосавшие из меня море информации и
сожравшие кучу моего времени, предпочитали пользоваться мной на халяву...
Ты знаешь, что такое "халява"?
- А как же! - кивнул Ларс.- Одно из ключевых русских понятий... Но в нашем
случае халявы не будет, я хочу, чтобы все знали, за что работают...
И Тингсон назвал Обнорскому такую сумму гонорара, что Андрею даже
показалось сначала, будто он ослышался... Цой, довольный произведенным
эффектом, загоготал, а Серегин поскреб в затылке и развел руками:
- Ну, ребята, не знаю даже, что и сказать... Вы, прямо, как Санта Клаусы
какие-то - предлагаете очень интересную работу за очень интересные
деньги... Ежику понятно, я согласен... Надеюсь, Родину продавать не будем?
Андрей посмотрел на Игоря, но швед понял, что вопрос адресован, главным
образом, ему - и махнул рукой:
- Это по другому ведомству. А я хочу просто сделать интересный и честный
фильм...
- Ну что же,- кивнул Обнорский.- Тогда давайте обсуждать нюансы...
"Нюансов" было много - Ларс при всей его обаятельности вовсе не был
филантропом и хотел получить от Обнорского максимум возможного. В
обязанности Андрея входило: проведение с Тингсоном устных занятий по курсу
"Введение в бандитоведение", обеспечение контактов шведа с представителями
правоохранительных структур города, проведение переговоров с бандитами на
предмет их согласия на съемки и интервью, а также выбор "объектов" съемок -
в телефильме ведь нужны не только "говорящие головы", требуется еще и
картинка интересная... Кроме того, Ларс хотел, чтобы Серегин нашел
бизнесменов - жертв бандитских наездов и "разводок", но таких, которые
согласились бы рассказать о своей нелегкой доле в объектив видеокамеры...
Всем, с кем Андрею предстояло договариваться, Тингсон просил передать, что
фильм на российских телеканалах демонстрироваться не будет, а бандюгам и
особо откровенным коммерсантам заретушируют лица и изменят голос при
монтаже...
Работать с Ларсом оказалось очень приятно и интересно - "лекции по
бандитоведению" всякий раз оборачивались многочасовыми диалогами на самые
разные темы - Тингсон не только брал, но и отдавал, он -
журналист-профессионал, объездивший весь мир - не жадничал и делился с
Андреем собственными знаниями, собственной информацией, так что неизвестно
еще, кто больше приобрел во время их "занятий"... Наверное, выиграли оба -
потому что помимо шаг за шагом продвигавшегося проекта, между Андреем и
Ларсом начала завязываться самая настоящая мужская дружба...
В июле 1993 года Тингсон уехал в Стокгольм - утрясать всякие финансовые и
технические вопросы, а Серегин с Цоем продолжали подготовку к съемочному
процессу в Петербурге. Надо сказать, что Андрей далеко не сразу смог найти
нужных Ларсу бизнесменов и бандитов - и одни, и другие по понятным
соображениям опасались "светиться в телевизоре", пусть даже и не российском.
Но в конечном итоге все сладилось - отыскались и "терпилы", которым уже
нечего было терять в российском бизнесе, и более-менее "интеллигентные
братки", которые по крайней мере умели связно выражать свои мысли. Правда,
бандиты согласились сниматься не за бесплатно. Андрей долго торговался с
ними, пока не был, наконец, найден консенсус - суммы, на которых сошелся
Серегин с "братками", не поражали воображение - по рукам ударили на тысяче
долларов за один съемочный день. Что характерно - согласившиеся сниматься в
фильме бандюги очень интересно объясняли мотивы своего согласия -
во-первых, им самим интересно было пообщаться с западными телевизионщиками,
во-вторых, они хотели рассказать про "братву без дури мусорской",
в-третьих, поскольку они получали за съемки деньги - то это было как бы "по
понятиям". "Братки" заверяли Андрея, что заработок пойдет не им в карман, а
"на тюрьму, на дачки" [Дачка - взятка (жарг.)]. Серегин, правда, в этом
сильно сомневался, но сомнения свои предпочитал держать при себе из
тактико-дипломатических соображений. И, наконец, в-четвертых (этот мотив
бандиты не упоминали, но он очень легко высчитывался), "братаны" ведь были,
если несколько абстрагироваться от их профессии, обычными пацанами со
своими маленькими и большими человеческими слабостями, не чуждо им было и
чувство тщеславия, ну, кому не интересно в кино сняться, приятно ведь -
бабам потом похвастаться можно, другим пацанам "пурги намести"... Да и чем
они рисковали-то, по сути дела? Андрей ведь сразу предупреждал бандюгаев,
что "конкретика" - то есть детальные рассказы о реально совершенных
уголовных преступлениях с именами, фамилиями и датами - создателей фильма
не интересует.
Ларсу были известны принципиальные схемы "работы" и так называемый
"этнографический" материал. Так что, даже если предложить, что кого-то из
"артистов" опознали бы потом в правоохранительных органах - что с того? За
бандитизм "вообще" не сажают, нужны конкретные эпизоды этой бандитской
практики... Эти нюансы, кстати говоря, очень часто не понимают
добропорядочные обыватели, возмущающиеся тем, что бандиты, дескать, в
открытую разъезжают по городу, пугая всех своими машинами, прическами и
жуткими мордами, а правоохранительные органы - бездействуют... Нет бы -
сразу задержать их и...
И что дальше? Спросит опер у стриженного "братка":
- Ты что, бандит?
- Вообще-то, да,- может степенно ответить задержанный: - А что такое?
- Так ты что, вымогательством занимаешься, барыг трясешь, дачи им жжешь? -
будет продолжать опер, и "братан" кивнет:
- Ну, всякое бывает... А в чем дело-то?
- Так, может, ты и эту конкретную дачу спалил?
- Нет, что вы... Эту конкретную - точно не я... Кто? А у огня спросите...
И, вообще, за что вы меня, мальчишечку безвинного, честь по чести
оформленного экспедитором фирмы "Полный привет", задержали? За то, что я
себя внутренне, по жизни, так сказать, бандитом ощущаю? Так за убеждения и
внешнюю атрибутику у нас не сажают, а конкретных эпизодов у вас гражданин
начальник, нет... Нема криминалу, выпускайте, однако...
И что остается делать в этой ситуации оперу?
Можно, конечно, отметелить "братка" за наглость так, чтобы срал потом
неделю с кровью, но ведь в этом случае опер сам совершит преступление - как
и в случае, если он подбросит пацану на карман "ствол" или наркотики...
Договорился Серегин об участии в фильме и с некоторыми следователями,
оперативниками и прокурорами - с ними переговоры были более деликатными, но
тоже - в конце концов все сладилось...
К концу октября 1993 года Цой и Серегин закончили все согласования и дали
отмашку в Стокгольм: дескать, "все готово, хлопцы - пьяные, кони -
запряженные"...
29 октября в Питер прилетел Тингсон со своей помощницей Сибиллой Грубек - и
понеслось... Полторы недели вся съемочная группа пахала, как проклятая - в
день снимали по пять-шесть объектов. Удалось зафиксировать и бандитские
"стрелки" (причем, одна из встречавшихся сторон не знала о том, что их
снимают), и задержание РУОПовцами одной из "команд", и заложников в
бандитском "зинданчике", и целый спектакль-"разводку", который "братаны"
разыграли специально для журналистов... Интересный материал получился в
питерской тюрьме "Кресты" - там группе фактически разрешили свободно
перемещаться и даже заходить в камеры к зэкам. Ларс считал, что чем больше
сможет снять группа, тем лучше будет для последующего монтажа - всегда
хорошо, когда есть, из чего выбирать... Работать было интересно, но к концу
первой недели Обнорский, спавший в эти дни часа по три в сутки, начал
буквально падать с ног от усталости - Ларс заметил, что Андрей постепенно
подходит к состоянию полной невменяемости, и решил предпринять срочные
меры...
Тингсон и Грубек жили в гостинице "Гранд-отель Европа", где снимали сразу
три номера - в одном ночевал Ларс, в другом Сибилла, а третий числился
"штабным" - в нем устраивали совещания и отсмотры уже снятых материалов.
"Европа" считалась пятизвездочной гостиницей, и в ней были все
"прибамбасы", положенные заведению такого класса - в том числе и сауна с
бассейном и тренажерным залом. Андрей об этом "центре здоровья" слышал, но
бывать там раньше ему не приходилось - цены кусались... А тут Тингсон
предложил Серегину вечерами походить в сауну - для релаксации и
отдохновения. Обнорский сначала отнекивался, смущался, но Ларс объяснил,
что платить за балдеж он будет не из собственного кармана, а деньгами
шведского телевидения, специально выделенными на "орграсходы":
- Халява, Андрюша, не стесняйся,- убедительно подмигивал швед Серегину.
Известное дело, халява - это святое, как тут было отказаться?
В "центре здоровья" Обнорский просто обалдел от стерильной (почти как в
операционной) чистоты, от незнакомых тренажеров и маленького голубого
бассейна. А сауна... Да что там говорить... Ларс с Андреем прогревались,
потом плюхались в холодный бассейн, снова грелись, потом дремали в
креслах...
На их третьем заходе в сауну к ним присоединилась и закончившая отсмотр
снятого задень материала Сибилла - эта тридцатисемилетняя шведка заявилась
в парилку замотанной в большое махровое полотенце, а усевшись на полок,
госпожа Грубек полотенчико размотала - шведы, они, вообще, люди простые...
Обнорский от неожиданности чуть с полка не свалился, слишком много
впечатлений на него разом навалилось - и сауна экстра-класса, и голая
шведская журналистка... Андрей, никогда прежде не парившийся с голыми
тетеньками (а тем более - с иностранками), старался не пялиться на довольно
аппетитные еще сиськи Сибиллы, но глаза как-то не очень слушались, и в
конце концов Обнорский не выдержал и побежал окунаться в бассейн, надеясь
пригасить грешные мысли холодной водой... Надежды не сбылись: через
полминуты после Серегина в купель ухнула и госпожа Грубек - в том костюме,
в котором ее рожала мама...
Короче говоря, сауна в "Гранд-отеле" Обнорскому понравилась, и он,
пользуясь возможностью, стал захаживать в "центр здоровья" почти каждый
день - когда в компании с Ларсом или Сибиллой, а когда и просто сам по
себе... Шведы-то считали, что париться каждый день - вредно, им было трудно
понять кайф русского человека, дорвавшегося до честной и очень приятной
"халявы"...
Вечером 9 ноября Обнорский как раз балдел в "центре здоровья" без своих
шведских коллег - они были заняты выбором в Питере мест для "стэнд-апов"
[Стэнд-ап - появление журналиста в кадре с непосредственными
комментариями], съемки близились к концу, все были довольны результатами
напряженной, нервной, но, судя по всему - не напрасной работы...
Андрей с сожалением думал о том, что "халява" в "Гранд-отеле"
заканчивается, и сюда уже нельзя будет прийти вот так вот запросто после
отъезда Ларса и Сибиллы в Стокгольм... Хотя - почему, собственно, нельзя?
Гонорар-то Серегину причитался немаленький, и Андрей еще не решил, куда
потратить эти деньги. Может, взять и купить абонемент в этот "центр
здоровья"? А что? Дорого? Конечно, дорого - но ведь все хорошее стоит
больших денег... Зато здесь, в "Европе" - тихо и спокойно, чисто и уютно,
здесь хорошо думается и мечтается, здесь сплошные положительные эмоции...
От редакции опять же недалеко (на своем "вездеходе" Андрей доезжал от
Лениздата до "Гранд-отеля" буквально за пять минут), да и тренажерный зал
здесь классный - можно подкачаться будет, лишний жирок согнать... А от
гонорара все равно останется еще вполне приличная сумма - хватит и на
подарки родителям, и на обновление гардеробчика, и на разные прочие
мелочи... Ну, не солить же их, эти доллары! Обнорский всегда считал, что
деньги надо тратить на то, что доставляет радость - не умел он копить, не
по его характеру это было...
Почти приняв уже решение о покупке абонемента, Андрей зашел в тренажерный
зал, чтобы как следует в нем осмотреться. Сам он еще ни разу в "Европе" не
"качался" - после съемок сил хватало только на то, чтобы доползти до
сауны...
Тренажерный зал был почти пуст, только на "ходилке", имитировавшей бег по
горам, скакала какая-то брюнетка в черном облегающем трико и в черных же
гетрах. Андрей не удержался и проехался взглядом по формам женщины - фигура
у нее была очень даже ничего... Ну, может быть, чуть более худая, чем
нужно. Обнорский относился к тому разряду мужиков, которые считают, что в
женщине должно быть то, за что приятно было бы с чувством подержаться...
Брюнетка на "ходилке" никак не отреагировала на довольно откровенный
"осмотр" - она продолжала быстро перебирать педали длинными сильными
ногами, по ее вискам ползли маленькие капли пота, зеленые глаза, не мигая,
смотрели куда-то в стенку, а нетронутые помадой губы сжались в тонкую
прямую линию.
Выражение мрачной отрешенности на ее лице как-то очень не вязалось с
женственностью фигуры - а Серегин успел оценить и круглые бедра, и высокую
грудь, на которой подпрыгивал в такт бегу маленький золотой медальон с
каким-то вензелем. В общем, Андрей заинтересовался брюнеткой - а если
Обнорский обращал внимание на женщину, то, если позволяла ситуация,
конечно, он пытался с ней познакомиться - такая уж была у Серегина
натура... Некоторые злые языки его даже бабником называли, чему сам Андрей
искренне возмущался.
Обстановка в тренажерном зале явно благоприятствовала знакомству -
Обнорский вежливо улыбнулся брюнетке и доброжелательно спросил:
- Здорово у вас получается... А вы часто сюда приходите заниматься?
Женщина с зелеными глазами холодно глянула на Андрея и сухо ответила
по-английски:
- Простите, я не понимаю по-русски и не расположена к разговорам...
У нее был хороший английский выговор, но Андрей мог поклясться в том, что
она не англичанка и не американка. Обнорский очень долго работал военным
переводчиком и умел профессионально различать акценты - арабский и
английский ведь были его основными языками.
- Простите за беспокойство,- церемонно извинился по-английски же Серегин,
развернулся и вышел из тренажерного зала.
"Ишь ты, фифа иностранная,- с досадой думал он, заходя в сауну.- Не
расположена она к разговорам... Можно подумать, мне с тобой очень
поговорить хотелось..."
Лукавил Андрей - хотелось ему пообщаться с зеленоглазой брюнеткой, зацепила
она его чем-то. Ну, да насильно мил, как известно, не будешь, Обнорский
никогда не навязывался женщине, если чувствовал, что она "отшивает" его
искренне, а не из кокетства.
Андрей как следует пропарился в сауне, поплескался в бассейне, потом
завернулся в халат и, развалившись в кресле, сам не заметил, как задремал...
Наверное, он проспал не менее получаса - разбудили Серегина шаги брюнетки.
Она закончила тренировку и, уже не в трико, а в халате, направилась в
парилку. Андрей мигом вынырнул из дремоты, подумав о том, что и ему,
пожалуй, нужно еще разок косточки погреть... Заодно и тетеньку эту можно
будет получше рассмотреть: "А вдруг, она, как и Сибилла, предпочитает
париться голышом?" Поймав себя на этой мысли Обнорский даже смутился - ну,
что он, как маленький, прямо... А с другой стороны - если мужику глянулась
женщина, что удивительного в том, что ему хочется присмотреться к ее
фигуре? Лапать-то Андрей ее не собирался, не мальчик же он, в самом-то
деле... А на красивую голую бабу - интересно, какой нормальный мужик
поглазеть откажется? Важно приличия соблюсти, ну и, чтобы слюна изо рта не
капала... И потом - кто виноват, что сауна в "Европе" для мужчин и женщин -
общая?
Зайдя в парилку, Обнорский сразу понял, что губу раскатывал напрасно -
брюнетка сидела на верхнем полке в купальнике, правда, в достаточно
откровенном. Ее смугловатая кожа уже чуть поблескивала от выступившей
испарины и казалась смазанной каким-то кремом. Женщина сидела, обхватив
колени руками, глаза ее были закрыты, а на лице застыло отрешенно-усталое
выражение. На вошедшего Серегина брюнетка никак не отреагировала - даже
глаза не открыла. Андрей обратил внимание на то, что она сняла с шеи
золотой медальон (видимо, он жег ей кожу в раскаленном воздухе) и вместе с
ключом от своего шкафчика в раздевалке положила его на подоконничек
маленького окошка, выходившего на бассейный зал... В парилке было два
симметрично расположенных окошка - у "женского" и "мужского" входов. Окна
эти имели интересную особенность - из сауны бассейн просматривался отлично,
а вот снаружи стекла были зеркальными, то есть из купели увидеть то, что
происходит в парилке, не представлялось возможным...
Обнорский забился в правый угол, привалившись спиной к обшитой деревом
стене, и начал рассматривать брюнетку из-под полуопущенных ресниц. Женщина,
бесспорно, была очень красива, более того - в ее облике присутствовала
некая "манкость", хотя она сама не прилагала к этому никаких усилий.
Казалось, что ей абсолютно все равно - смотрит на нее Андрей или нет, и
какое впечатление она производит. Обнорского это несколько задевало - он
буквально "ел" брюнетку глазами, но она не замечала или делала вид, что не
замечает его взглядов... Нет, скорее всего, действительно не замечала. В
ней чувствовались какая-то загадка и странная сосредоточенность,
сочетавшаяся с отрешенностью от внешнего окружения - она то ли думала о
чем-то невеселом, то ли вспоминала что-то... От уголков ее губ к подбородку
сбегали две скорбные складки, незаметные при нормальном освещении, но четко
проступившие на лице в полумраке сауны...
Через минут пятнадцать Андрей, истекая потом понял, что ничего он не
"высидит" и что надо уходить, пока его "кондратий" не хватил - он уже
собирался встать, но в этот момент женщина соскочила с полка на пол и
выскочила из сауны - движения ее были полны завораживающей кошачьей грации.
Обнорский, забыв про жару, впился глазами в окошко и увидел, как брюнетка
решительно прыгнула в бассейн... Серегин вздохнул, потеребил мокрые волосы
на затылке, и тут взгляд его упал на оставленный на подоконничке медальон.
Андрей слез с полка, подошел к окошку у "женского" выхода, наклонился... На
медальоне был выдавлен странный вензель - собственно говоря, это был даже
не вензель, а одна большая буква "Е", контуры которой подчеркивались
крошечными поблескивавшими камнями - скорее всего алмазами... Воровато
глянув в окошко (женщина продолжала расслабленно лежать в купели),
Обнорский взял медальон и начал крутить его, пытаясь понять, как он
открывается... Собственно говоря, Андрей, наверное, и сам бы не смог
объяснить, зачем он это делает - не было У него никогда привычки трогать
чужие вещи, а тут... Будто кто-то заставил его попробовать открыть медальон.
Створки упорно не желали раскрываться, Серегин уже хотел было плюнуть и
положить вещицу обратно на подоконник, но тут пальцы его соскользнули на
камушки вензеля и, видимо, случайно нажали на один из них - еле слышно
щелкнула пружинка, и медальон открылся. Андрей прищурился - в каждой
половинке было по фотографии, и Серегину показалось, что он бредит, потому
что одно лицо он узнал сразу: в ту створку, которую украшал вензель, был
вделан маленький фотопортрет Сереги Челищева - его старого приятеля,
погибшего летом под Лугой...
Обнорский ошалело вытер пот со лба и помотал головой: да, это был Челищев,
безо всякого сомнения - он... Лицо на второй фотографии тоже показалось
Андрею чем-то знакомым, но времени, чтобы вспомнить, кто это, не осталось.
Краем глаза Серегин заметил, что загадочная брюнетка выбирается из
бассейна... Обнорский торопливо закрыл медальон и, стараясь не звенеть
цепочкой, осторожно положил его на подоконник рядом с ключом от шкафчика в
раздевалке. Подгоняемый ударами колотящегося сердца, Андрей выскочил из
парилки и с наслаждением глотнул прохладного, как казалось после сауны,
воздуха...
Первым побуждением Обнорского было выйти к бассейну и спросить брюнетку в
лоб: откуда ты, милая, знаешь Серегу? Вот только - на каком языке
спрашивать? По-русски она вроде бы не понимает... Или не хочет понимать?
Кто она такая? А вдруг - парень на фотографии в медальоне никакой не Серега
Челищев, мало ли на свете похожих мужиков? Живешь себе и не знаешь, что
где-то во Франции, в каком-нибудь Лионе есть твой двойник... Нет, это
Челищев был на фотографии, точно он! И второй мужик - его лицо Андрей тоже
где-то видел...
Серегин вышел к бассейну и пристально посмотрел на брюнетку, вытиравшуюся
белым полотенцем. На этот раз она среагировала на его взгляд и даже
вопросительно свела брови над зелеными глазами - мол, в чем дело, парень,
чего уставился?
- Вы...- хрипло спросил Андреи по-русски.- Вы закончили?
Он кивнул на бассейн, но женщина недоуменно пожала плечами и ответила
по-английски:
- Я не понимаю... О чем вы спрашиваете?
- Я спрашиваю насчет бассейна,- перешел на английский Обнорский.- Вы
закончили? Можно и мне поплавать?
Брюнетка чуть склонила голову к правому плечу и без улыбки сказала:
- Бассейн не мой - вы можете пользоваться им, не спрашивая разрешения у
меня.
- Конечно,- кивнул Андрей.- А скажите, пожалуйста...
- Извините,- не стала слушать его женщина.- Я очень тороплюсь. Всего
доброго.
- Бай,- машинально сказал ей в спину Обнорский.
Брюнетка быстро повернулась и вышла из зала, через пару секунд Андрей
услышал, как мягко стукнула дверь в сауну. Что оставалось делать Серегину?
Ну, не бежать же за хозяйкой загадочного медальона, не хватать же ее за
руки... Тихонько ругнувшись, Обнорский плюхнулся в купель, с наслаждением
ощутив, как холодная вода вбирает в себя жар распаренного тела...
То ли от перегрева, то ли от усталости, то ли от полной неожиданности
своего открытия - Андрей растерялся и не знал, что ему делать... "Может
быть, попробовать вызвать эту брюнетку на откровенный разговор? Сказать ей,
так, мол и так, я - друг Сережи Челищева, фотографию которого вы храните в
своем медальоне... Что вас с ним связывало? Ага... А она тут же
поинтересуется, откуда я знаю, какие фотографии в ее медальоне... И что
отвечать? Сказать, что пока она в бассейне плескалась, я в ее медальон
залез? Мол, вы в России, девушка, не фиг оставлять без присмотра ценные
вещи... А может быть, я все усложняю? Может, просто подойти к ней,
извиниться, сказать, что мне очень знакомо ее лицо, что я журналист и,
вообще - человек приличный, что не собираюсь к ней приставать... Туда-сюда,
слово за слово... Главное - разговор завязать, а там можно и невзначай
якобы про Серегу что-нибудь сказать - посмотреть на ее реакцию... Что я
теряю-то?"
Обнорский решительно вылез из бассейна и, даже не вытираясь, рванул к
сауне. Но в парилке уже никого не было - зеленоглазая незнакомка ушла.
Андрей подумал и решил, что бежать за ней в раздевалку для женщин, пожалуй,
не стоит - если он туда ввалится, брюнетка может не поверить его словам
насчет того, что он-де человек приличный... А если попробовать перехватить
ее на выходе? Женщины собираются долго - пока все, что положено,
натянут-подтянут, пока у зеркала покрутятся, пока глазки подкрасят и
причешутся, мужик четыре раза успеет одеться, раздеться и снова одеться...
Серегин быстро заскочил в душ, ополоснулся, лихорадочно вытерся, разгладил
мокрые волосы пятерней и мгновенно оделся - конечно, этот процесс занял не
сорок пять секунд, но минуты в три он уложился...
Выйдя из раздевалки, Андрей кивнул девушке-администратору, назвал номер, на
счет которого надо было приплюсовать стоимость сеанса в сауне, и вышел из
"центра здоровья" в кафе "Европы". Обнорский был уверен, что зеленоглазая
брюнетка еще копается в раздевалке - стало быть если посидеть за столиком в
кафе за стаканом сока, она обязательно пройдет мимо... Но Серегин снова
просчитался. Он за полчаса "усидел" в кафе два стакана апельсинового сока и
чашку кофе - а незнакомка так и не появилась. "Уснула она там, что ли?" - с
досадой подумал Андрей и, не выдержав, встал из-за столика и направился в
"центр здоровья".
Увидев его, девушка-администратор приветливо улыбнулась:
- Вы что-нибудь забыли?
- Да... То есть нет...- Обнорский покосился на карточку, приколотую к
спортивной куртке девушки, прочел имя: - Юля... Скажите, пожалуйста... Я,
когда в сауне сидел, там в тренажерном зале одна женщина занималась...
Такая брюнетка с зелеными глазами... Она еще здесь?
Юля, пряча усмешку в глазах, покачала головой:
- Нет. Она буквально за минуту до вас вышла... Торопилась очень, даже
переодеваться не стала.
- То есть как? - опешил Андрей,- Что, прямо так, в купальнике и пошла?
- Почему в купальнике... В спортивном костюме... Она же у нас в отеле
живет, что там до номера подняться.
- Понятно...- протянул Серегин.- А скажите, Юля... Как ее зовут?
- Понравилась? - улыбнулась девушка.- К сожалению, мы не можем сообщать
имена наших клиентов... У нас инструкция.
- Ясно,- кивнул Обнорский, лихорадочно прикидывая, какую бы лапшу навешать
на ушки этой симпатичной Юле.- Инструкция - это святое. Но... Тут,
понимаете, какое дело...
- Догадываюсь,- хмыкнула девушка, но Серегин с очень серьезным выражением
лица покачал головой:
- Думаю, что вы меня превратно поняли, сударыня... Попробую сейчас
объяснить... Тут такая история, как бы это сказать... непростая.
Андрей тянул время, надеясь что-то придумать, но в голову, как назло,
ничего не лезло - до тех пор, пока Юля не улыбнулась с откровенным
недоверием в глазах: дескать, ври-ври, парень, видали мы таких... Этой
улыбки как раз и не хватало Обнорскому для вдохновения - любое дело у него
получалось лучше всего тогда, когда кто-то явно выражал сомнение
относительно того, что он с этим делом справится. Вот и Юля эта - зря она
так улыбнулась, зря усомнилась в способности Серегина "залечить" ей мозги...
- Дело в том, что я - журналист,- сказал Андрей и достал из кармана куртки
удостоверение. Юля внимательно рассмотрела документ и вернула его
Обнорскому:
- Вы что, хотите взять интервью у нашей клиентки?
- Нет, конечно,- улыбнулся Серегин.- Тут в другом дело... Это очень личная
история... Юля, мне нужна ваша помощь, поэтому я расскажу вам все, как на
духу... У вас хорошие глаза... Мне кажется, вы умеете хранить сердечные
тайны...
Юля заинтриговано подперла щеку рукой - даже самые недоверчивые женщины
теряют бдительность, когда речь идет о "сердечных тайнах".
- В общем, если коротко,- Андрей тяжело вздохнул и горько улыбнулся.- Если
коротко, то год назад мне очень повезло, выпало мне поехать на
журналистский семинар в Голландию - на всю редакцию одно место было,
хотелось всем... Ну, вы же понимаете...
Серегин посмотрел на Юлю, та машинально кивнула. Девушка явно не знала одно
из основных правил ведения дискуссий - если хочешь чего-то добиться от
собеседника, заставь его чаще кивать, соглашаться с тобой - пусть даже по
каким-то пустякам. Когда человек все время говорит "да" по мелким и не
основным вопросам - ему уже трудно психологически сказать "нет" в главной
теме диалога...
- У нас все решили демократически,- продолжал вдохновенно врать Обнорский.-
Кинули жребий, мне повезло... А я никогда до этого на Западе не был...
Прилетели мы, значит, в Амстердам, разместились в гостинице, то да се. Я
весь, как ошалевший был - масса впечатлений, все интересно, все посмотреть
хочется... Знаете, такое состояние - просто как праздник какой-то
постоянный...
- Понятно,- сочувственно кивнула Юля.- У меня что-то похожее было, когда я
этой весной в Лондон попала...
- Ага,- Серегин снова вздохнул.- Я знал, что вы меня поймете... Да, так
вот, журналисты на этот семинар съехались из разных стран - все
знакомились, общались друг с другом. После занятий - неформальные посиделки
разные в ресторанчиках и барах... И там была одна девушка с "Радио Франции"
- Мадлен... Я, как ее увидел - сразу обалдел! Но ухаживать за ней даже не
пытался - подумал, на фиг ей нужен дикий русский мужик? Только смотрел на
нее все время... И вдруг - семинар уже к концу подходил, два дня до
разъезда осталось - мы вечером снова все вместе в кабачке сидели, и тут она
меня потанцевать приглашает... Ну, я совсем ошалел... Общались с ней
кое-как по-английски... Короче - вроде, как я ей тоже приглянулся, ну и...
В общем, в тот же вечер оказались мы в постели...
Юля уже слушала с явным интересом и проникалась к Серегину все большим
доверием.
- Как упали в койку, так и не вылезали оттуда,- Андрей махнул рукой и
совсем закручинился.- За эти последние две ночи - ни минуты не спали... Это
меня и сгубило... Она утром должна была в Париж улетать, договорились, что
я провожу ее... В пять утра я из ее номера выполз, чтобы Мадлен вещи
собрать могла... Ну и прилег у себя сдуру... Прилег - и как сознание
потерял... Очухался только в одиннадцать утра - Мадлен уже конечно,
улетела... Не знаю, что уж она подумала. Наверное, решила, что все русские
мужики - законченные хамы... А я так обалдел с горя, что даже не додумался
у руководителей семинара хотя бы адрес Мадлен и фамилию спросить... Улетел
в Питер, начал ее уже отсюда разыскивать... Пока нашел руководительницу
семинара, пока она дала мне рабочий теле-V фон Мадлен - несколько дней
прошло... Стал в Париж дозваниваться - на "Радио Франции" сообщили, что она
в командировке в Югославии... Я ей сообщение оставлял - но она не
позвонила, как в воду канула... Я снова звонил в Париж, задолбал там
всех... Месяца через три после Амстердама какой-то мужик с "Радио Франции"
сказал мне, что Мадлен уволилась и переехала в Марсель... И все... След ее
окончательно потерялся. Такая вот история...
Андрей умолк, повесив голову, Юля зачарованно смотрела на него... После
небольшой паузы она вдруг встрепенулась и недоуменно свела брови к
переносице:
- А... а причем здесь наша клиентка? Обнорский пожал плечами:
- Вы, может быть, решите, что я совсем головой тронулся, но... Я когда эту
брюнетку увидел, даже испугался - очень она на Мадлен похожа, только
старше... А Мадлен говорила, что у нее есть брат и сестра... Ну, я и
подумал, а вдруг... Смотрел, смотрел на эту вашу клиентку... Пока чухался -
она уже в раздевалку ускакала. Я решил, что в кафе ее перехвачу - а
оказалось, что она раньше ушла... Такие вот пироги... Я понимаю, все это -
глупо, но... Она, действительно, очень похожа на Мадлен... Вдруг она -
все-таки ее сестра? В жизни, говорят, всякое случается... Вы уж помогите
мне, пожалуйста, Юля... Я - правда, не маньяк и не сексуально озабоченный,
не фарцовщик и не валютчик...
На мужика (а особенно на мужика, умеющего мыслить логически) история,
изложенная Обнорским, вряд ли бы произвела большое впечатление - в ней было
очень много "дыр" и неувязок. Но Юля, по счастью, входила в прекраснейшую
часть человечества, в ту, которая руководствовалась по большей части не
логикой, а эмоциями. Серегин делал ставку на то, что русские женщины и
девушки - очень жалостливые, и не ошибся. Его романтическая история,
изложенная в стилистике околдовавших страну телесериалов, нашла отклик в
добром сердце милой девушки Юли - она молча взяла телефонную трубку,
набрала на аппарате трехзначный номер и после короткой паузы спросила:
- Алло, Лен, это ты? Привет, это Юля... Ага... Да ничего... Слушай, у меня
тут клиентка была из триста двадцать пятого... Ага... Да, на номер записать
попросила... Нет, ключ с ней был... Ага... Ты не могла бы посмотреть ее
имя, и откуда она?.. Нет, это мне нужно - похожа она на одну мою старую
знакомую, вернее не мою даже, а мамину... Ага... Ой, спасибо... Ага... Как?
Рахиль Даллет? Израиль? Спасибо... Ну, забегай к нам погреться, когда
минутку выкроишь... Спасибо тебе еще раз.
Юля повесила трубку и с сожалением развела руками:
- Вы говорите, что ваша Мадлен - француженка? Тогда, судя по всему, не
попали вы... Клиентка наша - еврейка из Израиля, Рахиль Даллет... Могла,
конечно, и француженка замуж за еврея выйти, фамилию сменить и в Израиль
уехать... Но - имя? Имя-то у нее тоже еврейское - Рахиль...
- Да,- вздохнул Андрей,- Похоже, вы правы, Юля... Извините, что вас
побеспокоил... Наваждение какое-то, всюду мне моя Мадлен мерещится... Хотя
- какая она моя...
- Ой,- всплеснула руками Юля.- Вы меня совсем не побеспокоили... Я вас,
кстати, уже второй раз у нас вижу - вы тоже живете в отеле?
- Нет,- покачал головой Андрей.- Здесь мои шведы живут, мы с ними вместе
фильм снимаем... Документальный...
- Да? - ахнула Юля.- А про что?
После того, как она помогла узнать имя и номер комнаты зеленоглазой
брюнетки, Андрей был бы последней свиньей, если ушел сразу - пришлось
рассказывать Юле про фильм, про Ларса с Сибиллой, про почти закончившиеся
уже съемки.
Девушке было, видимо, скучно сидеть одной на "посту", или она действительно
прониклась сочувствием к Серегину - по крайней мере, Андрею пришлось еще
выслушать несколько хороших советов, как разыскать француженку Мадлен...
Обнорский смотрел на Юлю с благодарностью, кивал, но слушал в полуха,
повторяя про себя: "Рахиль Даллет, Израиль, триста двадцать пятый номер..."
Выйдя, наконец, из "центра здоровья", Обнорский подавил в себе желание
немедленно отправиться на третий этаж к этой самой Рахиль. Торопливость и
поспешность - известное дело - только при ловле блох и при поносе хороши,
да еще когда от чужой жены огородами бежишь, а за тобой ее муж с дубиной
гонится... Почувствовав тяжелую, чугунную усталость, Андрей заскочил на
минутку к Ларсу, а потом поехал домой - спать...
На следующий день Серегин с утра помчался в редакцию - несмотря на полную
"запарку" со шведским фильмом, от основной работы ведь его никто не
освобождал. Андрей и так переживал, что он очень многие вопросы спихнул на
своего заместителя Мишку Петрова... Полдня пронеслись в какой-то немыслимой
кутерьме, но при этом при всем Обнорского все же не оставляли мысли о
зеленоглазой Рахиль и о ее странном медальоне. Андрей почему-то был почти
уверен, что эта Даллет - на самом деле никакая не еврейка, тип лица не
соответствовал... И фотография Сереги Челищева... Откуда она взялась в
медальоне гражданки Израиля? Лицо второго парня тоже казалось Серегину
знакомым, и, вообще, Андрей буквально чувствовал, что бродит где-то рядом с
ответами на все свои вопросы - еще немного, и он все поймет, но... Но в
редакции у него просто не было ни минуты свободного времени, чтобы спокойно
сесть, "собрать мысли в кучу" и, что называется, определиться с этой
Рахиль...
Серегин не знал, за что хвататься - день выдался "урожайным" на
криминальные новости, а тут еще Вика Тимофеева (судя по всему - после
очередного скандала с мужем) позвонила и уведомила, что на работе не
появится, заболела, мол...
Короче говоря, до пяти часов вечера Обнорский пахал, как папа Карло, а в
пять к нему заявились Цой с Тингсоном и пришлось уехать с ними - надо было
"добить" последние "хвосты" по фильму, потому что на следующий день Ларс и
Сибилла уже улетали в Стокгольм. Спасибо Мишке Петрову - он снова
безропотно согласился дослать в номер материалы и посидеть вместо Андрея на
"летучке" у главного редактора...
К десяти вечера съемочная программа проекта "Русская мафия", наконец, была
выполнена - и даже перевыполнена. Ларс и Сибилла излучали радость и
удовлетворение от собственной работы и рассыпались в благодарностях и
комплиментах своим русским партнерам. Игорь и Андрей вымотались настолько,
что реагировали на приятные слова достаточно вяло... Естественно, Ларс не
захотел расставаться с ребятами без прощального ужина, этот обрусевший швед
и слушать ничего не хотел, когда Цой с Серегиным забормотали, что они, мол,
устали, что у них кусок в горло не полезет. Тингсон приобнял их за плечи и
твердо сказал:
- Друзья мои, "отвальная" - это святое... И кроме того, вы, ребята, забыли
о самом главном - я же вам гонорары еще не выдал!
Игорь с Андреем переглянулись и устало рассмеялись - они, действительно,
"уработались" настолько, что "денежный вопрос" как-то забылся...
За ужином в "Европе" Тингсон преподнес ребятам по конверту и сказал,
улыбаясь:
- Я очень рад, что не ошибся, делая ставку на помощь русских коллег. Если
бы мы работали чисто шведской группой - то, конечно, не получили бы таких
замечательных материалов... Вы, кстати, не знаете, но в Стокгольме не все
из руководства нашего канала были согласны со мной, когда я настаивал на
смешанном составе группы... А я говорил, что без русских работать не
буду...- Тоже мне - русского нашел,- деланно хмуро хмыкнул Серегин, кивнув
на Цоя.- Этот маленький злобный кореец мне всю душу вымотал!
- Ты на себя-то в зеркало посмотри! - принимая игру, тут же забазарил
Игорь.- Можно подумать, тебя кто-то за русского на улице примет! "Урюк"
самый настоящий, чалмы только не хватает!
Ларс захохотал, слушая шутливую перепалку, а Сибилла, недоуменно глядя на
ребят (она русского не знала, только по-английски могла "размовлять"),
стала требовательно дергать своего шведского партнера за рукав - мол,
переведи, чего они сцепились-то... Когда за столом снова воцарились "мир и
спокойствие", Тингсон, поглаживая бороду хитро прищурился:
- Милые мои, я тронут вашей деликатностью, но при этом хочу заметить, что
вы лишили себя маленькой радости...
Говоря о деликатности, Ларс имел в виду то обстоятельство, что Игорь и
Андрей спрятали полученные конверты в карманы, даже не заглянув в них -
во-первых, действительно неудобно было деньги пересчитывать и тем самым как
бы выражать недоверие шведу, во-вторых, не хотелось в "Европе" долларами
"светить", а в-третьих, Андрей, например, не знал, какой гонорар причитался
Цою и не считал приличным этим интересоваться...
- Так вот,- торжественно продолжил Тингсон.- В конвертах вы найдете суммы,
превышающие на пятьсот долларов те, о которых шла речь изначально...
Считайте, что это моя вам персональная премия...
Серегин и Цой переглянулись и шлепнули друг друга ладонями - как хоккеисты
после удачно проведенной атаки. Игорь еще больше сощурил свои и без того
узкие глаза и громким шепотом сказал Обнорскому:
- Андрюха, об этом никто не должен знать!
- Налоги? - понимающе кивнул Андрей, но Цой в ответ усмехнулся:
- Да какие там налоги... Жена! Что, мне пятьсот долларов "заначки"
помешают, что ли? А у баб в этом плане, знаешь, какая разведка? Куда там
налоговой инспекции... Ларс, ты знаешь, что такое "заначка"?
- Обязательно! - кивнул Тингсон.
- Объясни Сибилле! - хором потребовали ребята...
За столом царило веселье, и всем было хорошо - так всегда себя чувствуют
люди, сделавшие большую, трудную и интересную работу. После нескольких
тостов пришло расслабление и умиротворение, Андрея даже потянуло в сон, но
внезапно его словно ледяной волной окатило ощущение опасности - или, может
быть, даже не опасности, а некой смутной тревоги... Обнорский напрягся,
сузил глаза и завертел головой пытаясь понять, что же именно его
насторожило. В этот момент в его чертах протянулось что-то звериное, Цой
даже вздрогнул и, удивленно посмотрев на Серегина, спросил:
- Ты чего, Андрюха?
- А? - не услышал вопроса Обнорский, продолжавший озираться.
- Случилось что-то?
Андрей уже собирался ответить, что ничего не случилось, но тут взгляд его
через стеклянные двери остановился на неком лысом старичке, который в
сопровождении трех коротко стриженных амбалов проходил мимо входа в
ресторан. Старик повернул голову, его холодные рыбьи глаза на мгновение
встретились с черными глазами Обнорского, и Андрей почувствовал, как
бухнуло вдруг у него в груди сердце... Он никогда раньше не видел этого
"дедушку" живьем, только на фотографиях, но узнал сразу - мимо ресторана
проходил Антибиотик... Их взгляды скрестились всего лишь на долю секунды,
но Серегину почему-то почудилось, что Виктор Палыч тоже узнал его -
мелькнуло что-то такое в лице старика... Обнорский подумал, что у него уже
начинается настоящий психоз - откуда Антибиотику знать, как он выглядит, да
и кто для него вообще журналист Серегин? Правда, в той прошлогодней истории
с Бароном Виктор Палыч, несомненно, был завязан напрямую, и, когда на
Обнорского началась охота, Антибиотику вполне могли показать фотографию не
в меру любопытного репортера [Упомянутые события описываются в романе
"Журналист"]. Но ведь все это было год назад, с тех пор уже целая жизнь
прошла...
Андрей не знал, что Виктор Палыч обладал феноменальной памятью и никогда и
ничего не забывал, не знал Обнорский и того любопытного обстоятельства, что
Антибиотик за несколько мгновений до того, как столкнулся взглядом с
журналистом, тоже вдруг ощутил какую-то труднообъяснимую тревогу, какой-то
дискомфорт.
Всякие шаманы и экстрасенсы назвали бы это энергетическим контактом -
Серегин не очень верил в разные такие "астральные" штучки, но ведь
почувствовал же он почти физически, будто каким-то холодом повеяло от
стеклянных дверей ресторана в тот момент, когда мимо них проходил Виктор
Палыч со своей охраной...
- Ты чего, Андрюха? Поплохело? - Цой с беспокойством заглядывал в глаза
Обнорскому - Игорь сидел спиной к дверям и поэтому не заметил прохода
Антибиотика со свитой. Серегин промокнул салфеткой лоб, выдохнул, как после
выныривания из холодной озерной воды, и покачал головой:
- Нет, ничего... Увидел просто одного... дяденьку...
Тингсон сидел с Андреем рядом и видел, куда смотрел журналист. Видимо,
мелькнувшая в дверях колоритная группа произвела впечатление на шведа - он,
похоже, тоже умел не только понимать что-то, но и чувствовать. Покосившись
на Обнорского, Тингсон негромко спросил:
- Кто это был? Кто этот старик?
Серегин усмехнулся:
- Долго рассказывать придется, Ларс... Этот старик... Как тебе объяснить...
Он... Он городской "папа"... Хотя некоторые считают, что в Питере нет
"папы"... И старика этого как бы нет - при том, что он ни от кого не
скрывается и даже показывается иногда на телеэкране...
Тингсон удивленно приподнял плечи:
- Ты мне ничего не рассказывал о нем раньше...
- Не рассказывал,- кивнул Обнорский,- Я некоторые вещи вообще никому не
рассказываю, Ларс... Ты уж извини... меня, конечно, многие в городе
"отмороженным" считают, но на самом деле я, в общем-то, не против был бы
еще пожить и поработать. Такие вот дела.
Над столом повисла настороженно-угрюмая тишина - будто и не хохотали здесь
беззаботно минуту назад...
Тингсон задумчиво почесал бороду, посмотрел на Серегина и вдруг сказал:
- Андрей... Проводи-ка меня, пожалуйста.
- Куда? - не понял занятый своими мыслями Обнорский.
- До туалета,- улыбнулся швед.
Андрей догадался, что швед хочет что-то сказать ему наедине, и молча встал
со стула.
Когда они вышли за стеклянные двери, Ларс уже открыл рот, но тут Обнорский
снова напрягся и резко посмотрел влево и вниз. Ему снова что-то почудилось
- женский силуэт мелькнул знакомый...
- Ларс, извини, я сейчас,- Андрей быстро сбежал вниз по лестнице и, уже
перепрыгивая через ступеньки, понял, что увиденная боковым зрением женская
фигура напомнила ему о зеленоглазой Рахиль. Ну да, а чего тут странного -
она же живет в "Европе", почему бы ей не бродить по отелю? Однако, сбежав с
лестницы, Обнорский загадочную брюнетку нигде не нашел - она словно
растаяла в холле "Европы" - если, вообще, не пригрезилась Андрею...
Серегин заглянул в бар, окинул взглядом публику у стойки и за столиками -
госпожа Даллет не обнаружилась. Андрей вздохнул и пошел обратно - Ларс ждал
его на лестнице. Обнорский еще раз извинился перед шведом, но Тингсон
только рукой махнул:
- Ничего, ничего... Я о чем поговорить хотел - наш фильм, он, конечно,
будет большим открытием для западного зрителя, но... Я теперь понимаю, что
очень о многом мы просто не успели и не смогли рассказать... Поэтому у меня
есть предложение - я тут звонил в одно наше издательство, они были бы
чрезвычайно заинтересованы напечатать книгу о русской мафии.
Документально-публицистическую книгу. При этом они готовы заплатить хороший
гонорар авторам...
- Авторам? - переспросил Андрей, и Ларс кивнул:
- Ну да... Я предлагаю сделать эту книгу вместе - соответственно, и гонорар
пополам... Как ты на это смотришь?
У Обнорского даже дух захватило от такого предложения - он давно уже
подумывал о том, чтобы начать собирать материалы для книги об
организованной преступности, да все руки как-то не доходили... И вообще,
Андрею казалось, что книги пишут какие-то особенные и жутко умные люди, что
это дело очень сложное, что он лично - точно совершенно никакой не
писатель. Хотя попробовать, конечно, хотелось - чего уж скрывать...
- Ларс,- сказал Серегин, нервно улыбаясь.- Я согласен. Конечно, согласен.
- Отлично! - хлопнул его по плечу Тингсон.- А что касается гонораров, то
суммы там будут примерно такие... И швед озвучил цифру, в пять раз
превышающую гонорар Андрея за участие в телепроекте. Обнорский только
крякнул и поскреб в затылке:
- Может, я сплю? Может, у меня пьяный бред уже? С чего это вдруг на меня
золотой дождь полился? Здесь какой-то подвох есть... Ларс, может ты
все-таки шпиђн?
Тингсон засмеялся и кивнул:
- По шведским-то меркам гонорар довольно средний. А подвох действительно
есть - работать придется много... И писать будем сразу на шведском. То есть
обсуждаем все по-русски, а потом я на компьютере уже на родном... Такая
схема устраивает?
- Устраивает,- кивнул Серегин.- Конечно, устраивает... Буду теперь всем
рассказывать, что я по-шведски не говорю и не понимаю, но пишу... Когда
начнем?
Ларс улыбнулся и развел руками:
- Думаю, что раньше апреля не получится... Нам же еще наш фильм в
Стокгольме монтировать. Кстати, я хочу, чтобы ты к концу монтажа к нам
приехал - вместе с Игорем. Чтобы вы посмотрели, не будет ли каких ошибок,
неточностей... Ты не возражаешь?
Обнорский фыркнул:
- Чтобы я, да в Стокгольм? Да что ты?! Никогда! Не откажусь!
Они вернулись к столу в прекрасном настроении, и "отвальная"
продолжалась... Пили не очень много, но Андрей все равно захмелел -
попрощавшись уже заполночь с Ларсом, Сибиллой и Игорем, он не стал садиться
в свой "вездеход", решив оставить "Ниву" у "Европы" и забрать ее уже утром.
Обнорский никогда не садился за руль, если выпивал хотя бы бутылку пива.
Бережђного, как известно, Бог бережет...
Приехав домой на такси, Андрей вдруг решил все-таки попробовать позвонить
госпоже Рахиль Даллет - телефонистка "Европы" соединила Обнорского с триста
двадцать пятым номером, но там никто не брал трубку... Серегин не поленился
и перезвонил в рецепцию [Рецепция - служба размещения] отеля - там ему
ответили, что госпожа Даллет из гостиницы не выезжала... Андрей
поблагодарил, повесил трубку, попытался напрячь мозг, но не преуспел в этой
попытке - глаза слипались, голова отказывалась думать напрочь... Обнорский
с трудом добрался до дивана, раздеваясь на ходу, и уснул еще до того, как
лег...
Одиннадцатого ноября, то есть в тот самый день, когда Василий Михайлович
Кораблев пытался "снять" Антибиотика с чердака дома на Среднеохтинском
проспекте, Андрей появился в своей редакции достаточно поздно. Он
отоспался, чувствовал себя достаточно бодрым и отдохнувшим, в голове тоже
как-то все мало-помалу "устаканивалось" - поэтому Обнорский даже не
особенно удивился, когда, сидя за своим столом в кабинете, он вдруг
отчетливо вспомнил, где видел лицо второго парня с фотографии из медальона
госпожи Даллет. Проверяя себя, Андрей выдвинул ящик стола и начал рыться в
своих "архивах". Покопавшись в бумагах минут пять, он нашел то, что искал -
в сентябре 1992 года Серегин писал о группировке некоего Олега Званцева, по
кличке "Адвокат", удалось Андрею тогда раздобыть и фотографию этого
бандита...
Разглядывая помявшуюся карточку, Обнорский кивал сам себе - да, теперь он
был уже полностью уверен: в медальоне зеленоглазой Рахиль хранились
портреты Званцева и Челищева... Серегин закурил, вылез из-за стола и прилег
на диван - он любил размышлять в "горизонтальном положении".
А подумать было над чем... Странная какая-то вырисовывалась картинка: с
чего бы вдруг, с какого такого перепугу гражданке Израиля носить на своей
сексапильной груди портреты русских гангстеров? Обнорский закрыл глаза и
попытался в деталях вспомнить свой последний разговор с Челищевым...
Это было в июне... Сергей рассказывал, в основном, о том, как попал в
"империю" Антибиотика, как это все получилось... Челищев пытался размотать
убийство своих родителей, на этой почве у него возник конфликт с
руководством горпрокуратуры... Серега психанул и ушел в адвокаты, а потом
случайно в "Крестах" столкнулся с содержавшимся там Званцевым - старым
другом и однокурсником, которого Челищев считал погибшим в Афгане...
Званцев успел шепнуть Сереге телефон, через который тот вышел на жену Олега
Катерину. Она Челищева и "подтянула" к Антибиотику... Екатерина Званцева...
Стоп, стоп... Что-то о ней интересное Обнорский слышал... От кого? Ах, да -
покойный Женька Кондрашов рассказывал, что она фактически замещала
"закрытого" мужа... Кондрашов ее еще называл "красивой и умной бабой" и
говорил, что она бы понравилась Андрею... Но Обнорский ее не видел
никогда... Так... Потом Челищев рассказывал как-то мутно, что слил эту
Катю-Катерину в тюрьму - считал, что она и Олег знали правду об убийстве
его отца и матери. Званцеву арестовали... Кажется, Степа Марков ее брал...
Потом ее выпустили на подписку - она была беременна... А потом они все
вместе собирались "рвать когти" за кордон - Званцева с мужем и Челищев...
Сергея и Олега убили на маленьком хуторке под Лугой, Званцева пропала без
вести... Так-так, так-так... Так-то так, да что-то тут не так... Андрей
вдруг резко сел на диване и закурил сигарету, ловя забрезжившую догадку.
"Интересное кино получается! Какой же я мудак, Господи... Серега же говорил
тогда, что уходит в бега с женой, с Катей... Я тогда внимание на это не
очень обратил - Катя и Катя, Катерин на свете много... Причем, Челищев
упомянул не просто "жену" - он сказал, что она беременна... Времени-то
потолковать подробно не было... Елки-зеленые, так это получается - Серега у
Званцева супругу увел, да еще киндера ей заделал... Ну да! Все сходится -
он еще рассказывал, что у них разборка с Олегом была... Стало быть,
Званцева бежала не с мужем, а с Серегой... А потом Челищева и Званцева
убили...".
Обнорский встал с дивана и прошелся по кабинету, почесывая щетину на
подбородке. Когда он обсуждал с Никитой Кудасовым "досье Челищева",
естественно, разговор касался и судьбы Олега и Сергея... Андрей тогда даже
поспорил с начальником 15-го отдела: Обнорский говорил, что Челищев и
Званцев - нормальные люди, попавшие в тиски смутного времени, а Никита
считал обоих Адвокатов натуральными бандитами. Как он говорил: "Натворили
дел, сами себя в угол загнали, да еще и бабу свою погубили...".
Да, Кудасов считал, что Екатерина Званцева тоже погибла тогда, в ходе
разборки под Лугой, просто труп ее не нашли... А если эта Катя-Катерина
выжила? Если ей все-таки удалось уйти за кордон? Сомнительно, конечно -
беременная баба, одна... Но ведь не случайно же Кондрашов называл ее умной?
И труп не нашли...
"Так,- сказал сам себе Обнорский.- Минуточку... А чего я, собственно,
уперся в Катю Званцеву? А уперся я в нее потому, что она была женой Олега,
а потом Сереги... Исчезла летом в неизвестном направлении, а осенью в
Питере выныривает некая Рахиль Даллет, мало похожая на еврейку брюнетка...
И в медальоне у нее - оба Адвоката, а в глазах у гражданки Израиля - скорбь
и тоска... Что, если никакая она не Рахиль, и уж тем более - не Даллет?
Что, если эта мадам и есть та самая Катя Званцева?"
Андрей бродил по кабинету, не замечая, какие странные взгляды бросает на
него Мишка Петров (впрочем, заместитель Обнорского уже привык к некоторым
странностям, проявлявшимся время от времени в поведении шефа...)
Серегин натолкнулся бедром на угол стола (кабинетик-то был тесным) и
сморщился, растирая ушиб. Вид у Андрея тем не менее остался отсутствующим -
губы скривились, выплевывая ругательство, а глаза смотрели куда-то сквозь
стенку. Обнорский продолжал разговаривать с самим собой: "Катя Званцева,
пожалуй, вполне могла бы носить медальон с портретами своих покойных
мужиков... Но что ей делать в "Европе", в отеле, где, как у себя дома
Антибиотик шастает? Если она от него бежала? Непонятно... И откуда у нее
израильский паспорт? Ладно, положим, ксива - проблема чисто техническая,
слепить любую можно, были бы бабки... Другое не срастается - она же, как
Челищев говорил, беременная была...Месяце на четвертом, кажется - это в
июне... Стало быть срок рожать выходил осенью - в октябре примерно. А эта
Даллет вовсю на "ходилке" прыгает - в начале ноября... Непонятно... Да и -
разве может женщина бросить своего младенца? Его же кормить надо грудью
несколько месяцев, и вообще... Не срастается. Блин, если бы у меня
фотография этой Кати-Катерины была... Может, Никите позвонить? У него-то
карточка должна иметься, Званцеву же его отдел "закрывал"... Позвонить-то,
конечно, можно, но Никита сразу насторожится, начнет спрашивать, что, да
как, да почему... А если с ним начистоту потолковать? Тогда эту мадам
Даллет в два счета проверить можно будет...".
После недолгих размышлений Обнорский отказался от идеи подробной
консультации с Кудасовым. Бог его знает, что с этой Даллет вытанцуется -
вдруг она, действительно, Екатерина Званцева? Тогда Никита по-простому
наложит на нее лапу, а Андрея "бортанет" - и снова скажет, что это вызвано
исключительно интересами дела... Кроме того гражданка Званцева, как ни
крути, нарушила подписку о невыезде - это как минимум (если она жива,
конечно). А если выяснится, что Рахиль Даллет и Екатерина Званцева - одно и
то же лицо, то тетеньке можно "вламывать" еще кучу статей - начиная от
незаконного пересечения границы и кончая подделкой документов... Нет,
нельзя, ничего толком не выяснив, на хозяйку медальона официальную
правоохранительную структуру ориентировать, а действовать частным образом
Никита никогда не согласится - это, видите ли, идет вразрез с его
принципами.
Андрей вспомнил один разговор с Кудасовым, состоявшийся не так давно,
Обнорский тогда "наезжал" на Никиту, спор шел о допустимости использования
в борьбе с оргпреступностью незаконных методов.
- Ты что,- с издевательской улыбкой спрашивал шефа 15-го отдела Серегин,-
не видишь, что государство - нормальное государство - разваливается, что
оно перерождается в полутеневое, в котором государственные чиновники
занимаются лоббированием интересов преступников? Для них закон - ширма,
из-за которой можно в любой момент выбежать! И в этой ситуации они почти
неуязвимы, потому что действуют, используя весь спектр возможностей - и
легальными методами, и нелегальными... Те, кто пытается бороться с ними
только законным путем, заранее обречены на поражение - возможностей-то
меньше!..
Никита в ответ тогда только плечами пожал:
- Не сгущай краски... Как же я до сих пор умудрялся бандитов в камеры
отправлять?
Обнорский посмотрел на Кудасова выразительно и махнул рукой - сам, мол,
знаешь, кто в этих камерах надолго задерживается... Никита Никитич от этого
жеста завелся:
- А что ты машешь? У тебя что - есть конструктивные предложения? Может
быть, ты, как какой-нибудь мудак-депутат, скажешь, что бандитов надо прямо
на улицах расстреливать? Может быть, нам пора "эскадроны смерти" вводить?
Кто только расстреливать-то будет? По каким критериям в эти "эскадроны"
людей отбирать? И чем им руководствоваться в своей работе - классовым
чутьем? Было это уже все - сам видишь, чем кончилось... Преступность нельзя
победить преступными методами. Да ее вообще нельзя победить - ты не хуже
меня знаешь, что она всегда была, есть и будет, ее можно только
ограничивать, загонять в определенные рамки, мешать ей поразить все
общество... А если расстреливать без суда и следствия - вот тогда точно
всякой демократии и свободе можно будет рукой помахать, мы тогда начнем как
в джунглях жить - кто сильнее, тот и прав! Тогда кровавый хаос начнется!
Нельзя на законы плевать, люди не могут жить в обществе без законов!
- А я и не говорю, что законы похерить надо,- вкрадчиво сказал Обнорский.-
Ты все говоришь очень правильно - с точки зрения государственного подхода,
если рассматривать вопрос масштабно... А если на личном, так сказать,
уровне? Ты же не робот запрограммированный, Никита, ты же - человек! У тебя
же должно быть личное отношение - особенно к некоторым нашим общим
знакомым... Скажи, если, например, они что-нибудь сделают твоей семье - ты
тоже им ответишь исключительно законными методами? А?
Кудасов долго молчал, катая желваки на скулах и опустив глаза, а потом
вздохнул и упер Андрею в переносицу тяжелый взгляд:
- Если они тронут мою семью... и еще некоторых очень дорогих мне людей,
то... То, возможно, я бы и предпринял кое-какие э-э... не процессуальные
меры. Но я очень хочу, чтобы до этого все-таки не дошло... Те, кому надо -
знают, что есть черта, которую им не стоит переступать. До сих пор они ее
не переступали...
- Все когда-нибудь случается впервые,- пожал плечами Андрей,- Ты это не
хуже меня знаешь... А кто эти дорогие тебе люди, ради которых ты... мог бы
пойти на "непроцессуальные меры"?
Взгляд у Никиты потеплел, он улыбнулся, но полного ответа все равно не дал:
- Один из этих людей - ты... Хотя мы с тобой и собачимся все время, но я
как-то привык к тебе...
Андрей смущенно отвел глаза - они с Никитой, действительно, не баловали
друг друга теплыми словами и разными, как говаривал когда-то Кондрашов,
"сясями-масясями". Разговоры Кудасова и Обнорского очень редко выходили за
рамки профессионально интересующих обоих тем - оба они практически никогда
не только не делились какими-то личными проблемами, но и вообще ничего не
рассказывали о своей "частной" жизни... Но при этом - странное дело - они
неплохо, что называется, "чувствовали" друг друга...
И вот именно поэтому-то Андрей и отказался от того, чтобы рассказать
Кудасову о странной израильтянке, проживавшей в пятизвездочной гостинице
"Европа" - госпожа Рахиль Даллет (кем бы она не являлась на самом деле) ух
никак не входила в ограниченный круг людей, ради которых Никита мог бы
пойти на какие-то нехарактерные для него шаги... Инстинктивно Обнорский
чувствовал, что начальник 15-го отдела может быть просто опасен для этой
загадочной Рахиль...
Ну и что, казалось бы? Кем была для Андрея эта незнакомая женщина - и кем
был для него Никита? Вроде бы не имел Обнорский оснований переживать за
зеленоглазую израильтянку (к тому же так холодно пресекшую его попытку
ненавязчиво "подклеиться"), но... Но она как-то зацепила Обнорского, он и
сам себе не признался бы в этом - но она понравилась ему... И в глазах у
нее что-то такое щемящее было, за душу берущее... Андрей ничего не знал о
том, какие события придали глазам Рахиль такое выражение, но он уже
подсознательно сочувствовал, сопереживал ей... Ну и - если уж совсем честно
- тетенька обладала не только печальными глазищами, но и отличной, зверски
сексапильной фигурой, на Обнорского действовал и этот фактор... В общем, он
не отказался бы как-то развеять грусть госпожи Даллет и уж никак не
стремился создать ей новые проблемы. Даже если она - никакая не Даллет.
Даже если она - Екатерина Званцева...
Серегин, конечно, не мог знать о том, что как раз в то время, когда он
ломал голову над загадкой медальона Рахиль, сотрудники 15-го отдела РУОПа
предотвратили покушение на Антибиотика и задержали Василия Михайловича
Кораблева... О неудачной попытке убить Виктора Палыча Андрей узнал лишь
поздно вечером, когда закончил все свои дела в редакции и решил навестить в
"Европе" Рахиль Даллет. Обнорский по-прежнему ни в чем не был уверен и
смутно представлял себе, как выстраивать разговор с занимавшей его мысли
брюнеткой - он полагался на экспромт, на наитие...
Но в тот вечер Андрей так и не дошел до триста двадцать пятого номера - в
холле "Европы" ему встретился знакомый бандюгай Слава-Солдат (Обнорский
знал его еще по спорту - давным-давно Слава подавал большие надежды в
дзюдо, учился в ЛИСИ и сам никоим образом не подозревал даже, что станет
известным в Питере гангстером). Слава поделился с Серегиным сенсационной
новостью - слухи быстро распространялись среди "братвы". По словам Солдата
выходило, что Антибиотика обстреляли, но сидевшие в засаде руоповцы
"нахватили" киллеров, а командовал операцией лично легендарный
Никитка-Директор, принявший непосредственное участие в перестрелке...
Услышанная новость заставила Андрея изменить планы - он захотел узнать о
сорвавшемся покушении побольше и поточнее, ему почему-то сразу подумалось о
том, что эта информация может каким-то образом помочь ему в разговоре с
израильтянкой - особенно в том случае, если она не израильтянка... Да и при
любом раскладе - даже если госпожа Даллет все-таки нормальная, природная
еврейка, ее должны заинтересовать любые новости о человеке, который имел
самое непосредственное отношение к гибели тех мужиков, чьи портреты она
хранила в своем медальоне... Вспомнив о медальоне, Андрей вдруг на
мгновение словно увидел его перед глазами и даже вздрогнул - вензель на
крышке! Вензель в форме буквы "Е"! Эта буква - начальная в имени
"Екатерина"...
"Стоп,- сказал Обнорский сам себе.- Спокойно... Так можно черти до чего
дофантазироваться... С этой же буквы начинаются десятки, если не сотни
других имен. Хотя - совпадение, конечно, любопытное... А что, если эта
Рахиль Даллет - действительно настоящая израильтянка, но действует в
интересах, допустим, Екатерины Званцевой... Если допустить, что она бежала
за кордон... Может такое быть? Вполне... Такое даже очень может быть...
Катя-Катерина сама в Россию вернуться побоялась, да и рожать ей надо было -
но остались у нее в Питере какие-то интересы, какие-то незавершенные
дела... Она договорилась с госпожой Даллет или наняла ее, а медальон дала
как пароль, как ключ... Ключ к чему?"
Андрей (он сидел над чашкой кофе в баре "Европы") даже сам улыбнулся своим
фантазиям. Есть все-таки сермяга в словах Никиты, когда он его, Обнорского,
неисправимым романтиком называет - вечно его сносит на какую-то
"Санту-Барбару"...
Было уже достаточно поздно, стрелки часов подбирались к полуночи, и Серегин
понял, что в любом случае какую-то достоверную информацию о покушении на
Антибиотика он сможет получить не раньше утра... Уходя из отеля, Обнорский
не удержался и все-таки позвонил из холла в триста двадцать пятый номер -
он сам не знал, зачем это делает: скорее всего ему просто хотелось
убедиться, что госпожа Даллет никуда не скрылась и не уехала...
- Да, я слушаю,- ответил по-английски на другом конце провода голос, в
котором Андрей с облегчением узнал голос брюнетки, с которой вместе парился
в сауне гостиницы.
- Добрый вечер, госпожа Даллет, извините за беспокойство, это вас из службы
размещения беспокоят,- затараторил Обнорский на предложенном языке
общения.- Простите, но мы бы хотели узнать - не изменились ли ваши планы
относительно проживания в нашем отеле?
- Что? - Рахиль явно удивилась вопросу.- Я не понимаю, в чем проблема? Мой
номер оплачен до пятнадцатого ноября и... В чем дело?
- Да-да, все верно,- Серегин вложил в свой голос максимум виноватой
растерянности.- Но... У нас возникла маленькая проблема - четырнадцатого
числа к нам приезжает большая делегация из Франции. Они несколько изменили
время прибытия и... Мы оказались не совсем готовыми, свободных номеров
недостаточно... Извините еще раз, просто мы вынуждены беспокоить клиентов -
узнавать, не уезжает ли кто-то раньше...
- Нет,- холодно ответила госпожа Даллет.- Я не собираюсь выезжать до
пятнадцатого точно, и кроме того мы договаривались, что в случае
необходимости я могу продлить срок проживания...
- Да-да,- Обнорский закивал, как будто бы Рахиль могла его видеть.-
Конечно, госпожа Даллет... Извините нас еще раз за беспокойство, это наши
проблемы, просто мы оказались в такой ситуации, что на всякий случай
вынуждены уточнять - не изменились ли планы наших клиентов... Вы знаете, у
нас часто так бывает, что постояльцы уезжают и раньше, и позже
первоначально оговоренной даты... Извините пожалуйста, всего доброго...
Положив трубку, Андрей шумно выдохнул и вытер вспотевшую ладонь о джинсы -
теперь он точно знал, что Рахиль Даллет никуда не денется из гостиницы в
течение по крайней мере еще четырех дней... Это давало Обнорскому небольшой
временной "люфт"... А еще Андрей уверился в том, что зеленоглазая брюнетка
- никакая не израильтянка, по крайней мере не природная, потому что
интонации ее речи не соответствовали еврейским... Обнорский не очень хорошо
знал иврит (хота этот язык входил в программу его обучения на востфаке), но
языковые интонации чувствовал неплохо. Так вот - интонационный строй
английской речи госпожи Даллет был очень близок к славянскому... Это,
конечно, тоже еще ни о чем не говорило - в Израиле, как пел когда-то
Высоцкий, "на четверть бывший наш народ". И все-таки...
Почти весь следующий день Серегин потратил на узнавание обстоятельств
покушения на Антибиотика - информация Славы-Солдата подтвердилась лишь
частично, довольно быстро Андрей выяснил, что никакой перестрелки на
Среднеохтинском проспекте не было... До Никиты Обнорский дозвониться не
смог, но зато ему удалось набиться на интервью к исполнявшему обязанности
начальника РУОПа Серафиму Данииловичу Лейкину - и это было большой
удачей... Тщеславный полковник, даже не понявший, что журналист "пробивает"
его, рассказал Серегину очень много о задержанном киллере - имя Кораблева
он все-таки умудрился не назвать, но зато сболтнул и про возраст старика, и
про то, что тот разводит кроликов... С точки зрения Серафима Данииловича
эти детали были не очень существенными, Обнорскому же впоследствии они
весьма пригодились... А самое главное - Андрей понял, что в РУОПе начались
мероприятия по розыску и задержанию заказчика - стало быть, задержанный
исполнитель "потек"...
Когда Лейкин употребил слово "заказчик", Обнорский даже сам не понял,
почему переспросил и уточнил пол нанимателя - наверное, снова интуиция
сработала, "верхнее чутье",.. А может быть, дело было в том, что в
подсознании у него все время оставался образ странной израильтянки, носящей
на груди фотографии двух людей, уничтоженных Антибиотиком... В июне Виктор
Палыч убирает Челищева и Званцева, в ноябре пытаются убить его самого, и
при этом в Питере неизвестно откуда и непонятно зачем возникает некая
Рахиль Даллет, имеющая какое-то отношение к Белому и Черному Адвокатам...
Лейкин, конечно, не мог "просечь" всю сложную ассоциативную цепочку,
побудившую Обнорского задать вопрос - о заказчике или о заказчице идет
речь? Серафим Даниилович просто решил, что журналист "и так все сам знает"
- и подтвердил, да, мол, есть такая версия, 292что нанимала женщина...
Собственно, полковник даже не сказал этого впрямую, но его реакция на
вопрос была слишком уж очевидной - тем более для Обнорского, умевшего
улавливать очень тонкие нюансы... Для дальнейших логических построений
Андрею потребовалось времени ровно столько, сколько он шел от кабинета
Лейкина до 15-го отдела: с одной стороны, в "Европе" проживает странная
женщина, имеющая отношение к Званцеву и Челищеву, уничтоженных
Антибиотиком, с другой - есть информация, что покушение на Виктора Палыча
организовала как раз женщина... Только дурак не обратил бы внимание на
такое совпадение, а Серегин дураком не был... Подходя к дверям кабинета
Кудасова, Андрей уже почти не сомневался в том, что Рахиль Даллет имела
самое непосредственное отношение к несостоявшемуся покушению на
Среднеохтинском, и ломал голову над тем, как проверить свои интуитивные
догадки. Поговорить откровенно с Никитой? А что получится в результате этой
откровенности?
Если догадки Обнорского верны и если он поделится ими с Кудасовым, то
зеленоглазая Рахиль (или кто она там на самом деле) окажется в камере, это
однозначно... Для Никиты человек, заказавший убийство - преступник,
невзирая на то, кого именно планировалось уничтожить. Эту свою позицию
начальник 15-го отдела подтвердил прежде всего тем, что предотвратил
убийство Антибиотика. Андрей понимал, в принципе, мотивы, заставившие
Кудасова поступить именно так, а не иначе, но согласиться с ними не мог -
душа не принимала...
Обнорский считал, что мир стал бы намного чище, если бы Виктор Палыч
перестал существовать физически - и именно поэтому, именно из-за своего
личного счета к Антибиотику, он сочувствовал тем, у кого сорвалось
покушение... О киллере Серегин думал мало - киллер, он и есть киллер,
придаток пистолета, да к тому же в данном конкретном случае
старичок-кроликовод и вовсе не вызывал симпатии - судя по всему, он
довольно бодро сдавал заказчицу... А вот сама нанимательница - о ней
Обнорский размышлял много и с симпатией.
Во-первых, он все-таки полагал, что заказчица - это зеленоглазая красавица
Рахиль, понравившаяся ему еще до того, как стало известно о покушении, а
во-вторых, любая женщина, вступившая в почти безнадежную борьбу с питерским
паханом, заслуживала уважения... Она не могла не понимать, на какой риск
шла - но все-таки рискнула... Стало быть, мотивы у нее были очень
серьезными, а раз так - она объективно могла бы стать союзницей для тех,
кто тоже считает Антибиотика своим врагом... А разве можно союзницу в
тюрьму запихивать? Андрей полагал, что это - просто глупость, правда,
справедливости ради стоит отметить, что журналист не был стеснен рамками
государственной службы - а частное лицо всегда думает и действует несколько
не так, как казенное...
Тем не менее, разговор между Андреем и Никитой все же состоялся - он был
коротким, не очень приятным для обоих, и в ходе его Обнорский окончательно
решил действовать в отношении Рахиль Даллет самостоятельно...
Выйдя из Большого Дома, Серегин сразу же поехал в "Гранд-отель". Он
понимал, что времени осталось мало - у Никиты, судя по всему, подготовка к
операции шла полным ходом... Да и, к тому же, информация о неудаче киллера
ведь тоже как-то могла дойти до заказчицы - а в этом случае она должна была
удариться в бега, понимая, что ее начнут искать и менты, и бандиты...
Андрей прикидывал различные сценарии разговора с Рахиль Даллет и в конце
концов остановился на следующем: для начала он попробует поговорить с
женщиной на иврите. Если она поймет, значит брюнетка - настоящая
израильтянка, и дальше нужно будет выруливать как-то на тему портретов в
медальоне... Если же Рахиль на иврите - ни бум-бум, тогда надо по-простому
переходить на русский и ошарашивать ее тем, что известный ей старичок
задержан... А потом - потом видно будет, как все сложится. Все равно всего
не предугадаешь - жизнь в любой сценарий норовит свои коррективы внести...
Справедливость мысли о коррективах, которые вносит жизнь в любой план,
Андрей оценил в полной мере, когда постучал в дверь триста двадцать пятого
номера и не услышал никакого ответа... Обнорский занервничал, спустился в
холл, позвонил оттуда в номер - трубку никто не брал. Серегин закурил
сигарету и зашел в бар гостиницы - там он выпил чашку кофе и стакан
апельсинового сока, расплатился, поразившись еще раз "пятизвездочным"
ценам, и снова поднялся к номеру госпожи Даллет. На этот раз, перед тем как
постучать, Андрей приложил ухо к двери - за ней было тихо.
"Ну, не спит же она!" - сердито подумал Обнорский и резко постучал
несколько раз. Причем, постучал, что называется, от души - из соседнего
номера даже обеспокоено выглянул какой-то очкастый американец и что-то
вякнул по-английски. Перспектива удаления из отеля службой безопасности за
хулиганство Серегину не улыбалась, и он предпочел уйти сам.
Андрей вышел из гостиницы и сел в свою "Ниву", припаркованную чуть правее
центрального входа - из машины хорошо были видны все входившие в отель
люди. Обнорский запустил двигатель и включил печку - под вечер похолодало,
температура воздуха явно стремилась к нулю, и Андрея поколачивал легкий
озноб. Серегин закурил очередную сигарету, с отвращением ощущая никотиновый
налет на языке, и, положив руки на руль, задумался: "Ну, куда она могла
деться? Погулять пошла? Могла, конечно... Сколько сейчас? Полвосьмого...
Вполне детское время... А если она узнала, что киллера взяли? Тогда - все,
в отель она не вернется. Тогда мне нужно было раньше чухаться... Так,
спокойно, спокойно... Время еще есть... Интересно, когда Никита
предполагает провести свою операцию? И где? А что - если сегодня? Тогда он
меня обскакал...".
Бесконечные "если" - и все больше неприятного толка - так и лезли в голову,
Андрей даже выругался сквозь зубы. Всем известно, самое трудное - это ждать
и догонять, сплошные нервы...
В восемь вечера Обнорский вдруг подумал о том, что Рахиль вполне могла
пойти позаниматься в тренажерный зал - ну да, почему бы и нет - ведь именно
там Андрей ее и увидел впервые... Серегин торопливо выбрался из машины и
снова зашел в гостиницу - представители службы безопасности отеля проводили
его внимательными взглядами - чего это парень туда-сюда шастает... Но
Обнорский уверенной походкой направился сразу в "центр здоровья",
прикидывая - хватит ли у него денег расплатиться за посещение сауны? За
стойкой перед раздевалками сидела Юля - та самая, которой Андрей вешал
лапшу на уши по поводу своей безумной любви к мифической Мадлен. Девушка
тоже узнала Обнорского и обрадовалась ему, как старому знакомому:
- Добрый вечер! Вы к нам? Погреться решили?
Серегин кивнул и, облокотившись на стойку, спросил:
- А народу сегодня много?
- Почти никого,- покачала головой Юля.- Только две наших... из
"спецконтингента"...
- Из "спецконтингента"? - удивился Обнорский.- Это в каком смысле?
- В прямом,- засмеялась Юля.- Есть у нас постоянные клиентки - как мы
говорим, девушки с трудной судьбой и высокими заработками... Их всегда
отличить можно...
- А-а, эти...- хмыкнул Андрей.- Понятно... Я, правда, думал, что путанок в
"Европу" не пускают.
Юля покачала головой и махнула рукой:
- Ну, во-первых, пускают, хотя и не всех, а только самых приличных... А
во-вторых, к нам-то они не работать ходят, а, наоборот, отдыхать,
расслабляться, спортивную форму поддерживать... К клиентам они не пристают,
не волнуйтесь...
- А чего мне волноваться? - пожал плечами Серегин.- Я парень простой,
незатейливый и к тому же - вашему "спецконтингенту" неинтересный, потому
что, по их понятиям, некредитоспособный... С меня, кроме любви, и взять-то
нечего... Знаете, как в анекдоте - в Париже бабушка-француженка объясняет
внучке: запомни, мол, глупая, любовь выдумали русские - специально, чтобы
денег не платить...
Юля фыркнула и порозовела щечками:
- Все с вами ясно... Так пойдете греться?
- Еще не знаю - вы мне объясните сначала, сколько это удовольствие стоит, а
я прикину свои возможности... Раньше-то у меня халява была, но быстро
закончилась, как и все хорошее в этой жизни...
Девушка задумалась о чем-то, потом зачем-то оглянулась и сказала шепотом:-
Вообще-то, сауна у нас пятнадцать долларов стоит... Но для вас лично
сегодня - бесплатно... Пользуйтесь моей добротой.
Обнорский смутился и затряс головой:
- Спасибо, но... Не стоит... Есть у меня пятнадцать долларов, и...
- Вот и пусть будут,- улыбнулась Юля.- Да бросьте вы, это же вы не у меня
лично одалживаете, а фирма - она не обеднеет. К тому же мне для вас хочется
что-то приятное сделать. Оказывается, мои родители - ваши преданные
поклонники, все ваши статьи читают... Я и не знала, что вы такой известный
журналист...
Серегин очень любил, тогда его хвалили (особенно - когда это делали
женщины), но при этом чувствовал себя не очень ловко - по большому счету,
он не считал, что делает что-то выдающееся, просто работа журналиста - она
изначально предназначена для того, чтобы привлекать внимание людей. Причем
внимание людей должно привлекаться, в основном, к поднимаемой в материале
проблеме, и только потом - к личности автора. К сожалению, многие коллеги
Андрея считали по-другому и работали не столько "за идею", сколько для
"самораскрутки". Спору нет, популярность, она штука приятная, да и полезная
в чем-то - когда приходит известность, многие вопросы решаются легче и
быстрее. Но есть и другая сторона у этой медали - чем больше
"раскручивается" журналист, тем большая ответственность ложится на его
плечи, а вот это как раз понимают не все... Андрей очень любил, когда его
хвалили, но, зная за собой эту слабость, всерьез опасался превратиться в
надутого "звездного" мудака, поглядывающего свысока на простых "людишек" и
начинающего учить всех жизни... "Звездная болезнь" - она хуже чумы, потому
что способна погубить даже очень большой талант.
- Спасибо вам, Юля,- искренне сказал Обнорский.- Такие слова - очень
приятно слышать.
Ему очень не хотелось принимать "халявное" предложение, но он видел, что
Юля сделала его искренне, а обижать девушку не стоило... Но и быть
обязанным женщинам Обнорский не любил... Выход он нашел простой:
- Вы мороженое любите?
- Люблю,- кивнула Юля.- А что?
- Я сейчас! - Андрей выскочил в кафе и заказал большую порцию мороженого с
фруктами, взбитыми сливками и вафельными трубочками - вся эта радость
стоила в "Европе" почти столько же, сколько посещение сауны. Дав официантке
хорошие чаевые, Обнорский испросил разрешения утащить вазочку с лакомством
с собой в "центр здоровья" - и зашел туда, держа мороженое перед собой,
словно букет цветов.
Юля ахнула и зарделась, Серегин довольно заулыбался. Девушка приступила к
уничтожению сложной десертной конструкции, а Обнорский, пользуясь случаем,
попросил разрешения позвонить - но в триста двадцать пятом номере трубку
никто по-прежнему не снимал...
В сауне Андрей попарился до десяти вечера - то есть до самого закрытия
заведения. Уходя, он снова "зацепился языком" с Юлей - девушка явно не
возражала насчет того, чтобы поболтать, а Серегин тянул время, ему нужен
был хоть какой-то предлог, чтобы остаться в "Европе" подольше, не вызывая
ни у кого подозрений... Он чувствовал некоторую неловкость - Юля-то
искренне общалась с ним, а он, получалось, ей как бы прикрывался...
Девушка, возможно, и не стала бы возражать, если бы Андрей предложил
подвезти ее домой, да Обнорский и сам, в другой ситуации, не упустил бы
такого случая - но в тот вечер все его мысли занимала исключительно
израильтянка из триста двадцать пятого номера... Поэтому пришлось Серегину,
якобы случайно, смотреть на часы, ахать, хвататься за голову, сокрушаться
по поводу опоздания на какую-то важную встречу и быстро прощаться со слегка
разочарованной Юлей... Впрочем, домашний телефон у нее Андрей все-таки
"стрельнул" - на всякий случай. Девушка-то, между прочим, была очень даже
ничего...
Еще один звонок из холла гостиницы - и снова длинные гудки в номере
Рахиль... И податься больше Андрею было некуда - разве что только в баре
засесть, но ему не хотелось обращать на себя внимание персонала... Ну, в
самом деле, если в приличном баре сидит в одиночку мужик и цедит сок - явно
он кого-то ждет или за кем-то следит, тут и непрофессионал догадается...
Пришлось Серегину разместить "наблюдательный пункт" в своем "вездеходе" -
тоже, кстати, вариант был не из лучших... Машина уже остыла, и, пока
разогревалась, пока протапливалась, Андрей успел даже подрожать немного -
зато потом "Нива" раскочегарилась до почти тропических температур.
Наверное, именно эти температурные перепады сыграли с Обнорским злую шутку
- выключив двигатель и откинувшись в кресле, он сам не заметил, как уснул...
И приснился ему очень странный сон - будто выходит он из машины, как наяву,
направляется ко входу в отель, а там, в дверях, в серых пиджаках службы
безопасности друзья его погибшие стоят - Илья Новоселов, Назрулло Ташкоров
и Серега Вихренко. Андрей войти в гостиницу хочет, а парни ему дорогу
заступают, начинают спрашивать, с какой целью он в "Европу" пожаловал... И
вроде как - не узнают они Обнорского, смотрят, словно на чужого. Андрей им
мигает изо всех сил, мол, чего вы, ребята, это же я - Палестинец, а они на
подмигивания не реагируют, говорят, что пропустить в отель не могут...
Обнорский злится, лезет за своим журналистским удостоверением, говорит, что
у него важная встреча назначена - а его все равно не пропускают, только
Шварц вдруг предлагает Назрулло старшего смены позвать. Ташкоров исчезает
куда-то, а потом возвращается вместе с Женькой Кондрашовым - тот идет и за
горло держится, и тоже Обнорского не узнает... "Кончайте придуриваться,
мужики, это же я!" - кричит Андрей, но крик почему-то вязнет в горле... А
ребята молчат, смотрят куда-то в сторону и холодом от них веет... [О судьбе
погибших друзей Обнорского рассказывается в романе "Журналист"].
Проснулся Обнорский совсем закоченевшим - машина давно выстудилась, и
руки-ноги У Андрея затекли, потому что, задремав, он съежился инстинктивно
в позе эмбриона... Серегин глянул на часы и выругался - до двух часов ночи
оставалось всего двадцать минут. Обнорский заметил двигатель и, постукивая
зубами и лихорадочно вспоминая график разведения мостов, понесся к себе на
Охту - к госпоже Даллет в любом случае явно не стоило заявляться в столь
поздний час...
Спалось Андрею в ту ночь плохо - то какие-то шорохи за дверью слышались, то
вдруг головная боль накатывалась, то знобить начинало - давала, видимо, о
себе знать дремота в холодной машине после сауны... Под утро, как положено,
и насморк проклюнулся - в общем, встал Обнорский в отвратительном
настроении, долго грелся горячим душем, потом заставил себя смастерить
бутерброд и втолкнул его в утомленный организм, сдабривая сухие куски
крепким кофе...
У "Европы" Серегин появился примерно в 9.30 - вяло кивнул охранникам,
внимательно осмотревшим его фигуру, и прямиком отправился на третий этаж.
Подходя к номеру Рахиль Даллет, Андрей уже даже азарта не испытывал - игра
в кошки-мышки с зеленоглазой израильтянкой несколько вымотала его.
Обнорский сердито, по-деловому постучал в дверь и отошел на шаг, ожидая
реакции. А реакции-то никакой и не последовало - вот тут Андрей проснулся
окончательно, разволновался и постучал снова, погромче - за дверью
по-прежнему никто не отвечал... "Все,- закусив губу подумал Серегин,- Она
соскочила... Я упустил ее, проспал, прохалявил!.. Наверное, до нее дошла
информация о неудачном покушении и - ясное дело, она решила сваливать...
Чего ловить-то при таких раскладах..."
Серегин уже собирался повернуться и уйти, но тут из соседнего номера
выглянула убиравшаяся там горничная:
- Вы в триста двадцать пятый?
- Да,- кивнул Андрей, быстро прикидывая, какую бы версию "задвинуть"
женщине.- Я, собственно...
- Так она вышла только что - минут с десять назад,- горничную никакие
версии не интересовали, несмотря на утро лицо ее было уставшим и каким-то
блекло-невыразительным.
- Вышла? - переспросил Обнорский.- А... а... куда?
Вопрос, надо сказать, был абсолютно идиотским - клиенты пятизвездочных
отелей не имели обыкновения докладывать горничным о своих планах и
маршрутах передвижения... Но дуракам, как известно - везет, вот и на
дурацкие вопросы иногда дают очень толковые и полезные ответы - женщина
убрала тыльной стороной ладони упавшие на лоб пряди волос и равнодушно
сказала:
- В "Фитнес-центр", наверное, пошла - она в спортивном костюме была и без
верхнего...
- Ага, спасибо,- улыбнулся горничной Андрей.- Пойду ее там поищу...
...Госпожа Даллет действительно оказалась в "центре здоровья" - Обнорский
узнал ее сразу, осторожно выглянув в зал с бассейном из-за двери, ведшей в
мужской душ. Рахиль ловко двигала ногами на "ходилке" и лицо ее, хоть и не
светилось жизнерадостностью, но и не выражало особой тревоги - израильтянка
если и была чем-то озабочена, то "головная боль" ее появилась уже
Давненько, не день и не два, и женщина успела к ней притерпеться... не
случайно же говорят человеку, на которого несчастье вдруг свалилось:
"Переспи ночь с бедой - а дальше уже легче будет"... Обнорский, глядя на
лицо Рахиль, подумал, что, наверное, ее ночь с бедой была уже давно - да,
видать, беда оказалась нешуточной...
Осторожно прикрыв за собой дверь, Андрей прошел в мужскую раздевалку,
подумал немного, и решил дождаться, когда госпожа Даллет закончит свои
занятия - ни к чему серьезные разговоры в спортзале заводить - там и уши
лишние в любую минуту появиться могут, да и вообще - обстановка не
располагает, интимности, так сказать, не достает...
Обнорский вышел из "Фитнес-центра" и сел за столик в кафе, заказав кофе и
сэндвич. Он совершенно успокоился и даже утреннее его недомогание отступило
- так уж был устроен организм Андрея - в минуты опасности или просто перед
тем, как сделать какие-то серьезные шаги, он умел концентрироваться и
собираться, подавляя мандраж.
Эта особенность в его характере выработалась еще в юности, когда Обнорский
занимался дзюдо - перед соревнованиями он всегда дергался и нервничал, но
когда выходил на татами - успокаивался и переставал видеть и слышать шумный
зал, сосредотачиваясь только на противнике....
Андрей успел несколько раз прогнать в голове разные варианты разговора с
Рахиль - а госпожа Даллет все не выходила из "центра здоровья". Обнорский
уже обпился апельсиновым соком и беспокойно ерзал на стуле - в туалет
выскочить он не мог, опасаясь, что именно в эту минуту израильтянка по
закону подлости будет возвращаться в свой номер... А рисковать Серегин
больше не мог - он и так чувствовал, что вычерпал весь временной лимит до
дна.
Ожидание снова затягивалось, но в тот момент, когда оно стало уже совсем
нестерпимым, дверь "Фитнес-центра" открылась и в кафе вышла стройная
женская фигурка - собственно, только по фигуре, по пластике движений,
Андрей и узнал госпожу Даллет - на ней был бирюзовый "адидасовский"
спортивный костюм свободного покроя, а лицо - лицо разглядеть
представлялось довольно проблематичным делом - лоб и волосы полностью
закрывала голубая косынка, глаза прятались за большими очками
"хамелеонами", а яркая помада на губах совершенно меняла природный рисунок
рта...
Рахиль быстро прошла к лифтам, нажала. кнопку вызова и через несколько
секунд уже уехала к себе на этаж - Обнорский специально проследил взглядом
по табло, где именно остановился ее лифт...
Стараясь не суетиться, Андрей расплатился, пару секунд поколебался - не
сбегать ли ему все-таки в туалет, но потом решил собрать волю в кулак - Бог
ее знает, эту Рахиль - может, ее снова понесет куда-то...
Через пару минут Серегин прибыл на третий этаж и, выйдя из лифта, огляделся
- коридор был пуст. В несколько шагов Андрей преодолел расстояние до триста
двадцать пятого номера и, пару раз глубоко вдохнув и выдохнув, постучал в
Дверь. В номере что-то зашуршало, а потом женский голос спросил
по-английски:
- Кто там?
- Вам письмо, госпожа Даллет,- бодро откликнулся Обнорский, демонстрируя
хорошее, поставленное в Университете, произношение.- Просили передать
срочно и лично в руки...
Дверь приоткрылась - Рахиль стояла на пороге в белом махровом халате и
Андрей слегка оторопел - когда она успела переодеться? Ничего не скажешь -
шустрая девушка... Израильтянка взглянула на лицо Серегина и, видимо,
узнала его, потому что ее зеленые глаза удивленно расширились. Но ничего
спросить она не успела, потому что Обнорский подался вперед и произнес на
иврите:
- Доброе утро, госпожа Даллет! Добро пожаловать в Россию! Сегодня очень
хорошая погода, день теплый... Хотите чаю?
Собственно говоря, этими фразами Андрей практически исчерпал свой запас
знаний в разговорном иврите - еврейский язык был вторым восточным языком,
который его группа изучала на востфаке. Впрочем, "изучала" - это громко
сказано... Иврит в шутку называли "родной речью", к занятиям все
относились, спустя рукава, потому что хоть и считался этот язык в
восьмидесятые годы "языком потенциального противника", но никто из
одногруппников Андрея всерьез не верил в возможность практической работы с
этим самым "потенциальным противником". Поэтому уже через несколько лет
после выпуска от всей программы изучения иврита в голове оставалось только
несколько самых ходовых и нужных фраз, типа: "я хочу есть", "я хочу пить",
"у тебя красивые глаза" и "не бейте меня, я переводчик".
Однако, госпожа Даллет, судя по выражению ее лица, не знала, что означают
даже самые простые слова на государственном языке той страны, чьей
гражданкой она являлась. Рахиль недоуменно свела красивые брови к
переносице и, запинаясь, переспросила по-английски:
- Что? Что вы говорите? Что вам надо? Кто вы?
Обнорский улыбнулся с максимальной приветливостью, на которую был способен,
и ответил по-русски:
- Меня зовут Андреем - мы с вами визуально знакомы, даже в одной сауне
вместе сидели как-то, помните? Я предлагаю перейти на русский - для
удобства общения. Потому что вы, дорогая Рахиль,- такая же израильтянка,
как я, извините, негр... Давайте не будем валять дурака и терять попусту
время. У меня к вам серьезный разговор, который, я думаю, будет интересен
нам обоим... Но, поскольку речь пойдет о вещах достаточно деликатных, я
полагаю - нам не стоит начинать беседу в коридоре... Позвольте войти?
Какое-то время брюнетка в белом халате молча смотрела на Обнорского, никак
не показывая выражением глаз - поняла ли она то, что сказал ей Андрей, или
нет... Потом она приоткрыла дверь пошире и сделала приглашающий жест рукой.
Серегин вошел в номер - женщина пропустила его вперед - и огляделся -
взгляд его упал на аккуратно заправленную кровать, на которой лежал
бирюзовый спортивный костюм, голубая косынка и дымчатые очки.
- Ну-с, госпожа Даллет,- сказал Андрей, поворачиваясь к брюнетке с
довольной улыбкой.- Давайте поговорим? Может быть, мне стоит называть вас
не Рахиль, а Екатериной? Мне кажется...
О том, что именно ему казалось, Обнорский рассказать хозяйке номера не
успел, потому что словил вдруг хороший удар ногой в промежность... К такому
повороту событий Андрей не был готов совсем - ему, вообще, до того ни разу
в жизни не приходилось драться с женщинами, а потому он в принципе не
рассматривал представительниц прекрасного пола, как потенциальных
противников. Вот за эту свою "мэйл-шовинистскую" позицию он и поплатился -
чудовищная боль в паху согнула Обнорского буквой "зю", после чего второй
удар - на этот раз в затылок швырнул его физиономией в пол.
- О-е..!! - сказал скорчившийся Серегин на вдохе и тут же добавил на
выдохе: - Уй, бля-у!!
Ему давненько так хорошо не перепадало - до оранжевых кругов перед глазами
и дурной слабости во всем теле... Через несколько секунд он, впрочем,
очухался, сумел разогнуться и даже встал на колени, но полностью подняться
не успел, услышав резкую команду по-русски:
- Не двигаться! Лежать!
Подняв глаза, Обнорский увидел, что госпожа Даллет стоит за кроватью у окна
и целится ему в лоб из маленького никелированного пистолета, непонятно как
оказавшегося в ее руке. Страха Андрей никакого, впрочем, не испытал - ему
было слишком стыдно за то, что какая-то женщина (к тому же - миловидная и
вовсе не "накачанная" аки Шварценеггер) так качественно его уделала...
Серегин сел на пол, вытянув ноги, и привалился спиною к стене - пистолет в
руках Рахиль чуть дрогнул, следя за его движениями, но поскольку ничего
угрожающего в них не было - выстрела не последовало. На несколько секунд в
номере воцарилась пауза - израильтянка и Обнорский смотрели друг на друга
и, судя по всему, соображали, как вести себя дальше, после столь необычного
начала их разговора...
- Грубо,- нарушил наконец молчание Андрей,- Очень грубо и, я бы даже сказал
- неинтеллигентно совсем... Я к вам - с чистым сердцем, а вы меня - ногой
по кокам... Горько и обидно, мадам Даллет... Это что - у вас в Израиле так
принято гостей встречать? Может быть - я слишком на араба похож? В свое
время меня друзья называли, конечно, Палестинцем, но...
Обнорский трепался, стараясь выровнять дыхание, выиграть время и успокоить
женщину мирными интонациями своего голоса - эту триединую задачу ему
удалось выполнить только частично - брюнетка холодно сверкнула своими
зелеными глазищами и нетерпеливо оборвала Андрея:
- Кто вы? Что вам надо? Отвечайте - живо!!
Обнорский увидел, как указательный палец правой руки Рахиль чуть напрягся
на спусковом крючке пистолета и понял, что тянуть с ответом не стоит -
похоже, эта психопатка и впрямь способна выстрелить... Женщины - они все
такие, сделают сначала что-то, а потом только думают - надо было так
поступать или нет... Андрей быстро заложил руки за голову и, обеспокоенно
глядя на хозяйку номера, сказал:
- Э.. э! Гражданочка! Вы бы там полегче пальчиком-то шурудили... Пальнет не
дай Бог - вам потом с трупом возиться, с администрацией отеля
объясняться... Опять же - читатели мои вам такого злодейства не простят...
Кстати - о читателях - я журналист, Андрей Викторович Обнорский, он же -
Серегин, ксива в бумажнике, бумажник в кармане... Прикажете вынуть?
Брюнетка вздрогнула, услышав фамилию Андрея, и чуть заметно склонила голову
к правому плечу:
- Серегин? Вы Серегин-Обнорский?
В ее голосе послышалось удивление, казалось, что она знала эти фамилии...
Андрей недоуменно повел подбородком и кивнул:
- Ну да... Серегин-Обнорский, это я... А вы что - читали мои материалы?
Женщина ничего не ответила, подумала немного, а потом спросила очень тихо:
- Где у вас бумажник? Не шевелитесь, отвечайте словами!
- Понял вас, красивая женщина,- крякнул в ответ Обнорский.- Бумажник мой
находится в левом нагрудном кармане - специально во внутреннем не ношу -
для таких как вы - граждан стойкой нервной организацией... Издержки
профессии, знаете ли... В ситуации разные попадаешь - полезешь во
внутренний карман за удостоверением, а какой-нибудь отморозок решит, что к
стволу тянешься... И все, привет котенку... Прецеденты были... Мне самому
достать, или вы подойти рискнете?
И Андрей скосил глаза на левый нагрудный карман своей "натовки". Брюнетка
слегка поджала губы и недобро прищурилась.
- Прекратите болтать! Медленно, одной левой рукой откройте карман,
достаньте бумажник и бросьте мне - молча и плавно. Одно резкое движение и...
Женщина выразительно качнула стволом и Серегин понятливо кивнул:
- Не дурак, догадываюсь... только вы пальчиком-то - поаккуратнее...
Андрей медленно опустил левую руку к клапану кармана, щелкнул кнопкой,
осторожно вытащил свой черный кожаный бумажник и "навесом" кинул его на
кровать. Брюнетка присела на постель, не спуская глаз с Обнорского, левой
рукой раскрыла бумажник и вывалила все его содержимое на покрывало -
деньги, права, техпаспорт, доверенность на машину ("вездеход" Андрея был
оформлен на его мать), паспорт, пропуск в гараж, редакционное
удостоверение, аккредитационные карты, еще какие-то бумажки - в общем, куча
получилась довольно приличная... Женщина, зарегистрированная в отеле под
именем госпожи Даллет, ежесекундно поглядывая на Серегина, начала
рассматривать его документы, а Андрей в это время разглядывал ее. Профиль
псевдо-Рахиль красиво оттенялся на фоне окна - чуть вздернутый нос, четко
вылепленный подбородок, нежная линия шеи... Обнорский залюбовался женщиной,
забыв даже на время о пистолете в ее руке...
Проведенный "паспорт-контроль", видимо, несколько успокоил брюнетку - она
еле заметно облегченно вздохнула, поза ее стала менее напряженной, а ствол
пистолета слегка отклонился от лица Андрея. Продолжая сидеть на кровати,
она спросила:
- Ну... И что вы хотите?
Серегин беспокойно дернул ногой и вымученно улыбнулся:
- Если вы больше бить меня по самому дорогому не будете, тогда я скажу
правду... Я, извините, очень хочу в туалет... То есть хочу - это уже не то
слово... Я пока в кафе сидел, дожидаясь, когда вы тренировку закончите -
литр с лишним апельсинового сока в себя влил. Да еще - кофе... Да еще - вы
по очень удачному месту ударили... Да к тому же - страху, можно сказать,
натерпелся... Так что ежели вы меня, товарищ Даллет, сейчас к сортирчику не
допустите - большой конфуз может случиться... Войдите в мое положение, а?..
Пожалейте, тетенька...
Брюнетка не удержалась и фыркнула - это действительно было очень смешно -
сидит на полу здоровенный мужик с поднятыми руками и просится в туалет...
Улыбка у женщины оказалась на удивление приятной - даже несмотря на то, что
она не стирала полностью глубоко въевшуюся в ее лицо печаль - Андрей успел
углядеть мелькнувшие ровные белые зубы и поторопился закрепить маленький
прогресс в переговорах:
- Ей-богу, ничего плохого делать не буду - нападать на вас не стану, в бега
не кинусь... На минутку в заведение заскочу - и обратно сюда, на пол...
оружия у меня нет... Хотите, я куртку сниму? Медленно и печально... А?
Хозяйка номера помолчала немного, потом взглянула еще раз на кучу
документов, лежавших перед ней на кровати, и снова посмотрела в глаза
Обнорскому:
- Ладно... Куртку, свитер и кроссовки - снимайте...
- Ура! - возликовал Серегин.- Для вас я вообще могу до трусов раздеться...
Все-таки - добрая у вас душа, я это с первого взгляда определил, еще в
"Фитнес-центре"... А пистолет и, извините, удары по яйцам - это все
наносное, это вам совершенно не идет... Карл Маркс, знаете ли, в свое время
заметил, что сила женщины - в ее слабости, а старик, говорят, толк в
тетеньках понимал...
Болтая, Андрей быстро скинул с себя куртку, свитер и кроссовки, время от
времени искоса поглядывая на свою собеседницу. Она встала с кровати и
шагнула чуть ближе к Обнорскому:
- Дверь в туалет - не закрывайте!
Серегин даже дернулся весь от последнего приказа брюнетки и укоризненно
покачал головой:
- Слушайте, товарищ Рахиль! Прекратите, наконец, глумиться над
представителем прессы... Я понимаю, конечно, ваши опасения, но и вы меня
поймите... я же все-таки мужик, неудобняк мне в женском присутствии малую
нужду справлять - да и для вас, мне кажется, удовольствие сомнительным
будет... Вы же меня уже и так всего проверили - вдоль и поперек - видите
же, что я - не мент и не бандит, бояться меня не стоит.
- Хорошо,- махнула пистолетом женщина.- Давайте живее... Только учтите -
дверь в ванной тонкая - пуля ее прошьет - не заметит даже.
- Учту-учту,- буркнул Обнорский и скрылся в туалет, невольно вспомнив
мужской анекдот про "самый большой кайф". В ванной он заодно ополоснул лицо
холодной водой и, обретя наконец некое душевное равновесие, вернулся в
комнату.
Брюнетка по-прежнему стояла у кровати и сжимала в руке пистолет. Андрей
вежливо кивнул ей и поинтересовался:
- Ну что - мне опять - на пол садиться? Или, может быть, начнем как-то
по-людски общаться? Что скажет израильская сторона?
Спрашивая, он сделал незаметный шажок вперед... А потом еще полшажочка.
Женщина смотрела ему в лицо и, успокоенная его шутовской манерой речи,
ничего не заметила. Тем не менее, она не предложила Обнорскому стул:
- Давайте-ка пока на пол... До полного прояснения расклада.
- Как скажете,- Серегин послушно кивнул, разочарованно развел руками и
вдруг резко согнулся, застонав, словно от боли в паху.
Брюнетка инстинктивно подалась к нему, наклонилась, чтобы посмотреть - что
такое стряслось с ее гостем. Это она сделала зря - впрочем, женщин всегда
губят любопытство и жалость, даже самых умных, даже самых битых жизнью...
Обнорский упал на колени, наклонившись вперед - этим движением он
окончательно сократил дистанцию между собой и Рахиль... Расчет Андрей
строил на том, что после "туалетной" сцены женщина расслабилась, поверила
ему, а потому - вышла из состояния психологической готовности к стрельбе...
Казалось бы - чего там дел-то - на курок нажать, только пальцем шевельни и
бабахнет... АН нет, не все так просто - для такого небольшого усилия
требуется большая концентрация воли - даже для профессионала... А хозяйка
номера, хоть и была женщиной умной и хорошо развитой физически - но к
категории профессиональных стрелков явно не относилась...
Серегин в одно неуловимо быстрое движение ударил ребром левой ладони под
правую кисть брюнетки, заставив ее разжать пальцы на оружии - мгновением
позже пистолет уже перекочевал в его руку, а сама Рахиль, подброшенная
правым плечом Андрея, отправилась в красивый полет, завершившийся на
кровати. Женщина упала на спину - ногами в изголовье, но сразу же
перевернулась на живот и отпрянула назад, глядя расширившимися глазами на
довольно ухмылявшегося Обнорского. После неожиданного кувырка полы белого
махрового халата на теле брюнетки разъехались, и взгляду Андрея явились
редкой аппетитности ноги (да и мелькнувшая грудь была очень даже ничего).
- С приземленьицем, сударыня,- издевательски сказал Серегин, пижонски
помахивая пистолетиком - в его клешне оружие казалось совсем крошечным...
- Ах ты, сука! - прошептала женщина, сверкая своими зелеными глазищами - в
этот момент она очень напоминала разъяренную лесную кошку, готовую
вцепиться ногтями в противника.
- Цыц! - коротко рявкнул Андрей и выдвинул вперед нижнюю челюсть, придавая
своему лицу тупой и злобный вид.- Я тебе щас покажу, кто тут сука! Ща как
отымею - будешь знать, как на боевого командира с пукалкой кидаться!!
Шпиенка еврейская! Лежи смирно, тварь, а я пока решу - сразу тебя к
Антибиотику тащить или побаловаться сначала - для порядку... А?! Рада
небось будешь, с Палычем-то свидеться? А?! Старик-то обрадуется - не то
слово... Лежать, я сказал!!
Как только брюнетка услышала кличку "Антибиотик" - ее словно током дернуло,
она отшатнулась к стенке, по лицу ее пробежала судорога, а в глазах
плеснулось такое отчаяние, такая боль, что Серегин немедленно решил
прекратить балаган - в конце концов, самолюбие его и так уже было вполне
удовлетворено, покуражился он всласть, показав гражданочке, кто, собственно
говоря, в лавке хозяин... Плюс - "пробил" эту липовую израильтянку на
Палыча - она явно знала, кто такой Антибиотик и - мало того, что знала -
еще и совершенно точно не стремилась к встрече с ним...
Андрей вздохнул, возвращая своему лицу нормальное выражение, и спокойно
сказал:
- Ладно, девушка... Хватит нам дурака валять... Вы уж извините меня, что я
вас не совсем тактично в кроватку отправил,- но меня, честно говоря,
нервирует, когда в мою тушку стволом тычут... Пусть даже такая
обворожительная женщина, как вы и таким,- Серегин хмыкнул, глянув на
пистолетик,- декоративным оружием...
Хозяйка номера молча смотрела на Обнорского и выражение доверия на ее лице
появляться явно не спешило... Что же - понять ее было можно, данный гость
за пятнадцать минут трижды менял свой поведенческий имидж, причем каждый,
нужно отметить, был достаточно убедительным... Кто мог поручиться за то,
что этот черноволосый парень снова не играет, не "разводит" ее?
- Значит так,- продолжал между тем Обнорский, доброжелательно улыбаясь.-
Предлагаю "нулевой вариант": никто ни в кого не целится, никто никого не
бьет и не насилует...
Взгляд его автоматически снова упал на бедра брюнетки, но она сердито
запахнула полы халата и поджала ноги под себя. Андрей ухмыльнулся и не
удержался:
- Кстати - насчет того, что никто никого не насилует - оцените мою
выдержку, гражданочка - ножки у вас, я вам честно скажу - просто обалдеть
можно!
Женщина попыталась было сердито нахмуриться, но в глазах ее все-таки
промелькнуло что-то похожее на улыбку - комплимент, он и есть комплимент,
пусть даже и в таких неоднозначных обстоятельствах высказанный.
- Все-все,- закивал Серегин,- больше дурковать не буду... Начинаем разрядку
и разоружение...
Он повертел пистолетик в руке (это был дамский бельгийский браунинг),
выщелкнул обойму из изящной, отделанной перламутром ручки, потом передернул
затвор и поймал на лету выскочивший из ствола патрончик - оружие-то, как
оказалось, действительно было готово к бою... Андрей хмыкнул и загнал
патрончик в обойму:
- Так-то оно поспокойнее будет...
Он присел на кровать, внимательно глядя брюнетке в глаза - пистолет Серегин
держал в правой руке, а обойму - в левой...
- В знак моих исключительно добрых намерений, дорогая Рахиль, я возвращаю
вам вашу игрушку - а патрончики пусть пока побудут у меня, ладно? Я
надеюсь, вы не станете откуда-нибудь из-под подушки вытаскивать запасную
обойму? Зачем нам карусель по второму кругу гнать? Давайте просто спокойно
поговорим... Я со своей стороны жест "доброй воли" сделал - теперь очередь
за вами. Вы же понимаете, что если бы я работал на бандитов или на ментовку
- я поступил бы совершенно по-другому... не бойтесь меня... Я совсем не
хочу причинить вам зло...
Произнося все это мягким, баюкающим голосом, Андрей протянул пистолетик
женщине, которая осторожно взяла оружие с его ладони и тут же ответила:
- А с чего вы решили, что я вас боюсь? И не надо со мной, как с больной
разговаривать!
- Да?! - саркастически хмыкнул Серегин.- А кто первым драться начал?!..
Так, стоп!!
Андрей резко оборвал самого себя и устало потер пальцами лоб:
- Давайте не будем препираться - а то у нас снова балаган начнется... Какая
разница, кто первым начал, в конце-то концов... Я прекрасно понимаю, что у
вас не было никаких оснований доверять человеку, которого вы увидели второй
раз в жизни... Вы позволите закурить?
- Курите,- кивнула брюнетка.
Серегин встал с кровати, влез в свои скинутые перед походом в туалет
кроссовки, натянул свитер, потом поднял с пола куртку, нашарил в кармане
сигареты и закурил. Поискав взглядом пепельницу, он подошел к письменному
столу, на котором она стояла, выдвинул стул и сел. Затянувшись несколько
раз, он стряхнул пепел с сигареты и вдруг понял, что не знает, с чего
собственно начинать разговор... Женщина не выдержала первой:
- Мы что, так и будем молчать? Вы, кажется, поговорить хотели? Так
говорите. У меня не очень много времени...
- Хорошо,- решительно кивнул Андрей.- Я действительно хотел поговорить с
вами об одном человеке, которого вы, как мне кажется, хорошо знаете... О
Сергее Челищеве...
Брюнетка еле заметно вздрогнула и тряхнула волосами:
- А почему... а с чего вы, собственно, решили, что я знаю этого человека?
Обнорский улыбнулся укоризненно и, вместе с тем, немного виновато:
- С чего я решил? Ну, что же - объясню... Помните - мы с вами в сауне
вместе сидели - в "Фитнес-центре"..?
Хозяйка номера кивнула и Андрей продолжил:
- Золотая цепочка с медальоном стала обжигать вам шею, вы ее сняли и
положили вместе с ключом на подоконник, помните? А потом ушли окунаться в
бассейн... А я - простите - взял ваш медальон и открыл его...
Женщина на кровати дернулась и возмущенно выдохнула:
- Вы...
- Да, я взял его и открыл,- не дал ей договорить Серегин.- Сам не знаю -
почему... Оставим в покое этическую сторону моего поступка... наверное, я
поступал не очень... красиво, что ли... Но красть-то ваш медальон я не
собирался... Просто полюбопытствовал... Работа у меня такая - без
любопытства в ней делать нечего... А вы меня как-то сразу заинтересовали...
Так вот - открываю я медальон и вижу там фотографию Сереги Челищева,
царствие ему небесное... Спутать его с кем-то другим я, как вы наверное,
догадываетесь, не мог... Надеюсь, вам теперь понятно, почему я считаю, что
вы знали Сергея? Согласитесь, портрет незнакомого человека не носят на
груди...
Брюнетка несколько секунд молчала, с вызовом глядя Обнорскому в глаза, а
потом склонила голову к правому плечу и с деланным спокойствием сказала:
- Ну и что? Допустим, я знала Сергея... Мы когда-то давно учились с ним
вместе в университете, а потом я уехала из Ленинграда...
- Замечательно,- кивнул Андрей.- Очень хорошо... Поехали дальше - в
медальоне была и вторая фотография... Человека, изображенного на ней, я
вспомнил не сразу - но все же вспомнил, потому что писал о нем... Его звали
Олегом Званцевым, хотя многим он был больше известен как Адвокат... Как
Белый Адвокат, потому что Сергея Челищева тоже в определенный период стали
называть Адвокатом - но Черным... Улавливаете мою мысль?
Женщина молчала и не шевелилась. Серегин вздохнул и продолжил:
- Оба Адвоката погибли в июне - их застрелили на маленьком хуторке под
Лугой - об этом вы, конечно, знаете... Но я не уверен, что вам известен еще
один факт...
- Какой? - хрипло спросила брюнетка. Обнорский заметил, что ее губы еле
заметно подрагивают, казалось, она прилагает огромные усилия, чтобы не
закричать или не расплакаться.
- Когда-то мы были достаточно близки с Сергеем,- Андрей потер лоб и
усмехнулся,- Это было очень давно - почти десять лет назад... Мы оба
входили в университетскую сборную по дзюдо. Не сказать, что мы были самыми
закадычными друзьями - но приятельствовали, общались... Потом жизнь надолго
развела нас - я стал военным переводчиком, мотался по Союзу и Ближнему
Востоку и в Питер вернулся только в девяносто первом... Так сложилось, что
вернувшись, я решил вылепить свою судьбу заново - долго рассказывать все
обстоятельства, подвигнувшие меня на это решение... Была у меня и одна
конкретная причина, из-за которой я не торопился возобновлять контакты с
Сергеем... Он тогда в городской прокуратуре работал, как вы знаете...
Обнорский быстро взглянул на женщину - но она не кивнула, подтверждая его
слова - хотя и не покачала отрицательно головой. Она просто молча слушала...
- Так вот... Когда прошло какое-то время, и я уже считал, что могу снова
общаться с Серегой - выяснилось, что из прокуратуры он подался в
адвокаты... А еще выяснилось, что на самом деле адвокатские корки стали для
него лишь прикрытием - Сергея подтянули в группировку Олега Званцева,
старого его друга, которого он долгое время считал погибшим в Афгане... И
подтянула его в команду Олега некая Екатерина Дмитриевна Званцева - жена
Адвоката... Белого Адвоката.
В зеленых глазах брюнетки что-то дрогнуло, она неслышно вздохнула и вроде
как захотела даже перебить Андрея, но потом покачала головой и сжала губы в
прямую линию... Обнорский закурил новую сигарету и посмотрел в окно - на
улице начался мелкий ноябрьский дождь... Серегин не любил осеннюю погоду, а
с ноябрем у него, вообще, были связаны очень грустные и тяжелые
воспоминания. Андрей снова перевел взгляд на женщину:
- К сожалению, я слишком поздно узнал, какие причины привели Сергея в
группировку и как так получилось, что он стал Черным Адвокатом... Если бы я
узнал об этом раньше - возможно, все сложилось бы по-другому... Но мы
встретились слишком поздно - буквально за несколько дней до гибели Сергея...
Женщина широко открыла глаза и резко подалась к Обнорскому:
- Вы встречались?
- Да,- кивнул Андрей.- Мы встретились и долго разговаривали... Тогда я
многое узнал и понял... К сожалению, у Сереги уже почти не оставалось
времени - ему нужно было уходить... Он рассчитывал уйти за кордон вместе с
Олегом и Екатериной Званцевой, которую сам же - за несколько месяцев до
бегства и упаковал в тюрьму... Сергей ведь хотел разобраться в
обстоятельствах смерти его родителей... одно время он ошибочно полагал, что
к их убийству как раз и приложили руки Званцев и Екатерина Дмитриевна.
Брюнетка не выдержала и закрыла лицо руками, а Серегин, будто не заметив
этого жеста боли и отчаяния, продолжал говорить:
- Разговор у нас тогда получился довольно сумбурным - сами понимаете, всего
за два часа не расскажешь... И я тогда не обратил внимания на одну деталь -
Сергей говорил, что уходит вместе со своей женой, с некой Катей... Это
потом уже я свел концы с концами и понял, о какой такой Кате шла речь... О
Званцевой... О той самой Екатерине Дмитриевне, которая была женой его друга
Олега... Так случилось, что пока Званцев сидел в тюрьме - Катя и Серега
полюбили друг друга...
- Прекратите! - почти выкрикнула женщина, отнимая руки от мокрого лица.-
Чего вы добиваетесь? Что вам надо? Вам что - нравится в чужих ранах
ковыряться?.
- Нет,- спокойно покачал головой Андрей.- Я, знаете ли, не садист... А
говорю я все это только с одной целью - мне бы очень хотелось узнать о
судьбе Кати... Многие считали, что она тоже погибла, но у меня другое
мнение... Я полагаю, что ей удалось уйти тогда, в июне... А еще мне кажется
- что два портрета - Званцева и Челищева - могли находиться только в
медальоне Екатерины Дмитриевны... К сожалению, я никогда сам ее не видел,
даже на фотографиях...
Обнорский замолчал, молчала и женщина, уткнувшись лицом в свои обтянутые
белым махровым халатом колени... В номере стало очень тихо... Андрей
вздохнул и загасил в пепельнице сигарету. Брюнетка вдруг резко подняла
голову и спросила звенящим голосом:
- Зачем... Зачем вам знать о ее судьбе? Не лучше ли оставить ее в покое,
если ей удалось выжить? Или вам хочется, чтобы и ее добили?
- Нет,- сказал Обнорский.- Не хочется... Более того - я хотел бы ей помочь,
потому что уверен - ей сейчас нужна помощь... Кроме того - в этой
запутанной истории есть еще одно очень важное обстоятельство...
- Какое? - быстро спросила женщина, выдававшая себя в отеле за израильтянку
Рахиль Даллет.
- Какое? - Андрей пожал плечами и усмехнулся,- Существенное
обстоятельство... Сергей оставил мне перед смертью кое-какие бумаги... он
очень хотел рассчитаться с одним человеком... С Антибиотиком... К
сожалению, это досье оказалось недостаточным для того, чтобы отправить
Виктора Палыча в тюрьму. Сергей не успел собрать достаточную доказательную
базу, а практически все его свидетели - погибли... Мне кажется, что
Екатерина Дмитриевна могла бы помочь заполнить кое-какие пробелы в досье
Сергея...
- Вот оно что...- усмехнулась брюнетка со злой иронией в глазах.- Вы
думаете, что Антибиотика можно упечь в крытку с помощью какого-то досье?
Смешно... Сережа... Сережа был романтиком, если рассчитывал на это...
По ее лицу пробежала судорога, она с усилием сглотнула, будто подавляя
рыдание:
- Екатерина Званцева... Та Катя, о которой вы говорили - она вряд ли
поможет вам... Оставьте ее в покое... И... давайте закончим наш разговор...
Простите, если я не оправдала ваших надежд... Мне кажется - вы хороший
человек, и я верю в то, что вы не хотите мне зла... Самое лучшее сейчас для
нас обоих - это расстаться и не искать больше встреч друг с другом... Если
Сережа... Если Сергей Челищев действительно был когда-то вашим другом -
забудьте о Екатерине Званцевой... И о Рахиль Даллет - тоже... Простите...
Скоро у меня важная встреча, и мне надо к ней подготовиться...
Брюнетка выразительно взглянула на часы, но Андрей даже не пошевелился на
стуле. Он Долго молчал, машинально кивая каким-то своим мыслям, а потом
задумчиво спросил:
- То есть - все, что хочет Катя Званцева - это просто выжить? А зачем же
она тогда вернулась в Петербург?
Женщина встала с кровати, оправила на себе халат и грустно улыбнулась:
- Она... Ей просто нужно было доделать кое-какие дела, связанные с
финансами... Тяжело выжить без денег, особенно в наше время.
- Понятно,- Андрей тоже встал и пристально посмотрел брюнетке в глаза: -
Катя...
Женщина зажмурилась и замотала головой:
- Не надо... прошу вас - уходите... Я ничем не могу вам помочь. И вы мне
ничем не поможете...
- А вот тут вы ошибаетесь! - улыбнулся Андрей.- Могу, и даже очень... И вы
сами в этом сейчас убедитесь, если только поверите мне и не будете врать.
- Что? - брюнетка подняла голову, но Обнорский успокаивающе выставил перед
собой руки:
- Не надо... Теперь я говорю - не надо... Мы ведь оба знаем, что Екатерина
Дмитриевна вернулась в Петербург не только для того, чтобы уладить
кое-какие свои финансовые проблемы...
- Что вы имеете в виду? - в ее голосе послышался страх, Андрей вздохнул и
подошел к окну.
Дождь на улице усиливался - судя по тучам, затянувшим небо, он зарядил
надолго... Обнорский стоял у окна спиной к женщине почти минуту - она
молчала и не шевелилась... Продолжая смотреть в окно, Серегин негромко
позвал:
- Катя...
Реакции не последовало. Андрей прислонился лбом к стеклу и позвал громче и
настойчивее:
- Катя! Екатерина Дмитриевна!
Снова молчание, потом негромкий всхлип, а потом... Потом отклик-признание:
- Ну что? Что вам от меня надо?
Обнорский улыбнулся дождю и обернулся:
- Знаете... Я когда шел в гостиницу - почти на сто процентов был уверен,
что вы - та самая Екатерина Званцева. Но немного все-таки сомневался... Вы
с Сергеем вместе на одном курсе учились?
- Да,- удивленно ответила брюнетка.- А почему...
- Скажите,- перебил ее Обнорский,- После первого курса вы в стройотряд
ездили?
- Да,- еще больше удивилась женщина,- А что, собственно.
- Как ваш стройотряд назывался?
- "Фемида",- пожала плечами хозяйка номера,- А какое отношение это имеет к
нашим делам?
Андрей облегченно вздохнул и объяснил:
- Простите, я хотел убедиться, что вы - это на самом деле вы... Наш-то
отряд "Ориент" - он совсем недалеко от вашей "Фемиды" стоял - название я
помнил, вот и хотел вас проверить... В лицо-то я вас не знал никогда... А
наводить справки, искать фотографии - не мог, это подозрение бы вызвало...
А ведь мы, наверное, даже могли встречаться - тогда, в восемьдесят первом,
летом... Помните, большой слет всех стройотрядов в Выборге был в августе?
Ваша агитбригада еще тогда классно выступила? Помните?
- Помню,- ответила Катерина и глаза ее снова налились слезами, потому что
тогда, летом восемьдесят первого года все еще были живы - и Олег Званцев, и
Сергей Челищев... И она, Катя, была совсем молодой и не знала, что через
год о небольшим выйдет замуж, уедет в Москву и сменит фамилию со Шмелевой
на Гончарову...
Андрей смотрел на молча плакавшую женщину и, покусывая губу, задавал себе
один только вопрос - он не сомневался, что перед ним стоят Екатерина
Дмитриевна Званцева - но ведь Серега говорил, что в июне она была
беременна? Что случилось с ее и Сергея ребенком? Задать этот вопрос вслух
Обнорский не решался - ему было неудобно. Вот так вот противоречиво устроен
человек - полчаса назад ему удобно было вышибать оружие из рук Катерины и
грубо швырять ее на кровать, а теперь...
"Ладно, детали потом выясню",- подумал про себя Андрей и, шагнув вперед,
дотронулся рукой до плеча Кати:
- Екатерина Дмитриевна, я не договорил насчет того, чем именно могу вам
помочь... Вы сказали, что у вас скоро важная встреча и вам надо к ней
подготовиться?
- Да,- кивнула Катерина.- Извините, но мне действительно уже пора
собираться... Если хотите - мы можем встретиться позже и поговорить еще -
правда, я не вижу в этом особого смысла...
- Один момент,- перебил ее Обнорский.- А с кем вы встречаетесь, Екатерина
Дмитриевна?
Катя от удивления его наглостью даже чуть приоткрыла рот, а на ее скулах
выступили два красных пятнышка:
- Вы... Андрей, вы меня, конечно, извините, но кто вам сказал, что можно
так бесцеремонно лезть в мои дела? Даже то, что вы были знакомы с Сергеем,
не дает вам оснований...
- Конечно не дает,- согласился с ней Андрей.- Кто бы спорил... М-да... И
все-таки - вы случайно не со старичком, который в Кавголово кроликов
разводит, встречаться собрались?
Этот вопрос был задан самым невинным тоном, однако Катю он поверг в
настоящий шок - у нее затряслись руки, она инстинктивно отшатнулась от
Обнорского к стене и взглянула на журналиста глазами затравленной кошки:
- Что? Какой старичок? Какие кролики?
Обнорский не спеша достал сигарету из пачки закурил, выпустив дым в потолок
и сказал, словно самому себе:
- Похоже, угадал я... Да, интересные у вас тут финансовые дела, Екатерина
Дмитриевна...
Катины глаза потемнели:
- Вам не надоело изъясняться загадками? Извольте объясниться!
- С удовольствием,- Андрей церемонно наклонил голову, однако сразу после
этого убрал с лица улыбку.- Тут ведь вот какая интересная штука получается:
одиннадцатого ноября на Среднеохтинском проспекте сотрудники РУОПа
предотвратили покушение на одного хорошо вам известного человека - на
Виктора Палыча... Киллера, который его пытался снять - повязали живым и
тепленьким и, естественно, стали с ним работать... и - старичок заговорил.
А рассказал он удивительные вещи - будто наняла его женщина... Как,
интересно?
Катя не ответила - смертельно побледнев, она смотрела на Обнорского и
доверия в ее взгляде не было...
- М-да,- продолжал между тем Серегин, помахивая сигаретой,- случай
беспрецедентный - живого киллера взяли... И - будьте уверены - работать с
ним стали от души. Поэтому - стоит ли удивляться, что старичок-кроликовод
сдал заказчицу? Думаю, что не стоит... Насколько мне известно - сейчас в
РУОПе готовится большая "реализация" - то есть задержание этой самой
заказчицы... Да вы садитесь, Екатерина Дмитриевна, в ногах правды нет...
Ну, как вам моя информация? Интересно? Вы как-то с лица сбледнули, вам
нехорошо?
Катерина проигнорировала предложение Обнорского присесть - впившись в его
лицо остановившимся взглядом она тихо прошептала:
- Этого не может быть...
Андрей хмыкнул и развел руками:
- Не помню точно, но по-моему Шекспир однажды на эту тему сказал что-то
вроде того, что - есть многое на свете, друг Гораций, что недоступно нашим
мудрецам... Короче - все возможно и всякое случается... А что вас,
собственно говоря, так удивило?
Катя вдруг подобралась вся, тряхнула волосами, взглянула на Серегина жестко:
- Откуда?.. Откуда вы можете все это знать? Я не очень разбираюсь в
специфике милицейской работы - но эта информация... Если она соответствует
действительности - то должна быть секретной, закрытой... Как вы, журналист,
могли получить ее? И - тем более - в такое короткое время?
Обнорский пожал плечами:
- Не верите мне? Зря, Екатерина Дмитриевна... Скажите - какой смысл мне вам
врать?
Катерина махнула рукой:
- Перестаньте... причин может быть - миллион... Откуда я знаю - кто вы на
самом деле, и в какие игры играете... Документы? - она кивнула на кровать,
где по-прежнему кучей лежало содержимое бумажника Серегина.- Документы
можно слепить любые, особенно в нашей стране... А даже, если вы
действительно журналист Обнорский - кто знает, что вам на самом деле нужно,
и на кого вы работаете?!
Она говорила все громче и громче, "заводя" себя с каждым новым словом.
Андрей понял - даже не понял, а, скорее, почувствовал, что еще немного - и
у нее начнется настоящая истерика, когда уже никакие аргументы, никакие
самые убедительные доводы не будут восприниматься адекватно... Жизненный
опыт Серегина подсказывал, что истерики лучше гасить в самом зародыше,
поэтому журналист, не раздумывая рявкнул "командирским" голосом:
- Молчать!!!
Катя дернулась, как от пощечины, открыла было рот, но Обнорский не дал ей
ничего сказать - он толкнул женщину на кровать и наклонился близко к ее
лицу:
- Угомонись и не ори, ясно тебе?!
В этот момент он вдруг словно увидел в ее глазах свое отражение - бешеный
взгляд, оскаленные зубы... Осознав, что он и сам - на грани срыва, Андрей
выпрямился, резко отвернулся, отошел к окну, засунув руки в карманы...
Сосчитав в уме до десяти, Обнорский обернулся и уже почти нормальным
голосом сказал:
- Я все понимаю... Я понимаю, что ты не можешь поверить мне сразу... Только
пойми - сейчас у тебя такая ситуация, что рисковать все равно придется:
либо ты рискуешь поверить мне, либо - рискуешь не поверить... Прикинь - где
шансов больше?! Ты же должна была хоть что-то обо мне слышать - Серега мог
рассказывать... В конце концов, материалы мои ты читала - не могла не
читать, я ведь и о Званцеве писал....
- Да,- саркастически усмехнулась Катя.- Эти статьи, безусловно, должны
способствовать моему доверию к тебе... Ты там уж Олега расписывал - все
сделал, чтобы он в тюрьме остался... Независимый журналист! Такое ощущение
было, что тебе эти статейки прямо в ОРБ задиктовывали!
- Спокойно,- выставил Андрей вперед руку,- Только спокойно, не заводись...
Возможно, я что-то и не совсем корректно написал тогда... Но ты взгляни на
вещи без сердца, объективно - кем был Олег? Ну, ведь не
врачом-общественником, верно? А на кого он работал тогда? На Палыча... Как
и ты, кстати... Так что - давай не будем, насчет независимости и разных
прочих таких высоких материй, ладно? Тем более, что у нас есть проблемы
поважнее, чем критическое осмысление моего творчества...
- Это какие же? - прищурилась Катерина. Серегин посмотрел на нее
укоризненно и даже прищелкнул языком:
- Ну, не надо... Что ты, в самом деле-то?,.. Разве не понятно? Виктор Палыч
- жив-здоров, старика, который на него покушался - взяли... Этот
горе-киллер заказчицу слил... А теперь - представь себе, что будет, если
выяснится, что израильтянка Рахиль Даллет, проживающая в отеле "Европа" -
на самом деле Екатерина Дмитриевна Званцева? Согласись - к тебе возникнет
очень много вопросов и у милиции, и у Антибиотика... Тут все ясно - к
гадалке не ходи...
- Что ясно? - вскинулась Катя,- С чего ты решил, будто я имею отношение к
какому-то киллеру?
- У тебя мотив есть,- спокойно ответил Андрей.- Причем - мотив серьезный...
И знаешь ты много... В общем, если менты узнают, что ты в городе - на тебя
начнется точно такая же охота, как если эта информация дойдет до Палыча...
Вот такие у нас проблемы, дорогая Екатерина Дмитриевна.
- У нас? - повела плечом Катерина.- Ты-то здесь причем? Ты-то зачем во всю
эту муть лезешь? Тебе что - жареных фактов для статеек не хватает? Бывают
такие факты, за которые головой расплачиваются... Оставь мои проблемы мне,
я как-нибудь сама с ними разберусь...
Обнорский помолчал немного, а потом присел на кровать рядом с Катей:
- Дело не в "жареных фактах"... Я... У меня к Виктору Палычу свои личные
претензии имеются...
- У тебя? - она недоверчиво дернула бровями, но Андрей, не обращая внимания
на выражение ее лица, медленно кивнул:
- Да, у меня... Год назад я даже не знал толком о том, кто такой Антибиотик
- я, вообще, очень многого не знал... Но однажды - выпала мне редкая удача
- устроили мне эксклюзивное интервью с умиравшим вором в законе по кличке
Барон...
Серегин сморщился, словно от сильной боли, потом потер пальцем левый висок
и начал рассказывать глухим голосом историю годичной давности - о том, как
вмешался в гонку за картиной Рембрандта, о том, как стремительно
раскрутившаяся кровавая карусель унесла жизни Ирины Лебедевой, Женьки
Кондрашова, Сереги Вихренко, Ирины Васильевны Гордеевой, о том, как сам он
чудом уцелел тогда... [Эта история подробно рассказывается в
романе"Журналист"]. Он рассказывал долго, время от времени закуривая
сигареты - одну за одной - Катя слушала молча, не перебивая, только уже под
конец его рассказа два раза нервно глянула на часы.
- Вот такие пироги,- когда Андрей закончил, время уже подходило к двум
часам дня.- Теперь ты понимаешь, почему я вцепился в тебя... Журналистика
тут ни при чем - мне сквитаться надо... Я, конечно, Палыча за руки не ловил
- но в той истории без него не обошлось - я уверен в этом на сто процентов,
на двести даже.
Катерина долго молчала, закусив губу, затем встала и отошла к окну:
- Слышала я кое-что об этих темах - докатывались кой-какие отголоски...
Очень мало, правда, слышала.- Виктор Палыч всегда предпочитал, чтобы каждый
из его людей только своей непосредственной работой занимался... Но слухи
были. Ладно, Андрей... Возможно, нам действительно есть о чем поговорить...
Но не сейчас - у меня действительно есть одно важное дело... Мне проверить
кое-что надо...
Она быстро взглянула на Серегина из-под ресниц, но журналист не
отреагировал на ее взгляд - он сидел на кровати, упершись локтями в колени,
и устало смотрел в пол.
- Ты говорил, в РУОПе "реализацию" по заказчице затеяли? А что ты еще
знаешь?
Андрей покачал головой с досадой:
- Да не знаю я больше ничего... Ищут ее, ищут профессионально и грамотно, я
людей хорошо знаю, которые этим занимаются - у 15-го отдела тема, слышала,
наверное, про Никиту Кудасова?
- Кудасов? - вздрогнула Катерина и нервно улыбнулась.- Как же не слышать...
Слышала... Ладно, давай договоримся, где встретимся вечером и...
- Нет! - Обнорский встал и подошел к ней.- Нет, так не пойдет... Я не знаю,
что ты задумала и куда собираешься, но одну я тебя никуда не отпущу. Потому
что, если с тобой что-нибудь случится - я потом точно шизанусь... Хватит -
в том году из-за меня две женщины уже погибли... Извини, но тебе придется
взять меня с собой - влезать в твои личные дела я не буду, просто рядом
покручусь - мало ли что... Подстрахую тебя - кое-что я ведь еще помню... И,
давай не будем это даже обсуждать - я не для того тебя нашел, чтобы... В
общем, я, вроде, все уже тебе объяснил... У меня тоже - нервы не железные,
не могу я больше ждать и догонять!
Катя посмотрела на его упрямо сжатый рот, снова глянула на часы - нужно
было торопиться, а этот журналист, похоже, уперся всерьез... И не то, чтобы
она ему совсем не доверяла - нет... Просто события последнего года напрочь
отучили Катерину полностью верить кому бы то ни было... Вот и Серегин этот
- вроде, он все толково говорит, честно и логично... Но... А если - его
самого используют "втемную"? Или - вдруг, он не договаривает чего-то? А,
может быть, он просто сам ошибается кое в чем? Странный парень... Сергей о
нем очень хорошо отзывался... Но почему же тогда Обнорский уцелел в истории
с "Эгиной"? Виктор Палыч ведь не из тех, кто склонен оставлять в живых
носителей опасной информации... А если этот журналист - на самом деле из
"комитета"? Говорили ведь, будто есть в этой конторе специальное
подразделение, которое охотится за вывезенными из страны в разные времена
капиталами... Если это правда, тогда гэбэшникам - прямой резон попытаться к
ней приклеиться... Ну, а с другой стороны - что она теряет? Если Серегин не
тот, за кого себя выдает - ей все равно уже не уйти - тогда вокруг
"кольцо"... Может быть, стоит рискнуть и все-таки поверить ему?
Катерину совершенно измотало нервное напряжение, которое ей пришлось
переживать в одиночестве - ее ведь тоже не из стали делали а как и всех -
из плоти и крови. Плоти и крови... Она была, конечно, сильной и
неординарной женщиной - но все-таки женщиной, которой пусть подсознательно,
но хотелось опереться на чье-то крепкое плечо, хоть на время - но встать за
чью-то спину...
Затянувшийся слишком надолго стресс довел ее до такого состояния, когда
собственная судьба уже волнует мало, когда хочется только одного - чтобы
наступила хоть какая-то определенность - хорошая или плохая, но
определенность... А возможность выяснить - правду или нет говорил Обнорский
- у нее была... По крайней мере, у нее были основания так полагать...
Существовали некоторые обстоятельства, о которых никто не знал, кроме нее.
И вот эти самые обстоятельства подвергали сомнению слова журналиста о том,
что некий старик-киллер сдал "руоповцам" некую заказчицу... Хотя... Время,
конечно, меняет очень многое в людях... Но совсем без веры не может выжить
ни один человек. Без веры и без надежды...
Катерина снова посмотрела на журналиста и приняла решение - времени до
"момента истины" оставалось немного, что же - пусть этот Серегин будет
рядом... Может быть, она сумеет рассчитаться хотя бы с ним, если он
сознательно обманул ее... Катя решительно кивнула и твердо сказала:
- Хорошо. Мы пойдем вместе - только, ради Бога, не доставай меня хотя бы в
ближайшие два часа никакими вопросами... А потом - потом посмотрим, как
карты разлягутся... Договорились?
- Договорились! - улыбнулся Андрей,- Постараюсь оправдать высокое
доверие... А куда нам ехать надо?
- На Сенную,- коротко ответила Катерина, открывая одежный шкаф и
прикидывая, что бы надеть. Она выразительно глянула на Серегина и тот,
поняв, кивнул головой:
- Мне в коридоре подождать, пока ты переоденешься? О'кей...
Он быстро собрал свои документы с кровати сложил их в бумажник и вышел из
номера, насвистывая какой-то мотивчик. Настроение у него было бодрым -
Андрей ведь не знал, что именно на Сенной площади в 16.00 должен был
встречаться у магазина "Океан" с женщиной, заказавшей убийство Антибиотика,
Василий Михайлович Кораблев...
...В ночь на тринадцатое ноября старик спал плохо - сначала он просто лежал
на шконке, закинув руки за голову и вслушиваясь в приглушенные звуки
тюрьмы. Остальные обитатели четырехместной камеры изолятора на Захарьевской
уже спали, а Василию Михайловичу не давали покоя мысли о прошлом, настоящем
и будущем... В основном, конечно, думалось о прошлом, потому что настоящее
как-то уж очень определенно намекало на то, что будущего осталось мало...
Но - пока жив человек,- жива и надежда, поэтому раз за разом выныривал
Кораблев из трясины своей памяти и прикидывал, что предстоит ему сделать на
"уличной" у магазина "Океан"... Мысли о возможности побега он от себя гнал
- понимал, что "держать" его будут плотно и профессионально - УМОМ понимал,
а все же нереальные, безнадежные, сумасшедшие какие-то фантазии теплились и
избавиться от них совсем - было трудно... Василий Михайлович был реалистом
- к этому приучила его и жизнь и работа - знал он, что вляпался крепко, и
скорее всего - окончательно... Самое смешное заключалось в том, что меньше
всего старик думал об официальном следствии, считая его, в общем-то, самой
легкой из свалившихся на него проблем. Кораблев даже улыбнулся, вспомнив
серьезное лицо следователя Гусакова - мальчишка напускал на себя важность,
тщательно маскируя радость по поводу доставшегося "перспективного" (как он
считал) дела. А, ведь если трезво на расклад взглянуть - перспективы-то у
следствия довольно тухлые... Что ему реально "вломить" могут? Двести
восемнадцатую? Это-да... Боевые патроны... Да ну и что, что боевые патроны
- ну, в крайнем случае, на условное потянет - карабин-то законно оформлен,
чин-чинарем, в охотничьем билете все членские взносы уплачены... А насчет
покушения - извините, но это все фантазии следователя, запугавшего
инвалида... За Антибиотиком ездил? Ездил, а как же... Но кто сказал, что с
целью - "грохнуть" его? А может быть, наоборот, с целью охраны? Чем не
версия? Поди - попробуй опровергнуть! Да, случайно узнал, что на видного
предпринимателя Говорова готовится покушение - хотел защитить его, в
расчете на последующее материальное вознаграждение... Как узнал о грозящей
Виктору Палычу угрозе? Да человек один сказал - тут целый роман с
продолжением сочинить можно... Почему на "уличную" согласился, почему про
"заказчицу" говорил? Да потому, что рассчитывал на встречу не с заказчицей,
а с человеком, от которого про покушение узнал - хотел передать его
правоохранительным органам, чтобы тот как раз его, Кораблева, чистые
помыслы подтвердил - а правду с самого начала не сказал от растерянности,
от того, что думал - не поверят ему... Так что со следствием-то
покрутить-потанцевать можно будет - но это только в том случае если
"уличная" на Сенной пройдет удачно... Удачно не для следствия и даже не для
него, Кораблева - для Катерины, жены Вадима Гончарова... вернее - не жены,
а вдовы... Только бы она не подошла близко, только бы увидела "маяк",
только бы не выдала себя ничем...
Конечно, Василий Михайлович прекрасно знал, кто заказал ему Антибиотика -
как он мог не узнать Катерину, несмотря даже на весь ее маскарад? Это она в
день своего октябрьского визита в Кавголово увидела старика впервые... А
Кораблев-то видел ее много раз, и не только видел - он очень много знал о
Кате... Знал даже то, о чем и покойный Гончаров не ведал... Ведь Вадим
Петрович - царствие ему небесное - когда в командировки за границу уезжал,
всегда просил Кораблева "опекать" супругу (мало ли что) - вот Василий
Михайлович и охранял ее - негласно, естественно... Екатерина, конечно, ни о
каком контроле не догадывалась... А от Кораблева не укрылась ее встреча с
Олегом Званцевым в ноябре 1984 года, когда Вадим был в ФРГ, в составе
официальной делегации... Вмешиваться в ситуацию между бывшими
однокурсниками Василий Михайлович тогда не стал - ему же не следить за
Катей поручено было, а только охранять... А физическая опасность Гончаровой
от Олега не грозила... Да, когда Олег заночевал у Екатерины - Кораблев
пребывал в некоторой растерянности, колебался даже - не рассказать ли все
Вадиму по возвращении его из Германии... Но колебался Василий Михайлович
недолго и решил в конце концов ничего Гончарову не говорить - и не из
жалости к Кате, а из-за любви к Вадиму, который был для него самым дорогим
человеком на всем белом свете... Знал Кораблев, как любил Гончаров свою
молодую жену, боялся, что рассказ о ее измене надломит Вадима... Тем более,
Екатерина, кажется, и сама все поняла - весь ее грех в одну только ночь и
уложился, а наутро она солдатика из квартиры выставила... Ну, бывает -
бляданула баба разок, ну не удержалась, ну - накатило на нее - зачем же
из-за одной слабости ей сразу жизнь ломать? Да и не ей одной - и Вадиму,
который неизвестно как бы всю эту тему пережил, и Олегу - "афганцу" этому,
который вполне мог вызвать безудержный гнев Гончарова... А еще - еще
Кораблев вспомнил Прагу, где сам когда-то затащил в постель чужую жену...
Его тогда, правда, никто не пожалел...
В общем, Вадим Петрович, так ничего и не узнал тогда, в восемьдесят
четвертом году - он считал себя счастливым и абсолютно нерогатым мужем, а
его "ангел-хранитель" не пожелал стать демоном, разрушающим счастливые
иллюзии... Катю, правда, Василий Михайлович стал с той поры несколько
недолюбливать - но по-прежнему добросовестно охранял ее при
необходимости... Необходимость, кстати, возникла в самом начале 1985 года,
когда Вадима послали на восемь месяцев в Швейцарию - Кораблев взял "объект"
под охрану, а спустя некоторое время понял, что этот "объект" -
забеременел... Понял Василий Михайлович и то, что ребенка Катя ждала не от
Вадима - трудно было это не понять по ее поведению... Не укрылось от
Кораблева то отчаяние, в котором Екатерина находилась - и удивился он тому,
как выпуталась Гончарова из безвыходной, казалось бы, ситуации - она
избежала первого (и поэтому самого опасного) аборта, умотала в
Приморско-Ахтарск, родила там мальчика, которого оставила своей бабушке,
Елизавете Петровне... Вот так у Кати появился "духовник", хранитель ее
грехов - впрочем, сама она даже и не подозревала о его существовании... А
когда Вадим Петрович погиб - Кораблев появился в Москве уже тогда, когда
Олег Званцев увез Екатерину в Ленинград. Василий Михайлович не стал ее
искать - он полагал, что вдова Гончарова и так нашла уже себе достаточную
защиту. Вадим ведь просил оберегать его жену, а не вдову... И только в
октябре девяносто третьего судьба снова свела Кораблева с его бывшей
"подопечной" - причем не просто свела, а донесла до Василия Михайловича
посмертную волю Вадима... Так сложилось, что выполнить ее старик не смог -
но он должен по крайней мере сделать все, чтобы неудача ударила только по
нему, чтобы не зашибла она и Катю... Сделать все...
...Старик лежал на жесткой тюремной шконке, смотрел в потолок и прикидывал
различные варианты - что делать, если Катерина все-таки "проколется", если
обнаружит себя у "Океана"... Нет, он же ей все предельно ясно объяснил -
тихо и незаметно уходить, если заметит "тревожный маяк"... А она - женщина
совсем неглупая, сильная и умная... Правда, и мент этот - Никита Кудасов -
совсем даже не дурак... Да, Никита... Занятная все-таки штука - судьба, кто
бы мог подумать, что сведет она Кораблева вновь с тем молоденьким оперком,
который потерял в апреле восемьдесят третьего на Варшавском вокзале своего
напарника... Апрель восемьдесят третьего...
Василий Михайлович беспокойно заворочался, вздохнул тяжело... Та старая
история вспоминалась ему часто, потому что погибший от его руки капитан
Кольцов был, пожалуй, единственной "работой" Кораблева, за которую его
мучила совесть... А что удивительного? Раньше, до высылки из Праги,
Кораблев был государственным человеком, исполнявшим приказы в интересах
Державы - той, какой она тогда была... Потом, когда его выбросили из
"обоймы", словно негодный, давший осечку патрон - да, ему тоже приходилось
убивать... Но кого? Людей, которые сами поставили себя за все грани
человеческих законов, людей, которые нарушали даже правила теневого мира, в
котором работал Вадим... Кольцов выпадал из этого ряда - он был честным
офицером, пытавшимся выполнить свой профессиональный долг... Василий
Михайлович не знал этого тогда, на вокзале - расклад прояснился позже,
когда поправить уже ничего было нельзя... Хорошим человеком, видимо, был
этот Кольцов - вон как Кудасов психанул, узнав Василия Михайловича на
Свердловской набережной - даром, что больше десяти лет уже прошло...
Кудасов...
Старик вспомнил колючий взгляд начальника 15-го отдела и грустно усмехнулся
- странное дело, Василий Михайлович не испытывал никакой неприязни к
Кудасову. Да и с чего было бы ей взяться? Таких, как этот Никита, называют
"правильными ментами" - дело он свое знает туго, работает, опираясь на
внутренний стержень, на спокойную уверенность в своей правоте. Сильный
мужик - и разговаривать с ним Кораблеву было тяжело - может быть от того,
что именно перед ним испытывал Василий Михайлович чувство вины - за ту
давнюю историю на Варшавском вокзале... Кораблев вспомнил свой последний
разговор с Кудасовым, который состоялся вечером - странный получился
разговор... Никита сам говорил мало, больше слушал, смотрел внимательно на
Василия Михайловича - и смотрел так, что старика аж до печенок пробирало.
Когда-то в каком-то журнале Кораблев прочитал интервью с одним очень
известным режиссером, где тот сказал странные, поразившие старика слова:
только самый гениальный актер может сыграть взгляд настоящего бандита,
настоящего священника и настоящего полицейского...
Вот и у Никиты этого был такой взгляд, что ему хотелось исповедоваться - а
ведь он не сюсюкал со стариком, не искал его расположения, не
панибратствовал с ним... Просто в глазах Кудасова было что-то настоящее,
там бился какой-то живой нерв, камертонно реагировавший на фальшь и
обман... Сильной энергетикой обладал Никита Никитич - настолько сильной,
что Василий Михайлович в вечернем разговоре даже сам не заметил, как
сболтнул кое-что лишнее о своей жизни... Пустяк какой-то сболтнул - нюанс,
на который другой бы и внимание не обратил - а Кудасов, он вдруг
посерьезнел, посмурнел глазами и очень тихо спросил: "Кто вы на самом деле,
Василий Михайлович?.."
...Старик вдруг почти физически ощутил на себе тяжелый взгляд Кудасова - и
не выдержал, встал тихо со шконки, подошел к раковине, смочил холодной
водой виски... За ним словно наблюдали - дверь в "хату" вдруг открылась с
тихим скрипом, и Василий Михайлович услышал негромкий голос дежурного
милиционера:
- Кораблев, выйди...
Старик вздохнул, ссутулился на всякий случай и зашаркал к выходу - в
коридоре его ждали дежурный в форме и какой-то плечистый плешивый крепыш в
дорогом пиджаке, шелковой рубахе и лакированных штиблетах.
- Гости к тебе,- сказал дежурный, отворачиваясь от Василия Михайловича.- Ты
переговори пока, а я через пару минут подойду...
"Вертухай" оглянулся и быстро ушел в дежурку - старик с крепышом остались
одни посреди коридора. Лысый наклонился к Василию Михайловичу и забасил
приглушенно:
- Ты, что ли, Кораблев?
- А что нужно? - пожал плечами старик.
Плешивый взял его за лацкан и легонько поддернул к себе:
- Слушай сюда, дед... Если жить хочешь - скажешь нам, кто тебя нанял, понял?
- Кому - вам? - оставаясь внешне спокойным, переспросил Кораблев.
Крепыш засопел, раздражаясь:
- Слышь ты, не выебывайся! Под придурка косишь? Мы тебя, пидораса на нитки
расплетем, понял? Короче - думай до утра... Слышь - завтра с мусорами
никуда не едешь, а вызовешь адвоката Бельсона, понял? Ему скажешь, кто
тебя, падлу, нанял... Въехал, бля? Ты - курок, овца, бля, ты нам не
нужен... Скажешь все - живи, сопи дальше в две дырки... Понял, бля?
Адвокату скажешь, а ментам - ни слова, понял? Дальше - не твое дело. Не
скажешь - из-под земли достанем, разорвем... Короче - ты покойник, понял?
Кораблев слушал молча и ничего не отвечал, хотя не понять плешивого был?
трудно. Лихо, однако, ребятки Антибиотика работают, ничего не скажешь... И
про "уличную" узнали... Вот тебе и РУОП - протекает, как таз дырявый...
Крепыш помолчал немного, а потом, не дождавшись ответа, забубнил снова:
- Слышь - еще раз для усвоения - завтра вызовешь Бельсона, расскажешь ему
все... Не скажешь - тебе пиздец, бля... На ломти пустим пидораса...
Плешивый слегка оттолкнул от себя Василия Михайловича и, резко
повернувшись, пошел по коридору уверенной походкой. Старик смотрел ему
вслед сузившимися глазами и давил в себе внезапно вспыхнувшее острое
желание догнать этого бугая и раздавить ему кадык - плешивый бы даже понять
ничего не успел, потому что он явно никогда раньше не сталкивался с
настоящими профессионалами... Может быть, Кораблев и не выдержал бы - но
его остановила мысль о Катерине... Да, конечно... Это - главное... Все
остальное - потом, потом... Из дежурки выскочил вертухай, оглянулся
воровато, подошел к Василию Михайловичу и молча втолкнул его обратно в
камеру... Кораблев попил воды из-под крана, медленно прошел к своей шконке,
сел...
"...Ну, вот и все, Вася... Похоже, что финиш... А чему, собственно,
удивляться, я ведь ждал чего-то подобного, не думал только, что они так
быстро успеют... Серьезные, однако, возможности у Антибиотика... Интересно,
за что этот дежурный свиданку организовать подписался - наверняка ведь за
ерунду какую-нибудь - за пару пузырей с шоколадкой... Тварь... Да, катится
страна, сыпется все... Ладно, бог с ними. Может, выкручусь еще? Как? А,
может, действительно Никитке этому открыться, попробовать вместе сыграть?
Нет, иллюзии это... Не пойдет Кудасов на такое, не станет он Катерину
отпускать - у него правда своя, ему заказчица нужна... он Катьку возьмет и
наизнанку вывернет, чтобы до Антибиотика добраться... Взять - возьмет, а
уберечь все равно не сможет... Нет, пустое это, нечего себе голову
забивать... Надо все делать, как с самого начала решил... Может быть потом,
после Сенной... Если будет это "потом"... Да, Вася, похоже, что отыграл ты
свою партию... Глупо как получилось все... Ладно, на войне, как на войне...
Надо чистое приготовить..."
Старик встрепенулся, слез с нар, аккуратно и не торопясь расстегнул
пуговицы на рубашке, подошел к раковине и, стараясь не очень шуметь, начал
намыливать тонкую ткань. Потом он несколько раз прополоскал рубашку,
тщательно отжал ее, помахал ей в воздухе, стряхивая водную пыль... Утюга в
камере не было, поэтому Кораблев разгладил влажную ткань руками, потом лег
на шконку, а рубаху положил сверху, чтобы высушить ее своим телом. Задремал
старик лишь под утро... И приснилась ему Прага...
Тринадцатого ноября рабочий день в 15-ом отделе РУОПа начался рано - в 7.30
в кабинете уже вовсю работал Витя Савельев, заканчивая наносить цветными
карандашами на лист ватмана схему расстановки "сил и средств", привлеченных
для проведения "уличной" на Сенной. Витя специально пришел так рано, чтобы
успеть занять стол, и, чтобы никто не мешал ему рисовать - все-таки маловат
был тридцатиметровый кабинет для тридцати офицеров, тесно в нем было... Это
только снаружи дом на Литейном кажется очень Большим, а те, кто в нем
работают, знают, какой он на самом деле маленький и тесный... Хотя - опять
же, для кого как - генералы-то сидели в очень даже просторных кабинетах, с
кондиционерами, холодильниками и персональными сортирчиками... А опера -
опера не баре, могут и потесниться, преодоление тягот и невзгод, как
известно развивает фантазию и сообразительность... И вообще, золотое есть
правило - если тебе что-то не нравится - давай, пиши рапорт...
Витя Савельев был человеком очень аккуратным и обладал, как писали в
характеристиках, "высокой штабной культурой" - за что ему и поручали всегда
вычерчивать разные схемы - никто лучше Вити не умел "поднимать в цвете"
разные графики, планы и карты... Савельев любил расчерчивать схемы стоя,
крутясь вокруг стола - он вообще не любил сидеть, когда Витя долго сидел, у
него начинало ныть колено, зацепленное картечью из обреза в девяносто
первом году... Схема получалась красивой - Савельев посмотрел на лист
ватмана и, улыбнувшись, подумал, что нынешняя "уличная" превращается в
настоящую войсковую операцию...
Смех смехом, а на самом-то деле Витя был не так уж и далек от истины,
потому что планом предусматривалось непосредственное участие в
"мероприятии" более ста человек.
Савельев, посвистывая, наносил на бумагу условные знаки, означавшие
дислокацию групп - с особым старанием он изобразил место расположения
девятой группы, которая должна была находиться в автомобиле "Жигули"
седьмой модели на площадке непосредственно у магазина "Океан". Дело в том,
что группа эта, согласно плану, состояла всего из двух человек - из самого
Савельева и Наташи Карелиной. Вите и лейтенанту Карелиной предстояло
изображать влюбленную парочку - учитывая то обстоятельство, что Натаха была
девчонкой симпатичной, Савельев предвкушал приятные эмоции во время
"уличной"...
...Кабинет постепенно наполнялся народом и Витя торопился закончить работу
- каждый ведь норовил какую-нибудь шуточку отпустить, да и вообще - тяжело
рисовать, когда мимо тебя ежеминутно кто-нибудь протискивается...
К приходу Кудасова схема была уже практически готова - Никита Никитич
окинул "шедевр" взглядом и сдержанно похвалил Савельева. Витя польщено
улыбнулся, посмотрел еще раз на лист, а потом предложил шефу:
- Никита Никитич, гляньте... Вот тут, у дома шестьдесят пять по каналу
Грибоедова... Сюда бы еще одну группу - для надежности, уголок перекрыть, а?
Кудасов подумал немного и кивнул:
- Ладно... Ставь туда Лешку Семенова с его "вездеходом" и группу из трех
человек - старшим Усачев будет... Давай, заканчивай скорее, надо еще всю
эту красоту утвердить и подписать.
- Через десять минут все готово будет, Никита Никитич.
- Ладно.
Кудасов уселся за свой стол и начал массировать веки большими пальцами...
Шефу 15-го отдела не удавалось избавиться от мысли, что что-то идет не так,
только не мог уловить Никита - что же именно... Кудасову не давал покоя
разговор, состоявшийся вечером с Кораблевым. Странный получился разговор -
на всем его протяжении Никите Никитичу казалось, что старик хочет ему
что-то сказать, что-то объяснить. Под конец беседы Кудасов взглянул
Кораблеву в глаза и спросил:
- Василий Михайлович... Ты мне больше ничего рассказать не хочешь?
Старик взгляда не выдержал, отвернулся, ответил глухо:
- Возможно... Только... Давай уж после "уличной"...
- Зачем же разговор-то откладывать? - удивился Кудасов.- Чего тянуть, если
наболело?
Кораблев пожал плечами и покачал головой:
- Нет... Давай завтрашний день переживем, а там - видно будет.
Кудасов долго молчал, а потом спросил очень тихо и отчего-то перейдя на
"вы".
- Кто вы на самом деле, Василий Михайлович?
Старик вздрогнул, морщины на его лице стали глубже, и ответ был таким же
тихим, как и вопрос:
- Потом... Не береди мне душу, Никита Никитич... После поговорим...
...Начальник 15-го отдела посмотрел на Витю Савельева, дорисовавшего схему,
и провел пятерней по волосам.
"Нет, странный все-таки старик, этот Кораблев. Какой он, к лешему, шофер?
Шофер... Как он умудрился на своей "шестерочке" задрипанной три дня за
кортежем Антибиотика держаться? Да так, что охрана Палыча его не срубила?
Невозможно такое осуществить без особой профессиональной подготовки... И
откуда такое владение приемами рукопашного боя? Тогда - на чердаке - дед
Калмановича вырубил, а Саня как-никак кандидат в мастера спорта по боксу и
весит восемьдесят три килограмма. И почему он так легко согласился
заказчицу отдать? Не вяжется это как-то, не ложится в образ... Не затевает
ли что-то старик? А что он может затеять? Попытается уйти во время
"уличной"? Это нереально, все меры приняты, и Кораблев сам должен это
понимать... На случай надеется? На какой? Зачем он, вообще, про заказчицу
заговорил? Он же должен был прекрасно понимать, что в сложившейся ситуации
мог отделаться легким испугом - на него действительно почти нет
конкретики... Испугался, что я его людям Палыча отдам? Так не похож старик
на труса, совсем не похож... Кто же он все-таки такой? И чего хочет?
Чего?.."
Кудасов напряженно думал, ероша волосы руками. Временами ему казалось, что
еще чуть-чуть - и головоломка сложится - но нет, не хватало нескольких
всего деталей - мозаика рассыпалась в какие-то непонятные абстрактные
узоры... Никита Никитич после задержания Кораблева напряг все свои
оперативные возможности, все личные контакты в разных ведомствах - но
никакой дополнительной информации по старику получить так и не смог...
Честно говоря, начальник 15-го отдела не очень надеялся на то, что во время
"уличной" им удастся задержать заказчицу - не верилось в это, хоть ты
тресни, поведение старика вроде бы естественным было, но... Однако Кудасов
старался неверие свое Кораблеву не показывать - Никита рассчитывая на то,
что у магазина "Океан" могут появиться какие-то люди, имеющие некое
отношение и к Кораблеву и ко всей этой малопонятной истории. И тогда
возникал шанс - "отработать" этих людей... Потому Никита Никитич и старших
групп с оперативниками инструктировал соответственно - обращать внимание на
всех подозрительных, на всех, кто хоть чем-то будет выделяться... И не
просто обращать внимание - а задерживать с последующей проверкой... План
предусматривал опутывание Сенной площади очень плотной сетью, и Кудасов
надеялся, что в нее попадется хоть какая-нибудь рыба... Хоть какая-нибудь...
К полудню план операции и схема расстановки сил и средств были утверждены и
подписаны, и Никита начал инструктировать группы. Инструктаж проводился в
актовом зале, где Кудасов скрупулезно показывал на листе ватмана каждому
участнику операции его место, напоминал позывные и правила радиообмена.
Позывной 15-го отдела был "пятьсот пятидесятый" - соответственно, ноль в
конце позывного обозначал самого Кудасова, как начальника отдела, по мере
возрастания шли старшие групп - "пятьсот пятьдесят первый", "пятьсот
пятьдесят второй" - и так далее - кроме "пятьсот шестидесятого" - эта цифра
пропускалась все из-за того же нуля на конце, поскольку такой позывной мог
быть только у руководителя. Никита обратил особое внимание на то, чтобы при
подходе к площади и во время самого "мероприятия" соблюдался режим
радиомолчания (если, конечно, не происходило чего-то экстренного) - эта
мера предосторожности не была случайной - 15-ый отдел уже не раз и не два
сталкивался с ситуациями, когда бандиты пользовались сканерами и
перехватывали переговоры оперативников...
В принципе каждый участник операции и так хорошо понимал свои задачи, но,
как всегда непосредственно перед началом "мероприятия" возникали "нюансы",
требование доработки...
В целях более скрытного подхода к площади, каждая группа должна была
выезжать на место самостоятельно, с таким расчетом, чтобы в 15.45 все уже
заняли свои позиции. Последний на Сенной появилась группа непосредственного
сопровождения Кораблева.
Вопросов в ходе инструктажа почти не возникало - и к двум часам дня, когда
в 15-ый отдел привезли Василия Михайловича, Кудасов уже успел "пропустить
через себя" все группы. Казалось, учтено было все - опера проверяли
снаряжение и оружие, радиостанции ставились на подзарядку - словом, в
отделе царила обычная "предоперационная" атмосфера, когда несмотря на
внешнее спокойствие в воздухе все-таки витает некоторое напряжение...
Кораблев тоже был внешне спокоен - в кабинете он вежливо поздоровался с
Кудасовым и Резаковым и тут же проведя рукой по заросшему подбородку,
спросил, нет ли возможности побриться. Никита Никитич кивнул и
вопросительно глянул на Вадима - Резаков шагнул к своему сейфу и вытащил из
него электробритву. Дунув на машинку, он передал ее Василию Михайловичу с
доброжелательной улыбкой:
- И правильно, щетина в глаза бросаться не будет...
Руки Кораблева дрогнули, и он чуть не выронил электробритву. Заметивший это
Кудасов удивленно спросил:
- Отчего волнение такое, а, Василий Михайлович?
Старик улыбнулся виновато и развел руками:
- Так - старый я уже стал, вот и трясутся, руки-то... Да и в изоляторе
вашем - тоже не курорт, не отдохнешь толком, не выспишься.
- Не волнуйтесь, Василий Михайлович - подмигнул старику Вадим, отодвигая
стул, чтобы старик мог воткнуть шнур бритвы в розетку.- Все будет нормально
- подъедем, встретим, уедем - а там и выспитесь вволю...
Кораблев вспомнил ночной визит плешивого в изолятор и усмехнулся:
- Да я не волнуюсь... Конечно, высплюсь.
Бреясь в углу, старик со странным выражением на лице разглядывал
оперативников - трудно описуемая атмосфера офицерского братства, всегда
проявляющаяся наиболее отчетливо перед началом любой операции, вдруг
напомнила Кораблеву то время, когда он сам принадлежал касте, когда мог
ощутить рядом плечо товарища... На Василия Михайловича накатила
ностальгическая волна - он смотрел на чуть возбужденные лица оперов, слушал
их перешучивания и вспоминал свою молодость... Каждый, кто хоть какое-то
время работал в спецслужбе, знает, что перед началом любой реализации в
кровь начинает поступать адреналин, "заводя" организм и обостряя чувства -
постепенно привычка к такому "кайфу" перерастает даже в некую зависимость,
в некий "абстинентный синдром" - не потому ли так быстро угасают и стареют
оперработники, ушедшие на пенсию? Может быть, им как раз не хватает нервных
встрясок и адреналиновых "доз"? Кто знает...
Когда Кораблев закончил бриться - как раз вскипел чайник, и Наташа Карелина
начала разливать по кружкам чай. Василий Михайлович сидел за столом у входа
в кабинет и с напускным интересом перелистывал какие-то старые журналы,
когда Витя Савельев поставил перед ним кружку и положил несколько лимонных
сухариков:
- Угощайтесь, Василий Михайлович.
- Спасибо, я не хочу,- попробовал было отказаться старик, но Витя жестом
радушного хозяина подвинул ему кружку.
- Давайте, давайте, не стесняйтесь... За компанию, говорят, и жид повесился.
- Спасибо,- Кораблев улыбнулся и взял кружку в руки. В противоположном углу
за своим столом сидел Никита Никитич и что-то быстро писал, наклонив
голову. Старик отхлебнул чаю, посмотрел на начальника 15-го отдела и вдруг
подумал: "А, может быть, рассказать ему о ночном визитере?" Кудасов, словно
почувствовав взгляд, поднял голову, и Василий Михайлович сразу же уткнулся
в свою кружку: "Нет... Нельзя... Черт его знает, что он решит... Нельзя...
Надо Катерине "маяк" донести, а уж потом... Если Бог даст... А если не
даст?"Кораблеву вспомнился его дом в Кавголово, Арамис, который несмотря на
весь свой грозный вид, ласкался к хозяину, словно щенок... Вспомнились ему
и пятьдесят тысяч долларов, положенные в тайник на берегу озера в ста
метрах от дома... Подумав о том, что до тайника никто никогда не доберется,
Василий Михайлович беспокойно заерзал на стуле: "Глупо будет, если деньги
пропадут..."
- Вы что-нибудь хотите? - подошел к Кораблеву Вадим Резаков.
- Н...нет,- качнул было головой старик, но внезапно передумал и кивнул,- то
есть, да... Если можно - дайте мне листок бумаги и карандаш...
- Зачем? - удивился Вадим.- Вы хотите написать что-то?
- Да так... Почерчу немного - время быстрей пройдет. У меня по хозяйству
моему в Кавголово кое-какие задумки были...
Резаков пожал плечами, но бумагу с карандашом все-таки дал. Кораблев
подумал, взглянул еще раз на Кудасова и быстрыми, уверенными штрихами
набросал план подхода от своего дома к тайнику на берегу озера. Старик как
раз закончил, когда Никита Никитич встал из-за своего стола и подошел к
нему:
- Что рисуем?
- Так... Мысли кое-какие есть по дому... Будет желание - расскажу потом,
после Сенной...
Кудасов глянул на листок - на нем не было ничего написано - только какие-то
линии, квадратики... Никита Никитич не стал возражать, когда старик сложил
бумагу вчетверо и положил во внутренний карман своего пиджака. Мысли
Кудасова были заняты предстоявшей операцией, и он не посчитал, что какой-то
непонятный чертеж может чем-то осложнить проведение "мероприятия". Шеф
15-го отдела придвинул стул и сел рядом со стариком:
- Василий Михайлович, давай еще разок оговорим все: значит, выходишь к
рекламной тумбе и начинаешь прогуливаться... Руки, как договорились,
держишь в карманах, волосы не приглаживаешь, шнурки не завязываешь, с земли
ничего не поднимаешь - в общем - что тебе объяснять... С прохожими -
никаких контактов, мы рядом... Как только видишь заказчицу - спокойно
ждешь, пока она подойдет, здороваешься... Все мы проговорили?
- Самое главное забыли,- улыбнулся старик.- Я должен быть без головного
убора и с поднятым воротником плаща... Это и будет "маяком", что все
чисто...
Кудасов внимательно посмотрел на Кораблева, тот выдержал его взгляд
спокойно.
- Хорошо,- кивнул Никита Никитич, прекрасно понимая, что если старик и
решил схитрить - то уличить его в этом трудно... Даже не просто трудно, а,
практически, невозможно,- Условные сигналы-то знали только двое...
Оставалось верить Кораблеву на слово и надеяться на то, что даже если он и
обманет - тот человек, который захочет увидеть "маяк", подойдет слишком
близко и все равно запутается в "сети", попав в поле зрения оперативников...
...В 15.00 Василия Михайловича облачили в бронежилет и прицепили ему на
грудь радиомикрофон - старик отнесся к этим мерам предосторожности
безразлично - по крайней мере внешне он никак свою реакцию не проявил. Пока
Вадим Резаков обряжал Кораблева, к Никите Никитичу заскочил следователь
горпрокуратуры Гусаков - Кудасов о чем-то с ним пошептался и "следак" ушел,
возбужденно потирая ладони. Во время "уличной" он должен был находиться
рядом с наблюдателем-видеооператором, эту позицию Гусаков выбрал сам,
понимая, что ему не стоит крутиться под ногами у оперов...
В 15.10 Никита Никитич направился к выходу из кабинета. В дверях он
остановился и кивнул Кораблеву:
- Ну, с Богом, Василий Михайлович.
Старик ответил ему долгим взглядом и вновь Кудасову показалось, что он
хочет что-то сказать... Но времени на разговоры уже не было...
Почти сразу же за Никитой Никитичем из кабинета вывели Кораблева - его
сопровождали к Сенной Вадим Резаков и молодой усатый оперативник Бельченко,
которого в отделе несмотря на молодость величали исключительно Петром
Степановичем - за постоянную невозмутимость и серьезную основательность в
движениях. На внешнюю невзрачность и некоторую сонность облика Бельченко,
кстати говоря, "купился" уже не один бандит - Петр Степанович был одним из
лучших рукопашников отдела... Всю дорогу до Сенной Кораблев, сидя между
Резаковым и Бельченко на заднем сидении "семерки", молчал и думал о чем-то
своем. Вадим пытался было растормошить его разговорами, но, поняв, что
старик глубоко ушел в себя, замолчал. В 15.55 Василий Михайлович вышел из
машины, припаркованной на Садовой, и неторопливым шагом направился к
магазину "Океан". В трех метрах впереди него двигался Бельченко, Вадим
страховал старика сзади. Доведя старика до рекламной тумбы на "пятачке" у
"Океана" оперативники с небольшим интервалом зашли в магазин, где уже
находился Кудасов... Через витринное стекло было хорошо видно, как старик
поднял воротник плаща, сунул руки в карманы и начал неторопливо
прохаживаться вдоль магазина...
...Обнорский очень не любил ездить через Сенную площадь - из-за
затянувшегося строительства на ней всегда возникали пробки, а прохожие так
и норовили сами броситься под колеса. Однако уже при подъезде к площади,
Екатерина сообщила Андрею, что им, собственно говоря, нужно не на саму
Сенную, а во двор дома номер два по Московскому проспекту, который
начинался с площади. Серегин чертыхнулся, развернул свой "вездеход" на
трамвайных путях и, совершив сразу несколько грубых нарушений правил
дорожного движения, въехал в подворотню угрюмого дома. Екатерина ничего ему
не объясняла, но судя по ее уверенному виду, она уже не раз бывала в этом
месте. Андрей припарковал "Ниву" во дворе, поставил ее на сигнализацию и
пошел за Катей, которая уже открывала обшарпанную дверь второго от
подворотни подъезда... Заходя в темную, загаженную парадную, Обнорский
мельком глянул на часы - было пятнадцать минут четвертого... Катерина легко
поднялась на четвертый этаж, быстро достала ключи из сумочки и открыла
дверь, покрытую драным коричневым дерматином... На лестнице, пока они
поднимались, им никто не встретился...
Квартира, в которую они вошли, видимо, когда-то была коммунальной, но потом
жильцов то ли расселили, то ли они сами подыскали себе варианты получше. Из
пяти комнат четыре были заколочены - а пятую открыла Катя и, зайдя в нее,
внимательно осмотрелась. Судя по выражению ее лица - все в комнате осталось
так, как было во время последнего ее визита - Катерина присела на старую
продавленную тахту и достала сигареты. Обстановка явно не шокировала
роскошью - покосившийся шкаф у стены, письменный стол со стулом в углу у
подоконника, тумбочка со старым телевизором... Андрей прошелся по комнате
(рассохшийся паркет стонал на каждый его шаг) и присвистнул - контраст
после "Гранд-отеля" получался разительным.
- М-да,- сказал Обнорский и почесал нос.- Квартирка-капкан... Милое
местечко... Мы что, должны здесь с кем-то встретиться?
Катя неопределенно качнула головой:
- Возможно... Во всяком случае, мне необходимо забрать отсюда кое-какие
свои вещи... И, послушай - ты, кажется, обещал не донимать меня расспросами.
- А ты, стало быть, поверила? - усмехнулся Андрей, но, заметив вспыхнувшие
в глазах женщины огоньки, тут же выставил перед собой руки и закивал.-
Молчу, молчу, гражданочка... Обещал - так обещал... Я только вот
поинтересоваться хочу - не заявится ли сюда часом старичок-кроликовод? А? С
РУОПом за плечами?
- Не заявится,- резко ответила Катерина и машинально глянула в сторону
окна, выходившего на Сенную. Андрей перехватил ее взгляд и подошел вплотную
к подоконнику - из окна отлично просматривалась вся площадь, и, в
частности, "пятачок" перед магазином "Океан". Не увидев ничего интересного,
Андрей хмыкнул и обернулся к Катерине:
- Чем прикажете заняться?
Катя загасила выкуренную наполовину сигарету в банке из-под пива, служившей
пепельницей:
- Там, на кухне - в буфете есть кофе растворимый...И, если тебе не трудно -
поставь, пожалуйста, чайник.
- Мне не трудно,- с готовностью откликнулся Обнорский.- Мне и сожрать бы
что-нибудь было нетрудно, если здесь, конечно, крысы оставили хоть крошку
еды.
- Оставили,- уверенно кивнула Катерина,- В холодильник они не залезают. Там
найдешь - хлеб, масло, колбаса, сыр... Помидоры, по-моему, остались.
- Ну-так!..- Серегин хлопнул себя по бедру правой рукой и подмигнул Кате.-
Ну - так мы живем... Сейчас поедим - сразу жизнь веселее покажется... Да,
кстати,- он обернулся уже в дверях.- А долгие ли у нас тут посиделки
планируются? Нет, я-то просижу, сколько надо, но - просто, чтобы знать,- на
что рассчитывать.
- Не знаю,- пожала плечами Катерина.- Может, около часа, а может - больше.
- Всего-то,- разочарованно протянул Серегин, умильно посмотрев на
единственную тахту.- А я-то думал - вдруг - заночевать придется.
Катя сердито отвернулась, не оценив шутки, Обнорский вздохнул и ушел в
кухню - через несколько секунд он уже хлопал там дверцей холодильника и
гремел чайником. Прислушиваясь к доносившимся с кухни звукам, Катя быстро
встала с дивана и подошла к окну - "пятачок" перед "Океаном" был виден, как
на ладони. Катерина переместилась к правому краю окна и сунула руку под
подоконник - там в двух специально приделанных брезентовых петельках
покоился пистолет Макарова... Катя вынула пистолет из петель, тихонько
оттянула затвор и убедилась, что в стволе наличествует патрон. Потом она
сняла оружие с предохранителя и сунула пистолет обратно в петли. Отойдя от
подоконника на пару шагов, она присмотрелась и удовлетворенно кивнула -
если не нагибаться, "пээмку" увидеть было нельзя...
Катерина шагнула к шкафу, открыла скрипнувшую дверцу - на плечиках висели
несколько свитеров, рубашек, пара курток - все не новое и совсем неброское.
Два комплекта мужской одежды и два - женской... Их Катерина приготовила на
тот случай, если бы ей пришлось вдруг срочно уходить, меняя внешность...
Квартиру на Московском она сняла девять дней назад - вестей от Кораблева не
было, Катерина нервничала, боялась, что примелькается в отеле и на всякий
случай приготовила себе "запасной аэродром". Кроме всего прочего, она
понимала, что хранить оружие в Гранд-отеле - это большой риск, его могла
обнаружить горничная, проявив излишнее любопытство... "Браунинг-то Катя
носила с собой постоянно, а вот ПМ... К тому же, чем больше времени
проходило со дня последней встречи с Кораблевым, тем больше она опасалась,
что у старика ничего не получится - вот и нашла квартирку, откуда можно
было осмотреть место контрольной "стрелки" перед тем, как идти туда... В
предательство Кораблева Катя не верила, но однажды ей пришла в голову
мысль, что если старика возьмут - то "маяк"-то он ей, скорее всего, подаст
- но приближаться к нему на площади все равно будет опасно... Она почему-то
совсем не думала, что Кораблева повяжут менты - гораздо более вероятной ей
представлялась возможность захвата Василия Михайловича людьми
Антибиотика... А Палыч бы обязательно вытянул из старика место и время
встречи - и перекрыл бы всю площадь... Скорее всего, он вытянул бы из
Кораблева и условный знак тревоги - но тогда старик бы уже навряд ли мог
ходить самостоятельно... Много разных страхов лезло ей в голову, и квартиру
Катя сняла, исходя из принципа - "береженого Бог бережет"... С другой
стороны, она прекрасно понимала, что никакая хата - пусть даже с видом на
Сенную - не сможет обезопасить ее полностью...
Когда Обнорский рассказал Катерине в "Европе", что Кораблева (а она сразу
поняла, что речь идет именно о нем) задержали руоповцы - она растерялась и
запаниковала, хотя ранее, допуская вариант провала, и выработала модель
поведения на экстренный случай. Андрей спутал ей все карты, бесцеремонно
влезая в ее проблемы, в ее жизнь... В квартиру на Московском она решила
идти в любом случае - во-первых, ей хотелось Убедиться в том, что журналист
не обманул ее, во-вторых - надо было забрать оружие, которым она
рассчитывала воспользоваться - в-третьих, в бывшей коммуналке хранились
пятьдесят тысяч Долларов - вторая часть денег, предназначенных Кораблеву,
бросать их Кате не хотелось... Ну и, к тому же, в старой, раздолбанной
квартире, о которой никто не знал, Катерина чувствовала себя, в большей
безопасности, чем в Гранд-отеле со всей его службой секьюрити...
А Серегин... Похоже, он ей не враг, но - первое впечатление бывает
обманчивым... Надо посмотреть, как журналист будет вести себя - пока он
никак не проявляет, что знает - для чего ей понадобилось на Сенную...
Неужели он действительно действует в одиночку, неужели за ним не стоит ни
"контора", ни "братва", ни еще какая-нибудь структура... Сережа Челищев
тоже был одиночкой - и тем самым предопределил свой конец... Одиночки долго
не живут... И как все-таки Обнорский сумел получить информацию о Кораблеве?
Хотя - не стоит переоценивать закрытость РУОПа - еще год назад Катерина
сама не раз и не два убеждалась, что для Антибиотика, например, в этой
организации были открыты многие секреты... Серегина многие знают на
Литейном - вот и могли "слить" по дружбе, под стаканчик или просто так - от
настроения... Ну, а если Обнорский поведет себя неадекватно ситуации - что
же, о пистолете под подоконником он ничего не знает, к тому же упивается
своей победой над ней в гостинице... Катя снова словно увидела наяву
издевательскую улыбочку журналиста - но, странное дело, злости на него у
нее не было. Более того, парень даже неосознанно нравился ей - чем-то он
напоминал Кате Сергея, манерой поведения, что ли... Или походкой и легкой
сутулостью, характерной для бывших борцов - Сергей-то тоже был когда-то
дзюдоистом... И выражение глаз Обнорского иногда бывало таким же, как у
Челищева - лукавым, но одновременно жестким... Нет, Андрей не вызывал у нее
отрицательных эмоций - да и чему было тут удивляться? Уже больше пяти
месяцев у Катерины не было никаких сексуальных дел с мужиками - да, честно
говоря, и позывов-то к ним не было никаких - слишком сильный шок она
испытала, когда поняла, что Сергей и Олег погибли - а позже ей судьба
подкинула еще одно потрясение... От обрушившегося на нее горя впору было
сойти с ума, тем более, что нервная система Кати и так-то истрепалась
донельзя. Челищев ведь увез ее на хуторок Федосеича сразу после выхода из
"Крестов", где даже очень сильный человек за несколько месяцев превращается
в законченного психопата... Так что, естественно, Катерине было не до
мужиков - но и от природы никуда не денешься, когда-то она начинает брать
свое, если, конечно, стрессы не уродуют психику необратимо... В случае с
Катей, кстати, это вполне могло произойти...
Тогда, в июне, она, добравшись до Стамбула, две с половиной недели ходила
вечерами в ресторанчик "Джанна", что на берегу Босфора... Не дай Бог никому
пережить то, что пережила она, переходя от отчаяния к надежде... Поняв, что
ждать уже больше нечего, кроме повышенного внимания со стороны турецкой
полиции к ее нестандартному поведению, Катя позвонила в Киев Егору
Федосеевичу Алексееву, старому тренеру Сергея, на чьем хуторке под Лугой
они все прятались - Да, вот, не спрятались... Тем июньским утром, когда
погибли, отстреливаясь от "братков" Челищев и Званцев, Федосеич сумел
увести от погони лесной дорогой "Ниву" с Катериной и ее сыном Андрюшкой.
Собственно говоря, возможность эту Дали ему Сергей и Олег - не задержи они
тогда бандитов, все бы легли в землю, потому что командовавший "карательной
экспедицией" Череп не умел жалеть стариков, женщин и детей - да он, вообще,
не умел жалеть никого, даже себя...
Егор Федосеевич довез полуневменяемую, беременную Катю до Киева и отправил
ее оттуда в Стамбул с Андрюшкой, потому что именно там она должна была
встретиться с Челищевым и Званцевым - старик ведь не знал, чем закончился
бой на его хуторке, какая-то надежда теплилась...
Сам Федосеич остался в Киеве у своего старого друга - тоже
тренера-дзюдоиста, воспитавшего не одного чемпиона. Возвращаться домой
Алексееву, естественно, было нельзя, ведь Антибиотику (а точнее, его людям)
никаких трудов не составило узнать, кому принадлежал дом, где прятались
Адвокаты и Катя - и старик это понимал... А для Кати Егор Федосеевич
оставался чуть ли не единственной ниточкой, связавшей ее с Родиной - все
другие ее контакты были засвечены, киевского же телефона Алексеева не знал
никто.
Кстати говоря, друг Федосеича оказался настоящим человеком - и приютил, и
вопросов лишних не задавал... Звали этого человека Богданом Петровичем
Нечитайло, и судьба его сложилась совсем не так, как у Алексеева. Дело в
том, что Богдан Петрович, в отличие от Федосеича, не жил затворником и не
терял связи со своими бывшими питомцами, а среди них было немало тех, кто,
уйдя из спорта, занялся разными такими делами... Как бы это помягче сказать
- такими делами, которые очень не нравились милиции, а особенно
подразделениям, ориентированным на борьбу с организованной преступностью.
На Украине сложилась любопытная ситуация - в некоторых крупных городах,
например, весь рэкет контролировали спортсмены, известные когда-то всему
Советскому Союзу...
Бывшие ученики не забывали своего учителя, и вскоре Богдан Петрович стал
президентом одного спортивного фонда - случилось это уже после того, как
Украина обрела "незалежность и самостийность"... Фонд этот был весьма
интересной организацией, занимавшейся солидными делами - не такими,
конечно, как партия Спорта Отари Квантришвили в Москве, но все-таки...
Так что был Богдан Петрович Нечитайло человеком известным, уважаемым и
состоятельным, но при этом он умудрился сохранить еще и многие свои
принципы - в том числе принцип, согласно которому старым друзьям нужно
всегда помогать. Поэтому и приютил Нечитайло Федосеича, не вдаваясь в суть
возникших у Алексеева в России проблем... Тем более, что материальная
помощь старику не требовалась - Катя, улетая в Турцию, оставила Федосеичу
около пятнадцати тысяч долларов - огромную по тому времени для Украины
сумму, на которую можно было наменять столько карбованцев, что хоть стены
ими оклеивай...
Пока Катерина находилась в Турции, Алексеев с помощью Богдана Петровича
выправил себе новые документы, став гражданином Украины, купил квартирку в
Киеве - и, вообще, начал обживаться. В квартирке, правда, жить еще было
нельзя, там требовался большой ремонт, и Федосеич кантовался у Нечитайло -
Богдан Петрович вдовствовал уже лет пять, два сына имели свои квартиры, а
вдвоем старикам было как-то веселее - их очень многое связывало в прошлом,
а старики - они все живут воспоминаниями, хоть беглые русские, хоть крутые
"новые хохлы"...
Когда Катя позвонила из Стамбула в квартиру Нечитайло и мертвым голосом
сообщила Федосеичу, что ребята так и не объявились, Федосеич долго молчал в
трубку, а потом сказал с тяжелым вздохом:
- Ты их не жди, дочка... Не приедут они... Я тут газету питерскую прочел
позавчера. В общем, не жди их, приезжай сюда...
(Питерская пресса поступала в Киев нерегулярно, но кое в каких библиотеках
все же встречалась - однажды Федосеич решил поинтересоваться криминальной
хроникой родного города и прочитал-таки небольшую заметку в
"Санкт-Петербургских ведомостях" о разборке под Лугой, в результате которой
погибли известные в городе на Неве бандиты - Белый и Черный Адвокаты.)
Через три дня Катя вернулась в Киев - старики встретили ее, как родную дочь
(Федосеич, не называя имен и не вдаваясь в подробности, объяснил Богдану
Петровичу, что Званцева попала в серьезные разборки с питерской "братвой"),
старались отвлечь ее от тяжелых мыслей, утешить как-то - но Катерина все
больше и больше погружалась в себя, вынашивая какую-то идею...
В июле она вдруг заявила, что ей необходимо срочно выехать в Швейцарию. И
как ни пытались отговорить ее от этого и Егор Федосеевич, и Нечитайло,
стояла твердо на своем - а ведь она уже на пятом месяце была, летать
самолетами женщинам с такими сроками беременности не рекомендовалось... Но
Катерина словно с цепи сорвалась, ей необходимо было добраться до денег,
оставленных Вадимом Гончаровым в Цюрихском банке... Федосеич догадывался,
для чего они так срочно понадобились Кате - не нужно было быть
провидцем-вещуном, чтобы почувствовать, какой огонь горел в ее душе... Это
был огонь мести, а месть, как известно, может превращать людей в одержимых,
особенно, если нервная система у этих людей достаточно расшатана...
Нечитайло помог Кате приобрести новый служебный паспорт, со швейцарской
визой дела обстояли несколько сложнее, но через две недели и они
благополучно разрешились, подтвердив еще раз одну старую истину: все люди
во всех странах одинаковы - везде есть честные, а также такие, которые
сделают, что угодно, за деньги... Швейцарцы, выяснилось, исключением не
являлись - а иначе как можно было объяснить появление красивой
сорокапятисуточной визы в паспорте некой Гриценко Марии Васильевны?
Андрюшку Катя оставила на Федосеича и в начале августа прибыла в Цюрих...
Она очень волновалась, отправляясь в банк, который называл ей Вадим, но
этот визит прошел без сучка, без задоринки - она назвала пароль, потом
написала пятнадцатизнаковую комбинацию из букв и цифр, и служитель проводил
ее в специальное помещение, куда через несколько минут внесли небольшой
сейф... Оставшись одна, Катя набрала многие годы хранимый в памяти шифр на
замке и открыла несгораемый шкаф...
Вадим Петрович Гончаров не посвящал жену полностью в свои финансовые дела -
Катя предполагала, что он сумел вывести из Советского Союза большие деньги,
но не подозревала, что эти деньги не просто большие, а огромные...
В сейфе, кстати, наличных денег было не очень много (всего около ста тысяч
долларов в разной валюте), зато там нашлась целая кипа весьма любопытных
документов. Катерина начала суетливо разбирать их и сразу же натолкнулась
на большой конверт из плотной желтой бумаги, на котором было выведено
по-русски аккуратным четким почерком Вадима Петровича: "Е.Н.Гончаровой,
лично. Вскрыть только в случае смерти Гончарова В.П."
У Кати так затряслись руки, что она долго не могла вскрыть конверт, а когда
ей все-таки удалось надорвать плотную бумагу и извлечь большой тонкий лист,
исписанный с двух сторон - в глаза сразу же бросились строки: "Катенька,
родная, здравствуй! Если ты читаешь это письмо, значит меня уже нет в живых
- поэтому я должен многое рассказать тебе и объяснить... Прежде всего я
рад, что ты смогла добраться до Цюриха..."
Продолжить чтение Катерина смогла не скоро - глаза застили слезы,- да и как
ей было не реветь... Что с того, что Вадим Петрович ушел из жизни почти
пять лет назад? Катя плакала и по нему, и по Олегу, и по Сереже, и по своей
судьбе тоже... Три мужика у нее было в жизни, всех трех она, пусть и
по-разному, но любила, и все трое умерли не своей смертью...
Выплакавшись, Катерина вернулась к письму - а Вадим сообщал ей с того света
очень неожиданную информацию... Во-первых, Катя могла распоряжаться
солидным банковским счетом, завещанным ей Вадимом. На этом счету было
саккумулировано ни много, ни мало почти шесть миллионов долларов (и это на
восемьдесят восьмой год!) - в сейфе хранилась и банковская книжка, и
подробные инструкции, как именно можно воспользоваться деньгами...
Во-вторых, Катерина узнала, что Гончаров заблаговременно озаботился
проблемой приобретения надежных документов и хорошо залегендированных
биографий: в отдельном конверте лежали два израильских паспорта с
фотографиями Вадима Петровича и Кати - соответственно на имена Аарона
Даллета и Рахиль Даллет. К паспортам прикладывались международные
водительские права, оформленные в 1988 году виды на жительство в Австрии и
Швеции, карточки социального обеспечения и некоторые другие бумаги,
перебирая которые Катя просто не верила своим глазам... Она догадывалась в
свое время, что Гончаров был связан с кое-какими серьезными людьми из очень
властных структур, имевших отношение к работе за границей, но все-таки...
Вадим писал, что все документы подлинные, но не объяснял, как ему удалось
их приобрести. Оставалось только догадываться, в какие бешеные деньги
"встало" ему это приобретение и какие профессионалы занимались решением
этих вопросов - а их явно было не решить, обладая только деньгами, пусть
даже очень большими...
В-третьих, Катя прочитала, что, оказывается, Вадим сумел приобрести дом в
Австрии, в предместье Вены... В-четвертых, Гончаров создал торговую фирму в
Швеции совместно с одним бывшим советским эмигрантом - Рахиль Даллет
владела шестнадцатью процентами акций этого предприятия... В-пятых, по всем
неясным вопросам Катерина должна была обращаться к цюрихскому адвокату,
некоему Диттеру Фогельзангу. Собственно говоря, Катя должна была обратиться
к нему в любом случае - Вадим писал, что он абсолютно надежный человек,
очень многим обязанный самому Гончарову и некоторым его друзьям...
Упоминание о "друзьях" еще раз уверило Катерину, что Вадим Петрович,
безусловно, работал не один, а скорее всего с какими-то очень крутыми
личностями, вероятно, связанными с разведкой... А что еще могло ей прийти в
голову при. таких невероятных раскладах? В России Катя читала кое-какие
книжки и статьи про "золото партий" и про тех, кто это "золото" прятал,
отщипывая от него маленькие личные крохи - когда-то все эти истории
казались ей совершенной фантастикой... Но в цюрихском банке она неожиданно
вспомнила все прочитанное уже совсем с другим чувством...
Катерине надлежало немедленно после прочтения письма найти господина
Фогельзанга и передать ему лично в руки небольшую серую папку, запечатанную
какими-то странными печатями и запаянную в пластик (вскрывать ее Кате было
нельзя ни в коем случае) и весь комплект документов на имя Рахиль Даллет -
адвокат должен был что-то проделать с ними для того, чтобы, как писал
Вадим, "оживить" их.
В заключительной части письма Гончаров просил найти возможность
позаботиться о неком Василии Михайловиче Кораблеве, который должен
проживать в дачном поселке Кавголово под Ленинградом... Вадим хотел, чтобы
Катя передала этому человеку пятьдесят тысяч долларов и объяснял, кем,
собственно, этот человек ему приходился.
Вадим Петрович не писал прямо, что Кораблев устранял мешавших ему людей, но
Катерина была все-таки не маленькой девочкой и понимала, что означает
фраза: "...абсолютно надежный человек, проверенный в самых экстремальных
ситуациях и способный устранить серьезные проблемы, связанные с угрозами
личной безопасности, профессионал высочайшего уровня, работавший ранее в
особо секретном подразделении "конторы"..." Несколько удивлял возраст
Кораблева - но Катя подумала, что Вадим, вероятно, знал, что писал...
Гончаров не только просил передать Василию Михайловичу поклон и деньги - но
уведомлял свою вдову, что она может в крайнем (в самом крайнем) случае
воспользоваться услугами Кораблева - но лишь один-единственный раз и за
отдельную плату... Далее Гончаров указывал адрес старика и пароль, на
который он откликнется. То, что Василий Михайлович хорошо знал Катерину в
лицо, Вадим не стал отмечать в письме - видимо, не хотел, чтобы Катя
заподозрила его в организации "присмотра" за ней...
Последние строки письма-инструкции снова наполнили глаза Катерины слезами:
"Катюша, любовь моя, прости меня за то, что я не обо всем рассказывал
тебе,- я очень хотел, чтобы мы могли жить достойно и счастливо вместе.
Видимо, судьбе было угодно распорядиться по-иному, что же, постарайся жить
за двоих... Пусть везде и всюду хранит тебя моя любовь... Твой Вадим".
Катерина просидела в банке долго. Она плакала, перечитывала письмо, снова
плакала, разбирала бумаги и вспоминала своих ушедших из жизни мужчин -
Вадима, Олега и Сергея...
Адвокатскую контору господина Фогельзанга она посетила в тот же день - ей
повезло, она успела перед самым закрытием... На вопрос секретарши, как ее
представить, Катерина твердо ответила:
- Рахиль Даллет.
Диттер Фогельзанг немедленно принял ее в своем шикарном кабинете - адвокат
оказался совершенно седым сухопарым стариком, впрочем, еще достаточно
бодрым, судя по скупым уверенным движениям и цепкому взгляду.
- Чем могу служить, госпожа Даллет? - осторожно спросил ее адвокат, и
Катерина молча протянула ему серую папку. Секунду помедлив, адвокат взял
ее, отошел к своему столу, вскрыл и зашелестел какими-то бумагами... Читал
их господин Фогельзанг долго, бросая время от времени испытующие взгляды на
съежившуюся в огромном кресле Катю... Наконец, он закрыл папку и убрал ее в
ящик стола, который тут же запер на ключ. Подойдя к Катерине он угрюмо
усмехнулся и неожиданно сказал по-русски:
- Можете называть меня Димой... Я постараюсь помочь вам во всех делах...
Хотя - я уже думал, что вы никогда не придете...
Он говорил по-русски с заметным акцентом, но правильно, Катя так удивилась,
что не удержалась от вопроса:
- Где вы так научились говорить по-русски, господин Фогельзанг?
- В Сибири,- вздохнул адвокат.- В сорок пятом я был младшим лейтенантом,
попал в плен... Десять лет в Сибири... Раньше я говорил по-русски еще лучше
- но давно не было практики. И годы тоже памяти не помогают... Простите,
если вернуться к нашим делам... Что случилось с господином... Аароном
Даллетом?
- Он погиб,- глухо ответила Катя.
- Давно?
- В сентябре восемьдесят восьмого, в автокатастрофе...
Адвокат сочувственно покивал головой и сказал с легким вздохом:
- Нечто подобное я и предполагал, когда вы не появились до конца
восемьдесят восьмого... Ну, что же... Будем работать, госпожа Даллет.
Имейте в виду - вам придется задержаться в Цюрихе, как минимум, на десять
дней... Давайте все ваши документы... Вы остановились в отеле?
- Я еще нигде не остановилась,- пожала плечами Катя.- Из самолета сразу в
банк, а из банка - к вам...
- Очень хорошо,- кивнул господин Фогельзанг.- Поживете эти дни у меня. Моя
старуха как раз уехала в Японию - она у меня, видимо, решила перед смертью
весь мир объездить...
В доме Диттера-Димы Катерина отоспалась, немного успокоилась. Не сказать,
что она выплакала все свое горе - оно просто ушло в глубь ее души. А внешне
- внешне она могла улыбаться и даже шутить с адвокатом... Но Фогельзанг был
старым и мудрым человеком, умевшим видеть за улыбкой боль и страдание...
С Катей адвокат занимался каждый день - растолковывал ей, что какая бумага
означает, как ей пользоваться, какие есть нюансы, какие у Рахиль Даллет
обязанности, обусловленные недвижимостью и деньгами, какие права...
Отдельно прорабатывалась "легенда" для Рахиль - где жили супруги Даллет,
чем занимались, как умер Аарон... В общем, тем для изучения хватало.
Через неделю с небольшим Диттер вернул Кате все забранные у нее документы
на имя госпожи Даллет:
- Держите, милая Рахиль... Все необходимые отметки сделаны, вы можете
свободно перемещаться по всей Европе.
- А Россия?
- И по России - тоже... У вас годичная виза... Если вам понадобиться
продление, обратитесь ко мне.
Катя рассматривала новый паспорт, не веря своим глазам - Диттер заметил ее
состояние и усмехнулся:
- Как раз с русской-то визой решить проблему было очень легко - в вашем
МИДе работают очень голодные молодые люди... Сложнее оказалось со всем
остальным - но, к счастью, некоторые контакты у меня остались... Хорошо,
что вы не появились лет через десять, дорогая Рахиль, когда мы все,
старики, уже умерли бы... Вот тогда бы вы оказались в сложной ситуации...
Катерина не удержалась и обняла адвоката:
- Спасибо, Диттер... Ой, Дима! Спасибо за все... Сколько я должна вам?
Фогельзанг покачал головой и ответил печально и загадочно:
- Все уже оплачено - давно... Причем счет оплачивал я сам... Вы мне ничего
не должны, благодаря вам я сам расплатился с долгами... Теперь можно и
умереть спокойно.
- Ну что вы, Дима,- запротестовала Катя, вспомнив почему-то серую папку,
которую передала Фогельзангу в их первую встречу - не из-за нее ли старик
говорит, что расплатился с долгами?
Кто знает, что было в той папке... Кто знает, как складывалась жизнь в
русском плену у младшего лейтенанта вермахта Диттера Фогельзанга, и как на
него вышел впоследствии Вадим Гончаров с "друзьями"?.. Кто знает... Похоже,
те, кто знали - почти все ушли в иной мир, за исключением, конечно, самого
Диттера...
В середине августа Катя вернулась в Киев по паспорту Марии Васильевны
Гриценко - бумаги Рахиль Даллет были надежно спрятаны в карманах костюма и
сумке - учитывая уже заметную Катину беременность, таможенники ее
практически не досматривали.
Катерина привезла с собой значительную сумму в валюте - около ста
пятидесяти тысяч долларов,- на эти деньги она рассчитывала купить дом в
Ялте для Федосеича, Андрюшки и себя - старик привязался к ее сыну, как к
собственному внуку... Богдан Петрович Нечитайло взялся помогать с
приобретением дома - все шло нормально, но когда дом уже был присмотрен и
куплен, на Катю свалилась еще одна беда...
В то лето на Украине было очень жарко, но, одновременно, ветрено. А Катин
организм, измученный постоянными стрессами, видимо, исчерпал весь запас
сил, сопротивлявшихся болезням и недомоганиям... В общем, Катерина
свалилась с тяжелейшим воспалением легких, да еще с осложнениями.
Сохранить беременность не удалось, и врачи ялтинской больницы удивлялись
еще, что и саму-то Катерину смогли удержать на этом грешном свете... Почти
неделю она балансировала между жизнью и смертью, но все-таки выкарабкалась.
А вот их с Сережей Челищевым ребенок - умер, так и не родившись...
Катя стала приходить в себя только к середине сентября - когда Андрюша уже
ходил вовсю в местную школу, а Федосеич обживал новый дом... Для упрощения
решения многих бытовых и бюрократических вопросов Катя и Егор Федосеевич
оформили фиктивный брак - вернее, это был брак уже не Кати и Федосеича, а
людей с совсем другими именами...
Потеря неродившегося ребенка Сергея не только не заставила Катю отказаться
от планов возвращения в Россию, наоборот, эта трагедия еще больше
ожесточила Катерину, и она жила теперь только одним - местью, вернее,
планами мести... Ее словно заклинило на мысли об убийстве Виктора Палыча. А
именно в нем Катя видела корень всех своих бед - это он убил Сергея и
Олега, это из-за него ей самой пришлось прятаться и скрываться, это из-за
него, в конечном итоге, она потеряла неродившегося ребенка - частичку
Сергея... Ей и в голову не приходило обвинить в чем-то самого Челищева -
хотя это ведь с его появлением в более-менее устоявшейся жизни Кати
начались большие перемены... Собственно говоря, ненависть и желание
отомстить и помогли ей выжить, по крайней мере она сама считала именно так.
Едва оправившись, отлежавшись после больницы недельку дома -Катерина снова
засобиралась в дорогу. Федосеич даже не пытался ее отговаривать - знал, что
все его слова отскочат от нее, как горох от стенки...
С тем паспортом, с которым она улетела в Стамбул, Катерина отправилась
сентября в Австрию - с собой она, естественно, взяла документы на имя
Рахиль Даллет и паспорт на имя Марии Васильевны Гриценко... В Вене сразу
после прилета она отправилась в купленный пять лет назад Валимом дом -
двухэтажный особнячок был в прекрасном состоянии, его постоянно
поддерживали в чистоте и порядке специально нанятые Фогельзангом через
агентство садовник и уборщица... В доме - в своем доме - Катя спрятала
старый паспорт, а также паспорт на имя Гриценко... Позвонив Диттеру
Фогельзангу в Цюрих и проконсультировавшись с ним еще раз по поводу ее доли
в торговой фирме, созданной Гончаровым в Стокгольме, Катя решила слетать в
Швецию - оттуда она планировала вернуться в Петербург...
Компаньона Гончарова в Стокгольме звали Константином Олафсоном - он был
"русским шведом", вернувшимся очень сложным путем к себе на историческую
родину в самом начале восьмидесятых... Гончаров, которого Костя знал
исключительно как эмигрировавшего из СССР еврея Аарона Даллета, помог
Олафсону деньгами и идеями - в восемьдесят шестом году родилась маленькая
торговая фирма, которая с годами превратилась в солидное, преуспевающее
предприятие, поставляющее, между прочим, продукты и алкогольные напитки в
том числе в Россию и другие республики бывшего Союза...
Олафсон и его жена встретили вдову пропавшего с восемьдесят восьмого года
компаньона несколько настороженно - у Константина ведь была доверенность на
распоряжение всеми делами от Аарона Даллета - и пять лет он был сам себе
полным хозяином... Однако Диттер Фогельзанг позаботился о том, чтобы все
необходимые бумаги пришли Олафсону заблаговременно, так что у него было
время привыкнуть к той мысли, что у исчезнувшего компаньона обнаружилась
наследница...
Катя прежде всего поспешила успокоить Олафсонов, объяснив им, что не
собирается вносить каких-либо изменений в налаженный ими за годы бизнес.
Общалась Катерина с супругами по-русски, они ее принимали за эмигрантку из
СССР...
Костя, смущаясь, начал постепенно вводить Рахиль Даллет в курс дел - Кате
было просто любопытно, кроме того, она считала, что может дать Олафсону
несколько полезных советов, особенно в той части бизнеса, который замыкался
на Россию... Позабывший все советские и не узнавший постсоветские реалии
Константин с удивлением посматривал на молодую зеленоглазую брюнетку,
которая непонятно где научилась классно ориентироваться в более чем мутных
волнах российского бизнеса... Он же не знал, что Катерина сначала училась у
Гончарова, а потом "стажировалась" у самого Антибиотика...
Кстати, об Антибиотике - разбираясь в контрактах вместе с Олафсоном, Катя
еще раз убедилась в том, что мир до удивления тесен... По злой иронии
судьбы шведская фирма, в которой Катерине принадлежало шестнадцать
процентов акций, время от времени сотрудничала с одним питерским торговым
предприятием, которое (и это Катя знала наверняка) давно и со всеми
потрохами принадлежало Виктору Палычу.
Натолкнувшись на этот факт, Рахиль Даллет как-то быстро свернула знакомство
с фирмой и в начале второй недели октября вылетела в Петербург - она не
могла больше ждать, ей казалось, что она просто не сможет жить, если не
уничтожит Антибиотика...
Возвращение в родной город, где ее никто не ждал, было щемяще-тягостным.
Кате раньше и в дурном сне не могло присниться, что однажды ей придется
жить в Петербурге под чужим именем, ходить по улицам и проспектам, пряча
лицо под гримом, темными очками и косынкой - ее ведь многие знали, а
времени прошло слишком мало, чтобы память о ней ослабла и развеялась...
Поселившись в "Гранд-отеле", Катерина выжидала несколько дней,
прислушиваясь к своим ощущениям - но все было спокойно, никто не обращал на
молодую "израильтянку" никакого внимания, никто не опознал в ней Екатерину
Званцеву... Тогда Катя поехала в Кавголово и нашла там Василия Михайловича
Кораблева.
Разговор со стариком у нее получился долгим - но в конце концов Василий
Михайлович согласился взяться за предложенную Светланой Игоревной (так
представилась Катерина) работу... У Кати возникло странное ощущение - ей
показалось, что Кораблев согласился не из-за денег. Во всяком случае, не
только из-за денег... А еще - еще какое-то "шестое чувство" почему-то
упорно подсказывало ей, что старик очень хорошо знает на самом деле, кто
она такая. Еще более странным было то обстоятельство, что тревоги (вполне
объяснимой в такой ситуации) эти ощущения отчего-то не вызывали...
Договорившись о режиме связи с Кораблевым, Катя вернулась в город и начала
ждать. Но ждать просто так она не могла - натура не позволяла... Да и не
было у нее все-таки полной уверенности в том, что Кораблев выполнит
полученный "заказ" - она ведь ничего о нем не знала сверх того, что сообщил
ей в посмертном письме Гончаров. Василий Михайлович показался ей слишком
старым для такой рисковой "работы", как устранение Антибиотика.
Катерина достала из одного укромного, оборудованного в свое время еще
Олегом тайничка во дворе дома на Измайловском проспекте маленький
"браунинг" и пистолет Макарова с двумя запасными обоймами - стреляла она
неплохо, опять же Олег когда-то постарался, он часто брал ее с собой в тир
попрактиковаться... Рахиль Даллет ведь не случайно решила поселиться именно
в "Европе" - Катя хорошо знала, что именно в фешенебельный пятизвездочный
отель любил захаживать (чуть ли не ежедневно) Виктор Палыч... Его привычки
не изменились, Катерина даже видела Антибиотика несколько раз в отеле -
правда, на достаточном расстоянии, чтобы он не мог увидеть ее... Установив
в результате нескольких дней наблюдений, что Виктор Палыч предпочитает
появляться в "Гранд-отеле" по вечерам, Катя решила следующее: если у
Кораблева получится убрать Антибиотика - очень хорошо, если нет - тогда она
сама убьет эту старую гадину... Подойдет в отеле поближе и расстреляет его
из "Макарова"... В том, что она не промахнется, Катя была уверена, а что
случится с ней самой после выстрелов в Палыча - что же, все мы в руке
Божьей...
Катерину настолько заворожила идея убийства Антибиотика, что она почти не
думала даже об оставленном с Федосеичем в Ялте Андрюшке - не говоря уже о
собственной жизни... На ее жизни поставил крест Виктор Палыч - в июне, на
хуторе под Лугой...
От тяжелых воспоминаний ее оторвал донесшийся с кухни бодрый голос
Обнорского:
- Барышня, харч готов. Прошу к столу - накрыто!
Не услышав ответа, Андрей зашел в комнату и улыбнулся Кате:
- Пойдем, попьем кофейку - хоть согреемся...
В квартире, где окна не заклеивали, видимо, очень давно, и впрямь было
холодновато - Катя почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь... Или,
может быть, так проявилось нервное напряжение? На улице, между тем,
потихоньку стало смеркаться - в ноябре день в Питере угасает где-то после
четырех, а тут еще и солнце было плотно закрыто тучами...
Андрей потянулся было к выключателю, но Катерина быстро шагнула к нему и
перехватила руку:
- Не надо зажигать свет... Так посидим...
- Как скажете,- пожал плечами Серегин.- Лично мне без света еще интереснее
- в одной квартире с молодой красивой женщиной... Темнота, как известно,
друг молодежи...
Никак не отреагировав на его двусмысленную шуточку, Катя прошла на кухню и
села за стол, который и впрямь был уже сервирован - аккуратно, но чисто
по-мужски: Андрей налил две большие чашки кофе и смастерил по три
гигантских бутерброда - толстенные ломти колбасы и сыра на солидных кусках
хлеба... Помидоры были помыты и разрезаны на четвертинки - любая женщина
сделала бы все то же самое гораздо изящнее.
Отхлебнув кофе из кружки и еле откусив кусочек от великанского бутерброда,
Катя посмотрела на часы - они показывали без четверти четыре...
Серегин беззаботно и с невероятной скоростью уплетал бутерброды
собственного изготовления. При этом журналист пытался еще и говорить что-то
с набитым ртом - судя по его поведению, он совсем не предполагал, что через
пятнадцать минут на "пятачке" у магазина "Океан" должен появиться тот, кого
он называл "старичком-кролиководом"...
Катя еще не доела первый свой бутерброд, когда Обнорский смолотил уже все
три и довольно поглаживал себя по животу:
- Люблю, знаете ли, повеселиться, а особенно - пожрать...
Катерина нервно улыбнулась и снова посмотрела на часы - до четырех
оставалось полторы минуты... Она молча встала из-за стола и ушла в комнату.
Андрей насупился и ядовито заметил ей вслед:
- Спасибо за хлеб-соль, за приют и ласку, за слово доброе...
Она не откликнулась - сил уже не было... Подавляя предательскую дрожь в
коленях, Катя встала с правой стороны у окна в комнате и закрыла глаза.
Шагов Обнорского она не услышала - словно он перелетел из кухни в комнату
над скрипящим при каждом шаге полом. Андрей тоже подошел к окну - видимо,
он что-то почувствовал, потому что взгляд его стал сосредоточенным и
жестким:
- Ты чего-то ждешь?
- Нет,- покачала она головой.- Просто люблю иногда в окно смотреть...
Андрей недоверчиво хмыкнул, потом увидел вдруг, как дрогнуло что-то в ее
глазах. Быстро развернувшись по направлению ее взгляда, он посмотрел в окно
- Катя явно следила за пятачком у "Океана", где прогуливался неторопливо
вдоль магазина пожилой человек в плаще с поднятым, словно от холода,
воротником... Вообще-то, до Обнорского "доходило" все очень быстро - он
повернул голову к Катиному лицу, потом снова глянул на старика у "Океана".
- Катя... Е-мое... Это что - он?! Дедушка-киллер? Что ты молчишь? Это он?
Катерина ничего не ответила. Она лишь красноречиво вздохнула и прислонилась
к стенке - так, что ее правая кисть оказалась чуть ниже уровня
подоконника... Андрей ничего странного в ее позе не увидел - он казался
растерянным и несколько разозленным. Серегин закурил сигарету, стоя у окна
и глядя, не мигая, уже только на пятачок у магазина:
- Ну, Катерина Дмитриевна, вы и даете... Проверку решили все-таки
устроить... Ты хоть понимаешь, как мы рискуем?
Катя молчала, и Обнорский чуть повысил голос:
- Не поверила мне, значит... А теперь что - убедилась? Человек пришел на
встречу - а я точно знаю, что пытавшийся застрелить Антибиотика старичок
задержан... Может быть, ты думаешь, что его отпустили? С учетом возраста?
Блин, ну надо же... Ее предупреждают, что дед ее сдал, а она все равно
тащится в район встречи...
- Человек, пытавшийся стрелять в Антибиотика, никого не сдавал,- негромко
сказала Катя.
Серегин опешил:
- Не сдавал? Ничего не понимаю... А ты откуда знаешь?
Катерина ничего не ответила. "Маяк тревоги" - поднятый воротник плаща
Кораблева - она заметила сразу и теперь со щемящим чувством жалости
смотрела, как мотается от одного угла магазина к другому худощавая фигура
старика. Значит, Обнорский сказал правду - Кораблева действительно,
взяли... Но прав оказался и Вадим, утверждавший в своем посмертном письме,
что Василий Михайлович не способен на предательство...
Кораблев неспешно прогуливался вдоль магазина, ежась на холодном осеннем
ветру. Часы у Василия Михайловича отобрали, поэтому счет времени он вел про
себя - от левого угла магазина до рекламной тумбы было двадцать шагов, то
есть, если прохаживаться неторопливо, треть минуты. От перекрестка Сенная -
Садовая до правого угла магазина укладывалось тридцать пять шагов или
полминуты... Старик вел про себя счет времени, потому что помнил: с Катей
они договорились строго: один ждет другого на месте не больше десяти минут
- по истечении этого отрезка времени ожидающий должен будет немедленно
уходить, расценивая невыход человека на контакт как провал... Лишь бы
Катерина не забыла все их договоренности и условные сигналы - нет, все
будет хорошо, она девочка умная, должна понимать, что на кону стоит...
Медленно расхаживая по "пятачку" перед магазином, Василий Михайлович
спокойно разглядывал прохожих, проезжавшие машины, дома... Постоянно
натыкаясь глазами на знакомые лица оперативников, Кораблев с усмешкой
подумал, что "держат" его плотно, об уходе от наблюдения не стоит даже
фантазировать - он и дернуться не успеет, к нему разом человек пятнадцать
подскочит... Да, Никита Кудасов предусмотрел все, чтобы исключить
возможность побега или похищения своего "подопечного". Но... Он вряд ли мог
предположить, что Кораблева попытаются ликвидировать, потому что не знал ни
о ночном визите плешивого в изолятор на Захарьевской, ни о том, что
Антибиотику еще накануне стало известно место и время проведения операции...
И если Никита был крайне заинтересован в том, чтобы взять заказчицу, то
Виктор Палыч хотел, естественно, совсем другого - он понимал, что тот, кто
организовал на него покушение, скорее всего знает очень много... Сам
Антибиотик не переставал ломать голову над тем, кто же все-таки мог
рискнуть и попытаться убрать его? Врагов у Антибиотика было много,
недоброжелателей и завистников - еще больше... Личная "контрразведка", как
проклятая, отрабатывала и проверяла различные версии - но результаты
проверок пока не радовали. Хуже всего было то, что и сам Череп,
чувствовалось, пребывал в некоторой растерянности и не мог нащупать хотя бы
интуитивно какую-нибудь ниточку - а такого за бывшим офицером КГБ раньше не
водилось, Антибиотик всегда помнил его спокойным, уверенным и не
сомневающимся в положительном результате отработок...
Когда выяснилось, что Кораблева запугать не удалось (а выяснилось это,
когда старик не стал обращаться с утра к адвокату Бельсону), Виктор Палыч
пошушукался с Черепом и одобрил его предложения. А предлагал "начальник
контрразведки" очень простую вещь - учитывая то, что место и время операции
известно, надо посадить в удобное место хорошего стрелка, задача которого
предельно проста: снять заказчика (или заказчицу) до того, как его (или ее)
задержат "руоповцы". То есть Череп руководствовался простым и очень старым
правилом - если не можешь перехватить у противника источник информации, его
нужно по крайней мере "закрыть"... Снайпер ни в коем случае не должен был
"работать" по сотрудникам милиции - только по человеку, который должен
прийти на встречу, и по самому Кораблеву. Старика надо было убрать в любом
случае, даже если встреча срывалась: этим Антибиотик решал сразу несколько
задач - во-первых, резко повышал свой авторитет среди "братвы", а особенно
среди глуповатой, мало чего понимающей в серьезных делах молодежи,
во-вторых, старик сам мог знать что-то лишнее, мог и мусоров на еще одну
контрольную встречу вывести - а вдруг бы про нее Виктор Палыч узнать не
успел?..
Нет, рисковать Антибиотику не хотелось, и поэтому снайпер, засевший на
чердаке дома номер 65 по каналу Грибоедова, получил от Черепа следующие
инструкции: идентифицировать по описанию старика, "держать" его в течение
пятнадцати минут постоянно, устранять любого, кто попытается вступить с ним
в контакт (в "рабочий" контакт, а не случайный), убрать самого старика и
после этого немедленно уходить. В случае, если до 16.15 никто с Кораблевым
на связь не выйдет - следует просто "гасить" старика и уходить, оставив
оружие на чердаке.
Василий Михайлович, естественно, на этом инструктаже не присутствовал, но
мыслил примерно так же, как и Череп - а чему было тут удивляться, они почти
одинаковую школу прошли, вот и думали похоже...
Кораблев ходил вдоль магазина, считая минуты и почти физически ощущая, что
его держат в прицеле - он только не мог определить направления...
Разглядывая дома вокруг площади и пытаясь представить себя на месте
стрелка, Василий Михайлович насчитал минимум девять качественных "гнезд",
откуда можно было бы без проблем "отработать" цель... Старик почувствовал,
как заколотилось сердце в груди, сдавленной бронежилетом, как вспотели
вдруг ладони в карманах плаща. Зря говорят, что с годами люди меньше боятся
смерти, а совсем уж ерунда, что ее не боятся те, кому часто самим
доводилось убивать. Смерти боятся все, кроме идиотов...
Ощутив свой страх, поняв, что инстинктивно он начинает петлять, а не ходить
по прямой, Кораблев рассердился сам на себя, закусил губу и высоко поднял
голову - если уж суждено умереть, то хотя бы не загнанной в угол, ошалевшей
от ужаса крысой... Он несколько раз глубоко вздохнул, усмехнулся чему-то и
снова начал ходить по треугольнику внутри "пятачка" считая шаги и секунды -
в конце концов, может быть, предчувствия и обманут его, может быть, все еще
и обойдется...
Вадим Резаков, наблюдавший неотрывно за стариком через витрину магазина,
хмыкнул и негромко сказал стоявшему рядом Кудасову:
- Ишь ты... Прямо как каппелевский офицер вышагивает...
- Почему именно каппелевский? - удивился Никита Никитич.
- Не знаю,- смутившись, пожал плечами Вадим.- Просто я кино какое-то
смотрел - там офицеры Каппеля в психическую атаку шли с такими же вот
выражениями на лицах, как у нашего Мазая...
Кудасов ничего не ответил, глянул на часы. После четырех минуло уже десять
минут, а ничего интересного не произошло - к старику никто не подошел,
радиостанции молчали...
- Ждем еще десять минут, а потом сворачиваемся,- тихо сказал начальник
пятнадцатого отдела Резакову.
Вадим кивнул:
- Я тоже думаю, что уже никто не придет - обычно на такие встречи не
опаздывают...
Между тем Никита Никитич с удивлением увидел, что лицо Кораблева как-то
вдруг изменилось неуловимо - просветлело, что ли... Василий Михайлович
вроде как даже улыбнулся чему-то, остановился на несколько секунд, словно
размышляя над чем-то, а потом снова начал измерять шагами "пятачок".
Кудасов нахмурился - старик вроде бы вел себя безупречно, но что-то не
нравилось Никите в его походке, прав был Вадим, слишком уж она
торжественная какая-то...
А Василий Михайлович действительно радовался - радовался потому, что
досчитал до десяти минут (и еще контрольную минуту отсчитал на всякий
случай), а Катерина так и не появилась, и шума никакого не возникло вокруг.
Значит заметила она поднятый воротник плаща, значит он, Кораблев, сделал
все-таки то, что обязан был сделать - прикрыл женщину, предупредил ее об
опасности... Правда, Катерина может проколоться где-нибудь еще, но это уже
не от него, не от Кораблева зависит... Ничего, Бог даст - выкрутится девка,
она с головой дружит, недаром Вадим не только любил ее, но и считался с
ней, уважал ее мнение... Кораблев снова остановился на мгновение, облизал
пересохшие губы - он ничего не мог поделать с ощущением, что его "держат"
сразу несколько человек - это было, как наваждение, как психоз.
"Все уже... Надо уходить... Может, и выскочу... Если быстро к магазину
рвануть - могу успеть... Расскажу Никите про плешивого... Неужели они на
самом деле решатся? Вот так - среди бела дня? Хотя какой там день,
смеркается уже... Нет, бежать к магазину не буду - от судьбы все равно не
уйдешь, они не здесь, так в изоляторе меня достанут, никакой Никита не
поможет... А, может, все это мне только кажется? Ладно, спокойно,
спокойно... Главное, что Катерина ушла... Все, надо и мне уходить, не могу
больше... Сейчас до тумбы, а потом - сразу в магазин, скажу, что сердце
сдавливает..."
Кораблев четко, по-строевому, развернулся на правом углу магазина спиной к
каналу Грибоедова и зашагал к рекламной тумбе... Непонятно, как он сумел
почувствовать бесшумный выстрел, но он его почувствовал - потому что не
дойдя до тумбы всего двух шагов, старик вдруг резко обернулся и принял в
лицо пулю, которую" снайпер послал ему в затылок...
Кораблев споткнулся, запрокинул голову, глядя угасающими глазами в хмурое
небо, и повалился спиной на тумбу - он умер мгновенно, потому что пуля
ударила его точно над правой бровью...
Какая-то бабка с авоськами, увидев упавшего человека, испуганно дернулась в
сторону:
- И пьют, и пьют, Господи, глотки луженые, и все мало им... А ведь пожилой
вроде бы человек...
Василий Михайлович уже не услышал этих слов...
Когда старик упал, Резаков, ближе всех стоявший к выходу в магазине,
немедленно выскочил и быстро подошел к Василию Михайловичу, неподвижно
лежавшему на правом боку. Вадим взял его за руку и перевернул на спину -
увидев пулевое отверстие над бровью, опер сразу все понял, инстинктивно
пригнулся и, разворачиваясь, выхватил пистолет из наплечки:
- Бляди! Ну, бляди какие!!
К Резакову быстрыми шагами подошел Кудасов:
- Что?!
- Снайпер, похоже... Дед готов... Бляди какие!!
- Направление, Вадим, направление? Откуда стреляли?! С Грибоедова?
- Вроде, оттуда... Он оглянулся перед выстрелом, почему он оглянулся?!
- Спокойно, Вадик, спокойно, вызывай "скорую"...
Никита Никитич достал из внутреннего кармана радиостанцию и глухо сказал:
- Пятьсот пятидесятый - всем. Работаем по третьему варианту, повторяю:
работаем по третьему варианту...
"Третий вариант" означал немедленное задержание всех мало-мальски
подозрительных лиц, а также перекрытие ближайших улиц силами ГАИ, досмотр и
проверка уходящих из района площади автомобилей... Молчавший до этого
мгновения эфир немедленно взорвался голосами.
- Пятьсот пятьдесят пятый - пятьсот пятидесятому!..
- Пятьсот пятьдесят пятый на связи!
- Пятьсот пятьдесят пятый, подтягивайся к дому шестьдесят пять по каналу
Грибоедова, работай по проверке массива!
- Понял!
- Пятьсот пятидесятый - пятьсот пятьдесят девятому!
- Пятьсот пятьдесят девятый - пятьсот пятидесятый на связи!
- Пятьсот пятидесятый, ранее заметил движение в окне четвертого этажа дома
номер два по Московскому!
- Понял тебя, пятьсот пятьдесят девятый, возьми пятьдесят второго и
пятьдесят третьего, работайте по жилмассиву!
- Пятьсот пятидесятый - пятьсот пятьдесят пятому...
- Пятьсот пятидесятый на связи!
- От дома шестьдесят пять по каналу Грибоедова на скорости отошла зеленая
"шестерка" с двумя пассажирами, госномер "32-21 ЛЕЕ"...
- Ростов, Ростов, ответь пятьсот пятидесятому!
- Ростов на связи!
- Включай план "Перехват" - зеленая "шестерка", госномер "32-21 ЛЕЕ".
- Вас понял.
- Пятьсот пятидесятый - пятьсот пятьдесят седьмому!
- На связи!
- Задержали женщину лет тридцати трех, брюнетка, двигалась от метро с
коляской, пыталась скрыться, в детской коляске обнаружены немаркированные
консервные банки...
Сенная забурлила - в этом районе продавали и покупали валюту с рук, можно
было разжиться наркотой и оружием, здесь же предлагали и девочек по
недорогой цене - а потому к облавам граждане, постоянно тусующиеся вокруг
станции метро "Площадь мира", относились сдержанно, философски и деловито -
то есть сбрасывали на землю все лишнее при первом шухере, не поднимая
ненужного крика и визга. Вот и на этот раз никакой особой паники не
возникло - только из ларька, где "серьезные пацаны" порнухой торговали,
вывалился какой-то пьяненький мальчишечка и истошно заорал, ощущая себя,
видимо, чуть ли не пионером-героем:
- Облава! Шухер, братва!
Взрослые валютчики дали пацаненку по лбу и закинули его обратно в ларек,
извиняясь за крики перед неизвестно откуда возникшими людьми в камуфляже и
черных масках.
От центральной станции "скорой помощи" на канале Грибоедова до пятачка у
"Океана" было всего метров пятьдесят, так что "скорая" к телу Кораблева
подъехала быстро, но работы для бригады не оказалось - врач после
непродолжительного осмотра тела Василия Михайловича констатировал смерть.
Никита Никитич по-прежнему стоял на "пятачке" с радиостанцией в руке и
координировал действия своих людей.
- Пятьсот пятидесятый - пятьсот пятьдесят пятому!
- Пятьсот пятидесятый на связи!
- На чердаке дома шестьдесят пять по каналу Грибоедова обнаружена СВД с
оптикой.
- Понял, понял... Пятьсот пятьдесят седьмой - пятьсот пятидесятому!
- Пятьсот пятьдесят седьмой на связи!
- Пятьсот пятьдесят седьмой, возьми "следака" и быстро на осмотр чердака
дома шестьдесят пять по Грибоедова.
- Понял!
- Ростов, Ростов,- ответь пятьсот пятидесятому!
- Ростов на связи.
- Что там с нашей зеленой "шестерочкой"?
- "Перехват" ввели, дополнительной информации пока не поступало.
- Ростов - предупреди посты, что в машине могут находиться вооруженные
бандиты, пытающиеся уйти от места преступления!
- Понял!
А в зеленой "шестерке" действительно пытался уйти снайпер Черепа - некий
Леша Севрюков по кличке Хрящ. Он бы и ушел, если бы не водила, Миша-Кабан,
который от страха, пока Хряща ждал, две дорожки кокаина себе наладил - и
поэтому, вместо того, чтобы отъехать от дома на Грибоедова тихо и спокойно,
сразу погнал, как сумасшедший. Машина с канала Грибоедова по Гороховой
выскочила было на Садовую - но там ее попыталась остановить сотрудница ГАИ
младший лейтенант Петешукова. Кабан на взмах полосатого жезла отреагировал
своеобразно - дернув рулем, он сбил женщину, крутанулся и выехал обратно на
Гороховую. Сидевший рядом с ним Хрящ от дурости напарника вошел в полный
ступор и только когда "шестерка" уже неслась по Гороховой смог закричать:
- Ты что творишь, пес, мудила ебаный!! Тормози, придурок, бросать "банку"
надо!
Но Кабан уже не мог ничего воспринимать адекватно - он еще больше надавил
на педаль газа, глядя остановившимися глазами перед собой... Далеко уйти
они, естественно, не смогли - на углу Мойки и Гороховой путь "шестерке"
перегородил милицейский "газик", в который и впилилась на полной скорости
машина с киллерами. Хрящ погиб сразу, а Кабан, успевший в последний момент
отвернуть руль от себя, вывалился из "шестерки" и побежал назад, не
чувствуя боли в переломанных ребрах... Он почти успел добежать до
подворотни, но сзади послышались два выстрела - Кабан присел и выхватил
из-за пояса ТТ, так и не поняв, что выстрелы-то были предупредительными, в
воздух... Воспользоваться своим пистолетом водитель "шестерки" не успел -
его просто расстреляли "гэзэшники", в чей "газик" он врезался...
Подойдя к еще дергавшемуся телу, старший группы захвата досадливо крякнул:
- Надо было, блин, по ногам бить! Живым бы взяли!
- Ничего,- ответил "гэзэшник" помладше, нервно облизывая губы.- Будут
знать, твари, как на ментов руку поднимать...
Тем временем в бывшей "коммуналке" на четвертом этаже дома номер два по
Московскому проспекту также происходили весьма любопытные события...
Когда старик в плаще с поднятым воротником, вышагивавший перед магазином
"Океан", дернулся и повалился вдруг на рекламную тумбу - Обнорский в первый
момент даже не понял, что случилось. И лишь когда из магазина выскочил
Вадик Резаков, принявшийся переворачивать безжизненное тело старика, когда
к нему следом подбежал Никита Кудасов, быстро доставший затем из кармана
радиостанцию - вот тогда до Андрея дошло, что человека в плаще убили,
причем, скорее всего, снял его снайпер с достаточной дистанции. Почему-то
первая мысль, которая мелькнула по этому поводу у Серегина в голове, была
следующей: старика убрала Катя за то, что он ее сдал...
Андрей резко повернулся к Катерине - она в горестном изумлении продолжала
смотреть на кутерьму, поднявшуюся на "пятачке" у "Океана". Либо она была
просто гениальной актрисой, либо, действительно,- то, что произошло со
стариком, было для нее полной неожиданностью. Обнорский тем не менее
схватил ее за руку и дернул на себя:
- Ты?! Это ты сделала?!
Катя с неожиданной силой уперлась ему в грудь и вырвалась:
- Пусти!.. Ты что?! Как я могла это сделать? Я же рядом с тобой все время
была.
Серегин уже понимал, что ошибся, но на всякий случай попробовал "пробить"
ее до конца:
- Все равно! Ты могла нанять кого-то, чтобы его убрали!
Катерина тряскими пальцами выудила из пачки, лежавшей на подоконнике,
сигарету, лихорадочно закурила:
- Когда? Когда я могла нанять кого-то? Подумай - я ведь узнала про то, что
старика взяли от тебя, а потом все время была у тебя на глазах!
Андрей упрямо качнул головой:
- Ты могла узнать об этом и раньше! И на глазах у меня ты была не все время
- в "Европе" я выходил в коридор, ждал, пока ты переоденешься... Ты вполне
могла успеть позвонить кому-нибудь...
- Андрей,- Катя делала одну затяжку за другой.- Скажи, а зачем мне все это
нужно было делать? Мне-то зачем этого старика убивать? Объясни мотив!
- Мотив? - Обнорский саркастически усмехнулся.- Мотив-то как раз очень
простой - он тебя выдал, тебе нужно было закрыть ему рот навсегда.
- Ты ошибаешься,- тихо сказала Катерина.- Он меня не выдал. Он подал сигнал
опасности... С самого начала... Я и не верила, что он сможет предать - не
таким он человеком был. Я его не знала совсем... Зато другой очень хороший
человек знал его очень близко... Когда ты сказал, что он меня выдал - я
поверить не могла. Мне нужно было убедиться... Когда я увидела сигнал - все
на свои места встало... Я даже начала прикидывать, как бы ему хорошего
адвоката нанять...
- Понятно,- Серегин нахмурился оттого, что, на самом деле, ему ничего не
было понятно - слишком много еще недоговоренного оставалось между ним и
Катей... Андрей вдруг, словно вспомнив что-то, обернулся к окну:-
Бляха-муха! Они же сейчас жилмассивы отрабатывать начнут!
К подворотне дома быстро подбегала группа крепких мужчин, в одном из
которых Обнорский по прихрамывающей походке узнал Витю Савельева. Серегин
отскочил от окна, быстро огляделся - а Катерина, наоборот, прижалась к
подоконнику и сказала совершенную глупость:
- Надо уходить!
- Дура! - рявкнул Обнорский.- Господи, ну какая же ты дура! Куда уходить -
они уже во дворе... Нас могли в окно заметить... Я-то - мудак, мог бы
сообразить! Так, сейчас, сейчас...
Взгляд его упал на тахту и лежащий на ней свернутый плед. Серегин кивнул
какой-то своей мысли и быстро стащил с себя свитер, одновременно скидывая
кроссовки:
- Быстро! Раздевайся - ложись под плед! Начнут ломиться - отбрешемся
как-нибудь... Я ксиву покажу... Главное, чтобы тебя не опознали... Живо,
живо!
Он уже расстегивал на себе рубашку, когда, переведя взгляд, увидел, что
Катя держит в руке пистолет, ствол которого ходил ходуном:
- Ты чего? Откуда "пушка"? Ой, дура! Ну, дура! Совсем спятила?
Катерина замотала головой:
- Я... если ты меня сдашь - я успею... Я в тюрьму больше не хочу... Терять
мне нечего, Палыч там меня достанет...
- Что за бред?! - чуть не в полный голос заорал Андрей,- Ты, дура, ясно
тебе или нет? Живо ложись в койку, а "ствол" мне отдай!..
- Нет...
- Да и черт с тобой - ложись со "стволом", только живее! Бля, ну надо же -
какая дура!
Увидев, что Катерина полезла на тахту полностью одетой, Обнорский, успевший
уже раздеться до пояса, не выдержал и заматерился:
- Совсем ебанулась?! Ты что? Раздевайся живо! Скажем, что трахались здесь,
ясно тебе? Ну, уродка, ну, блин...
Катя замерла, и в этот момент в дверь начали звонить. Андрей чертыхнулся,
быстро выпрыгнул из штанов, содрал с себя носки и трусы - уже совсем не
стесняясь Катерины, и обмотал вокруг бедер рубашку... Катя, чуть помедлив,
последовала его примеру - в одно движение сняла с себя свитер с блузкой и
лифчиком, расстегнула юбку и стащила ее вместе с трусиками и колготками -
на одно мгновение Обнорский увидел ее полностью голой и, несмотря на
нервную, прямо скажем, обстановочку, вдруг ощутил, что его словно горячей
волной окатило... Катя швырнула ком одежды за изголовье тахты, подхватила
пистолет и укрылась пледом... А в дверь между тем уже начали колотить и,
видимо, не только руками:
- Открывайте, милиция! Открывайте, мы знаем, что вы в квартире!!
Обнорский глубоко вдохнул и выдохнул, вынул быстро на всякий случай из
куртки газетное удостоверение и засунул его в карман обмотанной вокруг
бедер рубашки... Перед тем как открыть гулявшую под ударами дверь, он
перекрестился - и, видимо, это помогло, потому что первым в квартиру влетел
Витя Савельев с пистолетом в руке... Обнорский не был с Витей в каких-то
особенно приятельских отношениях, но они друг друга знали и, более того -
Витя очень уважал журналиста Серегина за его материалы. Поэтому Савельев,
конечно же, сразу узнал Обнорского, даже несмотря на его более чем странный
внешний вид и отсутствие света в прихожей:
- Андрей?! Ты что здесь?!..
Обнорский отступил на шаг, загораживая своим телом вход в комнату - а в
квартиру с лестницы уже заходили еще двое каких-то смутно знакомых Андрею
оперов... Серегин "надел" налицо идиотско-растерянное выражение и ответил,
моргая глазами:
- Я? Я здесь, извини, трахаюсь... А ты - чего? Ты что - следишь за мной,
что ли? Чего стряслось-то, Витя? Что за шухер?
- Да у нас тут... мероприятие одно...- помявшись, выдавил из себя Савельев,
не зная, как поступить в деликатной ситуации.
- Мероприятие? Какое? - быстро переспросил Обнорский, поправляя сползавшую
с бедер рубашку.
- Да так,- Витя неопределенно покрутил левой рукой и посмотрел на
оперативников, выходивших их кухни - они отрицательно покачали головой.
- Ребята, на лестнице меня подождите.
Оставшись с Обнорским в прихожей наедине, Савельев помялся, но потом все же
сказал:
- Старик, ты извини, но... Дай-ка я все-таки комнату гляну - для
спокойствия душевного...
Возразить Андрей ему не успел - да и бессмысленно было возражать в такой
ситуации... Витя отодвинул его от входа и шагнул в полутемную комнату.
Открывшаяся ему картина не могла не радовать глаз - на тахте лежала
полуукрытая пледом голая брюнетка - насколько Савельев успел заметить -
очень красивая, глазастая и с крепкими, волнующей формы грудями.
- В чем дело? - капризно сказала женщина, подтягивая плед к самому
подбородку.- Что вам надо? Андрюша, ты где? Что здесь происходит? Кто это?!
- Не волнуйся, лапенок,- откликнулся Обнорский, протискиваясь в комнату
мимо замершего у входа Савельева. Это свои, это... Это мои друзья...
- Друзья?! - голос брюнетки зазвенел, приближаясь к истерическим ноткам.-
Какие друзья?! Ты что, решил групповуху тут устроить?!
- Да не волнуйся ты! - огрызнулся Серегин, умоляюще глянув на Витю - тот
бегло осмотрел комнату, ничего подозрительного в ней не обнаружил и шагнул
обратно в прихожую, буркнув женщине виновато:
- Извините, девушка...
Андрей выскочил за ним следом:
- А что случилось-то? На тебе лица нет...
- Так,- махнул рукой Савельев и скривился.- Ерунда всякая... Потом шефу
позвонишь - он тебе сам все расскажет, если сочтет возможным... Ладно,
извини за то, что кайф тебе обломал.
- Да брось ты,- улыбнулся Обнорский,- Я же понимаю - бывает... Только,
старик,- Андрей понизил голос до доверительного шепота.- Я очень тебя
прошу, чтобы все это - между нами, ладно? Телка эта,- Серегин мотнул
головой в сторону комнаты,- она, ведь, не совсем моя жена, точнее - совсем
не моя жена, понимаешь?.. Мне лишние разговоры ни к чему, ты уж пойми
как-то...
- Век воли не видать! - поклялся Савельев, пряча улыбку.- Падлой буду!
Ничего не видел, ничего не слышал.
- Спасибо, с меня сто грамм и пончик... Ну, бывай...
Витя, матерясь в душе, вышел на лестничную клетку - там уже опера стучали и
звонили в другие двери...
Обнорский на негнущихся ногах вернулся в комнату, постоял немного, а потом
обессилено сел на тахту, рядом с замершей под пледом Катериной:
- Кажись, пронесло...
На него вдруг навалилась чудовищная усталость, по телу побежал нервный
озноб... Катя дотронулась рукой до его плеча, почувствовала дрожь (да ее и
саму поколачивало, честно-то говоря) и вдруг, видимо, до конца не осознавая
сама, что делает, потянула Андрея на себя, откидывая плед:
- Иди сюда... Холодно...
Обнорский, не глядя на нее, лег под плед, ощутив прикосновение к горячему
бедру. Он вздрогнул, повернулся к Катерине - и только в этот момент до него
дошло, что она по-прежнему сжимает в правой руке пистолет.
- О, Господи,- сказал Андрей и осторожно забрал у нее оружие. Катя не
сопротивлялась. Серегин поставил пистолет на предохранитель и, не глядя,
тихонько положил его на пол... Потом он обнял Катерину и прижался к ней
всем телом...
Они отдавались друг другу молча, без слов - да и что они могли бы высказать
словами? Любые фразы, наверное, прозвучали бы фальшиво. Они очень мало
знали друг друга, но интуитивно чувствовали, что один другому не враг...
Оба пережили очень тяжелый день, во время которого каждый не раз почти
доходил до нервного срыва. Конечно, между ними не возникло никакой любви с
первого взгляда - да о какой любви в таких раскладах, вообще, могла идти
речь? Просто оба очень устали от взаимного недоверия, а, как известно,
физическая интимная близость как раз очень способствует возникновению и
укреплению доверия... Они ласкали друг друга словно звери, закреплявшие
таким образом договор о союзе и ненападении. А еще - оба инстинктивно
почувствовали, как измотаны одиночеством, измотаны до такой степени, что
терпеть его дольше уже не было сил...
Когда все кончилось - они долго лежали неподвижно в какой-то прострации,
боясь пошевелиться... Наконец, Андрей осторожно перевернулся на левый бок и
начал ощупью нашаривать на полу рубашку, чтобы достать из нее сигареты.
- Закури и для меня,- тихонько попросила Катя.
Обнорский молча кивнул и зажал губами сразу две сигареты, поднеся к ним
огонь зажигалки...
Спалив свою сигарету до середины (пепел они стряхивали прямо в пачку,
сигареты оказались последними) - Андрей вдруг спросил:
- Слушай, Катя... Я одного понять не могу. Зачем ты в "Европе"
остановилась? Ты что, не знала, что там Палыч часто бывает?
- Знала,- прошелестел ответ,- Знала, конечно... Поэтому и остановилась... Я
думала, что если у старика сорвется - тогда я сама...
- Понятно,- кивнул Обнорский,- Что-то в этом роде я и предполагал.
Он загасил окурок в пачке, вздохнул и спросил:
- Надеюсь, ты эти глупости уже из головы выкинула?
Катерина ничего не ответила, Серегин подождал немного, а потом сказал
твердо:
- Пойми ты - так его не взять... Тебе охрана даже подойти не позволит,
пропадешь ни за что...
Катя сверкнула в темноте белками глаз:
- Пойми и ты - я, пока с ним не рассчитаюсь, жить не смогу... Так что...
Другого-то выхода нет...
- Другой выход всегда есть,- возразил ей Андрей,- Всегда... Просто иногда
его увидеть очень сложно... Но сложно - это не невозможно... Я тоже хочу с
Палычем поквитаться... И при этом я не уверен, что смерть для него -
адекватное воздаяние. Нет, с ним надо как-то по-другому... Твоя ошибка в
чем была - ты по стандарту пошла, попыталась ударить туда, где он ждал
удара... Он же все время о покушениях на свою жизнь беспокоится, он готов к
этому. Нет... Его надо как-то нестандартно ковырнуть, что-то необычное надо
выдумать, что-то неожиданное сочинить...
- А что тут сочинишь? - вдохнула горько Катерина.- Ты думаешь, я не
пыталась?
- Пыталась, конечно,- согласился с ней Серегин.- Но на горячую голову, на
нервном напряге... А, знаешь, как итальянцы говорят? Месть - это такое
блюдо, которое подают холодным... Только когда голова спокойная и ясная,
она может что-нибудь этакое сочинить. Понимаешь?
- Понимаю,- она снова то ли вздохнула, то ли всхлипнула,- Но я больше не
могу, у меня уже сил нет.
- Это ничего,- приобнял ее Андрей.- Я с тобой своими поделюсь... Вместе -
обязательно что-нибудь родим.
- Что?
- Не знаю пока... У меня маловато информации, но я чувствую - все
получится... Только нам с тобой очень о многом поговорить придется... Чем
больше я буду знать - тем больше шансов на успех... Мне нужен максимум
информации о Палыче, о его делах, о тебе. Тогда я смогу правильно прикинуть
расчет сил и средств, тогда мы обязательно что-нибудь сочиним... Веришь?
- Верю? - переспросила Катя и после недолгой паузы ответила: - Может
быть... По крайней мере я хочу в это верить.
- Ну, и замечательно,- Обнорский снова потянулся было к ней, но Катерина
остановила его движением руки:
- Подожди... Подожди, Андрей... Я хочу, чтобы ты еще раз подумал - тебе-то
зачем лезть во все эти дела?..
- Я уже тебе объяснял...
- Да... Но... Я боюсь за тебя. Ты хороший парень... А я... У меня три
мужика было - за всю жизнь... И все трое - погибли, их убили... Я боюсь,
что на мне какой-то рок.
Она говорила абсолютно серьезно, и на Обнорского вдруг повеяло жутью,
ворохнулось в груди недоброе предчувствие - вспомнился вдобавок странный
сон, привидевшийся ему, когда он задремал в машине у "Гранд-отеля"... В том
сне его погибшие друзья не хотели пускать Андрея к Рахиль Даллет... Серегин
почувствовал внезапный безотчетный страх, но, мгновение спустя, он тряхнул
волосами и улыбнулся, по-волчьи оскалив зубы:
- Ерунда это все... Горя бояться - счастья не видать, а от судьбы все равно
никуда не уйдешь, роковая ты наша. Нужно просто научиться прошлые ошибки
учитывать - и свои, и чужие... И боятся ничего не надо - и никого... Боятся
только одного можно и нужно - чтобы самому в скотину не превратиться. Не
переживай, Катя, справимся мы со всем. По одиночке не смогли - значит
вместе сможем! Знаешь, как говорят - ум хорошо, а... полтора лучше...
Она сердито фыркнула, но Андрей тут же успокаивающе погладил ее по спине:
- Тихо, тихо... это я свой ум за половинку посчитал, а ты что подумала?
От него веяло спокойной и решительной силой, и Катя устало положила голову
ему на грудь:
- Так что ты предлагаешь? Что ты собираешься делать?
- Что делать? Сейчас нам надо просто отдохнуть, выспаться как следует, а то
уже мозги закипают... Потом встанем, поедим - еще поспим... Потом начнем
разговаривать... Я буду спрашивать, ты - отвечать... Потом - наоборот...
Главное сейчас не торопиться, чтобы глупостей не наделать. Думать будем - и
обязательно что-нибудь придумаем. У меня, вообще-то, башка хорошо работает,
даром что по ней били много... Спи и ничего не бойся... Я шкурой чувствую -
все нормально будет, что-нибудь да сочинится...
Андрей говорил все глуше и глуше - чудовищная, неимоверная усталость брала
свое, и он даже сам не заметил, как уснул, пробормотав напоследок что-то
совсем непонятное:
- Ман джадда - ваджада... [Кто искал - тот нашел (арабск.)]
Катерина еще долго смотрела на него с очень странным выражением на лице...
Она смотрела на спящего Обнорского, и в ее глазах боль сплеталась с
благодарностью... Она еще не поверила ему до конца, но Андрей дал ей самое
главное - надежду... Кто знает, может быть, этот странный журналист
действительно сможет что-нибудь, как он выражается - сочинить?.. Катя
легким прикосновением убрала со лба Серегина спутавшуюся прядь черных волос
и тихо шепнула:
- Спи... Сочинитель...
А потом сон пришел и к ней - и впервые за очень много месяцев Катерина
спала глубоко и спокойно, не просыпаясь от измучивших ее кошмаров, не
вскидываясь от малейшего шороха...
ноябрь-декабрь 1993 года
Заканчивался 1993 год, и все, кто так или иначе были причастны к странной
истории, связанной с несостоявшимся покушением на Антибиотика, провожали
его по-разному...
Виктор Палыч после гибели Кораблева на Сенной показывался на людях редко,
среди "братанов" прошел даже слух, что он, якобы, завел себе двойника...
Антибиотик стал каждую неделю заезжать в церковь и даже пожертвовал немалые
деньги на строительство часовни в деревушке неподалеку от Новгорода
Великого. В разговорах со своим окружением Виктор Палыч часто заводил речь
о душе и Боге и всюду таскал с собой Библию. Кстати - на назначенную им
стипендию трое мальчишек-сирот из интерната для особо одаренных детей
уехали учиться в Оксфорд... "Обмяк наш дедушка",- пошли смешки среди
городской "братвы", однако вскоре эти смешки затихли - после того, как
Виктор Палыч твердой рукой поставил точку в судьбе одного молодого пацана,
уличенного в крысятничестве [Крысятничать - утаивать, скрывать (жарг.)].
Говорили, что во время вынесения этому парню приговора Антибиотик как раз
постоянно поглаживал свою Библию...
Полковник Ващанов вернулся из Финляндии 15 ноября, однако войти в курс дел
в РУОПе по-настоящему не успел - Виктор Палыч узнал от надежного источника
в прокуратуре, что в отношении Геннадия Петровича может быть возбуждено
уголовное дело, и настоятельно рекомендовал своему "крестнику" уволиться из
органов... Ващанов рекомендациям внял и написал рапорт на увольнение - с
тоской душевной и сердечной болью. Дело в отношении него возбуждать не
стали, правда, пришлось Геннадию Петровичу пережить несколько очень
неприятных бесед в Большом Доме - только не на родном третьем этаже, а на
четвертом, "комитетовском"...
Виктор Палыч постарался утешить Ващанова, как мог.
- Не переживай, Генокок Петрович,- ласково улыбаясь, говорил старик бывшему
первому заму начальника РУОПа,- Не довелось генералом стать, президентом
будешь!
Насчет президентства, кстати, Антибиотик не шутил - в рекордно короткие
сроки в Питере родилось новое охранное предприятие, которое сразу получило
солидную клиентуру - что было, в общем-то, неудивительно, поскольку
президентом этой фирмы, получившей ностальгическое название "ОРБ-сервис",
стал кавалер ордена "За личное мужество" полковник милиции в отставке
Геннадий Петрович Ващанов...
В дачном поселке Кавголово весь ноябрь жителей пугал по ночам жуткий,
выматывающий душу собачий вой. Прекратился он лишь в начале декабря, когда
новые хозяева дома, в котором некогда жил одинокий старик Кораблев, нашли у
калитки огромного мертвого пса - худого, со свалявшейся шерстью и куском
оборванной цепи на ошейнике... Адом Василия Михайловича, проданный с
торгов, достался, кстати, убеленному сединами отставному
майору-пограничнику. Говорили, что такое завещание старик Кораблев оставил
- после его смерти дом продать, а вырученные деньги передать в
школу-интернат для особо одаренных детей-сирот...
Молодая богатая израильтянка Рахиль Даллет 16 ноября заказала себе билет
бизнес-класса на рейс авиакомпании "SАS" до Стокгольма, 17 ноября она
выехала из "Гранд-отеля" в аэропорт, оставив щедрые чаевые - и персонал
гостиницы сразу же забыл о ней, поскольку никаких скандальных историй с
именем этой клиентки связано не было...
"Видные бизнесмены" Ильдар и Муха продолжали томиться в "Крестах", впрочем,
их адвокаты заверяли своих клиентов, что "перспективы есть" и что
"справедливость все равно восторжествует"...
Питерская пресса всю третью неделю ноября писала о "сложнейшей операции",
проведенной РУОПом на Сенной площади, в результате которой была
ликвидирована целая бригада киллеров, рискнувшая вступить в открытое
противостояние с милицией... Об этих киллерах не писал только ленивый, и
поэтому в журналистских кругах очень удивлялись тому обстоятельству, что
известный криминальный обозреватель Серегин не выдал на эту тему ни одной
статьи. Поговаривали, правда, что он начал работать, в основном, на Запад
(за очень большие деньги), а на одной тусовке в Доме журналиста кто-то
рассказывал, что Обнорский, вообще, чуть ли не каждую неделю летает в
Швецию и Финляндию - видели его, мол, в аэропорту "Пулково-2"
неоднократно...
Что же касается той операции РУОПа на Сенной, то за нее некоторым
сотрудникам были даже вынесены благодарности.
Кудасова, правда, 14 ноября вызывал к себе на ковер исполнявший обязанности
начальника РУОПа полковник Лейкин, который сдержанно пожурил начальника
15-го отдела за то, что Кораблева не удалось уберечь... Даниил Серафимович
даже высказал предположение, что в отделе Никиты Никитича завелся некий
"крот", сливший информацию о проведении операции мафиозным структурам.
Никите Никитичу было рекомендовано получше присмотреться к своим ребятам.
Надо сказать, что полковник переживал за дело совершенно искренне и даже не
подозревал, что сведения о месте и времени "уличной" с Кораблевым попали к
Антибиотику, в сущности, именно от него, от Лейкина... Дело в том, что 12
ноября Даниил Серафимович решал один серьезный вопрос с весьма
высокопоставленным работником Горпрокуратуры. "Решение вопроса" вылилось в
обед, а за обедом Лейкин не удержался и похвастался прокурору, мол,
"интересная реализация намечается". Слово за слово... Кто ж мог знать, что
вечером этот прокурор будет ужинать с видным бизнесменом Говоровым...
Трупы погибших на Гороховой киллеров удалось идентифицировать - ими
оказались некие Севрюков Алексей Петрович (кличка "Хрящ") и Кабанов Михаил
Владимирович (кличка "Кабан"), оба по оперативной информации принадлежали к
"тамбовской" преступной группировке, работавшей на Антибиотика... Однако
эта оперативная информация не давала достаточных оснований для привязки
самого Говорова к убийству Кораблева на Сенной. Правда, в ходе обыска на
квартире покойного Кабана были обнаружены золотые часы, которые, как
выяснилось, принадлежали ранее убитому в октябре в Архангельске
коммерческому директору рыбоконсервного комбината Холмогорову... В
Архангельск поехал в командировку Витя Савельев, который по возвращении
рассказал Кудасову очень много интересного: опер сумел установить, что
незадолго до убийства Холмогорова в Архангельске, в бывшем пансионате
"Лукоморье", проходил "сходняк" авторитетов, на котором присутствовал
Антибиотик вместе с Валерой-Бабуином - лидером "тамбовцев". Через несколько
дней после возвращения в Питер Савельеву снова пришлось срочно вылететь в
Архангельск...
В середине декабря 15-й отдел торжественно отметил свадьбу Вадика Резакова
и Лиды Поспеловой. Молодым желали счастья и успехов в карьере, заключали
даже пари: у кого она будет удачнее складываться - у мужа-опера или
жены-следачки? Вадим приглашал на свою свадьбу и Обнорского, но тот
почему-то не пришел...
Вечером 30 декабря Никита Кудасов сидел на своем рабочем месте и в который
уже раз вчитывался в некоторые отрывки из досье Сергея Челищева - в свете
вскрывшихся новых обстоятельств информация, заложенная в этих абзацах,
выглядела совершенно по-другому. Размышления Никиты, положившего подбородок
на два поставленных друг на друга кулака, прервало дребезжание зеленого
телефона. Кудасов встрепенулся, поднял голову, заметно посеребрившуюся за
последний месяц, и снял трубку:
- Слушаю вас!
- Привет, старик,- отозвалась мембрана голосом Обнорского,- Как поживаешь?
- Это ты? - обрадовался Никита.- Я-то нормально поживаю, а вот ты куда
запропал?
Они действительно не виделись очень давно - с того самого неприятного
разговора в кабинете Кудасова накануне "уличной" на Сенной. Никита даже сам
пытался несколько раз звонить Серегину, но никак не мог его поймать - в
редакции все время отвечали, что он вышел, а в квартире Андрея никто не
брал трубку до глубокой ночи... В конце концов Кудасов решил, что Обнорский
просто избегает контактов с ним - наверное, разозлился крепко,- и в чем-то
Никита его понимал... Факты, ведь, как складывались: он, Кудасов, спас
Антибиотика от пули, потом старика-киллера под пулю подвел, а заказчика или
заказчицу покушения на Палыча взять так и не удалось... Вины Никиты в том
не было, но Кудасов все равно переживал случившееся очень тяжело и за все
упрекал самого себя - так уж он был устроен...
- Да никуда я не пропал,- ответил Серегин бодрым голосом,- Просто работы
много навалилось, ну, и поездить пришлось, помотаться... Слушай, я улетаю
завтра на пару недель - давай сегодня, если не возражаешь, посидим немного,
за уходящий год по бокальчику шваркнем? Как ты?
- Я - за,- сразу согласился Никита,- А где, когда?
- Давай, где обычно - часиков в девять, нормально?
- Договорились,- Кудасов положил трубку, взглянул на часы и начал
неторопливо складывать разложенные на столе документы...
Они встретились в маленьком кафе на Суворовском проспекте, пожали друг
другу руки, заказали бутылку красного вина и нехитрую еду - все было, как в
старые добрые времена, будто и не случалось меж ними никакой размолвки...
Однако тема об Антибиотике, словно по обоюдному соглашению, в разговоре не
поднималась. Это, кстати, сразу почему-то насторожило Никиту - вернее,
удивило его, Кудасов ведь хорошо представлял себе "упертость" Серегина и не
верил, что журналист просто "остыл". Да и чертики как-то уж очень резво
скакали в черных глазах Андрея - настолько резво, что Никита ощутил даже
какую-то подсознательную тревогу...
- А куда ты улетаешь-то, если не секрет? - спросил Кудасов Обнорского после
небольшой паузы, в ходе которой оба утоляли первый голод.
- В Швецию,- ответил Андрей с набитым ртом.
- В Швецию? - удивился Никита.- Чего это ты, под самый Новый год-то?
Семейный же праздник - его надо с близкими встречать...
- Да, понимаешь,- Обнорский почему-то на мгновение отвел глаза.- У нас там
монтаж фильма заканчивается - "Русская мафия". Я шведским коллегам в этом
проекте помогал... А сейчас - сроки уже поджимают, не до праздников. И
потом - это же ты у нас человек семейный и морально устойчивый, а я
холостой, дважды разведенный. Может, подыщу себе в Стокгольме какую-нибудь
шведскую снегурочку.
Андрей засмеялся, не зная, что ударил Никиту по больному месту - Кудасов
уже две недели, как ушел из семьи и жил у брата, его развод с Татьяной был
назначен на середину января...
- Слушай, старик,- сказал Серегин, подливая себе и Никите вина в бокалы.-
Я, кстати, именно в связи с нашим фильмом хотел с тобой кое по каким
нюансам проконсультироваться, чтобы перед западными зрителями не
лажануться...
Они начали оговаривать эти "нюансы", увлеклись, заспорили, как обычно, а
потом Андрей вдруг заметил, что Никита внимательно смотрит на работавший за
стойкой бара телевизор. Обнорский удивился - Кудасов редко отвлекался во
время деловых разговоров, обычно он полностью концентрировался на
собеседнике и обсуждаемой теме и лишь "боковым" зрением по въевшейся
намертво оперской привычке "держал" окружающее пространство. Серегин
прищурился: по телевизору показывали какую-то праздничную великосветскую
тусовку, в ходе которой корреспонденту давал интервью известный банкир Лев
Кленовский. Финансист щурил жуликоватые глаза и бодро предрекал "расцвет
демократического искусства" в наступающем девяносто четвертом году.
Обнорский усмехнулся и перевел взгляд на Никиту:
- Складно звонит... А что - он тоже ваш клиент? Что ты так на него?
Кудасов неопределенно пожал плечами, и Андрей снова повернулся к телевизору
- присмотревшись, он заметил, что рядом с Кленовским смирно стояла,
придерживая его за локоть, известная и очень красивая актриса. Серегин
фыркнул:
- Смотри, Никита, смотри - какое трогательное единение искусства и
капитала! Знаешь, кто это рядом с ним? Это же актриса известная - Дарья...
как ее, Господи... Ну, она еще в "Бедой стае" играла!
Никита кивнул, не замечая, как сгибается в его пальцах металлическая
вилка... Кадр на экране сменился. Кудасов посмотрел на Обнорского пустыми
глазами и ровным голосом сказал:
- Да, актриса... Хорошая, говорят, актриса была...
Андрей хотел было добавить что-то еще язвительное, но, глянув в лицо
Никите, почему-то передумал - они действительно научились хорошо
чувствовать друг друга.
Кудасов и Обнорский поговорили еще минут пятнадцать, а потом Андрей разлил
остатки вина по бокалам:
- Ладно, старик, мне еще вещи собрать к отлету нужно... Я вот что хотел
тебе сказать, Никита... Насчет той темы с Антибиотиком... Ты на меня не
сердись - я тогда, у тебя в кабинете, наверное, погорячился малость... Ты
действительно не мог иначе поступить - иначе это был бы уже не ты... Не
переживай и не бери в голову. А Виктор Палыч - он все равно не вечен... Он
столько уже зла на этой земле сотворил, что, сдается мне, очень скоро это
зло его же самого и задавит...
Кудасов насторожился - снова ему как-то не очень понравилось выражение глаз
Обнорского... Нахмурившись, Никита быстро спросил:
- У тебя что - есть какая-то информация?
- Нет,- беззаботно улыбнулся Андрей,- Откуда... Это про тебя городская
"братва" говорит, что, мол, Никитка-Директор все видит, все знает...
Обнорский поднял свой бокал и, прищурившись, посмотрел сквозь него на яркий
светильник над баром:
- Давай-ка выпьем, старик, за удачу - она нам с тобой очень понадобится в
следующем году...
Никита взял свой фужер, глянул на Серегина и снова почувствовал какую-то
смутную тревогу - может быть, из-за того, что электрический свет,
причудливо преломляясь в вине, бросал на лицо и шею журналиста жутковатые
кровавые блики...
Однако в мистику Кудасов не верил, поэтому даже немного устыдился внутренне
своих ощущений: "Нервы, видать, расшалились. Релаксироваться надо чаще..."
- За удачу! - сказал Никита, чокаясь с Андреем.
- За удачу! - кивнул Обнорский. Они секунду помедлили, а потом разом выпили
до дна...
Книга вторая
Автор выражает огромную благодарность Петру Ашотовичу Пирумову,
замечательному врачу и Человеку.
Июнь 1994 года
Подполковник медицинской службы Александр Евгеньевич Лукашов давно уже
научился по какому-то внутреннему наитию безошибочно угадывать: будут во
время его дежурства "внеплановые поступления" или нет - и чутье практически
никогда не подводило хирурга, прошедшего Афган и парочку не менее веселых
"точек" бывшего Советского Союза... Перед большой и нервной работой у
Лукашова почему-то всегда слегка зудело левое запястье - словно на перемену
погоды...
При заступлении на дежурство по клинике ВПХ [Клиника Военно-полевой
хирургии Военно-медицинской академии] Александр Евгеньевич поинтересовался
у ответственного дежурного полковника Вараксина - сколько поступлений дали
в Центральную [Центральная диспетчерская "скорой помощи", куда каждый день
все клиники города сообщают, сколько больных по "скорой" они в состоянии
принять]? Вараксин благодушно улыбнулся:
- У нас и так все под завязку, так что от Центральной подарков быть не
должно... Может, и проскочим по-тихому, а, Александр Евгеньевич?
Лукашов помассировал левую кисть и с сомнением покачал головой. Разнарядка
разнарядкой, а если "тяжелого" доставят прямо к подъезду, минуя Центральную
- его все равно придется брать, это любой врач знает...
И тем не менее, день прошел спокойно - относительно, конечно... Работы в
клинике, специализирующейся на боевой травме или на том, что может ее
имитировать - хватает всегда. Подполковнику порой казалось, что Питер
окончательно превратился в воюющий город - клиенты с "огнестрелами"
[Огнестрельные ранения] поступали в клинику с удручающей регулярностью и
оптом, и в розницу... И это помимо жертв автокатастроф и несчастных случаев
- пожаров, падений с большой высоты... Да еще "суицидники-неудачники"
[Люди, пытавшиеся совершить самоубийство, но не сумевшие реализовать свои
намерения до конца]... А такие клиенты ведь задерживались в клинике ВПХ не
на день-два.
Как бы много работы не было - Лукашов всегда старался раскидать ее так,
чтобы успеть вечером посмотреть в ординаторской по телевизору новости.
Просмотр новостей под чаек с бутербродами был для Александра Евгеньевича
своеобразным ритуалом - подполковник любил, расслабленно развалившись в
кресле, послушать, что расскажет по НТВ Танечка Миткова, потом переключал
телевизор на "пятый" канал и внимал городским новостям от программы
"Информ-TV". Самое любопытное заключалось в том, что в обычные дни, дома,
Лукашов вообще не смотрел новости, а на дежурстве торопился к "ящику" точно
так же, как домохозяйки, страшащиеся пропустить начало очередной серии
очередной мыльной оперы...
Выпуск "Информ-ТУ" подходил к концу. Ведущая доверительно округлила глаза и
сказала проникновенно:
- С каждым днем близится торжественное открытие Игр Доброй Воли, которые,
несомненно, станут настоящим праздником для всех любителей спорта и в
Петербурге, и далеко за его пределами. Однако, видимо, не всех устраивает
то, что Игры пройдут именно в нашем городе. Некоторые круги нагнетают
обстановку и распространяют слухи о том, что ситуация с преступностью в
Петербурге может помешать достойному проведению спортивного форума. Мы
попросили прокомментировать эти слухи начальника ГУВД генерала Локтионова...
В кадре появился насупленный милицейский генерал, который, глядя перед
собой в одну точку, начал выталкивать из себя казенные фразы, делая между
предложениями длинные паузы:
- Я бы не стал преувеличивать проблему с преступностью на сегодняшний
день... Нами предприняты все меры, чтобы Игры Доброй Воли прошли без
малейших инцидентов... Мы, так сказать, начали готовиться заранее и
предприняли ряд усилий, направленных на выдавливание преступников из
города... Это не могло не сказаться на оперативной обстановке - она
существенно изменилась в лучшую сторону... В этой связи удивляет позиция
американского консульства, которое распространило доклад, в котором, в
частности, Петербург прямо называется опасным для иностранцев городом... Я
с таким утверждением категорически не согласен... Наш город абсолютно не
опасен для западных туристов - за исключением тех, которые сами ищут себе
приключений... А панику вокруг преступности и организованной - в том числе,
раздувают те, кто хотят любой факт сделать жареным - это касается и ряда
журналистов, в том числе и наших, питерских... Я пока не хочу называть
имена этих сочинителей, но подчеркиваю - журналисты должны чувствовать свою
ответственность перед городом, страной, читателями - а не увлекаться
"клубничкой"... Повторяю - организованная преступность в Петербурге,
конечно, есть, но она на сегодняшний день просто не в состоянии помешать
нормальному проведению Игр Доброй Воли... Правоохранительные органы
полностью контролируют обстановку и добились существенного снижения
количества тяжких преступлений в нашем городе...
Генерал говорил что-то еще - все так же насуплено и весомо, но Александр
Евгеньевич уже его не слушал - противно стало. Кто-то, может быть, и
поверит в "изменения к лучшему" оперативной обстановки, но Лукашов-то
работал в клинике Военно-полевой хирургии, а не в богадельне. И по личным
наблюдениям хирурга - криминальная обстановка была очень и очень далека от
нормальной...
Александр Евгеньевич хмыкнул и повернулся к двум курсантам-третьекурсникам,
которых курировал и которые специально пришли на его дежурство
попрактиковаться:
- Ну, что пригорюнились, орлы? Мало ли, что генерал сказал - у нас работы
меньше не будет, я вам это гарантирую...
Курсанты вежливо промолчали, а Лукашов продолжил:
- И вообще - если хотите стать толковыми врачами, то должны уметь сами себе
работу находить, даже если свежих поступлений нет... Вот, помню, лет пять
назад у нас один немец учился, еще из ГДР. Так тот пришел один раз,
покрутился, покрутился - взял да и побрил одного реанимационного... Нашим
такое даже в голову не приходило... Тогда, правда, все немного по-другому
было, и клиенты не такие беспокойные поступали... Про ЧП на прошлой неделе
слышали?
"Курсачи" дружно кивнули - вся Академия несколько дней обсуждала
неслыханный дотоле случай - в ВПХ привезли раненного в какой-то разборке
бандита, реанимационная бригада всю ночь его вытягивала с того света,
вытянула еле-еле... А через несколько дней, утречком, часов в восемь, как
раз когда пересменка шла, к центральному входу клиники подъехала "Волга",
из которой вышел неприятный человек в белом халате... "Доктор" дошел, никем
не остановленный, до палаты, осмотрел внимательно прооперированного, вынул
из халата пистолет, два раза выстрелил бедолаге в голову и ушел...
- Так вот,- веско сказал Александр Евгеньевич,- Люди к нам попадают разные,
поэтому без дела по отделениям не шарахаться, права не качать, излишнее
любопытство не проявлять...
Лукашов посмотрел на молодых медсестер у стола, о чем-то оживленно
шептавшихся, и добавил:
- Генерал Ерюхин официально заявил: "Пусть от киллеров клиентов защищают
те, кому это положено, а мы персонал важнее..." Понятно? Мы за жизнь
больного только на операционном столе боремся, а грудь под пули подставлять
- необязательно. И в разговоры доверительные с раненными не лезьте - только
по специальности... А кто и почему их на тот свет отправить хотел - пусть
милиция выясняет... Мне тут Пинкертоны не нужны, мне больше Пироговы
требуются. Ясно?
- Ясно,- закивали курсанты.
- Ну, а раз ясно - по коням и в бой. Слушайте задачу...
Через несколько минут Лукашов с курсантами вместе ушел на обход, а
вернулись они в ординаторскую лишь около двух часов ночи.
- Ну что, орлы...- хотел было начать предварительный "разбор полетов"
подполковник, но закончить фразу ему помешал вбежавший в ординаторскую
санитар:
- Александр Евгеньевич, там милиция какого-то "черного" привезла, плохой
совсем, вроде, доходит уже...
- Ну вот,- вздохнул Лукашов, быстро вставая.- А вы боялись...
Человек, доставленный в приемный покой, и впрямь, был очень плох - волосы и
лицо в запекающейся крови, открытый рот щерился обломками зубов, обрывки
футболки почти не скрывали множественных кровоподтеков на теле... Александр
Евгеньевич сразу отметил входное пулевое отверстие на левой стороне груди и
стал очень серьезным.
- Вы его привезли? - обратился Лукашов к двум мрачным мужикам в штатском.
Тот, который был постарше, кивнул, ссутулив широченные плечи, и провел
пятерней по жесткому ежику седеющих волос:
- Да... Мы из РУОПа... Вам должны были звонить...
- Раз должны - значит позвонят,- пожал плечами Лукашов.- Давайте пока карту
на него заполним.
Раненный, и впрямь, был похож на южанина, поэтому, когда старший "руоповец"
сказал, что его фамилия Иванов, Лукашов удивился - впрочем, виду не показал
и начал отдавать деловитые распоряжения курсантам и санитару:
- Так, давайте его быстро на каталку и срезайте одежду осторожно... Ух,
ты... Неплохо парня обработали...
- Он будет жить, доктор? - подвинулся к подполковнику "руоповец" помладше -
худощавый, с копной черных кучерявых волос на голове.
Лукашов, занятый предварительным осмотром, вопрос проигнорировал. Александр
Евгеньевич пальцами открыл веки "Иванову" и, убедившись в том, что зрачки
разные, пробормотал себе под нос:
- Внутричерепная гематома...
Лукашов выпрямился и сказал курсантам:
- Так, ребятки, давайте-ка его быстренько в рентгенкабинет... Значит,
делаем рентген грудной клетки - посмотрим, спаялись у него легкие или нет,
потом рентген черепа, рентген левой голени и потом лапороцентез... Все ясно?
Курсанты толкнули каталку с неподвижным телом "Иванова" к выходу из
приемного покоя, а Лукашов, не обращая внимания на "руоповцев",
порывавшихся у него что-то спросить, подошел к аппарату внутренней
телефонной связи и набрал номер ответственного дежурного:
- Алло, Василий Викторович, Лукашов докладывает... У нас клиент поступил,
тяжелый, РУОП привез... Ах, звонили уже? Интересно... Предварительный
диагноз; проникающее сквозное пулевое ранение левой половины грудной клетки
в третьем-четвертом межреберье, ушиб головного мозга, закрытый перелом
левой голени, ожоги второй-третъей степени - два-три процента,
травматический шок, множественные ушибы. Это на первый взгляд... Состояние
крайне тяжелое, вы подойдете?.. Не знаю, какой-то Иванов... А кто звонил,
если не секрет?.. Ах, даже так!.. Понятно...
Услышав от полковника Вараксина, что раненным, которого еще только
втаскивали в приемный покой, уже интересовался начальник Академии генерал
Шевченко, Лукашов несколько помрачнел... Стало быть, "Иванов" этот - из
"блатных". Генерал-то ведь, скорее всего, тоже не по своей инициативе
интересовался - видимо, и ему позвонили... А значит - будут дергать, и если
этот парень помрет, то вони будет много...
Александр Евгеньевич положил трубку и повернулся к "руоповцам". Кучерявый
шагнул к хирургу и спросил снова:
- Он выживет, доктор?
Лукашов неопределенно пожал плечами:
- Вы все сами слышали - состояние крайне тяжелое, какой-либо прогноз сейчас
сделать сложно... Я не Господь Бог и даже не Ванга-прорицательница...
У старшего "руоповца" дернулась левая щека, он сглотнул с усилием и спросил
тихо:
- Но хоть какая-то надежда есть?
Александр Евгеньевич вздохнул:
- Надежда всегда есть... Он что, из ваших?
Широкоплечий быстро взглянул на кучерявого и кивнул:
- Да, из наших... Он должен выжить, доктор, понимаете - должен...
Лукашов махнул рукой:
- Я все понимаю... Мы сделаем, что сможем... Мужики, вы бы шли домой...
Водки выпейте... Помолитесь, если верите...
Кучерявый качнул головой:
- Мы тут подождем... Скажите, мы помочь чем-то можем?
- Можете,- кивнул хирург.- Если дергать нас не будете... Ну, и, хотелось
бы, чтобы этого хлопца добивать в операционную не пришли... А то у нас тут,
знаете ли, прецедент уже был...
- Не придут,- угрюмо сказал широкоплечий.- Работайте спокойно... Только,
доктор, я очень вас прошу - когда что-то прояснится, вы пошлите кого-нибудь
к нам... А мы тут посидим, подождем... Ладно?
- Договорились... Только это еще не скоро будет.
- Ничего, мы подождем, сколько нужно...
- Как знаете...- Лукашов кивнул руоповцам, ободряюще улыбнулся, а потом
повернулся и быстрыми шагами вышел из приемного покоя.
"И если ты смотришь в бездну, знай, что и бездна пристально смотрит в
глубину твоей души..."
Фридрих Ницше
Практически каждый рабочий день начинался для Аркадия Сергеевича Назарова
одинаково - если его не дергали с утра в Управление на Литейный, то он
добирался на своем, уже порядком одряхлевшем "Жигуленке" четвертой модели
до Морского порта. Дело в том, что старший оперуполномоченный майор Назаров
был сотрудником так называемого Водного отдела УФСК по Петербургу и
области, а Морской порт, соответственно, являлся объектом оперативного
обслуживания Аркадия Сергеевича [УФСК - Управление федеральной службы
контрразведки, когда-то называвшейся Комитетом государственной
безопасности, позже переименованным в Министерство безопасности России, а
еще позже получившая новое имя: Федеральная служба безопасности. Из-за
постоянных переименований в первой половине девяностых годов сотрудники
"конторы" мрачно шутили друг с другом по утрам: "Телевизор не смотрел
вчера? Нас там снова не переименовали в какую-нибудь "абэвэгэдэйку"?.. Нет?
Странно... Неужто забыли?"]. А раз так, то само собой разумелось, что
основное свое рабочее время майор Назаров и должен был проводить на
"объекте".
Кабинет Аркадия Сергеевича находился в хорошо известном каждому работнику
порта доме номер пять по Межевому каналу - там же, где располагалась Служба
безопасности порта. Собственно говоря, у Назарова было несколько кабинетов
в порту - для разных встреч и разговоров, однако "базовый офис", как он сам
полушутя его называл, числился именно по Межевому, 5.
Приезжая с утра в порт, Аркадий Сергеевич, как правило, никогда не шел
сразу к себе в кабинет, а с полчасика прогуливался по территории, покуривая
и настраиваясь на предстоящий рабочий день.
К своему объекту оперативного обслуживания Назаров относился двойственно -
он и любил, и ненавидел порт одновременно.
Если бы Аркадия Сергеевича попросили охарактеризовать порт как человека, он
бы сказал, что этот человек бесконечно интересен и бесконечно порочен, а
еще - к нему лучше никогда не поворачиваться спиной... А вообще-то, сам
Назаров не стал бы ассоциировать порт с человеком - масштаб не тот. Аркадию
Сергеевичу объект обслуживания представлялся скорее этаким государством в
государстве - государством, отгороженным от рядового питерского обывателя
плотной, хотя и невидимой подчас стеной... И было в этом "государстве" все,
что положено - своя власть, свои законы и понятия, своя мораль, своя знать
и свои смерды, своя экономика ("черная" и "белая"), своя внутренняя и
внешняя политика, а также силы для претворения обеих в жизнь... Даже воздух
в порту был особенным, совсем не таким, как, скажем, в центре Петербурга
или где-нибудь на Охте. Букет портовых запахов менялся каждый день, но две
составляющие постоянно оставались неизменными - на Гутуевском острове
всегда пахло морем и деньгами. Большими деньгами... Так было всегда.
Человек, попавший в это "государство" со стороны, либо переделывался портом
"под себя" и становился его частичкой, либо безжалостно пережевывался и
выплевывался - и хорошо, если живым, потому что случались и другие исходы,
которые констатировались замотанными дежурными следователями и сонными
медиками как "несчастные случаи"...
Интересная закономерность: в годы великих потрясений и невзгод - и при
царях-батюшках, и при генсеках, и при президентах - запах больших денег в
порту резко усиливался... Не стали исключением и лихие девяностые годы...
Как-то раз, во время одной из своих утренних меланхолических прогулок,
представился Аркадию Сергеевичу порт не "окном в Европу", а страшной
"черной дырой", через которую высасывались на Запад, в чистую и сытую
Европу, богатства России-Матушки, верившей с одинаковым сонным энтузиазмом
и царям, и вождям всех времен и народов, и инженерам перестройки, а также
добрым заокеанским друзьям. А самого себя Назаров увидел в роли некоего
смотрителя при этой дыре - кем-то вроде "ооновского наблюдателя" в зоне
межнационального конфликта - вроде, и полномочия какие-то есть, и уважение
аборигенов, и даже их страх, а реально вмешиваться в процесс все равно
нельзя и заткнуть "дыру" невозможно...
Невозможно не из-за того, что сам Аркадий Сергеевич был плохим
оперативником и не владел в достаточной мере обстановкой в порту - нет,
совсем не из-за этого... Просто в последние годы Назаров все хуже понимал
глобальную стратегическую задачу "конторы"... Его ведь как учили в свое
время - каждый офицер всего лишь винтик или небольшой блок огромной машины,
и задача этого блока-винтика заключается в том, чтобы выполнять необходимый
и достаточный объем работ, способствующий в конечном итоге нормальному
функционированию всей машины в целом... А что сейчас? Машина постоянно
разбирается и переделывается теми, кто в ней ничего не понимает, вместо
бензина в бак льют солярку или вообще ничего не льют, водители постоянно
меняются, и никто толком не может сказать, куда, собственно говоря, надо
ехать... При этом еще прохожие-пешеходы выскакивают на проезжую часть
дружными толпами исключительно с целью поплевать на тарантас, который
когда-то был мощной машиной, а то и пнуть ногой его под шумок...
Веселые настали времена, а потому Назаров все ассоциации, наводящие на
мысли о "черной дыре" в порту, старался держать при себе - в Управлении его
могли просто "не понять". Вернее, понять-то, может быть, и поняли, но сразу
бы поинтересовались: "Черная дыра - это понятно, а где конкретика, мил
человек?" А вот с конкретикой у Аркадия Сергеевича дела обстояли, мягко
говоря, не очень... Да и могло ли быть по-другому, если как-то так
интересно получалось в последние годы, что крупные партии стратегического
сырья, например, уходили из России хоть и за бесценок, но легально - со
всеми положенными крутыми печатями и подписями больших государственных
людей... И что толку в том, что какой-то майор Назаров полагает: мол,
некоторые разрешения на ввоз и вывоз идут вразрез с государственными
интересами России? Кто такой Назаров и кто те, у кого есть право подписи
таких бумаг? Как говорится - почувствуйте разницу... А почувствовав, сядьте
на задницу ровно и не гундите про коррупцию, не мешайте людям работать...
Какая еще коррупция? И вообще, что это такое? Коррупция в нынешней России -
миф, обсасываемый журналюгами, потому что юридического понятия такого не
существует... Нет закона, а значит и коррупции нет... Есть, правда,
какой-то невнятный Указ аж самого Президента, декларирующий борьбу с этой
самой коррупцией, но при этом само понятие-то, сам предмет борьбы - никак
не определен... Так что - призрак это, миф, фантом, мираж. По-простому, по
неофициальному - блевотина неконкретная... И как, скажите на милость,
бороться с коррупцией в порту, который из госучреждения уже превратился в
коммерческую организацию? Не знаете? Вот и майор Назаров не знал, хотя
дураком отродясь не был... Да и - в конце-то концов - что, ему, Назарову,
больше всех надо? Когда-то, может, оно так и было, а сейчас, когда до
двадцатилетней выслуги, дающей право на пенсию, осталось уже меньше года -
надо точно не больше всех.
Все чаще и чаще майор задумывался о том, что будет делать после
увольнения... Служить дальше у Аркадия Сергеевича никакого желания не
осталось (и не только из-за того, что положительных перемен в карьере не
намечалось),- а поэтому нужно было начинать потихоньку подыскивать себе
место, куда можно прийти после увольнения... Ведь только на пенсию-то, хоть
и "комитетовскую" - нынче и одному не прожить, а за Назаровым еще были жена
и дочь-школьница. Оно конечно, "комитетовские" семьи, в основном,
неприхотливые, но опять же - смотря какие... Да и любил Аркадий Сергеевич
жену и дочку... Дочь он воспитал правильно, она никогда ничего не просила,
не жаловалась - но проскальзывали иногда в ее рассказах о школе грустные
нотки, когда речь заходила о том, в чем некоторые одноклассники и
одноклассницы "за знаниями" приходят, какие они плееры слушают и в какие
игры играют на домашних компьютерах...
От этих рассказов у Назарова ныло сердце - и не от зависти к папашкам
дочкиных одноклассников, а от обиды, от явной несправедливости,
торжествовавшей в последнее время в его стране. Почему все вдруг
перевернулось, как в дурном сне? Отпрыски бывших фарцовщиков и вороватых
чиновников чувствуют себя наследными принцами и принцессами, а дети
служивых (вроде Аркадия Сергеевича), честно отдавших лучшие годы жизни
государству, довольствуются положением Золушек - с той существенной
поправкой, что им и доброй феи не дождаться... Оно понятно, такие, как он,
Назаров, служили прогнившему и несправедливому коммунистическому строю, так
что можно, вроде бы, посчитать все происходящее сейчас справедливым
воздаянием... "Грехи отцов да падут на детей их..."
Но - один существенный нюанс не давал Аркадию Сергеевичу покоя. Воздаяние -
оно, ведь, должно быть справедливым и пропорциональным, если оно, конечно.
Божье... Но тогда почему же процветают и отлично себя чувствуют все бывшие
крупные партийные функционеры - у них-то явно грехов побольше, чем у него,
Назарова? А бизнесмены эти, фарцовщики бывшие, которые теперь заявляют,
что, дескать, занимаясь до девяносто первого года спекуляциями и
воровством, они на самом деле "работали предтечами здорового рынка"?
"Буревестники капитализма", "благородные рыцари свободной торговли"...
Кому-кому, а уж Назарову-то отлично было известно их благородство - чуть
прихватишь раньше "мажора", и он охотно "барабанит" на своих же
коллег-"буревестников", лишь бы его, шкурное, не затронули, лишь бы в
камеру не слили... Интересно, как люди, которые всю жизнь были нечестными,
могут вдруг заняться "честным бизнесом"? Конечно, сейчас они орут - мол,
раньше мы нарушали законы, потому что они были плохими... Дайте нам хорошие
законы, и мы их, дескать, нарушать не будем... Чушь все это... Люди,
сформировавшиеся на постоянных нарушениях Закона, будут нарушать его и
дальше, для них не важно - плох Закон или хорош, для них важно то, что они
получат в результате нарушения... И если ставка достаточно высока,
переступят через самый-самый супер-капиталистическо-демократический
Закон... Не верил Назаров в "честный российский бизнес", потому что считал,
что на плохом фундаменте хороший дом построить нельзя...
Но и в государство майор тоже больше не верил... Да, допустим, прошлый
строй был гадким, аморальным, диктаторским и тоталитарным, преступным и
вообще антинародным. Замечательно! Хорошо, что вовремя разобрались и
повернули наконец-то к Добру, Справедливости и Демократии. Ура! Но почему
же тогда новые лидеры ведут себя как-то странно - и это мягко говоря?
Почему они стремительно богатеют - получают дачи, квартиры, машины,
надевают умопомрачительной цены костюмы - и все это на фоне какого-то
дикого, обвального обнищания народа, того самого, ради которого они
работают?
Временные трудности? Но почему бы их не разделить вместе с народом? Нет, в
самом деле - почему? Хороший командир поест только после того, как будут
накормлены его солдаты - потому что он за них отвечает... А нынешние "отцы
народа" торопились нажраться раньше "детей"... Ничего себе "папашки"... И
еще удивляются - чего это, мол, нас не все любят?.. А за что, собственно,
любить, отцы? Таким командирам, которые больше и раньше солдат жрут, в
атаке первая пуля и достается - от своих же...
Майор Назаров никогда не делился этими своими невеселыми мыслями ни с кем
из коллег - он хотел спокойно дослужить до пенсии, а потом уйти в
коммерческую структуру. Да и самому себе Аркадий Сергеевич позволяя
размышлять на эти крамольные темы только во время утренних прогулок по
порту, ставшими для него обязательным ритуалом.
Заканчивался апрель 1994 года. Старший оперуполномоченный Назаров
прогуливался по подведомственной территории, щурился на набиравшем силу
весеннем солнышке и вежливо кивал в ответ почтительно здоровавшимся с ним
людям. Аркадий Сергеевич знал цену этой почтительности и не строил насчет
нее необоснованных иллюзий. Да, его все знали в порту - все, без
преувеличения. Знали и боялись, а потому - уважали... Конечно, сейчас не
тридцать седьмой год, и малость чудаковатый чекист, любящий утренние
прогулки, не законопатит в лагерь одним росчерком пера - но жизнь испортить
может запросто. Шепнет кому-нибудь в Службе безопасности порта: я, дескать,
видел, что во-от этот пидорок себе в машинку что-то из контейнера
перегружал - и начнется веселая жизнь... Хищения в порту - настоящий бич,
не только большие, но и малые... А этому комитетчику поверят, он же
чокнутый, он не "берет" - и это все знают...
Аркадий Сергеевич скрипнул зубами. Не берет... Он действительно ничего
никогда не "брал" и служил честно - не за страх, а за совесть... Так было
до марта 1994 года. А в марте... В марте майор Назаров через свою
комитетовскую совесть перешагнул... Оно, конечно,- жизнь довела и
заставила, но... Плохо было на сердце у старшего оперуполномоченного. Плохо
и муторно...
Аркадий Сергеевич родился в учительской семье - его отец, Сергей
Васильевич, работал после окончания Университета учителем математики в
средней школе на Выборгской стороне. Там же, в школе, работала и мать -
Татьяна Александровна, она преподавала ботанику и зоологию. Собственно
говоря, родители и познакомились в школе, и роман у них завязался именно на
рабочем, так сказать, месте. Сергей Васильевич и Татьяна Александровна свою
работу любили, любили детей, и ученики платили им взаимностью - маленький
Аркаша даже ревновал...
Сергей Васильевич мечтал, что его сын тоже станет математиком - но пойдет
дальше отца, будет не обычным учителем, а научным сотрудником какого-нибудь
крупного института... И, надо сказать, Аркадий оправдывал ожидания своего
отца, который сумел привить сыну любовь к формулам, уравнениям и теоремам.
Аркадий легко стал "математическим вундеркиндом" в школе - получал грамоты
на районных и городских олимпиадах. Ходил в Университет заниматься на Малый
матмех, а потому уже в девятом классе решал задачки не из школьной
программы, а из программы высшей школы. В Университет Аркадий, естественно,
поступил легко...
В студенческое "братство" он вписался сразу - Аркадию нравилось учиться,
нравился новый коллектив. Он умудрялся находить время на все - на занятия в
СНО [Студенческое научное общество], на спорт, на музеи, театры и кино,
куда ребята иногда ходили чуть ли не всей группой. Все было как-то радостно
и светло - и первый стройотряд в Коми АССР, и первые "романы" с надеждами и
разочарованиями.
По своей натуре Аркадий был заводилой, поэтому уже на втором курсе ребята
избрали его комсоргом, хотя - редкий случай - комитет комсомола факультета
ведь выдвигал другую кандидатуру. Но против Аркадия тоже возражать не
стали... На третьем курсе Назаров как-то неожиданно для самого себя вдруг
увлекся историей Древней Руси - с трудом доставал книги Соловьева и
Ключевского, бегал на открытые лекции на истфак... Так и летело время.
Наверное, тот период был самым счастливым в жизни Аркадия...
Беда пришла в семью, когда Назаров-младший заканчивал четвертый курс... Это
случилось в середине мая. Сергей Васильевич вел внеклассные занятия с
десятиклассниками, изъявившими желание поступать в технические ВУЗы. Надо
сказать, что за свое репетиторство Назаров-старший не брал ни копейки - да
он бы даже оскорбился, если кто-нибудь предложил оплатить ему сверхурочную
работу. Сергей Васильевич просто очень любил своих учеников и хотел, чтобы
все они поступили в те институты, которые выбрали...
В тот вечер пожилой учитель возвращался домой довольно поздно. Погода была
хорошая, и Сергей Васильевич, видимо, решил пройтись до дома пешком по
проспекту Карла Маркса... Что произошло у подворотни дома номер 43 -
впоследствии точно установить так и не удалось. Уже после полуночи тело
Назарова-старшего с двумя ножевыми ранениями обнаружил наряд ППС [ППС -
Патрульно-постовая служба]. В мертвых руках Сергей Васильевич крепко сжимал
чей-то модный черный ботинок...
Когда милиционеры начали опрашивать жильцов дома - кто-то неохотно
вспомнил, что слышал вроде бы какие-то женские крики о помощи примерно в то
самое время, когда учитель математики шел из школы домой... Аркадий хорошо
знал своего отца. Сергей Васильевич совсем не умел драться, но он никогда
бы не смог пройти мимо, если женщина умоляла о помощи. Видимо, он вмешался,
за это его и убили в драке... Кроме ножевых ранений, на теле Сергея
Васильевича судебно-медицинская экспертиза зафиксировала множественные
ушибы - похоже, его били ногами, уже смертельно раненного, а он, умирая,
успел схватить одного из негодяев за ногу и сорвать с него ботинок...
Наверное, все было так - точно сказать не мог никто, потому что ни звавшую
на помощь женщину, ни убийц Сергея Васильевича милиция найти так и не
смогла. И не потому, что искала плохо. Искали-то как раз хорошо, но любой
опер-"убойщик" знает: случайные, спонтанные убийства - они или раскрываются
сразу, или зависают унылыми безнадежными "глухарями"...
Аркадий и сам долго ходил вечерами вокруг дома номер 43 по проспекту Карла
Маркса, надеясь непонятно как найти и узнать тех подонков, которые убили
отца - но, как известно, чудеса случаются только в кино.
После похорон Сергея Васильевича, мать Аркадия как-то резко постарела,
совсем разболелась и даже немножко "тронулась" - она то проявляла кипучую
энергию и строчила жалобы на милицию и прокуратуру во все мыслимые и
немыслимые партийные инстанции, то, наоборот, впадала в полную депрессию,
разговаривая с кем-то шепотом с закрытыми глазами. Аркадий однажды
прислушался и понял, что Татьяна Александровна разговаривала с покойным
отцом... Умерла мать тихо и легко - во сне. Назаров как раз заканчивал
тогда дипломную работу...
Аркадий, надо сказать, перенес все свалившиеся на него несчастья стойко, но
не изменить его они не могли. Он как-то разом повзрослел, поугрюмел и уже
не считал, что мир вокруг раскрашен только в яркие праздничные цвета...
Неожиданно для многих, после окончания Университета Аркадий пошел работать
учителем в ту же самую школу, в которой всю жизнь проработали Сергей
Васильевич и Татьяна Александровна.
Аркадий Сергеевич жил один в оставшейся после смерти родителей квартире:
видимо, слишком силен был горестный шок, не позволял он наладить какие-то
более-менее серьезные отношения с девушками - все ограничивалось лишь
редкими и непродолжительными связями. Аркадий Сергеевич, вообще, начал
немного сторониться людей - взрослых людей, а с детьми-то он как раз
общался охотно и на занятиях, и после уроков... А дома Назаров окунался в
доставаемые им всеми правдами и неправдами книги по русской истории. Уходя
в прошлое, Аркадий как-то расслаблялся, мягчал душой. Люди из былинных
времен казались Назарову очень красивыми, мужественными и благородными - в
общем, полной противоположностью тем его согражданам, которые даже не
дернулись помочь Сергею Васильевичу, когда пожилого учителя убивали посреди
Ленинграда какие-то хулиганы... Конечно, Аркадий Сергеевич идеализировал
русскую историю, но это идеализирование помогало ему жить...
Впрочем, любая рана, кроме смертельной, когда-нибудь, да рубцуется, и любое
горе - затихает. "Все проходит",- подметил давным-давно царь Соломон, и в
этом с ним трудно не согласиться.
Вот и Аркадий Сергеевич мало-помалу начал потихоньку "отходить". Да тут еще
и в жизни его серьезные перемены наметились. Назаров в школе еще и года не
проработал - а ему предложили немного "сменить профиль". Во время районной
комсомольской отчетно-выборной конференции Аркадию Сергеевичу намекнули,
что его кандидатура рассматривается как одна из наиболее достойных для
замещения вакантной должности инструктора в Выборгском райкоме комсомола...
На это предложение Аркадий согласился сразу - и не потому, что жаждал
номенклатурных благ, а потому, что ему было просто интересно. А еще Назаров
тогда искренне верил во многие идеалы, верил в грядущий коммунизм и хотел
воспитывать людей, молодежь - помогать ей увидеть путь в прекрасное
будущее, где не будет горя и несправедливости...
Работа в райкоме комсомола по-настоящему увлекла Аркадия. Надо сказать, что
он как-то не особенно сталкивался с тем безудержным комсомольским
"разгуляевом", которое позднее было блестяще описано Юрием Поляковым в его
"Апофигее". Назаров работал не за карьеру, а за идею - работал так, что
времени на личную жизнь практически не оставалось... Хотя, конечно,
некоторые вопросы от комсомольской "практики" начали зарождаться в его душе
- но оформиться окончательно они не успели... Через год его неожиданно
вызвали в райком партии, и второй секретарь райкома товарищ Нефедов после
набора дежурных фраз вдруг сообщил Аркадию, что его рекомендуют на работу в
органы государственной безопасности - на "трудный, ответственный, но
почетный участок работы, необходимый для дальнейшего процветания и
укрепления могущества нашей великой Родины".
Не представившийся Назарову неулыбчивый мужчина средних лет, находившийся в
том же кабинете, кашлянул и негромко добавил, глядя опешившему Аркадию
прямо в глаза:
- Мы о вас все знаем, вы нам подходите. Уверен, что вы сможете оправдать
надежды, которые возлагает на вас партия...
Назаров в ответ только и смог вымолвить:
- Высокое доверие партии оправдаю ударным трудом...
Шел 1975 год. В те времена образ сотрудника органов государственной
безопасности был для непосвященных окутан романтическим ореолом
таинственности... На самом-то деле, в жизни все было далеко не так
романтично, да и не так таинственно... Еще в Москве, куда Аркадия отправили
на учебу, преподаватели честно предупреждали:
- Ребята, выкиньте романтические бредни из головы и настраивайтесь на
монотонную будничную работу. При этом знайте заранее - максимум, до чего
большинство из вас сумеют дослужиться, это старший опер...
Преподаватели не врали - в те времена выше старшего оперуполномоченного уже
начинались номенклатурные должности, занять одну из которых считалось
просто счастьем.
Вернувшегося после учебы в Ленинград лейтенанта Назарова направили в
райотдел КГБ, где он и "приступил к изучению складывающейся в районе
оперативной обстановки". А она была не такой уж простой. Живых шпионов
вроде бы не водилось, но "агонизирующий капитализм" старался воздействовать
всеми имеющимися средствами на советскую молодежь - с целью морального
разложения последней, естественно. Органы госбезопасности были призваны
"решительнейшим образом дать отпор этим поползновениям".
Под оперативное обслуживание лейтенанта Назарова попали несколько
институтов, в том числе и ЛЭТИ [ЛЭТИ - Ленинградский электротехнический
институт им В.И.Ульянова-Ленина] - вот как раз оттуда и пришла в самом
начале карьеры Аркадия Сергеевича интересная анонимка. Бумажка эта
информировала органы госбезопасности, что шесть студентов ЛЭТИ создали
"антисоветскую группу, увлекающуюся западной музыкой". Да и ладно бы они
просто музыку слушали - так нет, эти деятели еще и некий Устав в своем
рок-кружке приняли... А еще они периодически глумились над святыми для всех
настоящих советских людей именами - в подтверждение автор анонимки приводил
услышанный от одного из "рокеров" анекдот.
Петька Василия Ивановича спрашивает: "Василь Иваныч, ты за какую группу -
за "Битлз" или за "Роллинг Стоунз"?". А Василий Иванович ему и отвечает:
"Я, Петька, за ту, в которой Джон Ленин играет..."
Кстати говоря, вся эта антисоветская рок-организация и носила имя Джона
Леннона, известного на Западе наркомана и хиппаря - по крайней мере так
утверждал пожелавший остаться неизвестным автор письма.
"Чушь собачья,- искренне подумал Назаров, прочитав анонимку.- При чем тут
антисоветчина?"
Мнение свое Аркадий Сергеевич доложил непосредственному начальнику - майору
Шаврику. Шаврик с лейтенантом категорически не согласился:
- Ошибаешься, дорогой товарищ, никакая это не чушь, тут все гораздо
серьезнее, чем на первый взгляд кажется... Тут не просто рок-кружок... Ты
еще молодой, неопытный, а я тебе так скажу - вот из таких маленьких
ручейков нигилизма и выливается потом река неуважения к нашему обществу, к
нашему строю, к нашим святыням и идеалам. Заметь - они ведь не просто
музыку слушают, они еще и Устав создали... Ты понимаешь? Устав! Вопрос: для
чего им нужен этот Устав, а? Что в этом Уставе написано? С устава любая
организация тайная начинается, это азбука... И я так думаю, что для этих
хиппарей идолопоклонничество перед Западом - лишь ширма, за которой они
готовят совсем не безобидные акции, направленные на подрыв нашей Советской
власти...
Шаврик так распалился, что Назаров даже и не думал ему возражать - майор аж
побагровел и вспотел... Достав платок и аккуратно промокнув лысину, Шаврик
сказал уже более спокойно:
- Ладно, молодой, слушай сюда... Это дело надо раскрутить на полную... Вот
что - я тебе передам на связь парня толкового, из этого же ЛЭТИ, он на
третьем курсе учится... Можно сказать, золотой фонд нашей агентуры -
общителен, легко в доверие входит, имеет авторитет среди студентов. Член
ДНД [ДНД - добровольная народнвя дружина], кстати... Ты его к этой работе
подключи, чтобы полная информация была... Ишь ты - "рокеры", Устав,
понимаешь, приняли... Сопляки, а туда же: с малых лет крутыми стать
хотят... Мы им станем! Такая интеллигенция нам не нужна...
"Толковый парень", которого Шаврик отдал на связь Назарову, не очень
понравился лейтенанту - но ведь Аркадия Сергеевича учили, что выполнение
поставленной задачи не должно зависеть от эмоций, так что пришлось ему
работать с тем, с кем выпало... Агент и впрямь оказался шустрым - через
месяц у Назарова на руках были уже и копия так называемого Устава группы
"рокеров", и подробный список их связей.
Но самым удивительным было то, что лейтенанту удалось получить неожиданную
даже для него самого оперативную информацию, согласно которой за
рок-кружком студентов ЛЭТИ стоял очень интересный человек: некто Борис
Норочинский, преподаватель из другого института - из "Политеха"... Этот
Норочинский, как оказалось, был хорошо известен коллегам Аркадия из
Управления - известен, как активист НТС [НТС - Народно-Трудовой Союз],
антисоветской организации, базировавшейся в ФРГ... Норочинского "пасли" уже
давно, вот только прихватить на чем-то действительно серьезном пока не
могли - хотя и имелась информация, согласно которой преподаватель
"Политеха" достаточно регулярно получал из Германии деньги от руководства
НТС - на "подпольную работу"... Советский строй гражданин Норочинский
ненавидел, судя по всему, достаточно искренне, но вот начинать активную
подпольную работу явно не торопился - боялся "комитета" и очень не хотел
идти в лагерь за свои убеждения... Но отчитываться за получаемые деньги ему
как-то надо было, вот он и подтолкнул одного своего знакомого студента из
ЛЭТИ к написанию Устава рок-кружка, даже, точнее, не подтолкнул, а так -
слегка намекнул... Но намек попал в цель - и это дало возможность
Норочинскому (по сообщениям агентуры из центрального аппарата НТС)
"отрапортовать" о создании в Ленинграде "конспиративного антитоталитарного
сообщества"... При таких раскладах дело принимало совсем другой оборот, и
вопрос о рок-кружке решался уже не на уровне райотдела КГБ.
- Толково работаешь, далеко пойдешь,- похвалил Аркадия Шаврик.
Назаров все-таки не удержался и спросил майора о дальнейшей судьбе группы.
- А это уже не нам решать,- ответил Шаврик, благодушно улыбаясь.- Мы с
тобой не в частной лавочке работаем, а государственные интересы блюдем...
Заметив, что лицо лейтенанта выражало сложную борьбу чувств, майор искренне
расхохотался:
- Ты что, Назаров, жалеешь их, что ли? Зря, пидорасы они редкостные... Еще
увидишь, как они друг друга наперегонки закладывать начнут!
И Назаров действительно увидел... "Антисоветская группа" была полностью
ликвидирована через два месяца. Двух студентов отправили на "химию" (они,
помимо всего прочего, еще и радиоаппаратуру собирали в лабораториях ЛЭТИ),
двоих отправили в психушку на лечение (эти, как оказалось, анашой
баловались), одного просто отчислили за неуспеваемость... А шестой - шестой
остался учиться, потому что быстрее других сообразил, что спастись можно
только "полным раскаянием и абсолютной откровенностью". Этот шестой, кстати
говоря, выразив готовность к негласному сотрудничеству с органами
госбезопасности, тут же выдал информацию, представлявшую "оперативный
интерес" - показал, что один из членов их студенческого оперотряда
частенько во время дежурств в ДНД обирает пьяных... Любопытно, что этим
членом оперотряда оказался как раз тот самый "толковый парень", которого
Шаврик в свое время передал Назарову... Шаврик, узнав об этом, искренне
развеселился:
- Хорошо-хорошо, "барабан" и должен "барабаном" перекрываться... Толково
работаешь, лейтенант!
Разгром "антисоветской группы" в ЛЭТИ был по достоинству оценен и в
Управлении по городу и области - лейтенанта Назарова отметили в приказе, а
на День чекиста он получил наручные именные часы... Казалось - радоваться
надо было Аркадию, гордиться, но мешало ему что-то... Не испытывал Назаров
того восторга победителя, которым и ценна любая схватка, любое
противостояние.
Дело в том, что с чисто человеческой точки зрения история с рок-кружком
закончилась не очень справедливо: Борис Норочинский - настоящий, а не
липовый антисоветчик - никаким репрессиям (по крайней мере в тот год) не
подвергся... Его "подтянуть" к рок-кружку не удалось, потому что
преподавателя из "Политеха" лично знал только один студент - тот, который
ушел на химию. Остальные о Норочинском и понятия не имели... А единственный
знавший Норочинского рокер категорически отрицал какую-либо причастность
"энтээсовца" к написанию рок-устава... Парня, видимо, мучила совесть - все
члены кружка в большей или меньшей степени топили друг дружку - сломать-то
мальчишек было делом нехитрым,- вот и хотел меломан-стиляга хотя бы "ни в
чем невиновного" преподавателя не подставить... Откуда было знать студенту,
что Норочинский выдавал его с приятелями за "идейных оппозиционеров"
советскому строю перед руководством НТС? Руководство же Аркадия, когда
пошло "официальное развитие ситуации" и стало ясно, что Норочинский
"срывается", приняло свое решение - показательно разгромить студенческий
рок-кружок с последующим доведением информации об этом (должным образом
поданной) через каналы ПГУ [Первое Главное управление КГБ СССР - внешняя
разведка] до руководства НТС... Студенты-то оказались уголовниками,
наркоманами и злостными прогульщиками, а не "идейными борцами"... То есть,
попросту говоря, Бориса Норочинского решили скомпрометировать перед
руководителями НТС таким вот достаточно жестоким для студентов-рокеров
образом... И, надо признать - цель эта была достигнута, да и сама
комбинация сыграла красиво, но вот чисто человеческий ее аспект не давал
покоя лейтенанту Назарову... (Кстати говоря - Норочинского спустя пять лет
все-таки посадили ненадолго за спекуляцию - но это было уже тогда, когда
Аркадий Сергеевич перешел на "другую линию работы".)
Внутренняя ломка, проходившая в душе Аркадия, не осталась незамеченной
майором Шавриком.
- Чего закис, молодой товарищ? - улыбаясь, спросил он как-то раз Назарова
под конец рабочего дня. Аркадий неопределенно пожал плечами, и Шаврик
понимающе кивнул: - Трудно? А никто и не обещал, что будет легко. Не бзди,
будет еще труднее... Знаешь, что я тебе скажу, парень, учись перешагивать
через себя! Да-да, через себя и свои эмоции. Волю развивай! А эмоции... Они
в нашей работе - плохие советчики...
Майор помолчал немного, вытащил из пачки болгарскую сигарету, задумчиво
покатал ее между пальцами, вздохнул и добавил тихо:
- Не переживай, перемелется... Мы все прошли через это...
Шло время, и все действительно мало-помалу "устаканивалось", Аркадий
втянулся в работу, и его больше не коробило и не удивляло, что седовласые
лощеные профессора и доценты, красиво рассказывавшие своим студентам о
чести, достоинстве и благородстве - стучали друг на друга так, что "аж
пиджак заворачивался", как любил говаривать Шаврик. Причем - что любопытно
- большинство из них "информировали" не за деньги и не из страха, а
исключительно в силу таким вот образом понимаемого ими чувства долга...
Нет, нельзя, конечно, сказать, что Аркадий в своей работе сталкивался
исключительно с разными моральными уродами, но все же за два года работы в
райотделе Назаров существенно подкорректировал свои представления о
"благородном и сильном русском характере"... Много романтических бредней
перегорело за эти два года в душе Аркадия Сергеевича, и он начал постепенно
превращаться из интеллигента, терзаемого извечными русскими вопросами: "Что
делать?", и "Как жить?", в нормального профессионала, способного "быстро и
качественно решать задачи, поставленные руководством",- так по крайней мере
было написано в его характеристике... Появилась у Назарова и семья - он
женился на дочке профессора Матвеева, работавшего все в том же ЛЭТИ.
Вскоре Аркадия из райотдела перевели в Управление, в Водный отдел... Служил
Назаров исправно и даже иллюзии у него сначала кое-какие были насчет
карьеры - впрочем, иллюзии не беспочвенные, надо сказать: он ведь умудрился
досрочно капитанское звание получить - на полгода, правда, всего раньше
срока, но все же... Нет, настоящего шпиона Назаров, конечно, не словил, но
так сумел поставить себя и работу свою в порту, что однажды заявился к нему
с "чистосердечным признанием" некий помощник капитана дальнего плавания.
Этого парня в Швеции как-то подловила на проститутке местная спецслужба,
после чего моряку было сделано прямое вербовочное предложение... Помощник
согласился для виду, а когда корабль пришел в порт - сразу прибежал к
Назарову... В результате возникла перспективная комбинация, и была даже
игра со спецслужбой Швеции - правда, недолгая, потому что скандинавы,
видимо, быстро все поняли и игра заглохла...
Карьерные иллюзии улетучились быстро - по мере того, как Аркадий Сергеевич
наблюдал за "ростом" некоторых коллег в Управлении. Назаров точно понял,
что генералом не станет никогда... Впрочем, майорское звание он получил в
срок.
Жизнь шла своим чередом, жена родила Аркадию дочку, с помощью
тестя-профессора семья обзавелась автомобилем - новенькой "четверкой".
Аркадий пристрастился к рыбалке - очень любил в одиночестве посидеть на
каком-нибудь озере с удочкой... Друзей особых в Управлении Назаров не
приобрел, но выливал с коллегами по работе часто - алкоголиком он не стал,
но принять рюмку-другую на грудь любил.
Собственно говоря, из-за этих "нескольких рюмок" и случился однажды у
Аркадия Сергеевича абсолютно дурацкий "залет". Один парень в отделе
"проставлялся" по случаю присвоения очередного звания - ну, ясное дело,
выпили... А потом Аркадий поехал домой на своей "четверке" - и надо же, как
назло, "гаишники" его стопорнули... В прежние времена одного взмаха
комитетовской "ксивой" хватило бы, чтобы менты по стойке "смирно" встали,
но на дворе стояло лето 1985 года - самый разгар знаменитой горбачевской
антиалкогольной кампании, а от майора Назарова шел сильный выхлоп. Нет,
задерживать Аркадия Сергеевича, конечно, не стали, но через несколько дней
пришла на него в "управу" бумага. "Сигнал" проверили, он подтвердился, да и
Назаров, собственно говоря, не отрицал, что находился за рулем "под
мухой"... Сильно гнобить Аркадия Сергеевича не стали, все обошлось
выговором, но пятно осталось - в "конторе" ведь никогда ничего не
забывали...
Стоит ли говорить, что объявленную "сверху" перестройку Назаров, как и
большинство его коллег, воспринял сначала настороженно, а потом и вовсе
неприязненно. Аркадий Сергеевич к тому времени уже искренне считал, что
народу нужны не демократия и свобода выбора, а кнут и пряник. Оно, конечно,
ясно, что главный "прораб перестройки" надеялся на "пробуждение здравых сил
в обществе", на то, что эти силы немедленно примутся за "созидательное
строительство" чего-то там... Назаров же считал все эти прожекты самой
настоящей "маниловщиной". Кому было строить-то?
В деревнях люди хозяйствовать давно отвыкли, колхозники бежали от земли в
города, где русский "народ-богоносец" угрюмо спивался, несмотря ни на какие
указы и ограничения... Поскольку в порту Аркадий Сергеевич сталкивался с
людьми из самых разных социальных групп, у него были возможности для
проведения, так сказать, сравнительных анализов - так вот, с горечью
констатировал "комитетчик", в народе выработалась особая национальная черта
- "халявщина". "Где бы ни работать - лишь бы не работать",- эта
распространенная поговорка времен перестройки откровенно бесила Назарова, и
он сам, по крайней мере, старался жить совсем по другому принципу. Тем
более, что работы по его линии в порту хватало с избытком.
Он ведь перед своим начальством отвечал в порту буквально за все, и это при
том, что сам не входил в руководство порта и не обладал правом подписи... А
случись какое ЧП - с кого спросят? С Назарова... Нет, с других тоже,
конечно, спросят, но "комитетчика"-то не минуют, это уж точно... Поэтому
помимо задач чисто контрразведывательного характера приходилось Аркадию
Сергеевичу подключаться и к мероприятиям по борьбе с контрабандой, и к
проблеме хищений грузов из контейнеров (а в порту хищения стали настоящим
бедствием)... Много чем ему приходилось заниматься - совместно с другими
службами, представленными на "объекте", он разрабатывал систему мер
безопасности хранения грузов и их прохождения через порт, а в такой системе
ведь все предусмотреть нужно, включая пожары и наводнения...
Конечно, Назаров был не единственным представителем "конторы" в порту, но
далеко не всех "коллег" он без иронии мог считать соратниками. Скажем,
присутствовали в порту товарищи из так называемого "действующего резерва" -
их позже стали официально величать "офицерами, прикрепленными к объекту".
Коллеги из "действующего резерва" были точно такими же офицерами КГБ, но
они как бы откомандировывались на предприятия, становились их штатными
сотрудниками и зарплату получали уже не от "управы", а на новом месте - в
соответствии с занимаемой должностью. При этом у них шли, как положено,
очередные звания и выслуга лет. А при том, что "резервы" занимали на тех
предприятиях, куда их направляли, как правило, руководящие посты - то и
зарплаты у них были очень приятными. И так получалось, что "резервисты"
вскоре уже отстаивали не столько интересы "конторы", сколько тех
предприятий, где они трудились... Да что там говорить - еще когда Назаров
только-только попал в Управление, он понял, что чуть ли не каждый сотрудник
просто мечтал об уходе в "резерв". Но, как шутили "комитетчики",
"резервами" не становятся, "резервами" рождаются - брали на эти "хлебные
места" очень даже не всех... Скажем, у Назарова никаких шансов попасть в
"действующий резерв" не было...
К началу девяностых годов на "комитет" возложили еще одну задачу - борьбу с
набиравшей силу организованной преступностью. Естественно, и у Назарова на
его "объекте" появились дополнительные обязанности. Правда, в те годы в КГБ
возникла странная концепция - дескать, с оргпреступностью нужно бороться не
грубо, а умно, разваливая ее изнутри и как бы управляя ею... Функции
Назарова по линии оргпреступности были чисто "наблюдательскими", но Аркадий
Сергеевич привык все делать добросовестно и потому даже смог вскоре выдать
кое-какие материалы на "реализацию" - именно с его подачи ушла в зону одна
не очень большая рэкетирская группа, примыкавшая к поднимавшим в то время в
городе голову "тамбовцам"...
А потом был путч 1991 года, потом начались такие перемены в государстве, по
сравнению с которыми вся прежняя перестройка казалась просто детской
игрой... Комитет постоянно перетряхивали и переименовывали, целые службы не
знали, что им, собственно говоря, делать, законы менялись чуть ли не каждый
день.
Начались большие перемены и в порту - он быстро превратился в акционерное
общество, то есть в организацию уже не государственную, но коммерческую...
Настала пора каких-то странных контрактов с Западом, как грибы после дождя
росли в порту все новые и новые коммерческие структуры... Назаров только
головой качал и удивлялся, как это еще никто не сумел таможню
приватизировать и не взял в аренду участок границы...
Его коллега из "действующего резерва" - некто Бессонов Анатолий
Валентинович - занял должность начальника Службы безопасности порта и
получил просто неоценимые возможности для увеличения личного
благосостояния. Анатолий Валентинович ведь стал одним из руководителей
порта - с правом подписи и с соответствующей зарплатой... Да и вообще, от
Бессонова, от его расположения зависели очень многие коммерческие
структуры, закупавшие товар на Западе и получавшие его затем в порту. Что
там говорить: именно начальник Службы безопасности подписывал пропуска на
въезд и выезд из порта на автомобилях - знающие люди понимают, насколько
это серьезно... Одно дело, когда ты к своим контейнерам спокойно на машине
подъезжаешь, а другое - когда тебе до них километра два пешком шлепать...
Бессонов мог распорядиться пропустить чей-то коммерческий груз без очереди,
а Мог наоборот - сделать так, что предпринимателя с его товаром мусолили бы
в порту нещадно... Много в чем мог помочь Анатолий Валентинович людям - в
"растаможке" иномарок, купленных на Западе, например... Ему ведь ничего не
стоило позвонить на таможню и походатайствовать за "хорошего человека":
- Ребята, там к вам очень уважаемый человек подъедет, так что вы уж...
А могла ситуация для кое-кого и по другому повернуться - это если человек
"плохим" был. Тогда на таможню совсем другой сигнал уходил:
- Мужики, вас на козе ну совсем гондон объехать хочет, а у него в
багажнике, между прочим, может, и наркота найтись, и взрывчатка, и оружие,
так что вы уж...
В общем, с начальником Службы безопасности порта лучше было дружить, чем
ссориться.
Понимал все это и майор Назаров, мудревший с каждым годом, приближавшим его
к заветному пенсионному стажу. И неважно, что Аркадий Сергеевич на самом
деле думал о Бессонове - важно, что конфликтов между ними никогда не было,
и Назаров никогда в дела начальника Службы безопасности нос свой глубоко не
засовывал, хотя мог бы... Ведь формально Аркадий Сергеевич имел право даже
давать указания "резерву", но... Как уже было сказано выше, Назаров давно
понял, что это сейчас ему все в рот смотрят, а вот когда он на пенсию уйдет
- тогда все разом изменится, тогда он на хер никому не нужен будет... Если,
конечно, не подсуетится вовремя, не найдет, где осесть после увольнения в
запас...
Всерьез размышлять над этой проблемой Аркадий Сергеевич начал еще в 1993
году. Майор сразу понял, что, как бы он ни ненавидел всю портовскую
"крутежку", оставаться надо где-то на "объекте" - потому что только здесь
его все знают и он всех знает, он здесь, что называется, "землю чует" и тем
ценен... Кому? Да мало ли коммерческих структур! Хотя, конечно, все совсем
не так просто: коммерческих структур много, но далеко не все из них
надежные и перспективные, многие - самые настоящие "мыльные пузыри",
которые, того и гляди, лопнут... Нет, Назарову нужна была солидная фирма,
такая, как "ТКК", например...
На акционерное общество закрытого типа "Транс Континентал Коммуникейшенз"
Аркадий Сергеевич обратил внимание не случайно - эта фирма действительно
была серьезной, и люди в ней подобрались оборотистые да хваткие.
А историю возникновения "ТКК", стоит, пожалуй, рассказать отдельно - чтобы
яснее было, чем эта фирма занималась и какими возможностями обладала...
В конце 1992 года славная Ленинградская таможня развалилась на три
самостоятельные организации, коими стали: Балтийская таможня (через которую
шло все, что плыло по морю), Санкт-Петербургская (в ее компетенцию попадало
все, что следовало по суше) и Пулковская (соответственно, все, что
прибывало воздушным путем).
Разделение такое было вызвано причинами объективными - начиная с 1991 года,
на Ленинградской таможне значительно возрос грузооборот, потому что Россия
стала гораздо более открытой для Запада, а Запад - соответственно, стал
ближе России. Грузы хлынули в страну таким потоком, что несколько сот
человек, трудившиеся на Ленинградской таможне, уже просто физически не
могли пропустить этот поток через себя. Возникали дикие очереди, обстановка
накалялась.
Проведенная реорганизация решила проблему только частично - людей все равно
не хватало, и постепенно всем стало ясно, что таможням для нормального
функционирования нужны некие "околотаможенные структуры". Например - в 1992
году таможня просто задыхалась, не справляясь с заполнением грузовых
таможенных деклараций. Тем, кто никогда не сталкивался с этим документом,
просто повезло, потому что он настолько сложный, что в нем любой нормальный
человек сразу же запутается - а уж заполнить эту декларацию сможет только
профессионал... И в 1993 году, после специального распоряжения
правительства, начали возникать первые фирмы-"декларанты". В таких фирмах,
обладавших специальными лицензиями, за деньги быстро и качественно
заполняли эти самые грузовые таможенные декларации...
Дело было прибыльным, но проблемы таможни упирались далеко не в одни только
декларации. Не менее остро стоял вопрос с так называемым "внутренним
транзитом" - скажем, человек везет водку из Финляндии в Тамбов через
Петербург. В этой ситуации таможенные платежи с него взимаются на
тамбовской, то есть "внутренней" таможне, а питерская - та же Балтийская,
например - играет роль таможни внешней, которая лишь бумаги проверяет и
отметки ставит... Возникает вопрос - как доставить груз от "внешней"
таможни до "внутренней"? Кто за этот груз отвечать будет? Выход нашелся
быстро, и в том же 1993 году возникают фирмы - "таможенные перевозчики",
действовавшие также на основании специальных лицензий.
Но до тех пор, пока груз не пройдет все положенные процедуры на "внешней"
таможне, его тоже где-то держать надо. А где? Порт забивался разными
контейнерами,- и кто должен был платить за складирование, перевалку и
хранение грузов? Таможня? Таможня платить не хотела... И вскоре возникло
еще одно понятие - склады временного хранения, так называемые "СВХ". Эти
склады открывали фирмы, также обладавшие специальными разрешениями. Так вот
- АОЗТ "ТКК" как раз и было предприятием, обладавшим лицензиями на
декларирование грузов, на их временное Хранение и доставку от "внешней"
таможни к "внутренним". Стоит ли объяснять, что кадровый состав "ТКК"
формировался в основном из бывших таможенников и "комитетчиков"?
Кстати говоря, уволиться из "конторы" относительно спокойно до достижения
пенсионной выслуги стало возможно только в девяносто втором году - именно
тогда в "управе" был пик увольнений. Офицеры уходили зарабатывать на жилье
в коммерческие структуры. Некоторые пытались заняться производством, но у
них быстро опускались руки - "производственников" душили налогами, выгодно
было только торговать, либо крутиться где-то поблизости от торговли. "ТКК"
как раз и стала такой "околоторговой" фирмой... Между прочим, изначально
руководство этого АОЗТ было не "комитетовским", но пришедшие туда бывшие
офицеры быстро освоились и легко "подвинули" первых хозяев. И начала фирма
жить-поживать и добра наживать...
Работалось этой коммерческой организации спокойно и легко, и никакие
"крышные" вопросы ее не волновали... Кто же рискнет связываться с бывшими
комитетчиками, у них же связи-то остаются и после увольнения... А если
кто-то и рискнет связаться, нарваться на конфликт, то такому отчаянному
быстро растолкуют: "Ты что - не знаешь, кто в этой "ТКК" работает?
Племянник самого Анатолия Валентиновича Бессонова, начальника службы
безопасности порта!.. Парнишка, правда, говорят, говенный, и никто не
знает, чем он в фирме занимается, но зарплату пацан получает исправно -
угадай, за что?.. Угадал? Ну и молодец..."
"Угадавший", естественно, понимал, что "наехать" на "ТКК" - все равно, что
на самого Бессонова катить, а это ухе было чревато... По этим причинам, и
"трудившиеся" в порту бандитские группы предпочитали никогда с "ТКК" не
связываться - в конце концов порт большой, его всем хватит...
А у "ТКК" дела процветали - с подачи племянника любимого Бессонов разные
возникавшие время от времени шероховатости в отношениях между фирмой и
таможней легко улаживал... Ведь весь порт - это "зона таможенного
контроля", таможенник в порту, как дома себя чувствует, он где угодно в
любой момент и таможенное обследование провести может, и таможенный
досмотр... Таможня может какой-нибудь груз задержать и бесплатно его на
склад поставить... В общем, нагадить таможенники могут качественно, но
зачем гадить своим? Это же все равно, что рубить сук, на который, вполне
возможно, еще самим сесть придется...
Доходы "ТКК" напрямую зависели от объемов проходивших через нее грузов.
Стало быть, фирме нужны были постоянные, надежные партнеры - те, которые
занимались торговлей по-крупному. И клиенты такие быстро нашлись - пусть не
у всех у них было безупречное прошлое (да и настоящее иногда вызывало
некоторые сомнения), но всем им хватило мозгов понять, какие выгоды сулит
сотрудничество именно с "ТКК". И богатела фирма не по дням, а по часам,
вызывая зависть у очень многих в порту. Бандюги только головами крутили:
- Вань-Вань, ты глянь, какие клоуны, они ж растут, как на дрожжах...
А чего бы и не расти фирме, если она все проблемы клиента решала быстро и
хорошо... За быстроту решений вопросов и платили барыги денежки немалые.
Торговцу ведь что - ему груз как можно быстрее из порта вытащить надо и в
оборот пустить в бизнесе, известное дело, время - деньги... А в девяносто
третьем году очереди в порту были такие, что просто мама дорогая... Без
знакомств - полная труба! Без знакомств тебе таможенник скажет равнодушно:
- Чего суетишься, мил человек? Видишь - очередь из пятидесяти грузовиков
стоит? Становись пятьдесят первым! Повезло тебе, мужик, на прошлой неделе
ты бы сто пятьдесят первым был...
Надо сказать, что поначалу фирма "ТКК" работала почти честно в отношении
государства. То есть, если где-то в чем-то ребята и "химичили", то
достаточно деликатно - они не нарушали впрямую Закон, они просто
проскакивали сквозь многочисленные дыры в законодательстве, которое,
естественно, знали неплохо...
Но время шло, люди, работавшие в фирме, мало-помалу развращались деньгами,
и им хотелось большего... Так уж устроен человек - сколько ему не дай, а
все мало будет. Люди к хорошему привыкают быстрее, чем к плохому, а
привыкнув, перестают считать хорошим то, что еще совсем недавно казалось им
и вовсе раем... Да и глупее всех остальных тесному коллективу "ТКК" быть не
хотелось - а времена наступали лихие, угарные, можно сказать, времена.
Оглядевшись, сотрудники фирмы поняли, что, работая с государством по
чесноку [По чесноку - честно (жарг.)], они будут выглядеть в глазах других
коллективов просто "белыми воронами" какими-то... А белых ворон никто нигде
не любит, нормальные вороны их всегда обидеть норовят... Зачем же людей на
грех провоцировать? Да и насчет обязательной честности в отношениях с
государством у мужиков давно уже серьезные сомнения были... Почему это,
мол, государство может с нами нечестно обходиться, а мы с ним должны
исключительно по правилам играть? Это как получается - нас трахать можно, а
нам трахать нельзя? То есть мы, вроде как, все время в "пассиве" остаемся?
Не-е, отцы, так самолет не летает...
И постепенно, примерно к концу девяносто третьего года, начала фирма бывших
таможенников и "комитетчиков" "напаривать" родное государство... Отдадим им
должное - откровенно "голимым", то есть совсем "черным" криминалом "ТКК" не
занималась, она "нагревала" государство, как бы это поделикатнее выразиться
- "по-серому"...
Естественно, с налогами шел мухлеж - но это в те времена считалось просто
детскими шалостями... А еще фирма разработала несколько красивых и
эффектных схем, позволявших клиентам не платить бешеные таможенные пошлины
и акцизные сборы.
Одной из таких схем стала так называемая "недоставка". Суть ее заключалась
в следующем: приходит в Петербург пароходом груз из Дании, например. И по
документам этот груз должен уйти куда-нибудь в Казахстан - то есть, в
суверенное государство, где и будут платиться все акцизные сборы и
таможенные пошлины. Фирма "ТКК" оформляет все транзитные бумаги и, являясь
лицензированным таможенным перевозчиком, доставляет груз к последней
российской таможне на границе с Казахстаном. Свои люди на этой последней
российской таможне ставят на бумагах все необходимые отметки - дескать,
груз из России ушел... А груз, на самом деле, в Казахстан не уходит, он
остается в России и в ней же реализуется - безакцизно и беспошлинно.
Попробовав применить эту схему несколько раз на практике на границах с
разными суверенными государствами СНГ, руководство "ТКК" вскоре поняло, что
на самом-то деле вовсе нет необходимости и сам груз к границам тащить -
если там надежные люди на таможнях сидят, то вполне достаточно, чтобы они
за "долю малую" просто документы правильно отмечали...
Естественно, эту красивую и приятную во многих отношениях схему каждому
клиенту предлагать было стремно - поэтому "недоставку" делали не очень
часто и только для очень "своих".
Вторым "изобретением" достойной фирмы "ТКК" стало так называемое
"декларирование не своим наименованием".
Скажем, поступает из Европы в Петербургский морской порт спирт "Рояль" -
вполне питьевой спирт, то есть алкогольная продукция, за которую надо
государству большие денежки отдать клиенту... Но ведь это как посмотреть -
алкогольная эта продукция, или нет? В декларации ведь можно написать не
"питьевой спирт", а скажем, "жидкость для разжигания костров" или "вещество
для снятия краски с заборов" - и все довольны, все гогочут... Груз-то
приходит с теми коносаментами и спецификациями [Необходимые
сопроводительные документы], которые морской агент составляет по указанию
отправителя, а отправитель и получатель всегда договориться могут...
Отправителю все равно, как свой товар, идущий в Россию, обозвать - хоть
"огненной водой", хоть "антигрустином"... Важно, чтобы ребята с Балтийской
таможни ни к чему не прицепились. Таможенники-то ведь далеко не все грузы
проверяют, они, таможенники эти, обладают правом "выборочного контроля",
что весьма существенно... Так что ежели заинтересовать таможенника, который
у тебя на складе временного хранения сидит - или даже не заинтересовать, а
"убедить" в своей исключительной порядочности и благонадежности,- то он
ведь все акты таможенного досмотра может просто под твою диктовку писать и
не бегать на мороз, не ковырять эти несчастные контейнеры... И в данной
ситуации таможенник, кстати говоря, вообще ничем не рискует - не проверял
груз, только декларации проверил? Да, а что? У него право выборочного
контроля... И поди-ка ты, золотое мое сердце, докажи злой умысел... Не
можешь? Тогда сядь на жопу ровно и рот закрой...
Вот такими интересными делами занималась фирма "ТКК" в Морском порту. К
началу 1994 года предприятие уже уверенно стояло на ногах, а одним из
крупнейших клиентов фирмы стали ребята, контролировавшие рынок на
Апраксином дворе - полубандиты-полументы... "Апрашка", к слову-то сказать,
в то время уже была одним из самых мощных в Питере центров по реализации и
алкогольной, и иной-всякой продукции... Партнеры подобрались достойные друг
друга - бывшие "комитетчики" из "ТКК" быстро договорились с бывшими ментами
с "Апрашки", за которыми, между прочим, уже и откровенно бандитские морды
проглядывали...
В начале 1994 года институт ментовских и комитетовских "крыш" - так
называемых "красных шапочек" - находился еще в периоде своего становления,
а потому бывшие сотрудники милиции, нашедшие себе новую стезю на Апраксином
дворе, откровенным беспределом не баловались, то есть еще не "оборзели в
дым"... Они, как и сотрудники "ТКК", лишь периодически залезали в криминал,
но тут же старались быстро из него вылезти... Правда, поскольку у бывших
ментов с "Апрашки" обороты были существенно выше, чем у "ТКК" - то пришлось
им озаботиться в свое время созданием специальной бригады "отморозков",
которые при необходимости могли и силовыми способами "вопросы решать"... На
чужой-то кусок сладкий многие ведь свои рты поганые разевают... Ну, а
поскольку сотрудничество между "ТКК" и "Апрашкой" становилось все более и
более тесным, то и "отмороженная бригада" привлекалась порой уже для
решения общих вопросов... Правда, происходило это крайне редко.
Вот такая интересная фирма и привлекла внимание майора Назарова, когда он
начал подумывать о месте, на которое можно было бы сесть после увольнения
из "конторы". Аркадий Сергеевич внимательно наблюдал за деятельностью
"ТКК", но при этом соблюдал деликатность - грубо "буром не пер",
информаторов в интересующей его структуре даже не пытался приобрести:
понимал майор, что народ в фирме подобрался умный и опытный... Тем не менее
"ТКК" ведь не в безвоздушном пространстве работала - вокруг нее всюду люди
были, люди разные, в том числе и такие, которые по разным причинам
регулярно Назарову свои тайны душевные поверяли... Так что кое-какой
информацией о "ТКК" Аркадий Сергеевич все же располагал.
Нет, всего он, конечно, не знал, но, поскольку был мужиком умным, то о
многом догадывался... Но догадки-то, ведь, как известно, к делу не
пришьешь, да и стоит ли вообще чего-то "шить" в таком интересном случае?
Фирма "ТКК" была бы лучшим местом для Назарова после выхода на пенсию.
Во-первых (и это очень важно), там собрались все "свои", а во-вторых,
ребята все же если и мухлевали, то с тройной оглядкой, по крайней мере
официально им предъявить было нечего... Да и вряд ли рискнул бы им кто-то
что-нибудь предъявить...
При этом Аркадий Сергеевич отчетливо понимал - то, что ему нравится "ТКК"
как оптимальное место будущей работы, еще вовсе не означает, что фирма
заинтересована в нем как в будущем работнике. На хорошее место претендентов
всегда много... Чем он, Назаров, может быть для "ТКК" интересен? Да,
Аркадий Сергеевич обладал хорошей репутацией, слыл человеком умным, он
много чего повидал и много чего знал... Опять же в старые времена в
"конторе" закалку давали - ого-го какую... Но всего этого явно было
недостаточно, потому что такие кадры, как Назаров, увольнялись из органов
каждый год пачками.
Аркадий Сергеевич еще в самом начале 1994 года попробовал осторожно
сблизиться с генеральным директором "ТКК" Дмитрием Максимовичем Бурцевым,
который в свое время дослужился в "комитете" до подполковника. Бурцев на
контакт пошел легко - все-таки и Назаров был еще пока не последним
человеком в порту... Однажды, когда два "комитетчика" - бывший и
действующий - культурно выпивали в одной комнатке с дверью без таблички в
"Шайбе" ("Шайба" - одно из административных зданий Морского порта.
Называется так за круглую форму.), Аркадий Сергеевич попытался осторожно
прозондировать почву: поинтересовался, словно бы невзначай - не ожидается
ли в фирме Бурцева вакансий через годик... Дмитрий Максимович сразу все
понял правильно и ответил честно:
- Как тебе сказать, Аркадий... Фирма-то наша, так что место всегда
появиться может... Был бы человек хороший, под которого это место открывать
стоило... У нас ведь как? Все, кто в фирме работают - каких-нибудь клиентов
курируют, с этого и свой процент имеют... Процент хороший, на хлеб с маслом
ребятам хватает... Сам понимаешь - даже ради самой хорошей кандидатуры
никто "подвигаться" не захочет... Другое дело, если человек уже со своими
предложениями придет, клиента хорошего приведет, зарекомендует себя
как-то... Таким людям мы всегда рады...
Бурцев опрокинул в рот рюмку коньяка и лукаво взглянул на Назарова:
- А что, у тебя есть хорошая кандидатура на примете?
- Может быть,- устало пожал плечами Аркадий Сергеевич и перевел разговор на
другую тему. Бурцев же настаивать на продолжении разговора не стал - они
оба сказали друг другу, что хотели и что могли...
Что же, ответ Дмитрия Максимовича не удивил Назарова - за красивые глаза
никто сейчас "хлеб с маслом" никому не предлагает... Да оно, наверное, и
всегда так было - бесплатный сыр водится только в мышеловках. К тому же
Аркадий Сергеевич и сам всегда не терпел "халявщиков".
И начал Назаров ломать голову над тем, что бы такого хорошего сделать для
"ТКК"... Идти на откровенное использование служебного положения, или даже
на должностное преступление, Аркадию Сергеевичу, конечно, не хотелось. Он
мечтал уйти на пенсию "чистым", поэтому предлагать "прикрыть" собой
какие-то уже крутящиеся "стремные" дела в "ТКК" Назаров Бурцеву не стал.
Аркадий Сергеевич начал перебирать все свои связи и контакты для того,
чтобы найти фирме интересного клиента. Но, как на грех - не находил Назаров
подходящей кандидатуры несмотря на то, что связи у него были обширными.
Люди уже либо сами по себе "при деле" состояли, либо занимались таким
бизнесом, который не заинтересовал бы "ТКК"...
Долго копался в своей памяти Аркадий Сергеевич, пока однажды наконец не
вспомнил нужного человека.
Это еще в самом начале восьмидесятых годов было, когда Аркадий
только-только в Водный отдел перешел и начал вникать в оперативную
обстановку, складывающуюся вокруг Морского порта. Вот тогда и попал в поле
зрения Назарова некий Костя по кличке "Сон" - мелкий фарцовщик, крутившийся
у ворот порта. Кличку свою этот Костя заработал не потому, что спать любил,
а от своей необычной фамилии - Олафсон. Первую часть фамилии отбросили, и
получилось - Сон.
Назаров тогда поинтересовался, откуда у парня, без малейшего акцента
говорившего по-русски, скандинавская фамилия. "Сон" - это ведь по-шведски
"сын", так что "Олафсон" означает "сын Олафа".
Оказалось, что Костя по происхождению - самый натуральный швед, кстати, эта
национальность у него и в советском паспорте записана была... Правда,
по-шведски Костя объяснялся с трудом, хоть и учился на скандинавском
отделении филологического факультета ЛГУ...
Дело в том, что предки Кости эмигрировали в Россию еще чуть ли не при
Екатерине Великой, которая приманивала тогда иностранцев для освоения южных
земель... В те далекие годы на Украине возникли сразу несколько шведских
деревень, которые долго не утрачивали языка и связей с исторической
родиной. Окончательно обрусели они лишь в XX веке - после семнадцатого
года. Лагеря, они сильно способствовали обрусению людей самых экзотических
национальностей...
Дед Кости еще довольно молодым мужиком попал в Ленинград, так что уже и
папа Константина считался коренным питерцем. Кстати говоря, отец Кости был
человеком достойным и добропорядочным - Олафсон-старший состоял членом
КПСС, работал инженером на Металлическом заводе и никогда ни о какой
эмиграции обратно на историческую родину даже не помышлял. А вот комсомолец
Костя, став студентом филфака, вдруг ощутил "зов предков". В немалой
степени этому обстоятельству способствовало то, что на филфаке в то время
учился известный городской валютчик и фарцовщик Ваня Гвоздарев. Этот Ваня,
лихо развернувший натуральный товарообмен с моряками-иностранцами, привлек
к деятельности своей группы и Костю, который, вкусив некие крохи от
"западной цивилизации", начал мечтать о том, чтобы уехать из Советского
Союза навсегда.
Прямо скажем - была однажды у оперуполномоченного Назарова возможность
помочь Косте уехать из Ленинграда, только не в милую его сердцу Швецию, а
на "химию"... Но пожалел Аркадий парня, не стал губить, а вместо этого
привлек к сотрудничеству - правда, официально оформлять его, как агента, не
стал. Вместо Кости на "химию" вскоре отправился Ваня Гвоздарев...
Самое удивительное случилось потом: Костя Олафсон все-таки умудрился
эмигрировать в Швецию - в восемьдесят четвертом году он надолго исчез из
Ленинграда. Аркадий Сергеевич навел справки о том, как Косте удалось уйти
за кордон, и еще раз поразился непобедимой пытливости ума советского
человека... Оказалось, что Костя-Сон не только сам выехать сумел, но и
любимую девушку с собой прихватил.
А дело было так: избранница Олафсона училась в том же университете, только
на восточном факультете. Звали девушку Ритой, и была она неописуемой
красавицей. О романе между Ритой и Костей знали все студенты и филфака, и
востфака. Казалось бы - дело к свадьбе шло, но тут как-то раз Рита возьми и
объяви на факультете: дескать, я замуж за датчанина выхожу, уезжаю в Данию
- давайте-ка ребята, исключайте меня из комсомола по-быстрому... Все так и
обалдели! А обалдев, задались вопросом - а как же Костя? Куда же он смотрел?
Костя, чувствуя к своей персоне пристальное внимание, ходил в Университет
черным от горя, а однажды даже не сдержался и ударил коварную изменницу в
буфете по голове пустой фирменной сумкой... Впрочем, все это Риту не
остановило, она все-таки расписалась с богатым датчанином и уехала в
Копенгаген. Костю все жалели до тех пор, пока он (месяца через два после
отъезда Риты) не женился на сорокапятилетней. шведке, часто приезжавшей в
Ленинград на какие-то научные конференции... Вот тут до всех и дошел
гениальный Костин план - да поздно было, Олафсон убыл в Стокгольм. Там он,
спустя некоторое время, развелся со шведкой и воссоединился с Ритой,
бросившей глупого доверчивого датчанина, которого ей сам Костя и сосватал...
Узнав обо всей этой истории, Назаров только хмыкнул и забыл про Костю до
девяностого года, когда тот снова всплыл в Ленинграде, но уже как шведский
гражданин... Господина Олафсона теперь было не узнать - исчез
фарцовщик-шустрила, появился солидный бизнесмен в дорогом костюме с
непонятно откуда прорезавшимся шведским акцентом. Оказалось, что Костя-Сон
открыл в Стокгольме вместе с Ритой, ставшей его законной женой, маленькую
торговую фирму, быстро превратившуюся в процветающее предприятие,
поставлявшее продукты питания в разные страны мира, в том числе и в
Советский Союз.
Да, меняет время людей... Надо отдать Косте должное - хоть и посолиднел он
до невозможности, но "понты гонять" перед Назаровым не стал, наоборот,
бросился к Аркадию Сергеевичу чуть ли не как к отцу родному - даже бутылку
дорогущего виски подарил, которого майор отродясь не пробовал... Кто знает
- может быть, Костя и искренне благодарен был Назарову за то, что тот его
когда-то пожалел, а может, просто боялся "комитетчика" по старой памяти,
понимая, что на своей земле Аркадий Сергеевич сумеет испортить жизнь кому
угодно - пусть даже и новоиспеченному шведскому бизнесмену. Должен был
Костя помнить со своих "мажорских университетов", что это только на
следователя можно практически безнаказанно плюнуть, а на опера - нельзя...
Опер, он ведь и обидеться может, а обидевшись - шепнет пару ласковых на
таможне, и разденут там бедолагу до трусов, как птенчика, да еще три раза в
заднем проходе пороются - вдруг там валюта и бриллианты упрятаны...
В общем, сложно сказать, что именно господином Олафсоном двигало, но стал
он позванивать из Стокгольма Назарову на работу, как минимум, три раза в
год - с днем рождения поздравлял, с Новым годом и Днем чекиста... И
приезжал Костя в Питер по делам еще пару раз, а приезжая - обязательно к
Аркадию Сергеевичу заскакивал, бутылки дорогие дарил и ностальгически
прошлое вспоминал. Уходя - непременно приглашал в Стокгольм и телефон
всякий раз свой напоминал:
- Вы бы, Сергеич, хоть позвонили когда-нибудь!
- Непременно,- отвечал, усмехаясь Назаров.- Вот когда у меня такая
зарплата, как у тебя, будет - тогда мы с тобой друг дружке навстречу номера
набирать станем...
Костя понимающе вздыхал и откланивался. Кстати, шутку насчет своей зарплаты
майор отпускал безо всяких "тонких намеков на толстые обстоятельства" -
денег с Олафсона Назаров никогда в жизни не брал. Впрочем, "комитетчик" не
брал их не только с Олафсона - он по жизни никогда и ни с кого не брал. Да
ему и не предлагали особо...
Вспомнив Костю, владевшего в Стокгольме фирмой, торгующей продовольствием,
Назаров обрадовался - такой клиент вполне мог заинтересовать ребят из "ТКК".
Отыскав в своей записной книжке стокгольмский телефон Олафсона, Аркадий
Сергеевич позвонил (на всякий случай воспользовавшись услугами
переговорного пункта) Косте в офис. Трубку на том конце сняла, видимо,
секретарша и что-то нежно щебетнула по-шведски.
"Черт!" - выругался про себя ничего не понявший майор, а вслух сказал, с
трудом подбирая полузабытые английские слова:
- Добрый день... Могу я поговорить с господином Олафсоном?
- Да, конечно...
Через несколько секунд мембрана отозвалась Костиным голосом:
- Олафсон.
Назаров облегченно вздохнул:
- День добрый, Константин... Угадаешь, кто тебя решился из Питера
потревожить?
- Н-нет... Кто это?
Аркадий Сергеевич усмехнулся - он мог поклясться, что абонент в Стокгольме
вздрогнул: а что тут удивительного? Многие эмигранты еще долгие годы
вздрагивают, когда им в новый дом звонят из России, откуда, по определению,
хороших новостей приходит в десять раз меньше, чем откровенно паскудных.
- Аркадий Сергеевич Назаров это,- решил больше не интриговать майор.- Не
забыл еще такого?
- Фу ты! - облегченно выдохнул Костя, но через секунду снова забеспокоился:
- Вас, Сергеич, забудешь, как же... А что - случилось что-нибудь?
- Нет, все нормально, жизнь у нас своим чередом идет,- хмыкнул в трубку
Назаров.- Вот, хотел полюбопытствовать, как там у вас, в мире наживы и
чистогана?
- Да у нас нормально все, приезжайте - увидите... Встречу, как гостя
дорогого.
- Спасибо тебе, Костя - добрая душа... Но пока что лучше уж ты к нам... Ты
человек вольный, можешь по всему миру ездить, а меня может начальство
неправильно понять. Я, кстати, чего звоню-то, как раз хотел узнать - когда
ты снова в Питер собираешься?..
- А что? - снова встревожился Олафсон.
- Да ничего страшного - что ты, Константин, прямо какой-то запуганный стал!
Просто хотел поговорить с тобой...
- Пуганная ворона, как известно, летает дальше и дольше,- вздохнул Костя.-
А что за разговор-то, о чем поговорить хотели, Сергеич?
- Да про коммерцию, будь она неладна... Ты же с нами теперь торгуешь?
- Торгую, и что?
- Ничего. Могу по старой дружбе подсказать один интересный для тебя
вариант...
- Какой?
- Ну-у, Константин, это уже не по телефону... Приедешь - поговорим, если ко
мне заскочишь. Олафсон долго молчал, и Аркадий Сергеевич, конечно, понял,
какие сомнения одолевают бывшего фарцовщика. Назаров переложил трубку из
правой руки в левую и сказал проникновенно:
- Да не стремайся ты так, Константин... Это раньше тебе дергаться надо
было, когда ты у портовых ворот крутился... Сейчас, кстати, прежние твои
занятия предосудительными не считаются. Да и к тому же ты - солидный
бизнесмен теперь... Ну и, наконец, сам головой подумай: ежели бы я какую
подлянку против тебя задумал - зачем мне тогда звонить? Просто дождался бы,
пока ты сам приедешь... Нет - у меня к тебе просто интересный для твоего
бизнеса разговор... Впрочем - неволить не буду...
- Хорошо,- решился наконец-таки Костя,- Я и по своим делам как раз в
Ленинград собирался в середине февраля... Так что - думаю, через недельку
буду, если ничего не изменится.
У Олафсона ничего не изменилось, и семнадцатого февраля 1994 года в отеле
"Европа" состоялась историческая встреча бывшего фарцовщика Кости-Сна и
майора Назарова. После недолгого разговора на общие темы, Назаров перешел к
сути дела.
- Ну что, Константин,- спросил майор, отхлебнув джин с тоником из высокого
стакана,- Как твой бизнес идет, как торгуется с Россией-Матушкой?
- Да нормально,- пожал плечами Олафсон.- Средне... У вас на таможне столько
заморочек, что просто караул... Пошлины, опять же... Да и очереди в порту
недельные, а то и месячные. А убыстрить процесс - далеко не всегда
получается.
- Это да,- согласился Аркадий Сергеевич.- Бюрократия у нас сильная, потому
мы и непобедимы... Но я тебе. Костя, как раз и хочу такого делового
партнера предложить, для которого убыстрение процесса - не проблема.
- И что же это за партнер? - поинтересовался Олафсон после короткой паузы.
- Есть такая фирма - "ТКК" называется... Таможенные перевозки,
декларирование, СВХ... Слышал, может быть?
Костя сморщил лоб:
- Что-то такое ребята говорили... А что за люди там?
- Люди надежные,- кивнул Назаров.- Наши там люди.
- В каком смысле "наши"?
- Ну,- пожал плечами Аркадий Сергеевич,- сотрудники бывшие, в основном,
которые в коммерцию ушли... Сам понимаешь - возможности у них солидные.
Завяжешься с ними - про очереди забудешь... И вообще, они ребята
порядочные, с репутацией.
- Интересно,- сказал Олафсон и залпом допил свой джин.- Интересно...
- Интересно,- согласился Назаров.- Притом они не только вопросы с
прохождением грузов решают, они тебе и клиента-реализатора подсказать
смогут. Тоже надежного человека.
Костя закурил, пуская дым колечками, помолчал, а потом вдруг резко
наклонился через низенький столик к Аркадию Сергеевичу:
- Интересно-то интересно, да только я что-то не пойму: а вам-то какой здесь
интерес, товарищ майор? У нас, в бизнесе, люди без своего интереса (хоть
какого-нибудь) ничего не делают... И никто решения не принимает, пока
интерес партнера ясным не станет.
Назарова этот вопрос не смутил: он ведь знал, что Костя - человек
неглупый... Предвидел "комитетчик", когда просчитывал предстоящий разговор,
что спросит Олафсон о чем-то подобном. И решил Аркадий Сергеевич ответить
честно:
- Видишь ли. Костя... Я ведь уже старый... Мне через год - на пенсию пора,
надо и о новой работе что-то думать... Я ответил на твой вопрос?
- Вполне,- кивнул бывший советский гражданин.- Вполне...
- Только, Константин, я надеюсь, ты понимаешь - пока-то я еще на службе,
бизнесом не имею права заниматься... Просто я нашим бывшим сотрудникам
помочь решил... Да и тебе - по старой памяти.
- Могила, товарищ майор,- клятвенно прижал руки к сердцу Олафсон.- Не
сомневайтесь... А если все срастется - вы тоже во мне не разочаруетесь...
Посреднический процент...
- Об этом и думать забудь! - не дал договорить Косте Аркадий Сергеевич.- Я
пока человек государственный - а стало быть ни на какие проценты прав не
имею... Вот уйду на пенсию - тогда другое дело.
Назаров говорил искренне, не мог он переломить себя и взять деньги из рук
бывшего фарцовщика, бывшего своего "барабана" - пусть и неоформленного
официально... Олафсон, видимо, понял или почувствовал, что настаивать
бесполезно, и к вопросу о посредническом проценте больше не возвращался...
Через день Назаров свел Олафсона с Бурцевым, и Дмитрий Максимович развернул
перед потрясенным шведом розовые перспективы и голубые дали. Назаров на
встрече присутствовал, но в разговоре участия не принимал - сидел молча и
пытался понять, о чем говорили собеседники, а понять их было трудно даже
неплохо разбиравшемуся в жизни порта "комитетчику" - так бодро и один и
второй сыпали специальными терминами и непонятными цифрами: какими-то
процентами и коэффициентами...
Расстались Бурцев с Олафсоном чрезвычайно довольные друг другом, а еще
через пару дней Дмитрий Максимович (уже без Назарова) представил Косте
"торгового представителя" с Апраксина двора. Перед встречей Бурцев
предупредил Олафсона:
- Вы только, Константин Александрович, на внешний вид этого человека
внимания особого не обращайте... У нас сейчас в Питере мода такая
своеобразная появилась... Ну, и специфика работы... А человек он
нормальный, бывший капитан милиции, в угрозыске работал.
Когда Костя увидел представителя "Апрашки", то понял, почему Бурцев насчет
его внешности предупреждал. Представленный Олафсону некий Петр Андреевич
Карташов выглядел действительно импозантно - черная рубашка под черной
кожаной курткой не скрывала толстенную золотую цепь на мощной шее, пальцы
господина Карташова унизывали три перстня, а прическа навевала смутные
ассоциации о недавнем условно-досрочном освобождении ее обладателя. Хорошо
вписывались в общий облик перебитый нос и шрам на квадратном подбородке...
Впрочем, Петр Андреевич действительно оказался милейшим и крайне интересным
Косте человеком. Минут через десять после знакомства господин Карташов
легко перешел на "ты" и, показав в обаятельной улыбке три золотых зуба,
заявил прямо:
- Слышь, Константин, короче, нам ужасно хочется натурального продукта -
"Абсолюта" вашего... Народ у нас, знаешь, какое говно сейчас пьет?
Представитель "Апрашки" не случайно заговорил о "натуральном продукте",
дело в том, что в начале 1994 года Питер буквально захлебывался
фальсифицированной водкой - а употребляли-то ее разные люди, и далеко не
всем самодельное пойло нравилось. У многих появились деньги, а за деньги
клиенты хотели приобретать качественный алкоголь. Перед ребятами с
Апраксина двора эта проблема встала во весь рост, потому что "левая" водка
через их структуру прогонялась цистернами и составами. Надо было
"разбавить" тему, чтобы не впасть в полный беспредел.
- А сколько "Абсолюта" вы сможете реализовать? - осторожно поинтересовался
Костя.
Господин Карташов жизнерадостно гоготнул:
- А сколько ты нам поставить сможешь? Через наш толчок, Константин, всю
вашу Швецию пропустить можно...
Олафсон понимающе покивал, а в конце разговора заявил:
- Господа, перспективы нашего сотрудничества представляются мне чрезвычайно
интересными. Но для принятия окончательного решения и формулирования своих
предложений мне необходимо время - посчитать кое-что надо, с компаньонами
посоветоваться... Думаю, что через недельку мы встретимся вновь...
Бурцев молча кивнул, а господин Карташов, пожимая Косте руку, сердечно
напутствовал его:
- Слышь, Константин, ты не тяни - добазаривайся там со своими, а мы всегда
готовы, как юные пионеры. У нас все "бенч" будет, как в аптеке, без
разводок и кидков... Я за базар в ответе, Максимыч подтвердит...
Бывший подполковник КГБ снова утвердительно наклонил голову:
- Да, словам Петра Андреевича можно верить, он абсолютно надежный партнер.
- Даешь "Абсолют" абсолютно надежным партнерам! - скаламбурил господин
Карташов, и высокие переговаривающиеся стороны взяли тайм-аут на неделю...
Олафсон улетел к себе в Стокгольм и вернулся в Петербург только двадцать
восьмого февраля. Перед решающим раундом переговоров с Бурцевым и
Карташовым Костя повидался с Назаровым.- Аркадий Сергеевич, я вам очень
благодарен... Решение принято, положительное решение. Речь идет о больших
деньгах... Конечно, если бы не ваши рекомендации, то я вряд ли решился. Но
здесь - особый случай, все, как говорится, "свои"...
Назаров видел, что Олафсон волнуется, и поэтому отечески приободрил его:
- Не бзди, Костя, все пучком будет... Я бы тебе марамоев разных сватать не
стал.
Воодушевленный и приободренный. Костя отправился на встречу с Бурцевым и
Карташовым, где и огорошил сказочным предложением своих новых партнеров:
- Господа, мы с партнерами в Стокгольме посоветовались и решили, что можем
предложить вам поставку тридцати контейнеров "Абсолюта"...
У обычно невозмутимого Бурцева округлились глаза, а господин Карташов
открыл рот.
- Это, в смысле, сороковок [Сороковка - сорокафутовый контейнер], что ли? -
наконец спросил Петр Андреевич.
- Да,- просто ответил Олафсон.
Бурцев с Карташовым быстро переглянулись - при таких объемах общая сумма
сделки переваливала за миллион долларов, а сколько при этом могла дать
реализация "Абсолюта" в розницу, даже подумать было страшно... Озвученная
Константином цифра так подействовала на представителя "Апрашки", что он
даже снова перешел на "вы".
- Константин Александрович, а что с проплатой, какие у вас предложения
будут?
Вопрос был не праздным - обычно все западные поставщики алкоголя и
продуктов требовали от российских партнеров стопроцентную предоплату и на
уступки шли редко...
Костя понимающе кивнул и улыбнулся:
- Понимаю, такую сумму тяжело собрать сразу... И поскольку вы обладаете
весьма надежными рекомендациями, я готов пойти на половинную предоплату...
Остальное - скажем, через месяц после получения вами груза. Я думаю,
реализуете за это время?.. Тогда и о следующей поставке договоримся.
Устроит вас такой порядок?..
Господин Карташов подавился сигаретным дымом, что не мешало ему, однако,
улыбнуться счастливой детской улыбкой:
- Нет, слышь, Константин, ты - молоток! Короче, ты не пожалеешь, это тебе я
говорю...
Бурцев выражал свои эмоции не столь бурно, по лицу бывшего "комитетчика"
было видно, что он лихорадочно прикидывает что-то в уме.
Наконец, Дмитрий Максимович выразительно посмотрел на Карташова и,
кашлянув, сказал вполголоса:
- Константин Александрович, то, что вы предлагаете - действительно очень
интересно... Но мы тоже в состоянии вам кое-что предложить. Мы все можем
заработать еще больше, если правильно поймем друг друга... При этом вы
ничем дополнительно не рискуете...
Они проговорили еще четыре часа и ударили по рукам. Решено было, не
откладывая дела в долгий ящик, поставить сначала - уже в марте - пробную
партию в пять контейнеров для "апробации", так сказать, а затем, если все
пройдет удачно - запускать основной груз.
Бумаги оформили в несколько дней, и уже девятнадцатого марта первые пять
контейнеров с "Абсолютом" прибыли в морской порт Санкт-Петербурга... Еще
через неделю эти контейнеры порт покинули.
Бурцев тогда на радостях пригласил Назарова выпить немного и расслабиться в
баньке. Майор приглашение принял, и после того, как первая бутылка водки
была допита, Дмитрий Максимович подал Назарову незапечатанный белый конверт:
- Держи, Сергеич, здесь две "штуки"...
Майор замотал было головой, но бывший подполковник почти насильно вложил
конверт Аркадию Сергеевичу в руку:
- Бери, бери, я ж тебе не взятку предлагаю... Это - так, просто
продержаться до увольнения тебе поможет. По справедливости, ты гораздо
больше заработал... Ну кто виноват, что у нас жизнь такая долбанная, когда
ты честно заработанную долю получить не можешь? Ничего, Сергеич, дослуживай
спокойно, место для тебя у нас всегда найдется... А две "штуки" этих - ты
меня не обижай... Я ж тебе как своему говорю: это не взятка, не доля, не
процент... Это просто от меня тебе маленькая матпомощь - даже не столько
тебе, сколько твоей семье... В конце концов, должны же мы, чекисты,
помогать друг другу?
И взял деньги Аркадий Сергеевич, взял, не удержался... "Пробил" его Бурцев
напоминанием о семье - деньги действительно были очень нужны, потому что и
жена, и дочка ходили уже просто Бог знает в чем, машина постоянно ломалась,
квартира требовала ремонта... Да и в конце-то концов - а что такого он,
Назаров, противозаконного сделал? Всего лишь свел одного человека с другим,
и всем это оказалось выгодно...
Возможно, совесть и не начала терзать Аркадия Сергеевича, если бы не
поинтересовался майор чуть подробнее, чем следовало, судьбой этих "пробных"
пяти контейнеров с "Абсолютом"... А поинтересовался этим Назаров, исходя из
старого оперского правила, гласящего, что информация лишней не бывает...
Свои источники информации на Балтийской таможне у Аркадия Сергеевича,
конечно, были (да еще какие!), дату прибытия контейнеров он знал, так что
навести справки не составило особого труда.
И вот что оказалось - ни таможенных пошлин, ни "акцизов" за "Абсолют" никто
не платил, так как по Документам шведская водка поставлялась не в Россию, а
в Узбекистан, в торговый дом "Абдулаев и К". Стало быть, Россию "Абсолют"
должен был миновать транзитом. Таможенным перевозчиком до последней
российской таможни, естественно, выступала фирма "ТКК"...
В Ташкенте до сих пор в местном "комитете" служил один хороший парень, с
которым Назаров когда-то учился вместе - ему-то Аркадий Сергеевич и
позвонил с просьбой навести справки о фирме "Абдулаев и К". Через пять дней
бывший однокашник с уверенностью сообщил, что такой фирмы ни в Ташкенте, ни
вообще в суверенном Узбекистане просто не существует.
Вот тут Назаров и понял, что беспорочная служба его закончилась... Какая же
она беспорочная, если он стал участником контрабандной махинации, в
результате которой государству был нанесен значительный ущерб? И кого будет
волновать то, что он, Назаров, сводя Олафсона с Бурцевым, не знал, как оно
все потом обернется? Деньги-то Дмитрий Максимович ему передавал?
Передавал... Может, еще и подстраховался и отфиксировал на технику факт
передачи денег - на всякий случай. Теперь Назаров даже если и раскроет
пасть, ему ее помогут быстро закрыть.
А с другой стороны - стоит ли ее вообще открывать, пасть эту? Ну что он,
Назаров, мальчик? Что он, не догадывался, какими делишками занимаются порой
ребята из "ТКК"? Догадывался... И тем не менее все-таки хотел туда после
выхода на пенсию устроиться. Так что - какая уж теперь разница...
Нет, все же есть разница: одно дело догадываться, а другое - знать
наверняка... Одно дело пенсионером заслуженным в блудни вписываться, другое
дело - должностным лицом, действующим сотрудником, государственным
человеком... Но назад-то дороги все равно нет... И деньги уже, те, что
Бурцев дал - почти все потрачены... И увольнение не за горами, а других
мест, кроме как в "ТКК", на примете нет... Так стоит ли кипеж поднимать,
целку из себя разыгрывать? Грустно, конечно, хотелось на пенсию-то с чистой
совестью уйти...
Муторно было на душе у Аркадия Сергеевича, грызла его тоска изнутри. За три
апрельских недели он даже осунулся и постарел от переживаний... Бурцев же -
словно понимая, что с майором творится - обхаживал его, как больного,
вернее, как выздоравливавшего: все время выпить предлагал, разговоры о
будущей совместной работе вел... Вроде как, утешал... А Назаров - он умом
сделал выбор (однозначный при таком раскладе), да сердце почему-то все
никак не могло с этим выбором согласиться...
Заканчивался апрель 1994 года - до майских праздников оставалось всего пять
дней. Старший оперуполномоченный майор Назаров прогуливался под теплым
весенним солнышком по "поднадзорной территории", хмуро кивал встречным
работникам порта и снова, как в молодости, терзался интеллигентским
вопросом: "Что делать?".
"А ничего не делать! - решительно ответил сам себе Аркадий Сергеевич.- Все
уже сделано... Все, хватит соплей, выбора нет!.."
До прихода в порт основной партии контейнеров с "Абсолютом" остался всего
один день.
"Ничего, Бог дает - проскочу как-нибудь, дотяну до пенсии, а там... все
будет нормально".
Назаров пытался как-то успокоить самого себя, расслабиться, но сердце
почему-то сдавливала холодная тоска...
Аркадий Сергеевич резко развернулся и быстрым шагом пошел к зданию, в
котором располагался его кабинет.
Как раз в то самое мгновение, когда Аркадий Сергеевич Назаров входил в свой
кабинет, молодцеватый сержант-гаишник взмахом полосатого жезла остановил
черный "БМВ", мчавшийся по Большому проспекту Васильевского острова в
сторону Морвокзала. Автомобиль, взвизгнув покрышками, послушно замер у
обочины, и из него выскочил мужичок лет пятидесяти - лысенький, очкастый, в
старомодном однобортном костюме. Сержант, привыкший, что в "бээмвухах"
ездят люди с совсем другой внешностью, даже головой дернул от удивления:
"Ишь ты - интеллигент задроченный... Интересно, откуда у него такая
"тачка"?"
"Интеллигент" между тем торопливо досеменил до сержанта и, искательно
заглядывая хозяину дороги в глаза, спросил:
- А что случилось? Я что-нибудь нарушил?
- Ваши документы,- сурово проигнорировал вопрос очкарика "гаишник",-
Водительские права, техпаспорт...
- Да, да, конечно,- засуетился лысый и полез в карман за бумажником.
Сержант повертел в руках два заламинированных в плотный прозрачный пластик
документа:
- Григорий Анатольевич Некрасов... Нарушаете, Григорий Анатольевич...
Нехорошо это... Такой солидный человек, и фамилия звучная - а нарушаете...
- Извините,- беспомощно развел руками очкарик.- А что я нарушил?
- Ну как, что? - усмехнулся "гаишник".- А ремень безопасности почему не
пристегнули? Я ух не говорю про скорость - она у вас явно была больше
шестидесяти. Ваше счастье, что у меня техники с собой нет... Нарушаете...
- Ой,- вздохнул тяжело "интеллигент".- Действительно, забыл пристегнуться.
Все время пристегнутым ехал, а тут остановился у ларька сигарет купить, сел
потом, а пристегнуться забыл... Я на Морвокзал опаздываю.
Сержант непередаваемо дернул бровями и протянул безразличным тоном:
- Все опаздывают, которые разбиваются потом... Ремни, между прочим - для
вашей же безопасности придуманы.
- Да-да, вы правы,- закивал лысый.- Я виноват... Прямо не знаю, как такое
получилось...
"Очкарик" сунул руку в карман и вытащил оттуда пачку "Мальборо":
- Угощайтесь, пожалуйста, вы же тут, наверное, целый день стоите...
Гаишник посмотрел на пачку и удовлетворенно хмыкнул - между прозрачной
пленкой и картоном была засунута сложенная вчетверо десятидолларовая
бумажка. Одним красивым движением кисти сержант умудрился и сигарету из
пачки вытащить, и завладеть купюрой.
- Спасибо,- поблагодарил его "интеллигент".- Вы уж меня, пожалуйста, не
наказывайте строго...
Гаишник, затягиваясь ароматным дымом, протянул лысому его документы:
- Всего вам доброго, Григорий Анатольевич. Счастливой дороги. Постарайтесь
больше не нарушать.
- Спасибо,- очкарик кивнул и засеменил обратно к своей машине...
Миновав четыре перекрестка, черный БМВ плавно запарковался на площади перед
Морвокзалом. Водитель выключил зажигание, достал из кармана платок и
промокнул им вспотевшую лысину. Его пальцы чуть заметно подрагивали, когда
он доставал сигарету из пачки.
"Нет, менять надо лошадку,- подумал очкарик, нервно закуривая.- А то, как у
мусорков рейд какой-нибудь - на каждом перекрестке стопорят, падлы..."
Григорий Анатольевич Некрасов не любил милиционеров. Более того - он их
боялся, хотя страх этот тщательно скрывал ото всех, да и от самого себя
тоже... Но каждый раз, когда приходилось ему показывать "красноперым" свои
документы - спину Некрасова обволакивала липкая испарина... А ведь был он
человеком действительно солидным и по-своему значимым. Его очень многие
знали в порту, где Григорий Анатольевич представлял интересы Виктора Палыча
Говорова, известного в определенных кругах под кличкой "Антибиотик". У
Некрасова тоже было "погоняло" - свои называли его "Плейшнером", за внешнее
сходство с актером Евстигнеевым... Плейшнера в порту знали действительно
почти все - в том числе и старший оперуполномоченный УФСК Аркадий Назаров.
Для правоохранительных органов не было секретом, что именно Некрасов
контролирует большую группировку "братвы", имевшую в Морском порту очень
много прибыльных "тем". Другое дело, прихватить Плейшнера практически не
представлялось возможным - он формально числился гендиректором одной
коммерческой фирмы и никогда ничего не делал криминального собственными
руками. В свое время Аркадий Сергеевич Назаров пытался повнимательнее
присмотреться к личности Некрасова - "комитетчику" казалось, что он неплохо
изучил Плейшнера,- но никаких "зацепок" выявить не удалось, и в конце
концов майор махнул на представителя Антибиотика рукой: авось, все-таки
проколется когда-нибудь сам... Назаров был бы очень удивлен, если узнал,
что этот самый Плейшнер с таким же волнением и нетерпением ждет прибытия из
Швеции контейнеров с "Абсолютом", что и сам Аркадий Сергеевич... А еще
больше удивился майор, если бы кто-то сказал ему, что когда-то, много лет
назад, Плейшнера знали совсем под другой кличкой и фамилией.
От родного папы досталась Плейшнеру фамилия Скрипник, звали его Михаилом, а
по отчеству - Игоревичем. И родился он вовсе не в Вологде (как значилось в
паспорте Плейшнера), а в Челябинске. Давно все это было... Прошлая жизнь -
под настоящей фамилией - теперь казалась Плейшнеру каким-то полузабытым
фильмом... В том далеком прошлом, в Челябинске, дружки звали его
"Мишуткой", и судьба у пацаненка была самой что ни на есть обычной для рано
сбежавшего из дома сына родителей-алкоголиков... Первое свое "крещение",
первый заход в "тюремные университеты" Мишутка получил в шестнадцать лет.
Дали ему тогда три года - и это было очень много для его возраста и для
совершенного им преступления... В шестьдесят четвертом году и
автоугонщикам-то "треху" не выписывали, а Мишутка получил три года за
украденный велосипед. Возможно, судей поразило то, что Михаил Сергеевич
Скрипник умудрился украсть велосипед с балкона на четвертом этаже... Но,
скорее всего, на жесткость их решения повлияло поведение Мишутки в суде -
не обращая внимания на отчаянные взгляды адвокатессы и чувствуя моральную
поддержку челябинских дружбанов, Скрипник гордо заявил во всеуслышанье
прямо в зале заседаний:
- Воровал, ворую, и воровать буду!
Сказал - и ведь словно в воду глядел...
Садился Скрипник при Хрущеве, а на волю вышел уже при Брежневе... Впрочем,
перемены в верхах мало интересовали Мишутку, занявшегося "щипанием" денег
из карманов трудящихся... Да и на свободе он надолго не задержался -
"опалился" через четыре месяца после первой "отсидки" и загремел за
"колючку" вновь, теперь уже на "пятилетку". Весь свой "пятерик" Скрипник
отмусолил у "хозяина" от звонка до звонка... На свободу вышел поумневшим и
работать начал по хатам - щелкал квартиры, как орехи...
Сначала все шло удачно - были и цветы, и девочки, и солнечный берег Крыма,
и брюки-клеш, и восхищенно-подхалимские взгляды дружбанов-собутыльников...
Однако - сколь веревочке не виться... Через два года Мишутка снова
засыпался - в Москве на этот раз, "забарабанил" его подельник, сука
рваная... И поехал Михаил Игоревич в воркутинские лагеря мотать очередную
"пятилетку". Но поехал уже не пацаненком-недорослем, а солидным опытным
уголовником... На вора его, правда, не короновали, но в авторитетах
Скрипник ходил... Мишутка - это вам не фунт изюма, это всегда место
подальше от параши и уважение от "братвы"... И снова он свой срок от звонка
до звонка отбарабанил, а потом рванул подальше от Белокаменной с ее
вездесущим МУРом - в Крым. Там Мишутка, правда, надолго не задержался -
сорвался с одним корешком в "гастроль" по России-Матушке... Погуляли
красиво - брызги шампанского и огни кабаков, и длинный шлейф грабежей и
разбоев...
А в 1979 году фортуна, девка капризная, снова от Скрипника отвернулась.
Дело было в Мурманске. Уходил Мишутка с одной хаты от ментовской облавы, и
- надо же! - сел ему на хвост один тщедушный такой с виду мусоренок...
Упертым, гнида, оказался - два квартала сзади бежал, не отставал...
Скрипник, задыхаясь, за угол свернул - увидев подвал открытый, туда и
нырнул, думая отсидеться... А этот мусоренок то ли увидел, то ли догадался
- короче, он тоже в подвал сунулся... И тут Мишутку бес попутал - в том
подвале возле стенки ломик ржавый валялся, вот тем ломиком мент настырный
по голове и получил. Скрипник через упавшего перепрыгнул - и снова бежать,
да тут другие мусора подоспели... Ох, и били же они Мишутку ногами!..
Хорошо еще, что тот мусоренок жив остался - шапка удар ломиком смягчила...
Отвесили Скрипнику полные пятнадцать лет - будь здоров, не кашляй... Тюрьма
урке - дом родной, может быть, и отмучил бы как-нибудь Мишутка свою
"пятнаху", но за девять лет до конца срока навесили ему еще "трешку" за
неповиновение администрации. И невмоготу стало Скрипнику, испугался, что
так и сгниет он в лагерях родной Коми АССР. Не выдержал Мишутка, ушел еще с
двумя кентами в побег из-под Ухты, схоронившись в штабелях бревен...
Летом из "комятских" лагерей бегут десятками, а вот убегают - редко...
Одних ловят, других вертухаи с автоматов достают, а большинство в парме
[Парма - тайга (жарг.)]. с голоду сами подыхают...
Вот так и Мишутка с корешками - сплавившись по Печоре-реке на несколько
десятков километров от лагеря, поняли беглецы, что деваться-то им и
некуда... В поселках - везде кордоны, жратвы нет, из оружия - только
"перья" самодельные... Лето к закату шло, ночами уже холодать стало.
Сгинули бы урки, все трое упокоились бы в болотах гнусных, если бы не
сделали Мишутка с кентом поздоровее третьего беглеца коровкой [Корова -
беглец, которого в побег берут специально на убой, как пищу (жарг.)].
Две недели, оставшись вдвоем, зэки беглые кое-как продержались, наконец к
Ухте вышли... Правда, напарничка-то пришлось Мишутке все же упокоить -
слабым в стержне этот кент оказался, все скулил чего-то, ныл, вроде как
рассудком повредился. Короче, достал совсем Скрипника, у которого тоже
нервы вразнос пошли.
А у самой Ухты - словно подарок халявный Мишутке выпал - пьяненького
капитана-артиллериста, видать, не в ту сторону занесло, и попал он на
"перо" зэковское... В отпуск этот капитан ехал к родителям, да вот
недоехал... Вещи и документы зарезанного офицера позволили Скрипнику до
Питера добраться. В Ленинграде (а точнее, в Колпино) залег Мишутка в хату
одного дружбана старого и на улицу даже нос высунуть боялся - за хибу
возьмут, тогда довесные срока счастьем покажутся, потому что скорее всего
вломили бы Скрипнику "вышака"... Больше полугода хоронился в хате Мишутка,
лишь изредка, по ночам, во двор выходя, чтобы воздуху свежего глотнуть...
В конце концов корешку старому, видать, поднадоел не вылезавший из его хаты
гость, и сказал он как-то Скрипнику:
- Слышь, Миша, век в подполе не проховаешься, надо как-то дальше об жизни
кумекать... Я тут прикинул фуфел к носу - надо тебя Виктору Палычу
показать, он человек правильный, поможет... А мне тебя содержать тяжко
стало - ты на меня сердца за эти слова не держи - старый я уже, чтобы
воровать...
Мишутка ничего на это не ответил, только кивнул - к Палычу, так к Палычу...
Выбора-то ведь все равно не было... Может, и повезет, может, и не подставит
его дружбан, за которым давние должки остались неоплаченными, под гнилой
расклад... Ишь ты, падла - старым стал, воровать не может... Воровать
только мертвый не может, а в России - вор на воре и вором погоняет, богатая
она, Рассеюшка, воруй - не переворуешь, на всех хватит...
Не верил Мишутка ни в Бога, ни в черта, ни в дружбу, ни в слово честное или
лукавое... Верил Скрипник в одно - пока зубы острые, надо кусать. Понимал
Мишутка и то, что волки должны стаей ходить, загрызая ослабевших своих
собратьев... А в стае вожак нужен. Потому и прислушался Скрипник к словам
дружбана об Антибиотике - именно под этим погонялом был известен на всю
Коми АССР коронованный вор Виктор Зуев... Многие и фамилию-то его никогда
не слышали, а вот скажи Витька-Антибиотик - и все сразу понимают, о ком
речь... И вот - на тебе, уже не Витька, а Виктор Палыч... Растут люди,
растут... Так растут, что и "понятия" воровские им тесными становятся... Не
любил Мишутка Питер, в этом городе все всегда не как У людей было, все не
по "понятиям", и воров здесь Никогда особо не признавали. От "спортсменов"
пошло все это, мало их во все щели на зонах дрючат... Да еще мусора к этим
"спортсменам" пристегнулись, в спайку Вошли - вместе начали вопросы решать,
и поди, предъявись им... Не зря "братва" говорит, что Москва - город
воровской, а Петербург - ментовской... Вот только интересно - как в таком
сучьем городе может честный вор Витька-Антибиотик главарить? Не то здесь
что-то, парево какое-то...
Впрочем, мысли эти Скрипник держал при себе, когда корешок повез его в
Пушкин, где Витька-Антибиотик (неслыханное для вора дело!) числился
заместителем директора мебельного магазина. Оказалось, что Антибиотик не
только теперь велит всем его по отчеству называть,- он еще и фамилию
сменил... Был Зуевым - стал Говоровым... Нет, кучеряво Все же живется людям
на берегах невских!..
А когда Мишутка Виктора Палыча вживую увидел - так и вовсе обомлел: ничего
воровского во внешности Антибиотика не осталось, ну, может, только взгляд
волчий время от времени из-под век резался... А так, по прикиду - чистый
начальник, секретарь партийный и передовик...
Впрочем, Виктор Палыч, несмотря на всю свою внешнюю вальяжность, встретил
гостя хорошо - будто давно лично его знал. Мишутка был усажен за стол и
поподчеван красным винишком сухим - "Хванчкарой", кажется... Да, совсем
забарствовал Антибиотик, водярой брезгует, вместо нее компот бабский
употребляет... Здоровье бережет, видать, сто лет себе отмерил, не иначе...
Виктор же Палыч, словно не замечая растерянной насупленности Скрипника,
предлагал ему роскошные фрукты из огромной хрустальной вазы, приговаривая
при этом:
- Мне, Миша, очень люди нужны опытные, так сказать, проверенные кадры,
надежные... Золотые горы не обещаю, но сыт будешь... Как ты?
Покоробило Мишутку то, что и базарил Антибиотик не на фене, а словно
интеллигентный какой, но - куда деваться? Жить очень хотелось и, по
возможности, сытно. Кашлянул Скрипник и выдавил из себя:
- Я вам, Виктор Палыч, благодарен буду...
Антибиотик аж весь расплылся в улыбке:
- Да что ты, Мишаня, какие там счеты между своими-то! Я тебе "грядку" дам -
работу чистую... У нас в порту коллектив есть, но ребята молодые, за ними
пригляд нужен. Ну, там, кого наказать, кого пожурить, кому кость бросить...
Сам знаешь - дело молодое, оно бестолковое... Только жить тебе, Миша,
придется по-новому... Не робей, сдюжишь... Слыхал - Горбачев-то тезка твой,
перестройку объявил, ну, а мы что, дурнее партейных? Не дурнее... В порту
по третьему району в основном работать будешь, бригаду пока возьмешь, что
дадим, потом сам пацанов в коллектив подбирай... Все, что наживешь - твое,
за вычетом общаковского, конечно... Ежели с мусорами проблемы возникнут -
скажешь, решать будем, улаживать... Да, Миша, да - и не смотри так на меня.
Тут тебе не Коми... Новое время пришло - выживает тот, кто делиться умеет.
А кто норовит все в одиночку заглотить, тог ведь и подавиться может...
М-да... Только вот Мишутка-Скрипник исчезнуть должен - мокрое за ним, к
чему гусей дразнить... Пусть мусорки для спокойствия своего в твоем деле
точку поставят. Ты здесь кому-нибудь кроме Циркуля объявлялся?.. Нет? Ну, и
ладушки...
Циркулем кликали как раз того самого Мишуткина корешка, который Скрипника у
себя на хате прятал... Занятно, что через недельку после знакомства Мишутки
с Антибиотиком, Циркуль отравился газом в своей квартирке - что же, он сам
говорил, что старым стал: забыл, видно, вентиль закрыть, земля ему пухом...
Виктор Палыч слов своих на ветер не бросал - Циркуля еще и зарыть не
успели, а Скрипник уже держал в руках паспорт на имя Григория Анатольевича
Некрасова, несудимого, русского, беспартийного, проживавшего в собственной
кооперативной квартире на Ленинском проспекте... А еще через неделю по всем
газетам питерским проскочила информация про то, что недалеко от Пскова, в
лесу, натолкнулись охотники на останки человеческие в кострище, и по ряду
признаков правоохранительным органам удалось идентифицировать покойника -
некого беглого урку-рецидивиста Скрипника по кличке Мишутка...
Начал Григорий Анатольевич Некрасов к новой жизни привыкать, и постепенно
старые страхи уходили, вот только по ночам иногда еще вздрагивал бывший
Мишутка от случайных гулких шагов на лестнице - чудилось, мусора за ним
топают.
Бригада, которую выделили Скрипнику-Некрасову, состояла из четырех молодых
"бычков", выглядевших так, будто они только что из спортзала выскочили. По
ним сразу видно было - ни жизни, ни зоны они не нюхали, бакланюги...
Впрочем, самый старший из "быков", двадцатипятилетний бывший гребец Женя
Травкин, произвел на Мишутку (а точнее - уже не Мишутку, а Плейшнера) самое
благоприятное впечатление. Был Женя от природы молчаливым и несуетным.
Благоприятное впечатление Некрасова еще больше усилилось, когда однажды
Травкин молча, но быстро сломал шейные позвонки некому цыгану Роме,
пойманному на утаивании святого - "крысятил" Рома долю, которую обязан был
в общак отстегивать... Плейшнер сразу решил, что Женя - он хоть и
спортсмен, но, пожалуй, на этого парня положиться можно...
А вот самый младший в бригаде, двадцатилетний Витя Духов, был жидковат, за
ним всегда пригляд требовался, особенно с учетом того, что раньше Витя
крепко на игле сидел... Никто бы Духова в коллективе терпеть не стал, но
пацаненок был асом своего дела - классно владел любым стрелковым оружием,
даже с арбалетом управляться умел, здесь ему вообще равных не
наблюдалось... Но надежности Вите, бывшему "тамбовцу", явно недоставало,
вот и "работал" с ним Плейшнер отдельно - выбивал, как он говорил,
"тамбовокий душок"...
Еще двое "бычков" были братьями-близнецами, одного, соответственно, звали
Антошей, а второго - Кирюшей, а по фамилии - Севрюковы. Их так и звали в
городе - братья Севрюковы... Эти близняшки с малолетства карате занимались,
потом даже у самого Цоя курс специальной подготовки прошли.
Братья Севрюковы были ребятами серьезными, но безынициативными, впрочем,
это-то как раз Плейшнера не очень расстраивало - учась на ходу азам
"руководящей" работы, Некрасов быстро понял, что безынициативность гораздо
лучше, чем чересчур большая самостоятельность... Когда у исполнителя в
голове масла маловато - оно даже лучше для дела, такой исполнитель не будет
над приказом задумываться...
Впрочем, бригада, состоявшая из этой "великолепной четверки",
использовалась Плейшнером не часто, только для выполнения "специальных
заданий по наведению порядка" - и только в отношении тех, кто никогда бы не
побежал в мусорню жаловаться.
А когда на "грядке" было все более-менее спокойно и хорошо, Плейшнер
контачил в основном с Моисеем Лазаревичем Гутманом, отвечавшим за всю
"черную бухгалтерию" коллектива. Этого старого прохиндея Некрасов даже
побаивался - потому что ни черта не понимал в его расчетах и прогнозах. Но
старик ошибался редко и выдумывал одну прибыльную тему за другой... Вскоре
Плейшнер начал даже неосознанно копировать поведение Моисея Лазаревича,
державшегося этаким запуганным интеллигентом, в котором никто бы никогда не
заподозрил жесткого дельца, ворочавшего огромными суммами...
Шло время. Плейшнер давно уже сменил престижную в восьмидесятых "девятку"
на "бээмвушку" и квартирку купил на Московском проспекте (в доме "Русский
пряник") взамен той, что на Ленинском была. Пообтерся Плейшнер, даже лоск
какой-то приобрел, старался говорить чисто, без блатных выражений - по
крайней мере на людях Некрасов тщательно "фильтровал базар". Да только
правду все-таки говорят, что черного кобеля не отмыть добела -
проглядывалась все же порой сквозь маску благообразного Плейшнера жуткая
тюремная харя блатаря Мишутки: была у Некрасова слабость - отрывался он на
опекаемых "коллективом" портовых проститутках... Справедливо как-то
заметил, что суть мужчины проявляется всегда в его отношении к женщине,
особенно, если эта женщина - падшая...
Бригада Плейшнера, естественно, впрямую шлюхами не торговала - "братве" это
было "впадло" и не по "понятиям" - однако "налог" с сутенеров взимался
исправно, в твердой конвертируемой валюте. Взамен проституткам
предоставлялась "крыша" - на случай возникновения проблем с клиентами,
ментами или бандитами из других "коллективов". Такая "опека", с точки
зрения Некрасова-Скрипника, позволяла считать более десятка девочек
"своими" - а своим в России, как известно, принято пользоваться
бесплатно... Вот Плейшнер и пользовался от души, устраивая подопечным
барышням "субботники", если и не каждый Божий день, то уж по крайней мере -
несколько раз в неделю... То, что у проституток при этом отнималось
"рабочее время", никого не интересовало, сумма взыскиваемого ежемесячно
"налога" никак не зависела от "человекочасов", потраченных на "барщину".
В общем, Некрасов поступал по нормальному советскому принципу: "Что охраняю
- то и имею", понимая его в данном случае буквально. Да и ладно бы он
просто трахал девочек - им, конечно, все равно обидно было "за так" ноги
раздвигать - но, с другой стороны, и ничего страшного, свои ведь бандиты
пользуются, защитнички, так сказать... Но Плейшнер любил секс
нестандартный, очень он уважал групповуху с элементами садизма... Девушки
после "субботников" у Некрасова по несколько дней "работать" лотом не могли
- мало того, что Григорий Анатольевич с коллегами "жарили" их во все
буквально щели - девчонок еще и били порой, и щипали до синяков, и
сигареты, бывало, о голые задницы тушили, и бутылки водочные как
"членоимитаторы" использовали... Особым же "расположением" Плейшнера
пользовалась красивая проститутка по кличке Милка-Медалистка - этой
барышне, которая, по слухам, действительно, когда-то закончила школу с
золотой медалью, пришлось на практике убедиться в справедливости изречения
классика: "Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь".
Милку-Медалистку Некрасов регулярно доводил до истерик и чуть ли не до
попыток самоубийства, и именно поэтому она... Впрочем, пожалуй, стоит
сначала поподробнее ознакомиться с биографией Медалистки - потому что она
сыграла в рассказываемой истории далеко не последнюю роль...
Людмила Карасева приехала в Питер в июне 1990 года с самыми серьезными
намерениями - окончив в Череповце среднюю школу с золотой медалью, девушка
собиралась поступать в Первый Медицинский институт. Была Людочка в ту пору
совсем молоденькой, наивной и очень хорошенькой - но, как свойственно
большинству молодых и красивых, весьма уверенной в своих силах и в своем
праве на счастье и на красивую, приятную жизнь... Может быть, ее
самоуверенность объяснялась еще и тем, что выросла Людочка не где-нибудь, а
в Череповце, городе металлургов - людей уверенных, основательных и знавших
себе цену...
Отца своего Людмила совсем не помнила - он бросил семью, когда ей было
всего полтора года,- так что жила Мила с одной матерью, известным в
Череповце стоматологом. Мама Люд очки, Алевтина Васильевна Карасева, души в
дочке не чаяла и работала, как ломовая лошадь (если это сравнение применимо
к зубным врачам) - чтобы дать Миле все, чтобы "рыбонька", "солнышко" и
"детонька" ни в чем не нуждалась, чтобы у нее было все, что нужно для
счастья...
И Людочка действительно жила счастливо, настолько безмятежно, что
единственной, пожалуй, проблемой, всерьез волновавшей ее в старших классах
школы, была неблагозвучная ("рыбья", как считала Мила) фамилия -
Карасева... Людочка даже плакала несколько раз в подушку по этому поводу,
потому что ребята из ее района часто пели ей вслед:
Маленькая рыбка - золотой карась,
Где твоя улыбка, что была вчерасъ...
В то время Люда еще не понимала, что такой припевочкой парни вовсе не
обидеть ее хотели, а заигрывали с ней - как умели, по-череповецки.
Впрочем, к окончанию школы Людочка расцвела настолько, что даже и по поводу
"рыбьей" своей фамилии не расстраивалась - привыкла чувствовать себя
девочка, если и не королевой, то уж по крайней мере - принцессой...
Училась Мила легко, золотую медаль получила по окончании школы
заслуженно... Вопрос о том, что делать потом, не стоял, Людочка с мамой все
давно уже решили: учиться, конечно же учиться дальше - и непременно в
Ленинграде... Ну, не оставаться же в Череповце такой умнице и красавице?!
Что касается того, где именно учиться - здесь мама с дочкой немного
поспорили в свое время. Алевтина Васильевна считала, что Людочка должна
пойти по ее стопам и стать стоматологом, а Люда поначалу хотела попробовать
поступить в театральный... Но тут уж Алевтина Васильевна встала, как
говорится, "насмерть" - и не потому, что считала, будто у ее доченьки нет
шансов поступить в ЛГИТМиК [Ленинградский государственный институт театра,
музыки и кинематографии] (как это шансов нет, если Милочка просто блистала
в школьной самодеятельности), а исключительно из-за "распущенных нравов",
царивших в актерской и вообще "богемной" среде... Непонятно, правда, почему
Алевтина Васильевна полагала, что в среде студентов-медиков, издавна живших
по принципу: "Что естественно, то не безобразно",- нравы существенно более
пуританские, ну да не в этом дело...
В общем, убедила мама свою Людочку поступать в Первый Медицинский...
Алевтина Васильевна сначала хотела было взять отпуск за свой счет и поехать
в Питер вместе с дочкой, но тут уж Люда встала на дыбы - кричала, обливаясь
слезами, что она уже взрослая, что все абитуриенты приезжают поступать
сами, что ее будут дразнить потом "маменькиной дочкой"... Хоть и ныло
материнское сердце от тревоги - а все-таки отпустила Алевтина Васильевна
доченьку свою в Ленинград одну, может, и впрямь, надо ей с самого начала
начинать жить самостоятельно?
Через три дня после того, как Людочка уехала, она позвонила матери из
Питера, сообщила, что все нормально: документы в институт подала, с жильем
определилась - не стала селиться с другими абитуриентами в общежитие, а
сняла хорошую чистенькую комнатку на улице Пестеля, правда, без телефона,
но зато недорого совсем... Обещала Люда звонить хотя бы раз в неделю, чаще
не получалось - и очереди большие на переговорном пункте, да и дорогое это
удовольствие, междугородные звонки...
Рассказала дочка Алевтине Васильевне, что конкурс в институт огромный, но
она, Людочка, все равно в своих силах уверена... Ей ведь, как медалистке,
нужно было всего один экзамен на "отлично" сдать, чтобы ее приняли... В
день этого экзамена Алевтина Васильевна даже в церковь ходила, хоть и
некрещеной была, просила Бога помочь доченьке...
Ни в тот день, ни в два последующих Люда домой так и не позвонила. Алевтина
Васильевна чуть с ума не сошла, хотела уже было все бросить и ехать искать
доченьку в Питер... Но тут долгожданный звонок все-таки раздался - Людочка
извинялась, что не позвонила сразу, хотела, дескать, уже наверняка
результатов дождаться, нервничала она очень, а теперь может сообщить, что
все хорошо, ее приняли, она теперь студентка-медичка.
Обрадовалась Алевтина Васильевна несказанно, потому и не обратила внимания
на странные нотки в голосе дочки... Подвело на этот раз материнское чутье -
поверила Алевтина Васильевна в то, во что ей очень хотелось поверить... А
Людочка, между тем, объяснила маме, что домой пока приехать не сможет,
потому что всех поступивших сразу определили на практику в больницу, так
что в Череповец она сможет вернуться уже только после первой зимней сессии
- на каникулы.
Удивилась Алевтина Васильевна новой институтской практике - раньше-то
новоиспеченных студентов все больше в колхозы на картошку посылали,- но, с
Другой стороны, времена-то изменились... Может, и правильно, что будущих
врачей приучают к работе в медучреждениях с самых "низов", пусть узнают и
тяжелый труд санитарок - это все только на пользу пойдет... Да к тому же
Алевтина Васильевна, облегченно вздохнувшая после стольких дней тяжелых
переживаний, торопилась обсудить с дочкой еще одну тему - сугубо личную...
Запинаясь и смущаясь, призналась мама Людочке, что уже достаточно давно за
ней ухаживает один человек - Людочка должна его помнить, он приходил к ним
домой пару раз - Юрий Сергеевич Мищенко, майор-связист... Юрий Сергеевич
сделал Алевтине Васильевне предложение, вот и спрашивала мама дочку - не
будет ли Люда против, если она выйдет замуж и устроит свою судьбу?
- Ну что ты, мамочка, конечно, я - за! - донесся из Питера задрожавший
голос Люд очки,- Юрий Сергеевич замечательный человек, и я вам желаю
счастья от всей души!
- Правда? - облегченно вздохнула Алевтина Васильевна.- А что ты плачешь,
доченька? Что с тобой?.. Доченька?!
- Нет, нет - все нормально, мама... Это я от радости... За тебя... И за
себя... Все хорошо, мама... Я, правда, очень рада...
Не расслышала мать боли в голосе дочки - за радостью своей двойной не
расслышала, да и связь между Питером и Череповцом была преотвратная, каждую
фразу в трубку буквально выкрикивать приходилось.
А Людочка-то в далеком Ленинграде действительно попала в беду, и не та,
уверенная в себе красавица, которая из Череповца уезжала, звонила матери, а
надломленная, несчастная девчонка...
Приключилась с Людой Карасевой банальная, в общем-то, история - не успела
она приехать в Питер, подать документы в институт и снять комнату, как
влюбилась. Даже не то, чтобы влюбилась, а "втрескалась" по самые уши, так,
что совсем голову потеряла. Такое случается довольно часто с
девчонками-провинциалками, впервые попадающими в столичные города...
Устроившись и сдав документы, Люда пошла бродить по Питеру, восторгаясь
архитектурой города и какой-то особой, аристократичной (как ей казалось)
атмосферой, царившей в нем. Людочка привыкла к тому, что ее все любят,
поэтому не сомневалась и в том, что этот немного холодный, но все же
удивительно прекрасный город тоже полюбит ее и примет - а разве может быть
иначе? Люда совсем не знала и не чувствовала Питера, не понимала его
необычной, противоречивой сущности... Она восторгалась красивыми фасадами и
не подозревала даже, что за этими фасадами живет очень странный, надменный
и совсем не добрый (по крайней мере к чужакам) дух...
Да и как мог этот город быть другим? Петербург строился на болотах, в месте
гиблом и страшном, и сколько десятков тысяч человек вымостили его своими
костями - про то никому неизвестно... Да и потом много мрачного и даже
мистического в этом городе происходило - одна Блокада чего стоит... Так что
не с чего было Питеру стать добрым и приветливым - город терпел только
"своих", тех горожан, которые были его порождением... А чужаков бывшая
столица Российской империи незаметно давила, мучила своей странной аурой...
На гостей это, впрочем, не распространялось - с гостями Петербург всегда
умел быть учтивым и любезным, как это полагалось по правилам хорошего тона.
А вот что касается тех, кто приезжал на берега Невы "за счастьем" - тем,
как правило, "доставалось", и "доставалось" крепко... Впрочем, исключения
бывали - никто не мог предугадать капризов города. Но Людочка в число этих
счастливых исключений не попала...
Она шла по Аничкову мосту, вертела головой во все стороны и столкнулась с
флотским лейтенантом - румяным синеглазым красавцем, выпускником училища
имени Фрунзе... Слово за слово, познакомились. Говорил лейтенант красиво, а
у Люды душа и так была на романтическую волну настроена... Игорь (так
представился лейтенант) начал показывать Людочке город, рассказывая
питерские легенды, которые знал во множестве - короче, задурил девчонке
голову напрочь. Она и сама не поняла, как в постели с ним оказалась - этот
Игорь, видать, был опытным сердцеедом...
Женщиной Люда стала красиво и легко, не испытав практически никаких
неприятных ощущений от прощания с девичеством. А потом завертелся бешеный
роман, который длился целых две недели - все то время, которое Карасева
должна была потратить на подготовку к экзамену по биологии... Игорь
говорил, что его оставили служить в Ленинграде, что скоро должны выделить
квартиру, в которой они будут жить после того, как Людмила в институт
поступит... Людочка всему верила, верила настолько, что даже фамилией Игоря
как-то забыла поинтересоваться - а про то, где он обитал, она и знать не
знала: лейтенант сказал только, что пока вынужден держать вещи на
территории в/ч [В/ч - воинская часть] за каким-то пятизначным номером, куда
гражданским лицам проходить запрещалось...
Врал все ей Игорь - на самом деле он готовился к убытию в Мурманск и просто
"красиво гулял" напоследок... Однажды он просто не пришел на свидание и все
- исчез навсегда из жизни Люды Карасевой. Роман кончился, но несколько дней
Мила никак не могла поверить в то, что ее бросили - она металась по городу,
пыталась даже спрашивать об Игоре у офицеров, выходивших из училища имени
Фрунзе... Офицеры только сочувственно улыбались, а потом один капитан
третьего ранга посоветовал Людочке Игоря не ждать и объяснил, что такие
истории случаются часто - он предложил даже заменить лейтенанта, но Мила
шарахнулась от "кап три", как от зачумленного...
Экзамен, она, конечно, провалила с треском - и это было вторым нестерпимо
болезненным ударом для ее самолюбия... Людочка, привыкшая быть всегда
первой, всегда победительницей, даже представить себе не могла, как ей
возвращаться в Череповец - не хотела она там появляться раздавленной и
униженной неудачницей. Да и маму было жалко расстраивать... Прорыдав сутки
напролет, она решила не сдаваться. Не получилось в этом году поступить -
поступит в следующем, а этот год проработает санитаркой в больнице... А
маму, маму расстраивать она не будет. Потом, когда поступит, когда все
снова будет хорошо - вот тогда и расскажет все... А пока - пока придется
пойти на "ложь во спасение".
Людочка устроилась на работу в больницу, в так называемую "Мариинку" -
сутки через трое, свободного времени много, так ведь и посмотреть в Питере
столько всего надо... Постепенно Людочка втянулась в работу и в новую
жизнь, привыкла врать по телефону маме об учебе в институте... Все бы
ничего, да тут новая напасть с Милой приключилась - познакомилась она
случайно в больнице с Алексеем Владимировичем, молодым коммерсантом из
Москвы - он чем-то напоминал внешне лейтенанта Игоря.
Зря говорят, что снаряд в одну воронку дважды не попадает - попадает, да
еще как... Этот Алексей Владимирович еще большим подонком, чем Игорь,
оказался - лейтенант просто попользовался Людой и бросил ее, а "московский
коммерсант" еще и обокрал девушку: все деньги, что Алевтина Васильевна
дочке с собой в Питер дала, утащил, и даже магнитофон "Панасоник" - подарок
к окончанию школы - забрал...
Совсем бы сломалась Людочка, если ее одна новая подружка не поддержала -
Жанна, работавшая медсестрой все в той же больнице. Жанна была старше,
опытнее, она взяла своеобразное шефство над Милой.
- Мужики - они все сволочи! - убежденно говорила Жанна Люде.- Но без них
тоже никак. Значит, нужно быть хитрее их... С одной стороны, не будь такой
доверчивой, а с другой - не теряйся и не комплексуй... Меньше бери в
голову, чаще бери в рот - но разборчиво, и о своей пользе не забывай...
Сама о себе не подумаешь - никто о тебе не подумает... Здесь, в Питере,
такой закон: человек человеку друг, товарищ и волк...
Жанна жила в Ленинграде уже пять лет, имела опыт двух абортов и одного
лечения от гонореи, поэтому она знала, что говорила... И хотя ее слова
коробили немного Люду поначалу, все же Карасева потянулась к Жанне-с ней
было легко и просто, и будущее представлялось не таким мрачным.
- Ничего,- утешала Жанна Милу,- мы тебе где-нибудь приличного жениха сыщем,
они тут тоже попадаются, только зевать нельзя. Ну и дома, опять же, сиднем
не сиди - под лежачий камень вода-то не потечет...
Жанна начала таскать с собой молоденькую подружку по разным вечеринкам, и
однажды - это было уже в ноябре, счастье, казалось, снова улыбнулось
Людочке - на какой-то весело гулявшей квартире с ней познакомился худощавый
бородатый скульптор, которого звали Валерием... Валерий совсем не был похож
ни на лейтенанта Игоря, ни на "коммерсанта" Алексея Владимировича - не
обладал он такой смазливостью, но все же Миле понравился... С Валерием было
интересно - он часами мог рассказывать о судьбах разных великих художников
прошлого, знал кучу сплетен из жизни современных корифеев... О себе Валерий
рассказал, что раньше он ваял "Ильичей в кепках и без" для колхозов, а
теперь перешел на надгробия для кооператоров, поскольку на "Ильичей" спрос
упал.
- А надгробия - их даже выгоднее делать,- серьезно объяснял Валерий Миле,
которая не понимала, шутит скульптор или серьезно говорит.
- Ильичи и надгробия,- пожала плечами девушка.- Это же скучно.
- Зато вплотную приближено к народным массам, как и положено настоящему
искусству! - хмыкнул скульптор, и Людочка поняла, что у этого парня все в
порядке с чувством юмора.
Не в порядке у него было с другим - а с чем именно, Людочка поняла, уже
когда переехала к Валерию, жившему в небольшом старом домике в Парголово.
Половина дома была жилой, а во второй половине Валерий оборудовал свою
мастерскую... Милочка начала сразу прибирать холостяцкий бардак и была
поражена, когда нашла в какой-то старой коробке из-под обуви несколько
дипломов за победы в престижных конкурсах, свидетельства с солидных
выставок... Оказывается, Валерий был когда-то очень и очень модным и
перспективным скульптором... Что же произошло потом?
Людмила набросилась на Валерия с расспросами, но тот только морщился,
хмурился и пытался отшучиваться... Впрочем, довольно скоро Мила и сама
догадалась о причинах творческого падения Валерия. Однажды Люда не вовремя
вошла в мастерскую и застигла скульптора со шприцем в одной руке и
резиновым жгутом на другой. Наркотики... Мила хоть и была совсем молодой,
но работала-то все-таки в больнице, поэтому она все сразу поняла... Так
вот, оказывается, почему Валерий, работавший много и плодотворно на ниве
ваяния надгробий богатым кооператорам, жил очень скромно, безо всяких
излишеств... "Допинг" съедал все его заработки... Вот тут бы и бежать
Людочке, как минимум - от Валерия, а как максимум - вообще домой в
Череповец из Питера, но не поняла она последнего, третьего предупреждения,
не почувствовала, что город на Неве категорически не принимает ее...
Стыдно было Милочке домой возвращаться, да и Валерия стало жалко - он так
плакал, так клялся бросить это свое пагубное пристрастие ради нее,
Людочки... Она же не знала, что чаще бывает наоборот - тот, кто живет с
наркоманом, как правило, сам однажды попробует наркотики, а попробовав,
"втянется".
Вот и Мила как-то раз попробовала - хоть и страшно было, но уж больно
интересно ей Валерий рассказывал о своих ощущениях, да и, как известно -
запретный плод манит...
А кайф поначалу действительно был очень приятным, и все проблемы Людочки
отступили куда-то на задний план, и стало легко и весело, и жизнь перестала
ей казаться такой серой и несправедливой.
- Смысл жизни - в красоте жизни,- любил пофилософствовать после принятой
дозы Валерий.- Жить нужно красиво, но не гоняясь за мишурой, а пытаясь
постичь все внутренние противоречия жизни через красоту этих
противоречий... Именно в противоречиях красоты и скрывается вся сущность
гармонии... Познание же гармонии - это удел избранных... Человек рожден не
для того, чтобы пить, есть и плодить себе подобных, потребляя окружающую
среду, его же создавшую, а для того, чтобы постигать гармонию и получать
наслаждение от этого процесса...
Слова Валерия звучали для Людочки словно музыка, они казались ей не бредом
эстетствующего наркомана, а каким-то откровением, вершинами человеческой
мысли... Хорошо, очень хорошо было ей в часы забытья, но - за все
приходится платить... Постепенно пробуждения от "кайфа" становились все
более тяжелыми - все вокруг казалось серым и мерзким, но потом словно лучик
надежды прорезал мрачную пелену, когда Валерий молча протягивал ей шприц и
жгут...
Иногда Людочке казалось, будто все, что происходит - происходит не с ней,
не с Людмилой Карасевой, отличницей, красавицей и хорошей девочкой... На
нее словно морок какой-то опустился, да и как иначе можно было объяснить
все случившееся - за те полгода, как Мила уехала из Череповца, она сменила
трех любовников, научилась постоянно врать матери и пристрастилась к
наркотикам... А ведь она действительно была хорошей девочкой - способной, с
добрым характером... Может быть, внутренний стержень ее слишком хрупким,
слишком непрочным оказался? Кто знает... У каждого ведь свой запас
прочности, сильных же людей не так уж и много... Слабых - гораздо больше,
только далеко не всех их жизнь на излом пробует, многие так и живут до
старости спокойно и правильно, даже не понимая, что судьба просто пощадила
их, не подвергнув серьезным испытаниям.
А Милочка... Наверное, судьба решила, что этой девушке слишком много
счастья и радости уже было отмерено в той, череповецкой жизни...
Сразу после Нового года Люда, позвонив маме на работу в зубную поликлинику
и лихорадочно придумывая причину, по которой можно было бы не ехать в
Череповец на "каникулы", услышала страшное известие - Алевтина Васильевна
трагически погибла в автокатастрофе вместе с новым мужем, Юрием
Сергеевичем... Смерть их была нелепой и жуткой - они возвращались на
стареньком "Жигуленке" домой из гостей, Юрий Сергеевич выпил там несколько
рюмок, реакция его притупилась, а навстречу по дороге попался "МАЗ" с
абсолютно пьяным водителем. Лобовое столкновение - и тела погибших пришлось
извлекать, разрезая автогеном искореженный кузов...
Как она добиралась до Череповца - Людочка помнила смутно. Хорошо еще
Валерий был все время рядом, пытался разговаривать с ней, как-то тормошить.
- Ты поплачь, поплачь, Людочка, легче будет,- убеждал ее скульптор,- Ты
покричи, повой в голос, дуреха, только не молчи...
Но Мила словно закаменела и даже на похоронах не проронила ни одной
слезинки.
И лишь после возвращения в Питер ее прорвало. Она рыдала отчаянно и
страшно, потому что поняла - со смертью мамы сгорел последний мостик в ту
хорошую прежнюю жизнь, в которую она еще подсознательно хотела вернуться...
Валерий утешал ее, как мог:
- Смерть, наверное, лучшее, что есть в этой жизни... Смерть заставляет
человеческую особь воздержаться от проявления всей мерзости и гнусности,
которые в ней, в этой особи, сокрыты... Тем же людям, в которых мерзости
мало - даруется случайная мгновенная смерть, как легкий переход к иной
субстанции...
Людочка плохо понимала, что он говорит, но была благодарна ему за простое
человеческое сочувствие, которое скульптор выражал, уж, как умел.
Шок, вызванный гибелью мамы, не смог заставить Людочку совсем бросить
наркотики, но по крайней мере она стала стараться "ширяться" реже - только
тогда, когда уж совсем тоска к горлу подступала... Старалась Мила
ограничивать и Валерия - она даже с работы уволилась, чтобы быть все время
рядом с ним. Денег, оставшихся от мамы в наследство, могло хватить еще на
несколько лет той жизни, которой Людочка жила с Валерием... Скульптор начал
понемногу обучать Милу азам своего ремесла, она стала помогать ему в работе
- а ее хватало, коммерсантам и кооператорам почему-то вес чаще и чаще
требовались надгробия.
Незаметно пролетел год (летом 1991-го Людочка, конечно, ни в какой институт
документы не подала) - он очень изменил Милу, очень... Одноклассники бы ее
теперь, наверное, не сразу даже и узнали... Кто знает, может быть, так и
сожгла бы себя Милочка наркотиками, и ее история закончилась гораздо
раньше, но судьбе было угодно помучить ее подольше...
Однажды февральской ночью в парголовский домик, где по-прежнему жили
Валерий и Люда, ворвались четверо в масках:
- К стенке, падлы, к стенке!
Людочка спросонок не могла ничего понять, Валерий дернулся было к тяжелой
кочерге, стоявшей у печки, но резкий удар ногой опрокинул его на пол.
- Ишь ты, наркот, а шустрый... Где деньги, пидор?! Где бабки? Сожгу падлу!
Человек в маске схватил Валерия за волосы и ткнул лицом в раскаленную еще
дверцу печки... Скульптор страшно замычал, в комнате запахло паленым
волосом. Мила закричала, бросилась было к окну, чтобы, выбив его, позвать
на помощь, но другой верзила в маске перехватил ее на бегу, сбил лицом в
пол, завернул руку за спину и задрал до пояса фланелевую ночную рубашку,
под которой ничего больше и не было...
- А бабеха-то - ничего,- сказал грабитель, поглаживая Людочку по голому
заду.- Может, вдуем ей шершавеньких?
- Заткнись! - оборвал его тот, что возился с Валерием.
Он связал руки скульптору, засунул ему в рот грязную тряпку и рявкнул двум
остальным парням в масках:
- Чего встали-то, как в зоопарке! В коробках пошебуршите, баксы должны быть
здесь, эта сучка только вчера меняла...
Эти двое неумело обыскивали домик минут тридцать, и все это время сидевший
на Миле верзила тискал ее груди, бедра, живот, не обращая внимания на стоны
и извивания.
- Слышь, кончай жамкаться,- остановил его тот, кто, видимо, был в шайке за
старшего.- Давай-ка лучше, поспрошай ее поплотнее насчет "бабулек"...
Сам же главарь начал избивать ногами Валерия, который сначала стонал под
ударами, а потом замолк.
- Надоест, падла, скажешь, где бабки,- хрипел бандит, не замечая, что
скульптор уже без сознания.- Скажешь, тварь, куда денешься...
Между тем тот, который держал Милу, перекрутил ей руки веревкой и подвесил
девушку к потолочной перекладине:
- Где баксы, сука?!
Людочка, конечно, знала, где лежали деньги, но если грабители заберут их -
на что тогда жить? Мила замотала головой:
- У нас ничего нет, правда!
- Порву заразу!
Людочка заплакала. Бандит взглянул ей в лицо, и снова подошел к неподвижно
лежавшему на полу Валерию:
- Слышь, сучка, либо ты говоришь, где деньги, либо твоему козлу - пиздец!
В руке бандита сверкнуло лезвие ножа, которое уперлось в горло скульптору.
Подвесивший Милу к потолку налетчик резко дернул девушку за волосы на лобке:
- Колись, соска ебаная!!
Мила забилась от боли и закричала:
- Отпустите, отпустите, я скажу...
Ее мучитель отпустил веревку, и Людмила упала на пол.
- Ну!..- налетчик ногой перевернул ее на спину и наклонился к ее лицу.-
Давай, рожай, прошмандовка!
- Деньги под половицей, у входной двери,- еле слышно прошептала Мила.
- Давно бы так...
Грабители быстро вскрыли пол и извлекли из чайника пакет с долларами. Их
там было четыре тысячи триста восемьдесят семь - мамино наследство и
последний гонорар Валерия за законченное надгробие.
- Все, уходим!
- Этих кончить?
- Да на хуй они нужны, мараться о них... Наркоты - сами сдохнут...
- Может, бабу распишем? Пердальник-то у нее смачный...
- Уходить пора, после расслабимся...
Когда налетчики ушли, Людочка кое-как распутала веревку на руках и
подползла к Валерию - скульптор по-прежнему был без сознания... Мила
дотащила его до постели, а потом побежала к телефону-автомату. Милицию
вызывать она не решилась, позвонила знакомой врачихе из Мариинской
больницы. Знакомая пообещала приехать утром и действительно приехала, вот
только Валерий до утра не дотянул...
Допросы в милиции, хлопоты с похоронами Валерия, полное отсутствие денег и
некоторая помощь со стороны этой самой врачихи из Мариинки помогли Людочке
пережить "абстинентную ломку" - ей было очень худо, но она держалась,
твердо решив слезть с иглы.
Надо было куда-то устраиваться на работу. Но куда? Снова идти в санитарки
Милочке не хотелось - слишком уж эта работа была грязной и унылой. Да и
платили за нее сущие гроши...
Помогла ей снова Жанна, оставившая к тому времени медицину ради, как она
выражалась, "коммерции". По рекомендации Жанны Людочку взял продавщицей в
ларек азербайджанец Мамед - маленький и круглый, словно мячик. Ларек,
снабжавший трудящихся пивом, сигаретами и разной другой мелочью,
располагался на месте бойком - у станции метро "Ломоносовская",
наторговывать дневную норму выручки было не очень сложно, и два месяца все
шло нормально, можно даже сказать - хорошо... Но в начале мая 1992 года
судьба снова пнула девчонку - однажды вечером к Людмиле в ларек влез Мамед,
от которого явственно тянуло анашой.
- Ты чего? - удивленно спросила Мила, у которой до того никаких конфликтов
с маленьким азербайджанцем не было.
Мамед молча расстегнул ширинку, извлек оттуда член, схватил Люду левой
рукой за волосы и дернул на себя:
- Луби!
А у Милы в руке был столовый нож, которым она собиралась хлеб резать, чтобы
вечерний бутерброд себе смастерить... Вот этим ножом она инстинктивно и
махнула по мужскому достоинству Мамеда. Хлынула кровь...
- Ай, билядь, что сделала?! - охнул разом побелевший азербайджанец и
обессилено опрокинулся в угол на упаковки с пивом и "кока-колой".
Увидев, что дверь в ларьке больше никто не загораживает, Людмила, не помня
себя, выскочила на улицу и бросилась к метро...
Ей хватило ума не бежать домой - спустя час после инцидента с Мамедом, Мила
позвонила Жанне. Несмотря на позднее время подружка не спала:
- Ну ты даешь, Милка, наломала дров! Все азеры на ушах, тебя ищут... Домой
не возвращайся, ко мне - тоже не надо, они уже приезжали. Злые, как
собаки...Из-за тебя и на меня еще наехали... Я тебя, конечно, понимаю, но -
могла бы и отсосать, не отравилась... Что ты за девка такая непутевая, одни
проблемы и у тебя, и у тех, кто с тобой рядом... Ладно, не переживай,
подружка... Вот что: ты перекантуйся эту ночь где-нибудь, а завтра мне
позвони, я тебя попробую с одним человеком познакомить - он может помочь...
Только раньше часа дня мне не звони - меня все равно дома не будет...
Ночь Люда провела в аэропорту, пытаясь заснуть в неудобном кресле. Сон,
конечно, не приходил... У нее болела голова, сердце бухало как после
долгого бега, тело все время покрывалось испариной... Несмотря на то, что
два месяца Мила не притрагивалась к наркотикам, ей вдруг снова очень
захотелось "забыться", расслабиться... Деньги у нее с собой кое-какие были
- Мамед как раз накануне с ней за второй месяц расплатился... У стойки бара
крутился некий тип в кепке с рыскающими глазами - а Мила давно уже
научилась по повадкам распознавать торговцев "кайфом".
"Может, подойти к нему?.. Нет, нет, нет!!!"
Она решительно стиснула коленки руками и начала уговаривать себя, как
уговаривала ее когда-то мама, если Людочка разбивала себе ножку или ручку:
"Потерпи, маленькая, потерпи, все пройдет..."
Задремать она смогла только под утро.
Вечером следующего дня Людмила встретилась с Жанной в баре гостиницы
"Астория". Старшая подружка была по-деловому оживлена, а Мила, наоборот,
казалась вялой и разбитой - ей хотелось помыться, переодеться, а главное,
выспаться...
- В общем, так, Милка,- сказала Жанна, прихлебывая кофе из крошечной
чашечки.- Сейчас сюда подойдет один человек, его зовут Александром
Александровичем... Какую работу он тебе предложит - это он сам расскажет. Я
тебе только одно посоветую: не ломайся и целку из себя не строй - Сан Саныч
твой последний, можно сказать, шанс... Упустишь - пеняй на себя, но я тебе
тогда больше не помощница... Поняла? А - вот и Александр Александрович...
"Последний шанс" Людмилы оказался вполне благообразным мужичком лет
пятидесяти - худощавым, с безукоризненным пробором в седой шевелюре, в
хорошем костюме. Жанна вскоре после окончания церемонии знакомства
упорхнула, а Сан Саныч, не желая впустую тратить время, сразу взял быка за
рога:
- Не буду говорить много... Я предлагаю работу - хорошую работу, с хорошими
деньгами... У тебя как с языками дела обстоят?
- Английский немного помню - в рамках школьной программы - пожала плечами
Люда.
Александр Александрович вздохнул:
- Ясно, считай - не знаешь... Ну, да ладно, освоишься как-нибудь. Дело
нехитрое... Значит, о работе... Мы работаем в Европе, в настоящее время, в
частности, в Венгрии - на озере Балатон. Слыхала про такой курорт?
Мила покачала головой:
- Нет... А в чем суть работы, Александр Александрович?
Седовласый удивленно повел головой:
- Жанна разве не объяснила?
- Нет...
- Понятно... Работать придется в массажном кабинете...
- В массажном? - Мила удивленно распахнула глаза.- Но я не умею массаж
делать...
- Ничего,- усмехнулся Сан Саныч,- научишься. Была бы охота... Но учти, в
нашем предприятии правила простые: желание клиента - закон... Нам этот
рынок удается держать только благодаря высококачественному обслуживанию
клиентов...
- Подождите,- начала понимать кое-что Люда.- Вы что, предлагаете мне с
клиентами трахаться? За деньги? Это же... Это же - проституция...
- Фу, как грубо,- укоризненно покачал головой Александр Александрович.-
Зачем же так... Это просто бизнес - ничем, кстати говоря, не хуже любого
другого... Есть, конечно, кое-какие издержки, но, Милочка, у каждого
бизнеса существуют теневые стороны, подчас очень неприятные... Деньги в
белых перчатках не делаются, так, кажется, сказал великий экономист Карл
Маркс... Наверное, ты газеток каких-то начиталась со страшилками и
ужастиками... Вот, кстати - думаешь, журналистика чище нашего дела,
думаешь, там грязи меньше? Больше! Они-то душой торгуют, а мы только
телом... А это - не самый тяжкий грех, поверь мне, не самый... И потом -
тебя же никто не неволит всю жизнь этим делом заниматься... Такой бизнес
возможен лишь в молодости - а молодость быстро проходит... Зато есть
реальная возможность стать на ноги, заработать на дальнейшую жизнь.
Молодость надо прожить так, чтобы потом не было больно за бесцельные годы -
это еще писатель Горький говорил...
- Островский,- машинально поправила Сан Саныча Мила, не забывшая еще книги,
обязательные для прочтения по школьной программе.
- Да? - удивился Александр Александрович.- Ну, Островский, так Островский,
главное, что мысль он подметил правильную... Подумай: поработаешь немного,
а потом - у тебя все впереди. Если есть какие-то идеалы, желание послужить
Отечеству - кто же мешать будет? У нас таких примеров много... В нашем
бизнесе, между прочим, даже Боря Норочинский крутился - видела его,
наверное, по телевизору? Он теперь депутат, уважаемый человек, правами
человека занимается и тем, что заботится о процветании Державы нашей...
Родина-то у нас у всех одна, и каждый о ней думать обязан, здесь я с тобой
полностью согласен... Или, вон, Люба - фамилию называть не буду -
поработала у нас годик, потом доучилась, теперь большой человек в
престижном милицейском управлении, дела расследует против разных негодяев и
бандитов... Мы, слава Богу, теперь живем в обществе равных возможностей...
Александр Александрович вдруг умолк и как-то недоуменно посмотрел на
Людмилу:
- Слушай, а чего это я тебя уговариваю? Прямо разошелся весь... Никто тебя
не неволит, колхоз, как известно, дело сугубо добровольное... Внешние
данные у тебя есть, работу я тебе предложил - а выбор уж за тобой... Да,
кстати... Ты наркотой не балуешься?
- Нет! - торопливо затрясла головой Мила.- Пробовала, но... Бросила...
- Молодец! - похвалил ее Сан Саныч.- У нас с этим делом строго... А
наркотики умные люди предпочитают не употреблять, а продавать... Впрочем,
это совсем другая тема. Не забивай себе голову... Ну, так как?
Людочка вздохнула. Может, и впрямь не так страшен черт, как его малюют?
Она, вон, пыталась жить честно - и ничего хорошего из этого не вышло... И
потом, выбора-то на самом деле нет, этот Сан Саныч - действительно ее
"последний шанс"...
Мила вздохнула еще раз:
- Александр Александрович... Я не знаю, рассказывала вам Жанна или нет,
но... У меня есть проблема... По прежнему месту работы...
- Мамед, что ли? - сощурился Сан Саныч.- Так это не проблема, это так -
проблемка... Мы все уладим, не беспокойся... У нас организация сильная, нас
сам Бабуин защищает... Слыхала про такого?
- Тамбовский? - неуверенно переспросила Люда.
- Он самый, так что вопросы мы решаем... И с милицией живем дружно... Ну,
так что? Давай, решайся: либо туда, либо сюда, время - ты извини - деньги...
- Я согласна,- вздохнула Мила, словно бросилась в омут головой.
- Ну, вот и славно! - расцвел улыбкой Сан Саныч.- И не надо трагических
нот, я тебя уверяю - ты сделала правильный выбор, девочка... Так, ну что,
на вот, возьми пятьсот долларов - это тебе как аванс для поднятия тонуса...
Теперь дальше - сейчас я отвезу тебя на квартиру, где ты поживешь, пока мы
все необходимые документы оформим... Да, скажи адрес - я пошлю людей, чтобы
твои вещи забрали...
Вот так Мила вписалась в очередной крутой жизненный поворот. Ну что
поделать, если не умела она бороться с течением, умела только плыть по
нему, лишь изредка пытаясь барахтаться? Видно, мама ее покойная Алевтина
Васильевна, в детстве очень баловала Людочку, ограждала от тяжелой и не
очень доброй, реальной жизни... И не понимала мама, что если ребенок растет
как цветок в оранжерее - это очень опасно для самого ребенка... Разобьет
град хрупкое оранжерейное стекло - и погибнет цветок... А если не погибнет,
то выродится в уродца сломанного...
Через полтора месяца после разговора с Александром Александровичем Люда
Карасева уехала в Венгрию, где и "проработала" до глубокой осени... Самое
удивительное заключалось в том, что адаптация к новой профессии прошла
очень легко - и вообще, новые впечатления помогли Миле забыть о всех своих
горестях последних двух лет... Девчонки, в коллектив которых она попала в
Венгрии, встретили ее достаточно доброжелательно. Единственное - после
того, как Люда проболталась, что когда-то закончила школу с золотой
медалью,- ее сразу окрестили Медалисткой, и кличка эта намертво прилипла к
Миле. Впрочем, клички были у каждой из ее "коллег".
Как ни странно, новая "работа" избавила Людмилу от гнуснущего чувства
одиночества, да и в материальном плане дела Карасевой пошли намного лучше.
Она приоделась, много занималась на тренажерах, снова начала интересоваться
музыкой, фильмами - и вообще, жизнью... Попадались ей, конечно, и совсем
противные клиенты - но что делать, издержки есть в любой работе...
Ни с кем из девчонок, "трудившихся" в Венгрии, Мила очень близко не
сошлась, но приятельские отношения поддерживала со всеми. Или - почти со
всеми... Она уже не была той наивной простушкой, приехавшей в Ленинград
летом 1990 года, которая готова открыть душу каждому встречному...
Девчонки-путанки из "коллектива" Сан Саныча скорее играли в подружек, чем
были на самом деле - каждая держала с другими ухо востро... Закон был
простым: расслабишься - подставишься, поимеют тебя за "спасибо" - клиента
денежного перебьют, а то и "обнесут" при удобном случае...
В Питер она вернулась в самом конце 1992 года, заработанные в Венгрии
деньги позволили Миле снять неплохую двухкомнатную квартиру в Московском
районе, а "трудиться" Людочка стала по "центровым" гостиницам под
кураторством все того же Александра Александровича. Мила считалась уже
опытной и квалифицированной "работницей" - на нее "западали" и бандиты, и
бизнесмены, и иностранные гости... Она уже начала было даже подумывать о
том, что, действительно, поднакопив деньжат, можно через пару лет купить
себе квартиру, поступить, наконец, в институт и зажить нормальной жизнью...
Тешила себя Люда такими мечтами, но... в глубине души до конца в них не
верила, потому что, как в одной бандитской песне поется: "Воровка никогда
не станет прачкой, а шла не замарает руки тачкой..." На тот маршрут,
которым двигалась Мила, билеты продавались, за редким исключением, только в
один конец...
Она познакомилась (и не только познакомилась, но и переспала) с очень
многими известными и по-своему интересными людьми, среди которых были и
крупные чиновники, и известные актеры и певцы. Даже один милицейский
генерал значился на ее "боевом счету"... Но ко всем им Мила относилась лишь
как к клиентам. Душой же она потянулась только к одному парню, с которым -
вот ведь как интересно жизнь устроена - ни разу не переспала... Этого парня
звали Андреем Обнорским, он был журналистом, писал в молодежной газете на
всякие криминальные темы под псевдонимом Серегин. Познакомилась с ним Люда
случайно - она скучала как-то вечером в баре "Астории", перспективных
клиентов как-то не наблюдалось, а за столиком в углу сидели два мужика и о
чем-то тихо, но довольно эмоционально говорили по-английски.
Мила, значительно улучшившая за последний год свой разговорный английский,
прислушалась - речь шла об организованной преступности, коррупции, то и
дело мелькало словосочетание "русская мафия". Один из двух собеседников -
черноволосый кареглазый парень - что-то пытался втолковать своему визави,
веснушчатому рыжему американцу, смотревшему на кареглазого с выражением
здорового фермерского недоверия на круглом лице... Когда их разговор
закончился и американец важно распрощался с собеседником - черноволосый
посмотрел ему вслед с такой иронией и жалостью, что Мила, перехватившая его
взгляд, не выдержала, и улыбнулась... Парень заметил ее улыбку и улыбнулся
в ответ:
- Достал меня этот янки совсем... Придурок конченый... Ничего не понимает и
понимать не хочет... У него в башке уже есть какой-то стереотип - и все,
что ему не соответствует, его мозг отторгает... Дикие люди!
- Штатники почти все такие,- кивнула Люда со знанием дела.- Душные до
невозможности... А у вас с ним бизнес какой-то намечается?
- Нет,- усмехнулся черноволосый.- Какой там бизнес... Журналист я... Да и
этот рыжий - тоже журналист... Приехал делать аналитический материал о
нашей новой российской действительности... Я ему пытался кое-что
растолковать, но, по-моему, без толку... Хотите кофе? Подсаживайтесь ко
мне, поболтаем. Мне после этого зануды надо хоть с кем-то нормальным
поговорить, чтобы "башню расклинило".
Вот так Мила и познакомилась с Серегиным - он оказался приятным
собеседником и, главное, умел слушать... А еще - он не сделал ни малейшей
попытки "снять" Люду, он просто говорил с ней по-человечески... Вроде бы,
подумаешь - разговор, пусть даже и человеческий... Пустяк какой! А Люда
испытала к Андрею чувство благодарности... Мужики редко разговаривали с ней
без дальнего прицела на "коечное" продолжение...
Потом Людмила еще несколько раз пересекалась случайно с Обнорским на своих
"рабочих" местах - и всякий раз они легко трепались за жизнь или, в крайнем
случае (если он или она были заняты), обменивались дружескими улыбками... А
потом Серегин оставил ей как-то свой рабочий телефон и предложил звонить,
если возникнет охота потрепаться... Мила этим предложением не
злоупотребляла, но несколько раз - когда на сердце совсем тоскливо делалось
- оставленный номер набирала, и Обнорский обязательно находил для нее
время...
Она понимала, что он знает о ее профессии, но журналист ни разу не выказал
ей какой-то брезгливости - он общался с ней почти как с сестренкой, но
морали не читал и добрыми советами не душил... Просто - высказывал свое
мнение по жизни, но никогда не навязывал его. А Мила, в свою очередь, зная,
что Андрей специализируется на теме организованной преступности,
рассказывала ему иногда разные интересные факты про знакомых ей бандитов -
нет, ничего по-настоящему серьезного она, конечно, не знала, но о характере
и привычках некоторых своих клиентов была осведомлена достаточно... Она
видела, что Андрею нужна эта информация, и искренно пыталась ему помочь -
ей даже нравилось играть в такую игру, где она как бы была разведчицей в
интересовавшей Серегина среде... Пару раз бандюги, "снимавшие" Людмилу с
другими девчонками для банных утех, обсуждали какие-то статьи Обнорского и
матерились, гадая, "что за тварь этому уроду сливает". Мила улыбалась про
себя и предвкушала, как она со смехом расскажет об этом Андрею.
В чем-то этот парень был для нее загадкой, как-то раз она не удержалась и
спросила его - зачем он занимается таким стремным делом, башку ведь пробить
могут однажды.
Андрей только пожал плечами:
- Я этим на хлеб зарабатываю, это моя профессия... Ну и интересно это
мне... Азарт, понимаешь? И потом... Знаешь, может быть, я ошибаюсь, но мне
кажется, что то, что я делаю - нужно людям. Им это тоже интересно.
"Фанатик",- поняла Серегина по-своему Мила, и это понимание дало ей
возможность относиться к Андрею с тщательно скрываемой сестринской
жалостью. Впрочем, наверное, не только с сестринской... Журналист нравился
ей и просто как мужик, но... Обнорский даже намека на возможность "коечных"
отношений не делал, а Мила... Мила подтолкнуть его к этому просто
стеснялась - с Серегиным она словно вновь превращалась в
девчонку-десятиклассницу... Да и спугнуть она боялась Андрея такими
намеками - он ведь иллюзий в отношении ее профессии не имел... Для Люды
встречи и разговоры с Обнорским вскоре стали просто необходимыми - особенно
после лета 1993 года, когда в ее жизни начался очередной период проблем - и
проблем серьезных...
Это было в сентябре - Мила обедала в ресторане гостиницы "Европа" с
каким-то французским бизнесменом (то ли Жаном, то ли Жаком), вдруг к их
столику подошел официант и передал ей записку. Мила развернула мятую
бумажку - там корявым почерком было накарябано, что ее через полчаса будут
ждать напротив входа в гостиницу в черном "БМВ". Подпись отсутствовала.
Людмила пожала плечами, улыбнулась то ли Жану, то ли Жаку и выбросила
записку в пепельницу. Уже через час она об этом пожалела...
После обеда Люда заскочила в туалетную комнату, но вслед за ней туда же
молча вошли два стриженных "бычка" - один, все так же не говоря ни слова,
ударил костяшками пальцев остолбеневшую Милу поддых, потом ее подхватили за
руки, вывели из отеля и чуть ли не забросили в шикарный черный автомобиль,
за рулем которого сидел плешивый немолодой уже мужик.
Мужик обшарил Люду немигаюшнми глазами, потом сказал без улыбки (и даже без
малейшего намека на нее):
- Я - Плейшнер... Сейчас мы поедем ко мне... Я хочу отдохнуть... И вообще -
с сегодняшнего дня будешь подо мной.
Мила, стараясь унять противную дрожь в руках, сказала, запинаясь:
- Я... Я с Сан Санычем работаю... Вы с ним решите...
- Уже решили,- перебил ее Плейшнер.- Он мне задолжал - тобой расплатился...
Бери "трубу", звони - он подтвердит, что все честно.
Люда замотала головой, не веря своим ушам, потом схватила лежавшую на
заднем сиденье черную трубку "Дельты" и начала лихорадочно тыкать в кнопки
трясущимися пальцами.
- Да? - послышался наконец в мембране вальяжный голос.
- Сан Саныч! - закричала Люда.- Это я, Мила... Сан Саныч, я...
- А, это ты...- сразу поскучнел голос Александра Александровича.- Ты с
Плейшнером?
- Да... Но, Сан Саныч...
- Работай с ним! - жестко перебил ее бывший "куратор".- Так надо...
- Но...
- Все! Мне можешь больше не звонить...
Запикавшая гудками отбоя трубка выпала из руки Милы.
- Ну, убедилась? - хмыкнул Плейшнер.- Да не стремайся ты так, дурындра, не
обижу...
Однако он обидел ее, да еще как... Всю ночь Плейшнер драл ее, как с цепи
сорвавшийся, так мало того, что во все дыры отпользовал - он еще заставлял
ее на коленях ползать, бил по заду, выкручивал соски... О том, чтобы
заплатить, конечно, и речи не велось.
Утром Плейшнер объяснил ей условия нового "контракта" - в свободное время
работать можно и на старых местах, но когда понадобится - ложиться
придется, с кем скажут. А вообще, поскольку он, Плейшнер, в порту сидит, то
лучше бы и ей. Миле, поближе к "объекту" перебраться - работы там много, а
его, Плейшнера, еще будет интересовать информация о клиентах, особенно о
барыгах разных... Да, она, Люда, должна будет каждый месяц с заработков
полторы "тонны" состегивать, но не ему, Плейшнеру,- потому что ему вподляк
с проституток получать,- а будет человек подходить, Вадик...
И начался для Милы новый виток кошмара - этот Плейшнер, которого, как потом
выяснилось, звали Григорием Анатольевичем Некрасовым, "запал" на Люду и
практически каждую неделю "выдергивал" ее на день, а то и на два. Плейшнеру
жутко нравилось то обстоятельство, что Мила была в школе отличницей -
видимо, когда-то давно Плейшнер, еще в бытность свою Мишуткой, имел
какие-то неразделенные чувства к примерной однокласснице - чувства эти со
временем трансформировались в комплекс, а теперь Скрипник-Некрасов нашел,
на ком этот комплекс выместить.
Плейшнер любил наряжать Людочку в школьную форму (и чтобы бант белый в
волосах был обязательно!), а потом трахал - когда один, а когда и с
дружбанами...
При этом он все время Милу сволочил, обзывал грязно, да еще требовал
постоянно хорошей информации о ее клиентах из среды предпринимателей... А
что Мила могла ему сообщить? Клиенты-то сокровенным с ней практически
никогда не делились и домой к себе не возили. Она понимала, что Некрасов
требует от нее "наводок", но была просто не в состоянии их выдать... Жалобы
Люды на высокий "налог" только еще больше распаляли Плейшнера, он и знать
не желал, что Миле просто не потянуть установленную таксу - с учетом того,
что чуть ли не половина "рабочего времени" у нее уходила на бесплатное
обслуживание самого Некрасова, его друзей и "деловых партнеров".
Плейшнеру нравилось пугать Милу, заставлять ее дрожать от страха.
- Крутиться больше надо, мандюшка дешевая! - любил орать на нее Некрасов.-
Тогда и заработок будет! Ты хоть одну приличную "тему" выдала, а?! Вот и
закрой вафельник! Это тебе не пятерки из школы таскать... Мы тебе, сучке,
работать даем, от мусоров закрываем, а ты только ноешь... Толку от тебя...
Не будешь крутиться - азербонам отдам!
Миле многие сочувствовали, но реально заступиться за нее никто не решался -
своя рубашка к телу ближе, как известно.
Лишь один раз, когда Люда "обслуживала" в сауне переговоры Плейшнера с
Бабуином (тем самым, о котором Сан Саныч говорил когда-то, как о своей
"крыше"), Валера Ледогоров, посмотрев, как Некрасов гоняет Милу, не
выдержал и сказал вполголоса, когда девушка ушла мыться в душ:
- Слышь, Григорий - чего ты на нее так насел? Прессуешь в полный рост,
задрочил совсем. Она ж нормальная девка...
Плейшнер расплылся в улыбке:
- Баб, Валера, нужно в строгости держать, они, бабы, другого не понимают...
Чуть слабинку почуют - и сами на шею прыгнут, повиснут, как ярмо...
Бабуин покачал кучерявой головой:
- Ты ее так до блевотины запугаешь...
- Так это - опять же хорошо, Валера,- хлопнул Ледогорова по колену
Плейшнер.- Баба, она, когда боится, у нее очко играть начинает... Сечешь?
Жим-жим,- ма-аленькое очко становится, плотненькое... Приятнее засаживать.
И Некрасов заржал, довольный собственным остроумием. А Бабуин промолчал,
потому что - не его баба, не ему и "вписываться" в нее... Да и была бы
баба, а то ведь - проститутка.
Обнорскому Мила долго не рассказывала о возникших у нее проблемах, да и
времени у нее совсем не было, чтобы с Андреем встречаться... А если честно
- дело было даже не столько в отсутствии времени, сколько в том, что Миле
было просто стыдно рассказывать журналисту всю эту грязь, которая совсем не
вязалась с придуманной ей игрой в "разведчицу"... Да и Обнорский сам стал
куда-то уезжать надолго.
Но однажды - это было уже в начале 1994 года - Мила все-таки дозвонилась до
Серегина, договорилась о встрече, во время которой разревелась и выложила
журналисту все... Она не совсем рассчитывала на его помощь, ей просто
хотелось выплакаться, ей нужно было всего лишь немножко человеческого
участия...
Обнорский обалдел от ее исповеди, разозлился страшно, а потом - потом
предложил реальную помощь:
- Бросать тебе это дело надо, Мила, пока совсем плохим не кончилось...
Хочешь, я поговорю с кем-нибудь, чтобы тебе работу подыскать?
- Да ты что?! - испугалась Люда.- Думаешь, они меня так просто отпустят?
Здесь, в Питере, они меня обязательно найдут...
Андрей покачал головой:
- У меня в ментовке знакомых много и...
Люда махнула рукой и даже улыбнулась, перебивая журналиста:
- Да брось ты... Что твои менты смогут? Они же не будут меня круглосуточно
охранять! Да и кому я нужна на работу - я же ничего не умею... Если только
в офис кто возьмет, чтобы на столе потом раскладывать... Я же ни компьютера
не знаю, ни печатать не умею... И потом - сколько за работу, на которую ты
мне можешь помочь устроиться, платят? Гроши ведь... Как на них прожить? Я
уже не смогу...
- Ну, а если в другой город уехать? - не сдавался Обнорский,- Можно ведь
попробовать все сначала начать... Ты же молодая еще совсем, красивая - тебе
детей рожать надо...
Людочка вздохнула и обтерла слезы со щек:
- В другой город?.. Были у меня мысли попробовать в Москву перебраться... В
провинции-то я уже не смогу - от тоски там сопьюсь, или умом двинусь... Но
чтобы в Москву соскочить, "бабки" нужны, Москва-то ведь город еще более
дорогой, чем Питер... Надо поднакопить немножко, чтобы хотя бы на
однокомнатную квартиру хватило, ну и на жизнь - на первое время... Но с
Плейшнером накопишь, как же... Скорее, все, что до этого отложить удалось,
спустишь... Хоть бы замочили его, что ли... Вон, все бандиты в городе друг
в дружку стреляют, а этого - никто не трогает почему-то... Я бы и сама его
траванула, но отдачи боюсь. Вычислят и на ленты распушат...
Обнорский странно посмотрел на совсем молодую еще девушку, которая уже так
искренне и просто могла говорить совсем страшные вещи:
- Да, положеньице у тебя, конечно, хреновое... Я тебя воспитывать не буду,
понимаю, что вот так вот вдруг - тебе твое ремесло и образ жизни не
бросить... Знаешь, я тебе ничего не буду обещать, но... Может быть, и
получится тебе как-то помочь материально - чтобы ты смогла попробовать
новую жизнь начать.
Мила недоверчиво и горько усмехнулась:
- Ты что, миллионером стал?
Андрей мотнул головой:
- Пока, вроде, нет... Да тут не во мне дело... Знаешь, есть разные
благотворительные фонды...
- У-у-у - протянула Мила,- Благотворительные фонды, это я знаю. Это,
Андрюша, сплошной кидок. Там только деньги отмывают, а потом между своими
их и дербанят. Меня в том году председатель попечительского совета одного
такого фонда в Крым на неделю вывозил, так он мне все про эти фонды
доходчиво объяснил...
- Да я не про наши благотворительные фонды говорю! - досадливо сморщился
Обнорский.- Про наши я и сам все знаю... Я про западные благотворительные
фонды говорю...
- Западные?
- Ну да... Знаешь, я в последнее время стал в Швецию часто ездить, а там
как цепная реакция пошла - начали и в другие страны приглашать: в Норвегию,
Голландию, во Францию... Лекции там всякие почитать, на вопросы поотвечать,
в семинарах разных поучаствовать... Ну, дело не в этом. Короче говоря, там,
на Западе, этих разных благотворительных фондов - тьма-тьмущая... Бог знает
на что люди готовы "бабки" жертвовать... Иногда мне даже кажется, что у них
там с мозгами не все в порядке... Есть, например, фонд помощи бездомным
кошкам и собакам в Восточной Европе... Есть целые программы по защите нашей
экологии... И они не просто есть, эти фонды - они реально нам сюда деньги
перечисляют... И очень удивляются, что сдвигов не происходит. Я там им
пообъяснял кое-что... Неважно... Короче, я знаю председателя одного такого
фонда - он мне немножко должен по жизни, я его от очень глупого шага
предостерег... В общем, обещать твердо ничего не могу, но поговорить с ним
попробую... Чем деньги на ветер выкидывать - пусть лучше попробует реальное
и конкретное доброе дело сделать...
Мила тогда не очень поверила в реальность помощи от какого-то
благотворительного фонда, но все равно - она была благодарна журналисту
хотя бы просто за сочувствие.
Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба Милы (скорее всего, рано или
поздно Плейшнер все-таки "додавил" бы девушку своими издевательствами и
попреками), если бы двадцатого апреля 1994 года она не принесла
Некрасову-Скрипнику настоящую "тему"...
Плейшнер ее тогда к себе на квартиру дернул - передал через "быков", чтобы
явилась к вечеру. Люда и подъехала к нему - а Некрасов не один был, у него
Моисей Лазаревич Гутман сидел, что-то объяснял с какими-то бумажками в
руках тоскливо кивавшему невпопад Плейшнеру, который в разных экономических
и административных тонкостях разбирался слабо.
Мила, можно сказать, своим приходом просто спасла Скрипника от наседавшего
на него "главбуха" - Плейшнер обрадовался, как ребенок, что появилась
возможность "сменить пластинку" на более понятную и знакомую:
- О! Явилась - не запылилась, тунеядка мокрощелистая. Слышь, Моисей - ты
глянь на нее! Нафуфырена так, что аж в зенках рябит, а работать при этом не
желает... Раньше таких, как она, граждане начальнички за сто первый
высылали - а теперь их совсем воспитывать некому... Я вот только иногда
пытаюсь ей мозгов в башку вложить - все без толку... И что за молодежь
такая пошла, лишь бы жрать и ебаться, а рогом в стену пусть за них дядя
упирается... Слышь, Моисей - не желаешь запустить ей под шкурку
шершавенького? В воспитательных, так сказать, целях?
Гутман поправил золотое пенсне на переносице, внимательно осмотрел Милины
колени, потом вздохнул и сказал с раздражением:
- Нет-с, Григорий, уволь... Я бы хотел все же договорить свой вопрос,
потому что потом с кого будут спрашивать - с Моисея, а Моисей предупреждал
заранее, что чудес с деньгами быть не может, потому что они не мыши, и сами
не размножаются...
- Ладно,- обреченно кивнул Плейшнер.- Давай добазарим. Он раздраженно
зыркнул на Люду и рявкнул:
- Чего лупалы выкатила? Скидывай клифт!
Мила торопливо кивнула, но перед тем, как начать раздеваться, вдруг
вытащила из кармана жилета ксерокопии каких-то бумаг:
- Григорий Анатольевич... Я... Вот, посмотрите, может, вам интересно
будет...
Она протянула бумаги Некрасову, тот машинально взял их в руки, глянул тупо,
а потом с сердцем швырнул на стол:
- Ты че, девка, совсем от безделья башкой склинилась? Малявы какие-то
сортирные мне впариваешь... Мне че - с ними на очко сходить?!
Люда вся съежилась и торопливо начала раздеваться, а Моисей Лазаревич,
которому бумаги, брошенные Плейшнером, упали под нос, вдруг сказал:
- Минуточку, Гриша, минуточку...
Плейшнер удивленно посмотрел на "главбуха" - Гутман перебирал бумажки с
явным интересом, что-то шепча себе под нос... Чутью Моисея Лазаревича
Некрасов доверял почти безгранично, потому что считал Гутмана чуть ли не
гением по части разного рода "разводок" и "напарок"... Ежели старик начинал
водить носом - то нос этот чувствовал запах денег...
Наконец, Гутман поднял глаза на Милу, оставшуюся к тому моменту уже в одних
только туфлях и чулках:
- Ты где это взяла, деточка?
Люда, глотая слова, начала объяснять, что у нее накануне был клиент,
который потащил ее в гостиницу "Москва" - паренек этот вроде как из
коммерсантов, в порту где-то шустрит... В фирме которая то ли "ТКК", то ли
"ДТК" называется... Парнишка, когда ее подснял - уже был прилично
"нарытый", а в "Москве" - совсем набухался - смочь ничего не смог, тогда
хвастаться начал, бумажками тряс... Говорил, что скоро фирма его шикарное
дельце со шведской водкой "Абсолют" провернет, которая по документам в
Узбекистан должна пойти, а на самом деле в Питере продаваться будет... А
пареньку этому после того, как все прокрутится - ровно три коробки этого
"Абсолюта" обещали, потому как он в фирме человек не последний... Скорее
всего, парнишка этот просто бахвалился с пьяных глаз, но Мила, помня
наставления Григория Анатольевича, отксерила на всякий случай бумажки прямо
в гостинице, пока клиент придремнул...
Моисей Лазаревич удовлетворенно кивнул сбивчивым пояснением Карасевой,
потому как, еще только мельком глянув на документы (а это были ксерокопии
факсов о предстоявшей отправке крупной партии "Абсолюта" узбекской фирме
"Абдулаев и К" через Балтийскую таможню транзитом), понял, что поставка-то,
скорее всего - левая.
- Спасибо, деточка,- ласково улыбнулся Людмиле Гутман и повернулся к
Плейшнеру, добавив негромко: - Ты бы отпустил пока девочку, Гриша, нам есть
о чем серьезно говорить... Это "тема", Гриша... У меня кой-какие мысли
пришли, так давай мы их обсудим, чтобы время не терять - и с этого что-то
может получиться.
Плейшнер досадливо цыкнул зубом, но все же махнул Люде рукой:
- Вали давай... Завтра придешь... Стахановка ты наша...
Мила, тщательно пытаясь скрыть радость, торопливо оделась и убежала,
оставив Некрасова тосковать с Моисеем Лазаревичем, чьи "обсуждения" разных
"проектов" с Плейшнером обычно сводились к тому, что Гутман неторопливо
рассуждал вслух - словно сам с собой разговаривал,- а Скрипник время от
времени тупо кивал плешивой головой. Впрочем, каждому свое, зато Плейшнер
был незаменим, когда дело подходило к практической реализации задуманного...
Вот таким вот интересным образом информация о партии "Абсолюта", которую
бывший советский фарцовщик, а ныне шведский бизнесмен Костя Олафсон должен
был поставить представителям рынка на Апраксином дворе, попала к Плейшнеру
и его "главбуху".
Моисей Лазаревич, вновь оставшись с Некрасовым наедине, быстро растолковал,
что ежели навести справки про узбекскую фирму "Абдулаев и К" - и если фирма
эта окажется липовой,- то расклад может получиться очень даже интересным.
- Ты пойми меня правильно, Гриша,- бубнил Гутман, довольно чмокая губами,-
я старый человек и не так уж радуюсь деньгам, зато я радуюсь, когда вижу
возможность, чтоб сделать бизнес красиво... А мы тут можем сделать красиво,
это я тебе говорю, ты знаешь, Моисея редко подводит его чутье, иначе я бы
тут с тобой здесь уже не разговаривал... Я про эту фирму "ТКК" знаю, и ты
про нее слышал - так там отставные энкавэдэшники свой гешефт делают, и с
ними мы сталкивались раньше, они у нас несколько раз клиентов уводили, но
кто бы захотел ссориться с чекистами, даже если они уже оттуда ушли? Но что
мы здесь имеем - мы имеем, что мальчики явно захотели больше денег, чем это
бывает честно... И нам надо понять, раз мы это знаем, как теперь с этим
жить? Послушай старого еврея, Гриша, мы тут имеем два варианта, ну, может,
больше, но я пока вижу только два. Мы можем сдать их с их "левизной"
таможне, и пусть у них там будут проблемы, которые они будут долго
решать... Но что нам с этого будет, кроме радости, что у людей случилось
горе? И проблемы они свои, наверное, решат - ты знаешь, что на таможне у
них все схвачено и они там "стоят" хорошо. Так давай посмотрим второй
вариант - а он мне кажется совсем интересным. Если люди имеют на руках
левый товар, то что они будут делать, когда этот товар у них красиво
уведут?.. Правильно, Гриша, я тоже так думаю, что жаловаться в органы они
не побегут, а если что и захотят сделать, так только сами понять - кто их
так "сделал"... Но ты мне сам много раз говорил, что когда люди хотят уже
играть с криминалом - то здесь "кидок" не предъявляется... Даже если
поймут, кто их кинул и куда... Но можно подумать - а я бы даже так сказал,
что подумать нужно - и увести эту водку у них красиво, вчистую... Чтоб было
без налетов и этой дикой стрельбы... Это не совсем просто, но и чтобы
совсем невозможно было, так я бы тоже не сказал... Здесь надо все как
следует подумать, но что-то видно уже прямо сейчас... Я бы сделал так, на
первый взгляд: что тут у них в коносаменте? Отправитель шведская фирма,
получатель узбекская... Мы что, не можем сделать свой коносамент? Где
отправителям будет бельгийская фирма, а получателем латвийская? И чтобы
номера контейнеров остались теми же самыми? Эти мальчики из "ТКК" свою
водку со склада в порту вывозить не сразу будут, они захотят подождать
несколько дней чтобы им казалось, что все вокруг спокойно и тихо... А мы в
ТЭЦ порта - ты знаешь, там наши есть - выпишем разнарядку на выдачу груза
со склада. А разнарядку ту дадим человеку с доверенностью от латвийской
фирмы - пусть его потом ищут, если у него был паспорт покойника... Он
загрузит контейнеры на грузовики - пусть машины будут какого-нибудь
официального таможенного перевозчика, только чтобы у них не было латвийских
виз... Так, так... Пусть он все погрузит вечером, когда народу меньше...
Потом покажут бумажки на воротах, и уже поехали... Доедут до Пыталово [В
Пыталово расположена российская таможня], въедут в зону контроля... Там у
нас человек в таможне есть... Тот мальчонка, у него доверенность от
прибалтов будет, соберет все бумаги, зайдет в таможню, выйдет с
отметками... Потом кран перекидает все на грузовики с латышскими
номерами... И пусть шоферы наши едут в Питер, их даже если спросят потом -
так что они скажут? Что видели, как все было нормально и контейнеры
перегрузили латышам? А как наши питерские перевозчики уедут - грузовики с
латышскими номерами пусть тоже уходят, но не в Балтию, а в Россию
обратно... И груз наш, Гриша... Чтоб ты сказал на такой гешефт? Здесь надо
думать над нюансами, но в принципе - это реальная "тема", или не моя
фамилия Гутман уже шестьдесят три года...
Плейшнер очень мало что понял сразу из бормотания Моисея Лазаревича, но
знал - когда "главбух" начинает вот так вот бормотать с резко усиливающимся
еврейским акцентом, значит на старика снисходит что-то типа вдохновения,
значит он мусолит в мозгах какую-то очередную красивую "наларку" - и тут
главное Гутману не мешать, мысль не перебить... Моисей, даром что старый, а
жучара еще тот - молодым три форы даст, но на фуках свое возьмет... Поэт,
можно сказать, своего дела...
Когда же до Некрасова дошло наконец, какие большие деньги можно попытаться
с помощью мозгов Лазаревича и его, Плейшнера, "братков" вчистую стырить - у
него даже голова кругом пошла... Нет, вовремя эта шкурка Милка-Медалистка
прогнулась, недаром, видать, ее воспитывал.
Дело в том, что на следующий день Скрипника выдергивал к себе Антибиотик -
как подозревал Плейшнер, для серьезного разговора об увеличении доходов с
"грядки" в порту. И в этой ситуации наводка Медалистки на "левые"
контейнеры с водярой была как нельзя более кстати - будет, чем Палычу
ответить, когда он опять начнет понты гонять и жизни учить...
Насчет разговора с Антибиотиком в его загородной резиденции Плейшнер не
ошибся, толковище протекало в заранее предугаданном Скрипником русле...
Странное дело - Плейшнер постоянно ловил себя на мысли, что он в
присутствии Палыча становится как бы глупее, чем был на самом деле - словно
Антибиотик давил на него чем-то, или гипнотизировал... И если с другими
людьми Некрасов еще мог как-то "держать фасон", то с Виктором Палычем будто
вновь превращался в одичалого беглого блатаря, которому повезло из-под
"вышки" дуриком выскочить.
Антибиотик принял Плейшнера в кабинете, сидя за огромным письменным столом
в халате и с неизменным бокалом "Хванчкары" в левой руке. Старик предложил
вина и Скрипнику, тот с готовностью хлобыстнул фужер залпом, но от дурной
реплики все же не удержался:
- Хорошее у вас вино, Виктор Палыч, а все-таки, по мне - водяра лучше, она
организм согревает.
Антибиотик фыркнул брюзгливо:
- Водка старит - это наукой доказано... А вино - жизнь продлевает. Вон,
итальяшек с французами возьми - посасывают себе красненькое и до ста лет
живут, не жужжат. А это вино - особое, его сам Сталин любил, небось, плохое
было бы - не пил...
- Так я ж не спорю,- виновато дернул плечами Плейшнер.- Просто водяра
как-то привычнее.
- А привычки старые нужно в угол отбрасывать,- назидательно сказал Виктор
Палыч, воздев вверх указательный палец.- Ты, Мишутка, иногда - прямо словно
вчера из лагеря... Сколько лет-то уже прошло, пора бы и обкататься, не в
деревне, чай, живем... Мне, вот некоторые пытались как-то предъявить, что я
от "понятий" старых отказывался... И того понять не могли что не я от
"понятий" отходил - жизнь вперед пошла. Не мы меняем правила - жизнь их
меняет... Раньше можно было жизнь прожигать без жалости, а теперь работы
столько, что хорошее здоровье требуется, чтобы со всеми делами
управиться-то... Глупо вафельником щелкать, ежели в такую пору жить выпало,
когда год работы может потом лет десять кормить. Не все это понимают... А я
тебе скажу - такого времени, как сейчас в России, никогда больше не
будет... Да... Вот только мозгами шурупить надо по-новому... Я тебя сюда
чего позвал - не то, чтобы предъявить тебе хочу, но жду от тебя большего,
пора, Мишутка, пора... Спору нет, ты кореш надежный и блудни не мутишь,
вроде, и коллектив свой в руках держишь - а все-таки не хочешь до конца с
дремучестью своей распрощаться... Помнишь, фильм был такой, где один
фраерок дельную мысль сказал: "Можно мелочь по карманам тырить, а можно - и
"лимон" сразу взять"?
Плейшнер не помнил, из какого фильма эта фраза, но на всякий случай кивнул:
- Хорошая картина...
- Да не в картине суть! - досадливо перебил его Антибиотик.- Ты в суть
вникай, в суть... А то ведь - молодые-то подпирают, сменить всегда есть на
кого...
У Некрасова пересохло в горле, он кашлянул и попытался было что-то сказать,
но Виктор Палыч оборвал его взмахом руки:
- Ты не киксуй, я же сказал - никто тебе пока ничего не предъявляет, ты
лучше меня, старика, послушай, может, чего полезного узнаешь... Я, вон -
сколь живу, столько и учусь, и у молодых бывает чему поучиться, и ежели
человек дельный, то ему это не в западло будет... У меня, вон, ребята -
"тамбовцы" - приятно на них посмотреть... Какие "темы" поднимают! Недавно,
вон - взяли, пятнадцать "лимонов" зеленью в Германию на черный день
переправили. И все чисто сработали, исключительно на мозгах. Ну, там,
конечно, мусоркам немножко заслали, чтобы прокрутилась "тема" легче...
Антибиотик прервался на мгновение, чтобы отхлебнуть вина, и Плейшнер,
воспользовавшись паузой, тут же вставил фразу - и снова неудачно:
- Да за такие деньги-то всю питерскую мусорню скупить можно!
Виктор Палыч, прополоскав рот вином, вздохнул - как почудилось Некрасову, с
какой-то нехорошей безнадежностью:
- Да зачем она вся нам сдалась? Всю покупать не надо... Главных нужно к
рукам прибрать - оно дешевле выйдет... А на остальных, которые помельче,
эти главные цыкнут при надобности. Соберут свое мусорское собрание и
вставят самым шустрым: так, мол, и так, пиздите много, а процент по своим
обязанностям не выполняете!
Скрипник при слове "процент" всегда вспоминал почему-то намертво въевшееся
ему в мозг словосочетание "процент лесосдачи",- но на этот раз он умудрился
промолчать.
- И пока цветные свои проценты считают, мы дело делать будем. А чтобы
мусоркам скучно не стало, мы им - раз! - идейку подбросим... Пустим, к
примеру, слушок, что так, приехал в Питер какой-нибудь Гога Тбилисский, вор
самый что ни на есть главный, будет теперь над всеми банками контроль
устанавливать - и пускай этого Гогу ловят и обезвреживают самые шустрые
мусорята. А ежели не выловят - их опять на каргалыку: чего Гогу не ловите,
почему процент не повышаете? И все при деле, все довольны... Учиться надо,
Мишутка, учиться... Среди молодежи - такие артисты есть, прямо хоть в кино
снимай. Вон, Вадик-Пучик, давно ли пиздюшатиной торговал - а смотри, как
раскрутился! По его запуткам чуть не весь РУОП бегает, ноги до жопы стирает
- а все потому, что Вадик к большому руоповскому начальнику, к товарищу
полковнику Лейкину, приблизился, ключики нашел - за ручку с ним теперь
прилюдно здоровается... И все в городе видят: "тамбовцы" в городе - не хуй
собачий, а сила... А Пучик Лейкину-то заодно в уши вливает - что, почем и
как... Надо Вадика в депутаты двигать, способный малец, по жизни правильно
рассуждает, хотя и начинал с малого... Вот и тебе, Мишутка, перестраиваться
пора - по ходу пьесы, как говорится. Работа, она не ждет.
Виктор Палыч строго посмотрел на притихшего Скрипника, пожевал губами,
кивнул каким-то своим мыслям и продолжил:
- Я вот тебе начал рассказывать про пятнадцать "лимонов", которые
ребятки-"тамбовцы" в Германию отправили... Схема-то вроде бы и простая, но
красивая, и главное - необычная, новая совсем... Смотри, как все красиво
завертели: есть в Питере заводик - неважно, как называется, тебе лишняя
конкретика ни к чему... Мы на заводике этом своих людей поставили, акции
выкупили - теперь мы там хозяева... Ну, вот... И есть у нас в городе банк -
солидный, все как положено... Дальше: у рыбоедов, где-нибудь в Латвии,
появляется фирма - "Шминтарс-Дзинтарс" какой-нибудь, неважно... Латвия
страна тихая, к Европе близкая.
- Ага,- невпопад кивнул Плейшнер.- У меня там в восемьдесят третьем
подельника завалили.
- Да не о том сейчас речь! - нахмурился Антибиотик.- Ты в суть вникай...
Короче, эта фирма "Шминтарс" берет через нашу фирму в нашенском же банке
кредит на программу закупки товаров народного потребления, а гарантом
кредита выступает наш же заводик... Смекаешь? "Шминтарс" разоряется - это
понимай, что денежки уже за границей в нужном месте, а наш банк снимает
"бабки" с заводика - поскольку тот был гарантом. Понял? Завод-то все равно
нерентабельный, весь на дотациях бюджетных... А мы бюджетные денежки - не
работягам, которые их все равно проебут-пробухают, а себе...
- Постойте, Виктор Палыч,- сморщил лоб от чудовищного напряжения мысли
Плейшнер.- Так, а... А работяги-то эти могут шум поднять - мусора набегут
кипеж начнется.
Антибиотик снисходительно улыбнулся:
- А что работяги? Они привычные, потерпят. Ну пошумят, портреты Сталина и
Ленина поносят вокруг Казанского собора, президента поругают, призовут к
ответу преступную власть... Впервой, что ли? А мусора - мусора хуй чего
поймут, а которые посмекалистее окажутся, тех на их же мусорской сходняк
направят, чтобы не дурью маялись, а неуклонно процент повышали... Нам
мусора - до сраки, лишь бы они финансы наши не трогали, в экономику не
лезли... Там есть умники малахольные, типа Никитки-Директора... Понимают,
суки, что в финансах - основа... И все норовят нам по экономике ударить,
финансы нам подорвать... Только, скорее, им самим яйца поотрывают... Ты
смотри глубже, Мишутка - сейчас в России собственность делится, а зачем?
Чтоб новый класс народился - класс собственников. Таких, как мы с тобой. А
собственность - это власть... Поэтому и нашему коллективу нужно ближе к
собственности держаться... Наша организация должна сейчас во все
перспективные проекты вписываться, а иначе - кто не успеет, тот опоздает, а
паровоз - он ждать не будет... Упустим время - собственность потеряем, а
потом нас подвинут - и кранты... Понял?
Скрипник кивнул, а Виктор Палыч закончил со вздохом:
- Оно хорошо, что понял... Я, Мишутка, когда "грядку" тебе в порту давал -
уже тогда в перспективу смотрел... Порт в Питере - это не просто порт. Это
огромное влияние... И кто в порту сильнее стоять будет, тот во многих
будущих раскладах банковать начнет... Потому я и хочу, чтобы ты со своими
ребятками пошустрее поворачивался, чтобы не о водяре думали, а о будущем,
чтобы сочиняли, придумывали больше разных "тем" - нам сейчас на месте
стоять нельзя, только вперед идти, как юным пионерам... С оглядкой,
конечно, но - вперед. А мусоров в Питере бояться не надо... Не зря умные
люди сказали: бессильный враг, он - лучший друг. Так-то вот...
Антибиотик закончил лекцию-правилку и, удовлетворенный демонстрацией
собственной мудрости и красноречия, откинулся на спинку кресла, чуть
прикрыв глаза. Старик в последнее время сам не своим стал в плане поучать
кого-нибудь, как жить. Спору нет, вещи Виктор Палыч говорил толковые, но уж
больно занудным он становился порой. Правда, смельчаков, способных
высказать ему это в лицо, как-то не находилось...Антибиотик хоть и любил
читать "лекции", но, в случае чего - мог разобраться со "студентами" совсем
не "по-профессорски". Где-нибудь на выездном "семинаре" в районе Коркинских
озер...
Плейшнер нервно дернул кадыком, откашлялся, а потом сказал, стараясь
придать голосу солидность и уверенность:
- Я у вас, Виктор Палыч, с тех пор как вы меня приняли - учиться не
перестаю... Вы все правильно говорите, и нам тоже надо... как это... Ну,
короче, с новыми "темами" начинать... И тут у меня есть одна идейка - я как
раз перетереть ее хотел, с вами посоветоваться... Она, конечно, на
пятнадцать "лимонов" не потянет, но на полтора - вполне... А то и на два...
И тема интересная, в общем - беспредъявная...
Виктор Палыч открыл глаза, сразу же блеснувшие остро:
- Ну-ка, ну-ка... Чего там накумекали?
Сбиваясь порой, но, в общем и целом, довольно связно и бойко Плейшнер
изложил Антибиотику план возможной предстоящей аферы с вывозом из порта
"левой" партии шведской водки. Виктор Палыч не перебивал, слушал
внимательно, время от времени отпивая маленькими глотками вино из
хрустального фужера.
- Ну вот,- закончил, наконец, свой доклад Некрасов,- Короче, получается,
что если все нормально загодя подготовить, если там у этих шведов и наших
чекистов шухер какой-нибудь не случится - тогда можно попробовать груз
вчистую снять. А мусорята чалые из "ТКК" этой - все копья обломают и зубы в
порошок сотрут, но не найдут ничего... А даже если найдут - кидок им нам не
предъявить... Вот... Что скажете, Виктор Палыч? Хотелось бы совета вашего...
И Плейшнер скромно потупил глазки, ожидая похвалы - он видел, что
Антибиотик "тему" уже "закусил", что она ему понравилась.
Виктор Палыч поиграл бровями, поморщил лоб, наконец, хмыкнув, сказал:
- Ну, что же... Так-то оно, на словах, вроде как все складно выходит... А
откуда наводка пришла? Кто "тему" слил?
Плейшнеру нужно было "набирать очки" перед Антибиотиком, поэтому, конечно,
не могло быть и речи, чтобы назвать в качестве источника информации Милку
Медалистку - несолидно бы это прозвучало как-то... Поэтому Некрасов ответил
так:
- Мои люди в порту пацаненка одного зацепили из этой самой "ТКК"...
Фраерок, но налепушничал, большим начальником себя в мечтах увидел... Ну,
короче, он и не понял, как весь расклад "забарабанил"... И опаски у него
никакой не возникало, я думаю...
- Угу,- кивнул Виктор Палыч, помолчал, а потом снова спросил: - А потом,
схему-то, поди, Моисей умыслил, а? По почерку узнаю... Вот ведь жидяра
толковый - даром, что не молоденький.
Отдавать все "заслуги" Гутману Плейшнер, естественно, не хотел:
- Там как получилось: мне когда "тему" доложили, я туда-сюда прикинул,
говорю Лазаревичу - посмотри, мол, вдруг вкусное сложиться... Он-то все же
пограмотнее меня в этих вопросах... Ну, Моисей сразу на "тему" сел, мозгой
пошурупил - да, говорит, реально выйти может.
- Ну что же,- покивал Антибиотик.- Вполне, вполне... Молодец, Мишутка,
хвалю... Хотя хвалить-то пока еще не за что - дело то не сделано, но уже за
то хвалю, что головой думаешь, в перспективу смотришь... А тема эта - она
сейчас как раз кстати придется... Мы водяру реализуем - наличка появится
свободная, а она сейчас нужна, очень нужна... Ты, вот что... Я тебе нашего
коммерсанта дам - как контейнера из Пыталово уже вывезешь, к нему на
складик их и сгрузишь... Они там отстоятся малость, чтобы шухер улегся - а
потом уж можно и реализовывать будет... Ладушки?
"Вот ведь глот!" - подумал с досадой Скрипник об Антибиотике, потому что
сразу понял: раз старик реализацию водки под себя берет, стало быть и его,
Плейшнера, доля со всей "темы" существенно уменьшается... Ведь если бы он,
Некрасов, вею "тему" целиком прокрутил - от хищения до реализации и
получения денег,- тогда только в общак отстегнуть пришлось, а остальное
коллективу плейшнеровскому осталось бы... А теперь - теперь Антибиотик,
вроде как, в долю входит сам и свое возьмет, и общаковское, а тому, кто всю
эту "тему" нашел и разработал - кроху бросят...
Плейшнер уже забыл, что, в общем-то, его личная заслуга в появлении "темы"
с "Абсолютом" - более, чем скромная...
Вслух же, однако, Некрасов, конечно, никак своей досады выказывать не стал,
наоборот, начал благодарить Виктора Палыча, ласково щурившегося на него
сквозь бокал "Хванчкары".
Таким образом, после получения официального "благословения" Антибиотика,
Плейшнер и Гутман в обстановке строжайшей секретности начали подготовку к
тому, чтобы "схитить вчистую" партию шведской водки - той самой, мечты о
которой не давали покоя старшему оперуполномоченному УФСК майору Назарову...
День, когда контейнеры с "Абсолютом" должны были прибыть, наконец, в
Санкт-Петербургский морской порт, начался для Аркадия Сергеевича
препоганейшим образом - утром обнаружилось, что какие-то сволочи вытащили
из его неосторожно оставленной на ночь под окнами квартиры "четверки"
аккумулятор - чуть ли не единственную ценную вещь в стареньком "Жигуленке".
Да еще колеса ножами попротыкали, уроды! "Кооперативная" сигнализация,
конечно, не сработала...
Пока Назаров бегал вокруг своей разоренной машины - времени, чтобы прибыть
на Литейный, 4 (Аркадию Сергеевичу нужно было с самого утра в "управу"
заскочить на совещание), осталось в обрез. Пришлось такси ловить, а денег,
чтобы расплатиться - как назло, не хватило. Таксист сволочной попался,
разорался: мол, если денег нет, то и не хер на такси разъезжать - и уехал,
хлопнув дверцей, не дожидаясь, пока Назаров сбегает и займет деньги у
сослуживцев... В общем, в Большой дом майор входил, как оплеванный.
Когда день так начинается - трудно ожидать от него чего-то хорошего...
После совещания в отделе Кирилл Симаков, давний приятель и сослуживец
Назарова, шепнул на ухо еще одно "приятное" известие: мол, в "управе"
работают парни из Москвы, из собственной безопасности, приехали, якобы, под
легендой проверки режима секретности, но на самом деле - роют под кого-то.
От этой новости у Аркадия Сергеевича неприятно засосало под ложечкой, и он
сразу почему-то вспомнил те две тысячи долларов, что получил от Бурцева...
Не по его ли, Назарова, душу москвичи приехали? Да нет, чушь все это,
ерунда, быть такого не может...
Чушь-то, чушь, но... Аркадий Сергеевич вдруг отчетливо вспомнил, что, когда
он часть полученных от Бурцева долларов в один маленький неприметный
"обменник" понес, рядом какой-то неприметный парнишка с сумкой через плечо
крутился... Ох уж эти неприметные парни с сумками через плечо! Еще тогда
мысль мелькнула: фиксирует, сука... Но потом парень убежал куда-то по своим
делам, и Аркадий Сергеевич подумал, что просто нервишки у него расшалились
- видно, и впрямь на пенсию пора... А теперь вот - эта информация от
Симакова... А Кирюша зря языком болтать не будет: если говорит, что роют
под кого-то, значит так оно и есть, Кирюша парень не простой, а с "лапкой",
да не с одной - и все мохнатенькие.
Короче говоря, в свой кабинет на Межевом, 5, в порту, после обеда Назаров
вошел в очень нехорошем настроении. Войдя - сел за стол, обхватил голову
руками и долго сидел так, пытаясь собраться с мыслями... Даже задремывать
начал - но тут телефонный звонок раздался. Майор вздрогнул, очнулся от
своих невеселых размышлений, снял трубку с аппарата:
- Слушаю вас.
- Аркадий Сергеевич?
- Да... Кто это?
Голос в трубке - спокойный и достаточно приятный - не обратил внимания на
его вопрос:
- Аркадий Сергеевич, у меня для вас любопытная информация есть...
Назаров плотнее сжал трубку:
- Я слушаю, слушаю вас... Кто вы? Представьтесь, пожалуйста...
Аркадий Сергеевич тихо включил автоматическую запись телефонного разговора
- на всякий случай, мало ли действительно, что-то любопытное этот аноним
скажет.
- Мне чрезвычайно, может быть, даже бесконечно жаль,- с легкой иронией
продолжил голос в трубке - но представиться вам я пока не имею возможности.
Да это и не важно. Гораздо важнее то, что я вам сообщу... Так вот - как вы
знаете, сегодня в порт прибывает некий груз с "трудной судьбой", так?
Натурально чистый продукт... У меня есть основания полагать, что об этом
грузе знают некоторые ваши коллеги, которым намечающийся маршрут кажется
весьма любопытным... Вы, я думаю, понимаете, о чем идет речь? Такое
понятие, как "контролируемая поставка" вам знакомо?
У Назарова разом словно спеклось горло - спазмом перехватило, даже дыхание
сбилось. С усилием сглотнув, майор сказал хрипло, но стараясь держать
спокойную интонацию:- Какой груз? Ничего не понимаю... Кто вы?
На другом конце провода неизвестный усмехнулся:
- Если не понимаете - значит не судьба. А меня вы не знаете, вернее, не
помните. Считайте, что я - человек, который искренне желает вам добра...
Когда-то вы мне оказали маленькую любезность...
- Постойте, постойте,- Аркадий Сергеевич обтер рукой пот со лба.- Давайте
встретимся, давайте...
- Прощайте, Аркадий Сергеевич, желаю вам удачи...
Голос исчез, вместо него в трубке послышались короткие гудки отбоя.
Несколько секунд еще Назаров сидел оцепенело, продолжая прижимать трубку к
уху, потом аккуратно положил ее на стол и остановил магнитофонную запись...
В голове у него крутилось только одно слово - "катастрофа", но он не
позволял себе впадать в панику и машинально сделал то, что и положено было
делать профессионалу в такой ситуации - прошел в соседний кабинет,
извинился, попросил разрешения позвонить на станцию... Повезло - засечка
сработала, номер телефона, с которого звонил аноним, удалось установить. К
сожалению, к личности звонившего этот номер приближал мало, поскольку
принадлежал он таксофону, установленному на улице Садовой...
Аркадий Сергеевич вернулся к себе в кабинет, нервно закурил, уставившись
неподвижными глазами в стенку.
"Все, сгорел... Перед самой пенсией сгорел... Надо же так... Подожди,
подожди, не психуй... Давай-ка кумекать - кто ж это мог звонить, кому я
любезность оказал, и кого я не помню... Людей-то за эти годы прошло - всех
и не переберешь... Да, может, и врал этот аноним... Может, наши
"пробивают"? Нет... Странная "пробивка"... Если это "собственная
безопасность" - то зачем тогда предупреждать, не лучше ли с поличным взять?
"Контролируемая поставка" - этот парень знает, что это такое... Значит -
наш или мент? С другой стороны, сейчас столько детективов пишут, что... Но
тот, кто звонил - явно в курсе поставки "Абсолюта"... Зачем он звонил?
Доброжелатель... Знаем мы таких доброжелателей... Может, меня провоцируют?
На что? Спугивают, как утку - а полетит, можно стрелять... Спокойно,
спокойно... Кто мог знать о грузе... Где-то утекло... А если это кто-то из
тех, кто с самого начала был в курсе? Может, это из "ТКК" меня "пробивают"?
Хотят посмотреть, как я себя поведу... Зачем? Проверяют будущего
сотрудника? Возможно... Да нет, глупости все это... Не будут они так
проверять - пока груз еще из порта не ушел, они же деньгами рискуют - вдруг
я каяться побегу... Нет, это не Бурцев и не "апрашечники" - если они,
конечно, не сошли с ума внезапно... Но тогда кто? Наши?.."
Поняв, что мысленно начинает ходить по замкнутому кругу, Назаров вскочил со
стула. Внезапно ему пришла в голову мысль - попробовать установить хотя бы
описание звонившего ему мужчины.
"А что? Шансы, конечно, слабые, но иногда чудеса случаются... Таксофон
известен, время звонка - тоже... Надо съездить на Садовую, попробовать
свидетелей найти... Заодно проверюсь насчет хвоста... Хотя, если меня наши
"держат" - один хрен, не срубишь..."
Назаров выскочил из кабинета, на ходу натягивая куртку. На улице только
рукой махнул - машина с каким-то знакомым мужиком сразу затормозила.
Все-таки есть кое-какие плюсы, когда тебя все знают в порту...
Назаров доехал до станции метро "Василеостровская", но вниз спускаться
сразу не стал - сначала покрутился в проходных дворах, проверяясь. Вроде,
наблюдения не было...
Войдя в метро, Аркадий Сергеевич тоже не поехал сразу до нужной ему станции
"Площадь Мира" - кружил, пересаживался из вагона в вагон и из поезда в
поезд, но никаких признаков "хвоста" не заметил.
Выйдя из метро на Сенную площадь, майор повернул направо и быстро пошел по
Садовой.
Ага, вот и искомый телефон-автомат... А с ним рядом киоск газетный, где
бабушка, божий одуванчик, газетками-сигаретками торгует... Может, видела
звонившего? Хотя тут, наверное, разных звонивших за полтора часа - батальон
прошел... Но попытка не пытка, как говаривал когда-то товарищ Лаврентий...
Назаров подошел к киоску, огляделся, потом сунул раскрытое удостоверение в
окошечко, за которым скучала сварливого вида бабка:
- Добрый день, как работается?
Старушка в явной тревоге поджала губы, заворожено глядя на удостоверение, и
ничего не отвечала. Да, люди старшего поколения еще по привычке впадают в
ступор, когда видят комитетовскую "ксиву", а вот молодежь уже реагирует
совсем иначе - непуганые, им все до фонаря... Видя, что старушенция близка
к прострации, Аркадия Сергеевич вздохнул и, как мог мягко, начал спрашивать:
- Гм... Сударыня, вы бы не могли вспомнить, кто звонил из этого таксофона
за последние полтора-два часа, а? У нас тут дело такое - хулиганы,
понимаете ли, звонят, говорят, что метро заминировали... На самом-то деле,
конечно, ничего они не минируют, но проверять приходится...
Старушка-Шапокляк вздохнула облегченно, пожевала губами и доверительно
наклонилась к окошку:
- Был, был здесь один такой - сразу мне подозрительным показался... Чучмек
какой-то, прости Господи... Рожа кавказская, бандитская такая, волосы
черные, глазищи черные, злющие, он ими - зырк-зырк... Он у меня перед тем,
как звонить, сигареты покупал, "Кэмел"... В куртке зеленой был, вроде... Но
самое главное, глаза - прямо злющие такие, ехидные... Такому что барана
зарезать, что живого человека... И бомбу мог подложить... Я ему сдачу
отсчитываю, а он: "Спасибо, бабуля!" Я ему: какая я тебе бабуля? А он как
зарегочет: ну, не девушка же, говорит... Рожа бесстыжая, понаехало всяких
чернозадых...
Аркадий Сергеевич терпеливо выслушал до конца стенания старушки по поводу
бесстыжего кавказца с ехидными черными глазами и снова спросил:
- Ну, а кроме него - никого больше не заметили? Никто больше к телефону не
подходил?
Старушка обиженно фыркнула. Вместо того, чтобы начать подробнее
расспрашивать про бандитомордого кавказца - а, ясное дело, это он бомбу и
подложил,- ее просят вспомнить зачем-то про нормальных людей:
- Как мне не заметить? Я, молодой человек, не такая старая еще, чтобы не
заметить. Я, можно сказать, за этим телефоном слежу, чтобы его не
испортили. Если испортят хулиганы какие - то мне далеко самой ходить
придется, если позвонить нужда возникнет... Так что я поглядываю, особенно,
если стрекулисты какие подходят... Нет, таких, чтобы подозрительных - не
было больше. Кто подходил?.. Ребятишек-школьников двое было, потом военный
какой-то - он несколько раз номер набирал, но, похоже, занято там было,
потом мамаша какая-то с коляской болтала долго... Петрович приходил,
пенсионер из дома напротив - у него телефона нет, так он всегда сюда
звонить ходит. Как его супруге плохо станет - неотложку вызывает... Ну и
все, кажется."
- Спасибо,- задумчиво кивнул Назаров.- А не заметить кого-нибудь могли? Ну,
там, отвлечься, пока покупатели - туда-сюда.
- Покупатели! - хмыкнула старушка.- Где они, эти покупатели? Утром еще
газеты берут, а после обеда - никакой торговли почти нет.
- Понятно,- Аркадий Сергеевич доброжелательно улыбнулся.- Спасибо вам
большое... А этот кавказец - не помните, он на какой машине подъезжал?
Бабка покачала головой:
- Нет, не подъезжал он... пешком приходил, это точно.
- Спасибо, вы нам очень помогли...
Отойдя от киоска с бдительной старушкой, Назаров закурил сигарету и
задумался... Скорее всего, бабка проморгала звонившего ему человека.
Аноним-то разговаривал по-русски чисто, без акцента, с хорошим питерским
выговором. Так что "лицо кавказской национальности" отпадает...
Петрович-пенсионер тоже не "катит", голос был достаточно молодым...
Назаров бросил окурок в урну и медленно побрел обратно к метро, пытаясь
выстроить в мозгу хоть какую-то версию случившегося.
"Черт, кто же все-таки мог звонить? Кому это было нужно? И зачем? Так,
давай по порядку: во-первых, звонивший совершенно точно знает о поставке
"Абсолюта", причем знает о том, что груз пойдет "по-левому"... Во-вторых,
этот человек, предположительно, знает меня... Ну, получил же он каким-то
образом мой телефон... Хотя - номер телефона получить не проблема... Может,
и не знает, может, просто "след сбрасывает". Так, давай плясать от того,
что известно точно: звонивший в курсе сделки с водкой... Значит, откуда
могла информация "протечь"? Связи Кости Олафсона - это раз, ребята из "ТКК"
- это два, "апрашечники" - это три... Ну и, четыре - это если я сам где-то
прокололся, но наша собственная безопасность тоже могла... Нет, четвертая
версия все-таки маловероятна... Если наши на самом деле что-то срубили -
они бы действовали по-другому... Связи со стороны Кости? Маловероятно...
Костя в Стокгольме сидит, в Питере почти ни с кем не общается... Да и не
стал бы он с кем не попадя трепаться о теме, из которой деньги вынуть
хочет... Костя, наоборот, заинтересован в быстрейшем и эффективнейшем
результате так же, как "апрашечники" и как мужики из "ТКК"... Но где-то
ведь протекало? Откуда звонивший узнал про груз? И про комиссию из Москвы в
"управе"? Стоп - это ты уже фантазируешь, он про комиссию ничего не
говорил, ты это уже сам "срастил" с информацией от Симакова... А звонивший
просто сказал, что информация есть у моих коллег - и они, якобы, готовят
"контролируемую поставку"... То есть дадут грузу пройти по всей цепочке, а
потом "нахватят" всех, кто на сделке был причастен... И тогда меня "сольют"
в один момент... Что же делать-то, что же делать?! Может, предупредить
Бурцева? Ведь пока груз будет лежать на складе в порту - еще никакого
преступления нет, всегда можно сказать, что путаница с бумагами произошла,
все переиграть и пустить водку через таможню не "контрабасом", а легально,
со всеми проплатами... Но если я приду со всем этим говном к Максимычу, то
что он скажет? Скажет: да, Аркадий, хорошую же ты нам тему сосватал -
паленую да стремную, спасибо тебе, дорогой, низкий тебе земной поклон...
Может и вовсе не поверить, что какой-то звонок был, решит, что я просто
застремался, хочу на пенсию чистым уйти и таким вот способом от криминала
все отодвигаю... И тогда - плакало мое место горькими слезами... А вдруг
тот, кто звонил, на самом деле предупредить меня хотел? Редко, но бывают и
такие чудеса... В любом случае - рисковать нельзя... Есть кто-то, кто знает
о "левой" схеме - кто-то посторонний... Этот посторонний ничего не просил,
не требовал, не шантажировал - просто предупреждал... Значит, нельзя ни в
коем случае позволить грузу пойти по намеченному маршруту... Но как это
сделать? Идти к Бурцеву - это не вариант... В то, что он меня "пробивает" -
я не верю. Если я ему этот бизнес своим предупреждением поломаю - тогда псу
под хвост все, из-за чего я во всю эту блевотину залез... Но что же делать?
Господи, да хоть бы она исчезла из порта, эта проклятая... Исчезла...
Погоди-ка..."
Осененный внезапно пришедшей к нему в голову мыслью, Аркадий Сергеевич
быстро вбежал на станцию метро и через минут сорок был уже снова у ворот
порта... Через час Назаров "случайно" пересекся с Бурцевым - отставной
подполковник уже получил информацию о том, что корабль с "Абсолютом"
прибыл. Дмитрий Максимович находился в несколько возбужденном состоянии,
точнее - радостно-возбужденном... Из разговора с ним Назаров понял, что
контейнеры с водкой должны пролежать в порту, как минимум, недели
полторы... Ну что же - грамотно... Если слишком быстро вывозить, тоже могут
подозрения возникнуть - у тех же таможенников... А так обычная поставка,
никакой особой суеты вокруг нее... Так... Стало быть, у него, Назарова,
есть, как минимум, дней девять, чтобы попробовать что-то сделать с
грузом... Точнее - сделать должен, конечно, не он сам... Но это не важно...
Важен конечный результат - груз должен пропасть, исчезнуть из порта... Нет,
Аркадий Сергеевич, конечно, не собрался красть водку с целью ее последующей
реализации - да он бы просто и не смог это сделать, на реализации его
обязательно бы прихватили... Назаров придумал план, который представлялся
ему оптимальным выходом из поганой ситуации, в которой он оказался. Партию
"Абсолюта" нужно просто "переместить" из порта в какое-нибудь другое
надежное место, где водка спокойно "отстоится". Если в "конторе"
действительно плетут какие-то замыслы насчет "контролируемой поставки", то
в этом случае коллеги Назарова потеряют след - нет водки, нечего и
контролировать... И предъявить ничего никому нельзя будет, если водка
исчезнет до того момента, как она пройдет таможню... В "ТКК" и на
Апраксином дворе, конечно, начнут с ума сходить, если партия водки вдруг
исчезнет - начнут искать, землю буквально рыть будут... Ничего, им тоже
полезно иной раз поволноваться, чтобы не жирели чтобы совсем крутыми себя
не считали... Крутыми-то только горы бывают, а люди - они люди и есть...
Как говорил один покойный уже ныне коллега Назарова (инфаркт прямо на
рабочем месте с ним приключился) "степень крутости никак не влияет на
начальную скорость полета пули". Если ребята из "ТКК" и с "Апрашки"
поносятся-помечутся по городу и ничего не найдут, а он, Назаров, потом
сумеет груз "отыскать" - тогда его акции в "ТКК" просто на небывалую, на
немыслимую высоту подскочат... А первые переживания - они забудутся скоро,
перебьются огромным облегчением...
Стало быть, всего-то и дел: надо по-тихому, красиво, чисто и очень быстро
вывезти груз из порта, свалить где-нибудь за городом на каком-нибудь
военном складе - так, чтобы часовой все хозяйство охранял - и спокойно
ждать, пока страсти у одних полностью улягутся, а у других, наоборот, до
предела накалятся... Да, всего-то и дел, чтоб Маня за сына Рокфеллера
вышла... Маня-то уже согласна, осталось Рокфеллера с сынишкой уговорить.
Впрочем, у Аркадия Сергеевича, чей мозг после злополучного звонка работал
просто как запущенный на полную мощность компьютер, появились уже и
некоторые конкретные мысли относительно реализации придуманного плана...
Двадцать пять "сорокафутовок" за "сетку" вытащить - это ведь не контейнер
вскрыть и натырить оттуда... Двадцать пять "коробочек" - это серьезно, тут
грузовики нужны... И не просто грузовики, а машины, принадлежащие фирме,
обладающей лицензией на таможенные перевозки... "Таможенных перевозчиков" в
порту крутилось достаточно много, но далеко не к каждому можно было
обратиться с такой деликатной проблемой, какая возникла у Назарова... Не к
каждому - но к каждому и не надо... Обращаться нужно к тому, кто отказать
не сможет. А такая кандидатура у Аркадия Сергеевича, к счастью, имелась, и
звали этого человека Геннадием Петровичем Ващановым...
Геннадия Петровича Назаров, в принципе, знал давно - да и как его было не
знать, если он долгое довольно время ходил в первых заместителях начальника
сначала ОРБ, а потом - РУОПа. Правда, в милицейский еще период жизни
Ващанова Аркадию Сергеевичу не приходилось лично с ним сталкиваться, но
Петербург, как известно, город маленький, слухами полнится... Да и не
только слухами... У Геннадия Петровича на таможне работал шурин - ничего
выдающегося этот человек из себя не представлял, но в поле зрения Назарова
попадал неоднократно. Аркадий Сергеевич несколько раз, в принципе, мог к
нему "реализоваться" - родственник Ващанова, порой, "закрывал глаза" на
беспошлинный вывоз некоторых товаров у некоторых фирмачей... Понимая, что с
таким родственником, как первый заместитель начальника РУОПа, нечистого на
руку таможенника "раскрутить на полную" будет проблемно, Назаров трогать
его не стал - до поры. Оставил, на "запас".
А в конце 1993 года полковник милиции Ващанов внезапно уволился из органов
по собственному желанию - но до Аркадия Сергеевича дошел-таки слушок, что
на самом-то деле не собственное это было желание Геннадия Петровича, ох, не
собственное... Поговаривали, что поймали Ващанова на контактах с
Антибиотиком - небескорыстных контактах, естественно... Шум поднимать не
стали, потому что в скандале никто не был заинтересован... А может быть, и
еще кое-какие деликатные обстоятельства имелись - Гена-то, надо понимать, к
тому моменту, как "опалился", уже совсем небедным человеком был... Как бы
то ни было, а на пенсию Ващанова проводили если и не с почетом, то уж, по
крайней мере, и не по компрометирующим обстоятельствам.
На вольных хлебах Геннадий Петрович не растерялся - возглавил, словно в
один день родившуюся, охранную фирму с трогательным названием "ОРБ-сервис".
Контора, помимо прочих разных дел, могла заниматься и таможенными
перевозками. Могла, но на самом деле занималась этим достаточно редко,
когда случаи подходящие подворачивались... Но в порту Геннадий Петрович
стал появляться довольно часто.
Аркадий Сергеевич "присмотрелся" к деятельности отставного полковника
повнимательнее и вскоре выяснил, что Ващанов с помощью своего шурина
занялся очень прибыльным бизнесом - протаскиванием в Россию дорогих
автомобилей престижных марок с решением всех проблем по так называемой
"растаможке". Ведь ввозимые иномарки мудрое российское правительство
обложило такими пошлинами, что и богатому человеку они стали не по
карману... Это если честно все заплатить, как положено - тогда не по
карману, а если есть возможность "решить вопрос" на таможне "по-людски" -
тогда вполне можно и на приличный автомобиль сесть... Вот Ващанов с
родственником и "помогали" приличным людям, которые, естественно, за эту
помощь неплохо платили - наличными и без расписок. Причем Геннадий Петрович
с шурином так увлеклись своим бизнесом, что совсем осторожность потеряли -
Аркадий Сергеевич, получив оперативным путем интересующую его информацию,
даже растерялся: ну, нельзя же так явно подставляться, честное слово...
Видимо, Ващанов еще по инерции продолжал ощущать себя большим начальником,
которому позволено если не все, то очень многое.
В принципе, можно было бы передать материалы о растаможенных "по-левому"
автомобилях в соответствующие инстанции, и ушли бы эти иномарочки в
конфискат - это, как минимум. А по максимуму могла для родственничков и
уголовная ответственность наступить... Но даже если бы машины просто
отобрали у их новых владельцев - и в этом случае лично у Геннадия Петровича
возникли бы очень большие проблемы, потому что клиенты начали бы ему
"предъявлять", отставной полковник ведь обещал, что "растаможка" будет
"чистой" и окончательной, с гарантией от "попадалова"... Грех было в такой
ситуации не пригласить Ващанова на "доверительный" разговор - что майор
Назаров и сделал еще в середине марта 1994 года... Во время этого разговора
Геннадий Петрович пытался было сначала держаться по отношению к Аркадию
Сергеевичу покровительственно, потом даже поорать чуть-чуть себе позволил,
но в конце концов, оценив ситуацию адекватно, сник - ведь
майор-"комитетчик" имел на руках конкретику, причем достаточно "убойную"...
Назаров реализовывать свою информацию не стал - лишь урезонил Геннадия
Петровича да объяснил, что рассчитывает на "сотрудничество" и помощь, если
таковая понадобится в будущем... Вот она и понадобилась... Правда, тогда, в
марте, Аркадий Сергеевич понимал под "сотрудничеством и помощью" совсем не
то, с чем собирался обратиться к Ващанову в конце апреля. Но как известно,
мы меняемся вместе со временами которые тоже меняются, к сожалению или к
счастью - это уж как посмотреть...
Так вот, собираясь подключить Геннадия Петровича к операции по хищению
контейнеров с "Абсолютом", Назаров, конечно, понимал, что рискует. Но, с
другой стороны - никакого иного выхода в сложившейся ситуации он не видел.
Потому что, если коллеги из собственной безопасности и впрямь решили
"пропасти" груз - тогда вдребезги разобьются все мечты о спокойной и
достойной старости.
И потом, если все по-умному сделать, тщательно и аккуратно - риск не такой
уж и большой. Тем более, что делать-то все будет Гена. Будет, никуда не
денется - у него альтернативы невеселые совсем... А если пообещать Ващанову
еще и деньжат потом подбросить ("ТКК" ведь наверняка "премию" за
обнаружение пропавших контейнеров установит), то отставной полковник вообще
начнет землю копытом рыть...
Прикинув все возможные расклады и нюансы, Аркадий Сергеевич не стал
откладывать дело в долгий ящик, а договорился о конфиденциальной встрече с
Геннадием Петровичем уже на следующий же день после того, как контейнеры с
"Абсолютом" прибыли в порт... За эти сутки Назаров посерел лицом и осунулся
- ночью он не спал ни минуточки, сидел на кухне и расписывал на листках
бумаги графическими фигурками все мельчайшие детали операции "Абсолют" -
так он, с горькой иронией, окрестил предстоящую кражу.
Плохо было на душе у Аркадия Сергеевича - очень плохо. Видать, права
пословица: "Коготок увяз - всей птичке пропасть"... Еще несколько месяцев
назад он, майору Назаров, был честным офицером, который мог спокойно
смотреть в глаза кому угодно. А теперь он разрабатывает план хищения партии
водки... Господи, стыдно-то как, стыдно и противно... Но ведь еще более
стыдно и противно будет, если коллеги "отдокументируются" и
"реализуются"... Тогда - все... Такой позор не пережить... И никому дела не
будет до того, что столько лет он, майор Назаров, отслужил верой и правдой.
Аркадий Сергеевич стискивал зубы от душевной боли и продолжал разрабатывать
план, который по иронии судьбы очень напоминал схему придуманного Моисеем
Лазаревичем Гутманом - только в некоторых деталях расходились два красивых
оригинальных замысла по хищению одной партии "Абсолюта"... Неслучайно,
видимо, говорят, что гениальные идеи витают в воздухе...
Двадцать восьмого апреля около восьми часов вечера Назаров ждал Ващанова в
уютном номере бани на улице Ольги Форш. Геннадий Петрович прибыл на встречу
вовремя - на новенькой "бээмвушке" цвета морской волны, в добротном синем
костюме. Бывший полковник производил бы совсем респектабельное впечатление,
если бы впереди него не шел стойкий перегарный "выхлоп". Геннадий Петрович
всегда любил выпить, а в последний год начал "керосинить" просто не
просыхая - напивался до полной отключки, правда, не так уж и часто, в
основном ходил, что называется, "вдетым".
Аркадий Сергеевич, приветствуя Ващанова, невольно повел носом и хмыкнул:
- Ого! Ну, ты даешь, Петрович... Как только "гаишников" не боишься?
- Да что мне эти щеглы,- махнул рукой бывший первый заместитель начальника
РУОПа.- Ксива-то при мне осталась. Так что они только каблуками щелкают...
Ну что, выпьем, за встречу?
Назаров капнул себе полрюмки коньяку, Ващанов же набулькал сразу полстакана:
- Ну, будем здоровы! Как говорится - за нас с вами, и за хуй с ними!
Аркадий Сергеевич даже свою маленькую дозу до конца не допил, поставил
рюмку на стол, как Ващанов, заглотив коньяк, сморщился, застонал экстазно,
замотал своим чубиком:
- Ой, ой, бля... Хорошо пошло, ой... У-уф...
Геннадий Петрович деликатно рыгнул в ладошку и вопросительно посмотрел на
Назарова:
- Какие проблемы, Сергеич? Чем могу помочь? Я так понимаю - что-то срочное
стряслось?
Майор неопределенно пожал плечами:
- Да, не то, чтобы совсем уж срочное, но кое-какая твоя помощь, Петрович,
понадобится... Скажи-ка... У тебя есть куда поставить груз... Большой
груз... Контейнеров двадцать пять "сороковок"? Желательно бы ведомственный
склад под это дело - чтобы люди понимающими были, без излишнего
любопытства...
Ващанов осторожно кивнул:
- Ну, в принципе... А что в контейнерах-то... Ты меня только пойми
правильно, Сергеич...
- В контейнерах? - переспросил Назаров,- Да ничего такого страшного, ты не
переживай... Водка там. Хорошая шведская водка...
- А-а,- облегченно протянул Геннадий Петрович.- Ну, так это вообще без
проблем,- Надолго поставить-то надо?
- Недели на три.
- На три - нормально! - загоготал Ващанов.- За три недели всю водяру
выхлебать не успеют... Шучу, шучу... Есть у меня парень один - хороший
знакомый, прапорщик армейский, складом заведует в Сертолово... К нему -
хоть бронепоезда загоняй... Отчаянный матрос. Мы его в свое время чуть было
не посадили - он бандюшатам гранаты толкал... Но потом решили ограничиться
профилактикой - чего так уж сразу мужику жизнь-то ломать? Короче, кадр
надежный, проверенный... Дай-ка я ему прямо сейчас брякну по "трубе"... А
когда надо будет завоз организовать?
- В течение недели,- спокойно ответил Назаров, глядя на Геннадия Петровича
с очень странным выражением лица. Впрочем, Ващанов ничего не замечал,
суетливо тыкал дрожащими пальцами в кнопки радиотелефона:
- Алло... Алло, Саня?.. Приветствую тебя, дорогой... Как сам-то, а? Ясно,
ясно... Я - нормально, а что мне сделается? Кручусь помаленьку... Скумекай,
я чего звоню-то - дельце у меня к тебе есть небольшое. Надо бы партию
товара на твой склад определить... Ха-ха-ха... Да нет, не бомбы, на хер они
мне сдались... Песенку знаешь - лучше водку пить, чем воевать... Вот...
Ага, угадал, водяра... Да "сороковок" двадцать-двадцать пять... Осилишь?..
Ха-ха-ха-ха, все не выпьешь, говоришь? Ну и ладушки... Я тебе потом
перезвоню, скажу поконкретнее... А?.. Ладно, встретимся, посидим... Ну,
бывай...
Геннадий Петрович выключил "трубку" и довольно погладил свой животик:
- Без проблем! Я же говорил - кадр проверенный. Говорит: "Надежнее меня
матроса не найдете!" Так, а когда и где, Сергеич, твою водку забирать?
Назаров медленно покачал головой:
- Это не моя водка.
- В смысле? - не понял Ващанов. Аркадий Сергеевич глубоко вздохнул и
закурил сигарету:
- В смысле - я тебе сейчас все объясню, Геннадий Петрович. Тут ситуация не
такая простая... Но и не такая, чтобы совсем сложная... Короче говоря -
пришла к нам в порт партия шведской водки "Абсолют", поставили ее на склад
"ТКК"...
- Знаю такую организацию,- солидно кивнул Ващанов.- Серьезные люди, бывшие
сотрудники в основном...
- Так вот,- Назаров совсем понизил голос, заговорил очень тихо.- Имеется у
меня оперативный интерес, чтобы водка эта на некоторое время со склада их
исчезла.
- Как исчезла? - помотал головой бывший полковник.- Куда исчезла?
- Да на склад к твоему Сане... И чтобы недельки три она там постояла... А
потом ее можно будет вернуть владельцам... Они еще и спасибо за это
скажут... А как ее по-тихому, аккуратно и легально со склада забрать - я
тебе сейчас объясню...
Улыбка с румянцем вместе медленно сползла с лица Ващанова - он тупо
уставился на майора, открыл рот, хотел что-то сказать, но в горле запершило.
Только откашлявшись, Геннадий Петрович смог спросить:
- Сергеич, так ведь... Ты в какой блудняк меня вписываешь? Двадцать пять
"сороковок" водки - это же деньги-то какие огромные! За такие деньги ведь и
грохнуть могут запросто...
- Могут,- согласился Аркадий Сергеевич.- Если по-глупому все сделать,
неаккуратно... А если по-умному четко и грамотно, то риск совсем
небольшой... Кстати, насчет "грохнуть могут" - не хотел тебе лишний раз
напоминать, но... Если у твоих клиентов, которым ты автомобили гонял и
"растаможку" делал - если у них "тачки" в конфискат забрать, вот тут
гораздо больше нюансов, что кто-нибудь из них совсем обидеться может... До
смерти обидеться... Смекаешь, Гена? Решать, конечно, тебе...
Ващанов задышал шумно, как корова перед дойкой... Прав, прав чекист
проклятый, дурканул он с шурином с машинами этими, перебор получился... Но
уж больно легко все складывалось, деньги сами в руки прыгали... А теперь -
если, не дай Бог, клиентов "душить" начнут? Тогда - все, тогда и его,
Ващанова, и мудака-шурина мигом на "ответку" поставят... А есть такие
нервные, что и впрямь завалят - наймут пэтэушников каких-нибудь баксов за
пятьсот... Вот ведь, сука комитетовская, прижал как! Самым паскудным было
то, что и Антибиотику в этой ситуации Геннадий Петрович пожаловаться не
мог, потому что "впарил" свои иномарки трем людям из близкого окружения
старика... Да и вообще, Виктор Палыч теперь совсем не столько внимания ему,
Ващанову, уделяет, как раньше... Надобность, видать, отпала...
Назаров, усмехаясь про себя, наблюдал за борьбой чувств и мыслей на потном
лице Геннадия Петровича. В конечном результате майор почти не сомневался.
Наконец, Ващанов махнул рукой, но - вместо того, чтобы сказать что-нибудь -
молча напузырил себе больше полстакана коньяку и выпил его жадно, дергая
кадыком шумно, будто не выпил, а съел золотистую жидкость... Обтерев мокрые
губы тыльной стороной левой ладони, Геннадий Петрович подался к Назарову:
- А как ты мыслишь забрать водку? Там же охрана, таможня - хуй чего, и
сбоку бантик...
Аркадий Сергеевич успокаивающе покачал головой:
- Я же сказал - все надо по-умному сделать, ни у кого никаких вопросов не
будет... У тебя есть, куда записать?
Геннадий Петрович кивнул и вытащил из пиджака пухлый ежедневник в дорогой
кожаной обложке.
- Не пойдет,- сказал Назаров.- Запиши на отдельном листке, потом, когда
запомнишь - сожжешь... На, держи... А в ежедневнике незачем такую
информацию оставлять. Мало ли, что... Значит так, слушай внимательно - вот
тебе образец факса от отправителя... Верхнюю часть ксеришь, а в середину -
свой текст загонишь... Задача - сделать переадресовку груза... Тут тебе
поможет мой человек - морской агент, он в Совмортрансе работает... Ты к
нему с "левым", то есть уже со своим факсом придешь - что груз не узбекам
предназначен, а брянской торговой фирме "Эко-плюс". Фирма эта реально
существует - вот образцы ее печати,- тебе, чтобы документы подтверждающие
от "Эко-плюс" сделать, всего ничего надо, печати по образцу сварганить -
это сейчас копейки стоит, вон, у "Гостинки" мужик каждый день стоит, какой
хочешь штамп тебе вырежет... К морскому агенту придешь, скажешь, что от
Василя Палыча. Не от Василия, а от Василя... Записывай координаты
парня...Аркадий Сергеевич диктовал размеренно, убежденно, спокойно, словно
все, что предстояло провернуть Ващанову с его людьми из могучей фирмы
"ОРБ-сервис", было сущей пустяковиной, словно план Назарова уже
неоднократно опробовался на практике:
- Так... Теперь - значит, по документам груз якобы пойдет в Брянск...
Почему именно Брянск? Потому что у нас на Пулковской таможне парень сидит -
он легко достанет гарантийное обязательство от Брянской таможни насчет
того, что все - тип-топ с "Эко-плюс"... К этому пареньку тоже тебе
подъехать придется... Да, за гарантийное обязательство его надо будет
отблагодарить - долларов двести ему сунешь, я думаю, для тебя это все равно
не деньги, а потом мы сочтемся... Паньку скажешь, что Константин Захарыч
посоветовал к нему обратиться. Записывай координаты...
Геннадий Петрович царапал ручкой лист бумаги с усилием сдерживая трясущиеся
руки. В конце концов он не выдержал и "засадил" еще одну конечную дозу
Назаров обеспокоено глянул на Ващанова, но отставной полковник успокаивающе
махнул рукой, мол, все в порядке, просто волнуюсь - понимать же надо...
- Теперь давай с машинами прикинем и с человеком который конкретно на склад
пойдет груз получать... Есть у тебя хлопец надежный? По глазам вижу, что
есть... Значит, у него должны быть на руках следующие документы...
Чем подробнее рассказывал свой план майор Назаров, тем страшнее становилось
Геннадию Петровичу - внутри у него все дрожало, словно какая-то падла
засунула в желудок маленький вибратор... Складно-то, вроде, складно эта
сволочь комитетовская все придумала, да только - известное дело - складно
на бумаге, а в жизни сплошь овраги, по которым ходить... Да еще и расходы
предстоят немалые - на те же грузовики, на водил... Надо же, так влететь...
А если где-то прокол случится, если нестыковка какая? Тогда - вилы, либо
ребята из "ТКК" начнут глаза на жопу натягивать, либо, если "официалом" все
пойдет - статья уголовная, Нижний Тагил...( В Нижнем Тагиле расположена так
называемая "ментовская зона") А голос Назарова все гудел и гудел...
Сволочь, все нервы уже с жилами вместе вытянул!
- Так,- вздохнул Аркадий Сергеевич.- Вроде, все оговорили? Видишь, не так
уж и стремно...
И Назаров улыбнулся - от улыбочки этой Ващанова нервная икота прошибла:
- Да уж... ик... Ой, Господи... Если бы все... ик... ой... так просто
было... так... ик... почему же до сих пор... ик... с порта колоннами...
ик... никто не вывозил? А, Сергеич?
Аркадий Сергеевич хмыкнул:
- Кто же сказал, что не вывозили? То, что заяв не было - это еще не значит,
что грузовиками не тырили, поверь мне, Петрович, я в порту давно, такого
навидался... Есть у нас, например, один таможенный брокер - так он, вообще,
гений. Такие дела проворачивал - и не прихватить гаденыша... Я один раз с
ним потолковать сел - он мне в лицо лыбится и говорит: "Я, Аркадий
Сергеевич, в любой кабинет дверь ногой открываю... И все мне верят. А
знаете, почему? Потому что я - лучший!"
Чтобы не пугать еще больше Ващанова, майор не стал добавлять, что "гений",
правда, вот уже больше месяца числится пропавшим без вести... Вместо этого
Назаров продолжал "скармливать" Геннадию Петровичу успокаивающую информацию:
- Или того же Плейшнера взять с Гутманом - тоже пряники еще те... Была
информация, как они контейнеры внагляк вывозили, а пацаны на воротах
стояли, только пальцы крутили... Так что - не переживай, полковник. Все у
тебя получится. Тем более, что и интерес у тебя прямой есть постараться...
Сделаешь дело - и я твои автомобильные "темы" навсегда забуду, слово
офицера... Да плюс - когда время пройдет и груз к "ТКК" вернется, я
гарантирую, премия будет немалая, еще и в плюсе останешься...
- А как груз-то возвращать? - чуть не всхлипнул Геннадий Петрович.- Ежели
прямо со склада, так они ведь на Саню моего даванут, он и потечет, на меня
укажет...
- Не о том ты сейчас думаешь, Петрович,- сморщился Назаров.- Как груз
красиво вернуть - придумаем... Саня твой, в конце концов, может и веником
прикинуться, мол, знать ничего не знаю, какие-то пацаны приезжали, просили
за три коробки водки контейнеры подержать - я их и видел-то один раз в
жизни всего... Или перед возвраткой можно "сороковки" вообще в другое место
перекинуть. Там уж видно будет...
Ващанов тоскливо посмотрел на "комитетчика":
- Сергеич... А зачем тебе это все? Забирать груз, отдавать его потом, а?
Лицо Назарова затвердело:
- Надо, Геннадий Петрович, надо... Серьезный оперативный интерес в этом
всем имеется... Рассказать, сам понимаешь, всего не могу, но... Ты не
только себе поможешь, но и для Державы большое дело сделаешь... комбинация
долгая, не один год готовилась... Здесь серьезные государственные
интересы... Поэтому не стремайся - все получится. Тебя еще и наши люди
подстрахуют для надежности...
Насчет "государственных интересов" Аркадии Сергеевич врал не случайно -
знал он, как убедительно такие слова действуют. Правда, и у самого майора
силы уже были на исходе, трудно ему было разыгрывать спокойствие и
уверенность перед ссученным ментом... Да еще слово ему давать свое
офицерское... Хотя - какое уж теперь слово... Чем он, Назаров, лучше
Ващанова? Тем, что Ващанов ссучился пораньше? Противно-то как, Господи
Боже...
- Все, Петрович,- подвел итог беседе майор и встал из-за стола.- Вроде, все
оговорили, все расписали... Времени у тебя на все про все дней пять-шесть,
не больше... Ну, и на всякий случай хочу предупредить - если по собственной
дури на чем-нибудь сгоришь, тут уж не обессудь, как говорится... Вспоминать
этот разговор я тебе искренне не советую... Но - ничего такого быть не
должно, это я так, на всякий случай говорю... Ладно - удачи тебе. Как
"коробочки" у Сани твоего окажутся, звони мне, приглашай на чаек. Все.
Надеюсь на тебя!
Назаров быстро пожал вялую и влажную ладонь Геннадия Петровича и быстро
вскочил из банного "кабинета", оставив Ващанова наедине с недопитой
бутылкой коньяка... Зря ее майор оставил, зря... Хотя - и не в бутылке
конкретной дело было... Не эта, так другая... Назаров хорошо провел беседу
с Ващановым, но поскольку самому майору было стыдно и муторно - он допустил
одну существенную ошибку. Аркадий Сергеевич не обратил внимания на нервное
состояние Ващанова, а если и обратил, то необходимых выводов не сделал...
Геннадию Петровичу с самого начала нельзя было давать пить, а потом, когда
совсем серьезный разговор пошел - тем более... Дело в том, что Ващанов уже
явился на встречу в "предзапойном" настроении, а сильное нервное
потрясение, испытанное отставным полковником в ходе общения с
"комитетчиком", сделало этот грядущий запой неизбежным... Назаров-то, когда
давил на Геннадия Петровича, исходил из нормальной человеческой логики, а у
алкоголиков она - своя, незапойным непонятная.
В общем, когда Ващанов остался один - он вдруг испытал такой ужас, такую
жалость к самому себе, такой "синдром тревоги", что чуть "кондратий" его не
хватил... Геннадий Петрович жадно сцапал бутылку с остатками коньяка и
остервенело высосал ее до капли - но стресс был слишком сильным, а коньяка
в бутылке оставалось совсем мало... Тут еще сердце с места соскочило,
показалось, что вот-вот - вообще остановится, замрет и никогда больше не
запустится...
Геннадий Петрович продышался со всхлипами, кое-как собрался - вылез бочком
из кабинетика, поминутно озираясь... Ему захотелось стать маленьким совсем,
чтобы можно было забиться, спрятаться в какую-нибудь нору от этой подлой,
страшной и чудовищно несправедливой жизни.
Плюхнувшись на сиденье своей "бээмвушки", Ващанов запустил мотор и погнал к
ближайшему "ночнику", где затарился разной выпивкой под завязку. Отъехав от
магазина, Геннадий Петрович быстро выхлебал залпом две бутылки датского
пива, торопясь успеть, пока сердце не отказало окончательно...
Ощутив временное облегчение и легкую пьяную эйфорию, Ващанов мгновенно
перешел от состояния паники и ужаса к надежде на то, что все еще как-нибудь
устроится - и не из таких, мол, передряг вылезали... Одновременно с
надеждой явилось и сексуальное возбуждение - конкретно так явилось,
осязаемо вполне. Геннадий Петрович быстро принял "волевое решение" -
заехать к давней любовнице Светочке, танцовщице из варьете в ресторане
"Тройка".
Упредив Светика, по счастью оказавшуюся дома, телефонным звонком, Ващанов
погнал к ней... По дороге он дважды останавливался для того, чтобы
облегчиться - один раз по-маленькому, а второй раз уже по-большому. Ну что
поделать, если страдал Ващанов "медвежьей болезнью"? Бывший полковник не
дотянул до дома Светочки всего три перекрестка - остановил машину, присел
за кустами... К этому моменту его уже развезло окончательно, мысли в голове
путались, память отключалась - в работу вступал "автопилот"... Геннадий
Петрович даже не осознал, что, испражнившись, он подтерся тем самым
листком, вытащенным из кармана пиджака, на котором помечал конспективно
детали назаровского плана - порядок действий, координаты людей... Не до
того уже было Ващанову, чтобы разбираться - какой листок под руку
подвернулся. Подвернулся - и хорошо, и спасибо...
Ввалившись в квартиру к Светочке, Геннадий Петрович сначала принялся
командовать, даже потребовал показать ему стриптиз, но потом сник, как-то
расстроился, начал жаловаться на жизнь, затем вообще заплакал и забухал уже
вовсе по-черному, отдаваясь во власть Его Величества Запоя...
Между тем, пока Ващанов, "сев на кочергу", все больше и больше утрачивал с
каждым днем ощущение времени и пространства - в Морском порту, а если
точнее, в третьем (самом "криминальном", кстати, по мнению многих
экспертов) районе порта, где как раз располагались склады временного
хранения фирмы "ТКК", начали разворачиваться достаточно интересные события
- во второй половине дня 30 апреля двадцать контейнеров с "Абсолютом" были
погружены на автомашины одного из "таможенных перевозчиков". После всех
положенных формальностей, колонну выпустили за пределы порта и она ушла к
границе с Прибалтикой...
Стоит ли объяснять, что таким образом произошло блестящее практическое
воплощение в жизнь красивого плана, разработанного "бухгалтером" Плейшнера
- Моисеем Лазаревичем Гутманом? На самом деле, вся операция прошла еще
более легко, чем ожидалась - накануне майских праздников все торопились
побыстрее закончить дела, и поэтому процедуры получения груза и
последующего контроля на таможне заняли даже меньше времени, чем обычно...
Самым "узким" местом во всей схеме, было, разумеется, непосредственное
получение контейнеров со склада "ТКК", но и там накладок не произошло -
кладовщик, разумеется, не входивший в руководство "ТКК", ничего о поставке
партии "Абсолюта" от Кости Олафсона не знал, а "бдить особо внимательно"
именно за шведскими контейнерами его никто не уполномочивал. Руководству
"ТКК" просто в голову не могло прийти, что вот так вот просто - внагляк -
прямо со склада, находящегося в зоне таможенного контроля, у них кто-то
может "помылить" груз... Ну, а кладовщику-то что, больше всех надо? По
бумагам все было чисто, имелся даже один листок с подписью и самого Бурцева
- кто же знал, что она потом окажется поддельной?
В общем, все произошло по нормальному российскому правилу: если хочешь
схитить что-то суперкрупное - хитить надо "втупую", и именно в этой
ситуации никто ничего не заподозрит...
(Надо сказать, что в Петербурге похожие ситуации имели место не только в
порту с его вечной неразберихой и бардаком, но и в гораздо более почтенных
и, с виду, абсолютно неприступных организациях. Например, как-то раз из
одного из самых известных в стране и в мире музеев была вообще без каких бы
то ни было документов вынесена "стопочка" старинных икон. Никто даже не
обернулся поинтересоваться, куда их, собственно, несут? Только одна
бабушка-вахтерша проявила бдительность и спросила незнакомых ей людей - на
реставрацию, что ли? В ответ ей без улыбки было сказано, что вовсе, мол, и
не на реставрацию, а к себе домой - что им тут пылиться, иконам этим, все
равно никому до них дела нет... Старушка оценила юмор и вызывать милицию не
стала. Слава Богу, что иконы на самом деле забирали для реставрационных
работ... Самое смешное началось потом, когда отреставрированные иконы
понесли обратно. Их сперва не желали пропускать в музей, потом несколько
часов проводилось дознание - отдавали ли, вообще, из музея что-либо на
реставрацию... В результате художники-реставраторы, которые непосредственно
участвовали во всей этой невероятной истории, живут по сию пору с
непоколебимой уверенностью в душе: в день выноса икон из музея судьба им
шанс подарила украсть быстро и много: а они, дураки, этим шансом не
воспользовались... Правда, настоящий художник - он, ведь, и должен быть
бескорыстным... И потом - пусть богатыми реставраторы так и не стали, но
зато они получили столько положительных эмоций от всего этого приключения.
Смешно ведь, правда? Почти до слез смешно...)
Дальше были майские праздники, давшие Плейшнеру и Гутману хорошую временную
фору... Короче говоря, когда в "ТКК", наконец, обнаружили исчезновение
двадцати пяти "сорокафутовок" с "Абсолютом" - эти контейнеры уже спокойно
стояли себе на совсем другом складе, принадлежавшем некому коммерсанту,
вплотную "работавшему" с Антибиотиком... Сам коммерсант, кстати, о трудной
судьбе этих "сороковок" ничего не знал - он получил прямое указание от
Виктора Палыча принять контейнеры - ну и принял, без вопросов... Бизнесмен
давно уже научился не задавать лишних вопросов - тем более самому
Говорову... Меньше знаешь - крепче спишь.
Кстати говоря, утром 3 мая факт хищения партии "Абсолюта" вскрылся
достаточно случайно - просто удивительно, что это произошло так быстро, А
получилось так: заместитель генерального директора "ТКК" Дмитрий Николаевич
Гришин (в прошлом майор "комитета") курировал еще одну поставку груза
другого, совсем не связанного со "шведской темой") - ломал голову, куда бы
поставить контейнеры, которые должны были прийти через пару дней? По
представлениям Гришина, места на складе временного хранения могло не
хватить - вот и пошел Дмитрий Николаевич, привыкший все делать
добросовестно, непосредственно на "объект", где кладовщик простодушно
"обрадовал" его - зря, мол, волнуетесь, Дмитрий Николаевич, места-то полно,
после тех двадцати пяти "сорокафутовок", вон, сколько освободилось...
Поскольку Гришин являлся одним из руководителей "ТКК" (хоть и не первым
заместителем, но все-таки), то он был в курсе того, когда намечалась
вывозка контейнеров с "Абсолютом". В общем, кладовщик Долго не мог понять,
почему Дмитрию Николаевичу стало как-то нехорошо... Потом, правда - и очень
скоро, надо отметить - нехорошо стало и самому кладовщику, да что
толку-то... "Шухер" в фирме "ТКК", конечно, поднялся ужасный - бывшие
офицеры вспомнили прежние свои навыки (а их, заметим, утратить до конца
невозможно, настолько они входят в кровь) и в течение суток сделали то, на
что официальным правоохранительным органам потребовалось бы несколько дней:
они нашли и опросили всех, кого только можно было найти и опросить.
В частности, неимоверно быстро из пяти крановщиков, работавших 30 апреля,
был установлен один, осуществлявший непосредственно погрузку контейнеров на
грузовики "таможенного перевозчика" - ничего вразумительного из крановщика,
которого некий "чувак" нанял на хорошо проплаченную "сверхурочную",
вытрясти не удалось, потому что работяга действительно ничего не знал и не
понимал, что от него хотят... Шоферы "таможенного перевозчика", нанятого
неким представителем латвийской фирмы "Дана", Тоже только плечами пожимали:
"А то что? Нам сказали - мы поехали... А бумаги все у того парня-латыша
были, этот урод и банковал... Мы предупреждали, что у нас латвийских виз
нет... Так он в Пыталово уже, в зоне контроля, в таможню сбегал, документы
с отметками принес - и все... Коробочки на грузовики с латышскими номерами
перекидали краном - мы и поехали назад..."
Само собой, вывернули наизнанку и кладовщика-с тем же, примерно,
результатом... Неофициальный опрос таможенной смены также ничего не
прояснил. Груз исчез бесследно - остались только фальшивые бумажки... Нет,
представитель латвийской фирмы "Дана", конечно, был отфиксирован - у него
же все-таки и паспорт смотрели, и все такое... Беда в том, что, как
оказалось, паспорт этот на самом деле принадлежал гражданину, мирно
скончавшемуся еще полгода назад... А что касается фирмы "Дана", о которой
бывшие чекисты, используя старые связи, сумели навести справки довольно
быстро - выяснилось, что такая фирма действительно была зарегистрирована в
Риге в июне 1992 года, но довольно быстро обанкротилась и прекратила свое
существование еще в 1993 году...
Тем не менее, бывшие "комитетчики" не сдавались и продолжали поиски, к
которым сразу же подключилась и Служба безопасности порта - по личному
указанию ее начальника, Анатолия Валентиновича Бессонова, офицера
"действующего резерва" ФСК.
Правда, официального заявления в милицию руководство ТКК после короткого
совещания решило пока не делать - по вполне понятным причинам... Ведь в
этом случае пришлось бы называть конечного получателя - многострадальный
узбекский торговый дом "Абдулаев и К", который был такой же липой, как и
злодейская латышская фирма "Дана"... Но через неофициальные контакты
местную милицию к оперативно-розыскному процессу все-таки привлекли,
сотрудникам (надежным и проверенным) даже для "стимуляции" тысячу долларов
на руки раздали, и они ретивость проявили - но не сыскался проклятый
"Абсолют" и все, хоть ты тресни!
Но еще до того, как поиски пропавшей (а точнее, похищенной) партии водки
были развернуты "в полном объеме", вечером 3 мая генеральный директор "ТКК"
Дмитрий Максимович Бурцев позвонил майору Назарову и попросил о срочной
встрече. До Аркадия Сергеевича слух о пропаже двадцати пяти контейнеров еще
не докатился, поэтому майор, не имевший никаких известий от Ващанова,
удивился и встревожился - в речи Бурцева явно присутствовали нервозные
интонации, нехарактерные для этого обычно спокойного и выдержанного
человека.
Назаров, разумеется, на встречу согласился, но перед тем, как отправиться
на нее, начал названивать бывшему первому заместителю начальника РУОПа.
Отыскать Геннадия Петровича не удалось - в офисе "ОРБ-сервиса" отвечали,
что руководитель заболел, дома у Ващанова трубку сняла, видимо, жена,
сказавшая нервно, что супруг в отъезде, а "Дельта" отставного полковника
откликалась равнодушным женским голосом, сообщавшим, что "телефон
вызываемого абонента выключен или находится вне зоны обслуживания".
Безуспешные поиски Ващанова вкупе с явной обеспокоенностью в голосе
Бурцева, естественно, оптимизма Назарову не прибавили - и на встречу с
генеральным директором "ТКК" майор отправился, снедаемый самыми дурными
предчувствиями.
И они, надо сказать, Аркадия Сергеевича не обманули. Правда, в самом начале
встречи, проходившей все в той же "Шайбе", Назаров испытал некоторое
чувство облегчения - когда Бурцев без особых предисловий сообщил, что они в
дерьме по уши и что какие-то пидоры похитили весь объем поставки
"Абсолюта". Аркадию Сергеевичу стоило большого труда сдержать свои эмоции -
ведь он, как уже объяснялось, опасался прежде всего "контроля" за этой
партией водки со стороны своих же коллег... А теперь, когда водки в порту
больше нет, когда его план удался - теперь совсем другое дело... Непонятно,
правда, почему Ващанов не отзвонился до сих пор, если он организовал вывоз
уже 30 апреля... Минуточку... Как это тридцатого?! Никак Ващанов не мог
этого сделать - ведь он, Назаров, его только двадцать седьмого "зарядил"...
И каким бы шустрилой Гена не был - но за двое суток просто невозможно
подготовить и осуществить такую операцию... Или все-таки возможно? Но
почему же он тогда не позвонил?
Все эти мысли вихрем закружились в голове майора, остававшегося внешне
спокойным и невозмутимым - в отличие от какого-то помятого и дерганого
Бурцева, бесцветным голосом рассказывавшего о мудаках-шоферах, доставивших
груз в Пыталово, о непонятной латвийской фирме "Дана" и о других
прискорбных подробностях "похищения века"... Вот тут чувство
первоначального облегчения и вовсе покинуло Назарова - потому что, по
его-то плану, водка должна была идти как бы в Брянск, а не в Латвию... И
при чем здесь фирма "Дана", если задумывалось изобразить получателем
"Эко-плюс"? Майор так растерялся, что даже не удержался и переспросил:
- Пыталово? Почему Пыталово? - удивление в его голосе, пожалуй, было чуть
больше, чем следовало, но Бурцев не обратил на это внимания - мужик и сам
удивлялся, не переставая.
- Откуда я знаю, почему,- устало ответил Дмитрий Максимович, ослабляя
душивший его узел галстука.- Наверное, у них там завязки свои на таможне, у
этих сук... Мы ребят туда уже отправили, они там, конечно, попробуют
поковыряться, но, ты же понимаешь...
Назаров кивнул. Шансов выяснить что-то на Пыталовской таможне у людей
Бурцева действительно практически не было - бывшие сотрудники, они и есть
бывшие сотрудники, с ними могут вообще не захотеть разговаривать. При таком
раскладе и действующие-то, скорее всего, в стенку уперлись бы... Дмитрий
Максимович закурил, а потом, тяжело вздохнув, поднял глаза на Назарова:
- В общем, такие вот говенные дела, Аркадий... Я перед тобой щеки надувать
не буду - ты мужик грамотный, сам все прекрасно понимаешь... На этом этапе
за партию "Абсолюта" отвечаю я... Точнее, фирма... Если мы пропажу не
отыщем - то и долг на нас ляжет, как на не обеспечивших сохранность...
Такие деньги платить - это если и не полный крах для нас, то почти
полный... Я знаю, у тебя были виды на нас... как и у нас на тебя... Я все
договоренности помню... Так вот - чтобы они не потеряли смысл... Я тебя
просто по-товарищески прошу - помоги, чем можешь... Подключи все свои
оперативные возможности - дело-то, в конце концов, почти общее... Я Тебя
знаю - ты никогда раньше на такое не шел, я бы и просить не стал... Но ведь
тут-то - случай, можно сказать, особый... А? Мы сейчас любой помощи рады
будем...
Назаров тоже закурил и спросил негромко:
- Официальную "заяву" младшим скинули уже? [Старый жаргон, сейчас уже почти
не употребляющийся - когда-то милиция называла КГБ "старшими братьями", а
"комитет" милицию - соответственно, "младшими"]
Бурцев вздохнул и отвел взгляд:
- Нет...
- Почему?
Дмитрий Максимович долго мялся, а потом махнул рукой - чего уж тут целку-то
из себя строить, тем более перед "своим". Или - почти "своим".
- Понимаешь... Тут хуйня такая... В общем... У нас с получателем не все до
конца чисто... Мы... Короче говоря, лучше бы нам без заявы из этой запутки
вылезти... Ну, ты понимаешь...
Назаров зло усмехнулся. И кто знает, на кого в этой усмешке было больше
злости - на Бурцева, на себя самого, или, вообще, на так погано и непонятно
складывавшуюся в последние годы жизнь в стране... Майор вздохнул и спросил
утвердительно - хотя и так все прекрасно знал:
- Недоставка?..
Бурцев, не глядя ему в глаза, кивнул:
- Она самая. Будь неладна... Аркадий, ты пойми - нам нужно было
раскручиваться побыстрее... Не мы же эти идиотские пошлины устанавливали...
А у нас получается - кому все, а кому хрен на блюде... "Льготникам" всяким
- афганцам, спортсменам, слепым с глухими - пожалуйста, беспошлинный
ввоз... Через них все и гонят... Я себя не оправдываю, нет - жадность губит
фраеров, но... Не я этот ебаный бизнес в стране запускал, не я его законы
устанавливал... Но ты же знаешь, с волками жить - по-волчьи выть... А не
хочешь выть - и жить не будешь...Ты видишь - я перед тобой, как на духу...
Бурцев бормотал еще что-то, Назаров кивал... Конечно, майор не строил
иллюзий насчет внезапной откровенности Дмитрия Максимовича - только потому
и разоткровенничался, что прижало... Да еще потому, что уверен - его,
Назарова, можно не стесняться; он и две "тонны" взял, не поморщился, и
вообще - кто клиента-шведа изначально в "ТКК" привел? Так что никуда этот
Назаров не денется - в той же лодке сидит.
Майор снова вздохнул - сейчас его мысли были заняты не столько
нравственными аспектами деятельности "ТКК", сколько абсолютно непонятными
обстоятельствами вывоза конкретной партии водки... Что же все-таки
произошло? Может быть, все же Ващанов успел, а изменения в плане по ходу
дела возникли? Но почему тогда Гена молчит, не звонит? А если не Ващанов -
тогда кто? И почему именно сейчас? Конечно, то, что может сочинить один
человек - под силу выдумать и другому... Но... такие совпадения во времени
и пространстве случайными быть не могут... Нет, наверное, все-таки -
Ващанов успел... Назаров не старался уверить себя в том, что все нормально
- просто он принадлежал к той категории людей, которые умеют владеть собой
и не впадают сразу в полное отчаяние, даже когда есть от чего.
- Ладно, Максимыч,- сказал, наконец, Аркадий Сергеевич.- Чего попусту пар
гонять. Есть проблема, есть ситуация... Надо работать. Чудес, естественно,
не обещаю - что смогу, сделаю. Но и ты уж, какая информация у вас появится
- передавай мне сразу. Но только лично, с другими твоими архаровцами я
говорить не буду. Ты мужик не менее моего грамотный - тоже все понимаешь.
Мне до пенсии все-таки доработать хочется. Хотел, чтобы спокойно
доработалось, да, видно, не судьба.
Бурцев невесело усмехнулся:
- Полный покой - он только в могиле... Спасибо, Аркадий.
- Шуточки у тебя, Максимыч...- передернул плечами Назаров.- Зачем же так
мрачно? Не скисай, двадцать пять контейнеров - это все же не иголка.
Бурцев пожал плечами - и видно было, что оптимизм не переполнял отставного
подполковника. А может быть, грустно пошутив насчет покоя и могилы, Дмитрий
Максимович смог на мгновение предощутить свою собственную судьбу? Да и не
только свою...
Они проговорили еще минут тридцать, а потом попрощались. Назаров, несмотря
на позднее уже время, свернул в свой кабинет и снова, взявшись за телефон,
начал разыскивать Ващанова. Радиотрубка Геннадия Петровича по-прежнему была
отключена. Тогда Аркадий Сергеевич, выругавшись сквозь зубы, позвонил
бывшему "руоповцу" домой. Трубку опять сняла супруга Геннадия Петровича:
- Алло?
- Извините, будьте добры - Геннадия Петровича...
- Его нет...
Назарову показалось, что голос женщины звучит как-то странно - словно она
изо всех сил сдерживает рыдания. "Что за черт?" - подумал майор и
постарался придать следующей своей фразе максимальную убедительность:
- Простите еще раз, это с его прежней работы беспокоят... У нас тут одно
срочное дело, нам необходимо как можно быстрее с Геннадием Петровичем
проконсультироваться... Вы не подскажете - когда он будет? Или - как нам
его найти? Понимаете, радиотелефон у него выключен, а мы...
Аркадий Сергеевич говорил очень мягко и вежливо, но у женщины на другом
конце провода, видно, сдали нервы, потому что она чуть ли не закричала:
- Да оставьте вы все меня в покое! Откуда я знаю, когда он будет! Он мне не
докладывается! Сказал - в гараж пошел... И... и не звоните сюда больше, я
телефон выключу, я...
- Подождите, подождите,- попытался остановить ее начинающуюся истерику
Назаров, но женщина уже бросила трубку и майор услышал лишь короткие гудки
отбоя.
"Интересная херня,- подумал майор, закуривая сигарету. За день он выкурил
их уже столько, что даже не чувствовал вкуса.- Что там у Гены происходит?"
Докурив, Назаров принял решение съездить к Ващанову в гараж, попробовать
найти его там. А если не найдет - что же, тогда придется нанести визит
супруге и деликатно с ней поговорить: отчего слезы, куда муж делся...
Где находится гараж Ващанова, Аркадий Сергеевич знал, хотя никогда там,
естественно, не был и в глаза его не видел. Просто, когда еще майор
только-только решил поподробнее поинтересоваться Геннадием Петровичем,
когда начал через свои источники собирать информацию о "растаможках"
иномарок, которыми баловались родственники - вот тогда один человек, перед
которым отставной полковник очень любил хвастаться разными своими
материальными приобретениями, и рассказал Назарову, что гараж себе Ващанов
построил прямо во дворе дома, "согласовав по сходной цене все вопросы с
районной администрацией". По словам источника, бывавшего в этом гараже
неоднократно - ничего подобного он в жизни просто не видел... Гараж, якобы,
был уже вовсе и не гараж, а чуть ли не целый дом - каменный, отапливаемый
изнутри и такой огромный, что в него влезли бы легко, как минимум, две
"бээмвушки" - и то, даже при этом не надо было вдоль стенок протискиваться.
А еще в этом дворце для автомобиля был предусмотрен личный кабинетик для
самого Геннадия Петровича - со столиком и диванчиком, холодильником и
телевизором. Самое интересное - вся эта радость обошлась Ващанову в сущие
копейки, по крайней мере он сам так говорил, дескать, заместитель главы
районной администрации этим гаражом с Геннадием Петровичем за старый должок
рассчитался... В свое время Назаров, получив эту информацию, только
вздохнул - его собственный гараж находился в четырех автобусных остановках
от дома (плюс минут пятнадцать - пешком), дверь в железную будку для
"четверки" все время заклинивало и перекашивало, так что ее было то не
открыть, то не закрыть - поэтому-то Аркадий Сергеевич часто и бросал свою
"развалюшку" под окнами, хоть и боялся, что однажды машину угонят...
Зная адрес Ващанова, местоположение гаража было вычислить не сложно - ведь
Геннадий Петрович хвастался, что туда даже зимой можно "в тапочках бегать".
Проклиная все на свете, Назаров пересчитал деньги в кошельке. На такси
должно было хватить - собственная-то "лошадка" майора так и стояла пока без
аккумулятора и с пробитыми колесами... Правда, обидно будет, если Ващанова
ни в гараже, ни дома не окажется... Мало ли, что он сказал жене... У
Аркадия Сергеевича, вон, был один сослуживец, так он однажды в субботу
утром сообщил супруге, что поедет в библиотеку позаниматься, а потом домой
явился только в воскресенье вечером - весь в засосах... Это еще в старые
времена было - супруга сослуживца тогда мигом "телегу" в партком
настрочила, и парню всыпали по первое число, заставили в лоно семьи
вернуться... А теперь женам куда жаловаться? Особенно, женам коммерсантов и
бизнесменов... Если только мужниной "крыше" - по отдельному тарифу...
Назаров невольно улыбнулся своим мыслям, спрятал бумажник во внутренний
карман пиджака, надел плащ и вышел из своего кабинета.
Ему повезло - машину Аркадий Сергеевич сумел поймать довольно быстро, и это
был "частник", с которым Назаров договорился о цене ровно в два раза
меньшей, чем у таксистов. Усаживаясь на заднее сиденье, майор внимательно
посмотрел на лицо водителя - сейчас время такое, можно и на кого-нибудь из
знакомых нарваться, и вообще даже из "своих"... Вон, в службе "Т" [Служба
"Т" - одно из подразделений ФСК, профилированное на борьбе с терроризмом]
два месяца назад "помели" одного капитана, старшего опера - "бомбил" по
ночам [Бомбить - сленговое выражение, означающее - заниматься частным
извозом]... Так этому парню такую "накачку" устроили, будто он Родину
продал... А то, что у него жена с маленьким ребенком, то, что зарплаты не
хватает и "пайковые" не платят - это "личные трудности"...
Но водитель, подрядившийся везти Назарова на учуханной "шестерке", был явно
незнакомым - когда майор сел в машину, "частник" поправил очки, извиняюще
сморщился и, запинаясь, пробормотал:
- Простите... Если вам не трудно - давайте заранее рассчитаемся...
Аркадий Сергеевич хмыкнул и полез в карман за бумажником:
- Что, часто "кидают"?
- Не то, чтобы часто,- пожал плечами водитель.- Но случается... Я,
вообще-то, стараюсь только приличных людей брать, но все равно...
- Понятно,- кивнул майор,- Вы кто по основной специальности?
- Я? Я музыкант,- явно стесняясь, ответил водитель.- Духовик... Из военного
оркестра...
- Понятно.
Аркадий Сергеевич привалился виском к холодному стеклу и устало прикрыл
глаза...
Через полчаса он уже стоял во дворе дома Ващанова - длинной панельной
"девятиэтажки". Дождавшись, пока духовик-извозчик уедет, Назаров огляделся
- и сразу понял, что гаражом своим бывший первый заместитель начальника
РУОПа хвастался обоснованно. Строение с глухими стенами из добротного
красного кирпича действительно поражало воображение - оно казалось
инородным телом во дворе обычной советской девятиэтажки. Спутать этот гараж
с каким-либо другим было просто невозможно, поскольку он был один во дворе
дома.
Назаров покрутил головой, сплюнул, не удержавшись, и решительно зашагал к
строению.
Толстая металлическая дверь была прикрыта, но не закрыта снаружи - стало
быть, внутри кто-то находился. Прежде чем постучать, Аркадий Сергеевич
приложил к воротам ухо - в гараже слышались характерные женские стоны и
приглушенная музыка...
"Во дает! Ну, Гена, ну, артист! Неужели - трахается там, прямо под окнами
собственной квартиры?! Ну, орел... Теперь понятно, почему супруга его в
расстройстве пребывала... Ладно - извини, Петрович, придется тебе кайф
порушить маленько, ввиду чрезвычайных обстоятельств..."
Назаров решительно заколотил кулаком в ворота - потом прислушался: женские
повизгивания не прекратились, но в гараже послышался еще какой-то шорох,
потом звон бьющегося стекла, потом какое-то невнятное бормотание... Выждав
с минуту, Аркадий Сергеевич снова постучал - на этот раз уже ногой.
Бормотание с той стороны двери стало более отчетливым, но распахивать
ворота там пока явно не торопились. Майор выругался матерно и заколотил
одновременно кулаком и ногой:
- Гена! Геннадий Петрович, слышишь? Открой! Это я - Назаров! Слышишь?! Нам
поговорить надо!
За дверью раздались какие-то стоны, потом послышался шум падающего тела - и
все это на фоне не прекращавшихся ни на секунду предоргазменных женских
вскрикиваний... Не на шутку встревожившийся Аркадий Сергеевич уже стучал в
дверь, не переставая, и чуть не во весь голос кричал:
- Гена! Петрович, открой! Гена, с тобой все в порядке?! Открой дверь - это
я, Назаров!
Наконец, с той стороны ворот кто-то спросил сипло - майор с трудом узнал
голос Ващанова:
- Какой Назаров? Чего... Зачем?! Пошли все на хуй...
Аркадий Сергеевич опешил, а потом закричал через дверь снова, уже понимая,
что Ващанов, как минимум, сильно выпил:
- Гена, слышишь, Гена - открой... Это я, Аркадий Сергеевич Назаров, из
порта... Ну, вспомнил? Я к тебе заехал, понимаешь, с прошедшими поздравить,
посидеть, выпить, покалякать, а ты меня за порогом держишь... Нехорошо...
Открывай, Петрович... Выпьем, посидим...
Геннадий Петрович, видимо, соображал уже совсем плохо, но
магически-ключевое слово "выпьем" свою роль сыграло - минут через пять
напряженных уговоров ворота гаража все-таки распахнулись... На Аркадия
Сергеевича пахнуло таким сортирным смрадом, что он даже покачнулся - из
каменных хором для ващановской "бээмвушки" несло мочой, блевотиной и
густым, как студень, перегарным запахом.
Сам хозяин предстал перед Назаровым в крайне экзотическом виде - его трудно
было узнать: костюм Геннадия Петровича (тот самый, в котором он приезжал на
встречу 27 апреля) превратился в засаленную, смятую и опаскуженную робу - а
чему тут было удивляться, если Ващанов не снимал его пять суток? Щеки
отставного полковника покрылись сизой щетиной, знаменитый чубчик свалялся в
какой-то панковский кок, глаза заплыли и превратились в слезящиеся щелки, в
уголке рта прилип фрагмент того, что Геннадий Петрович периодически изрыгал
из усталого организма... Этот достойный внешний вид дополнялся кокетливо
расстегнутой ширинкой, из которой выглядывал уголок некогда голубой
рубашки, и отсутствием ботинка на правой ноге...
Ващанов покачнулся, держась за створку ворот, и, мученически вглядываясь
куда-то за плечо Назарова, просипел:
- Чего? М-м-м? Зачем, на хер?..
Аркадий Сергеевич даже оглянулся - но за его спиной никого не было, просто
Геннадий Петрович не смог сфокусировать взгляд на госте.
- Господи ты Боже мой, Гена!..- Назаров в полном обалдении сначала
отшатнулся, но потом быстро втолкнул Ващанова в гараж, вошел сам и закрыл
за собой дверь - закрыл и тотчас же пожалел об этом, потому что запахи в
замкнутом пространстве многократно усилились.
Внутри гаража горел неяркий свет, падавший на криво поставленную
"бээмвушку" с поцарапанным крылом - видимо, загонял внутрь ее хозяин с
нескольких попыток. За автомобилем виднелась приоткрытая дверь в стене -
Назаров догадался, что там и находился личный "кабинетик" Геннадия
Петровича - оттуда по-прежнему доносились ритмичные женские вздохи...
Назаров недоуменно потряс головой:
- Гена... Гена, сконцентрируйся! Ты один?
Ващанов неопределенно покрутил правой кистью, привалился к стене и сочно
рыгнул.
- Ну, урод!..
Аркадий Сергеевич, чувствуя, как закипает в нем злость, ухватил отставного
полковника за шкирку и поволок к "кабинету", не обращая внимания на вялое
сопротивление.
"Кабинет" выглядел под стать хозяину - на полу, словно на палубе пиратской
шхуны, в живописном беспорядке валялись пустые и полупустые бутылки,
остатки еды и непонятно откуда взявшаяся подзорная труба. Небольшой диван
был чем-то залит, гостевое кресло - перевернуто набок. Живых душ не
наблюдалось, а женские вздохи объяснялись просто: на столике у стены стояла
маленькая цветная "двойка", в которой крутилась кассета с жизнерадостной
немецкой порнухой - там два здоровенных негра как раз одновременно овладели
довольно взвизгнувшей блондинкой и хором заявили:
- О-ля-ля! Дас ист гут, дас ист фантастиш!
Назаров швырнул Геннадия Петровича на диванчик и выключил телевизор.
Ващанов что-то протестующе замычал, но Аркадий Сергеевич тут же отвесил ему
пощечину:
- Очухивайся, скотина! Ты с чего запил?.. Гена! Ты меня слышишь?! Когда ты
начал бухать? Ты делал что-нибудь с грузом? Мерзота ты паскудная... Гена!
Контейнеры с "Абсолютом"... Ты забирал их?!
В душе у Назарова еще теплилась сумасшедшая надежда, что, может быть, это
все-таки Ващанов сумел провернуть всю операцию, а потом, на радостях, так
сказать, решил расслабиться...
При слове "Абсолют", Ващанов кивнул и предпринял попытку заглянуть куда-то
за диван, но Аркадий Сергеевич не дал ему этого сделать - майор схватил
Геннадия Петровича за грудки и начал трясти так, что голова страдальца
безвольно закачалась в разные стороны:
- Гена!.. Сволочь какая! Трезвей, уебок, очухивайся!
Возвратиться на грешную землю из своего далекого алкогольного "астрала"
Ващанов упорно не желал, тогда Назаров, преодолевая брезгливость, приступил
к операции по очистке организма Геннадия Петровича - пометавшись по гаражу,
Аркадий Петрович обнаружил канистру с водой и начал поливать ею бывшего
"руоповца". Водные процедуры майор перемежал пощечинами и надавливанием
пальцами на заплывшие глазки экс-полковника:
- Трезвей, сволочь, трезвей!..
Справедливо говорят, что терпение и труд в конце концов все перетрут -
минут через сорок интенсивной "терапии" Геннадий Петрович начал что-то
соображать. Он узнал Назарова и удивленно поинтересовался:
- С-С-Сергеич?! А ты откуда?
- От верблюда! - зло ответил ему Назаров и в изнеможении опустился в
"гостевое" кресло, поставив его предварительно на ножки.- Очухался?
- П-почти,- честно ответил Ващанов и тут же начал деловито оглядываться.
Заметив на полу у стенки недопитую бутылку красного вина, Геннадий Петрович
дернулся было к ней, чтобы снова уйти в мир сладких грез, но Назаров
среагировал раньше - он пнул бывшего "руоповца" ногой в животик, вернув
тело в первоначальное положение.
- Т-ты что, Сер... ик... геич?
Майор встал и наклонился к Ващанову:
- Ты сколько дней пьешь, скотина? Давай, вспоминай, вспоминай!.. Ты по тем
контейнерам, о которых мы с тобой говорили, что-нибудь делал? Ну, вспоминай!
- К-к-какие... ик... контейнеры?
- С "Абсолютом"! Ты что, всю память уже пропил?! Ну, вспоминай!
Геннадий Петрович посмотрел на Назарова горестно, потом сморщил лоб и
спросил:
- А... Арка... ик... дий, как... какое сейчас число?
- Третье!.. С праздниками тебя прошедшими!
- Т-третье?! Ой-е... Ба-ля... Че-то меня как сильно с-снесло... Ч-че-го
я... П-прости, Серг... ик... ич!..
Из дальнейшего полувнятного бормотания Назаров, внутренне холодея, уяснил
более-менее следующее: когда они расстались вечером 27 апреля, на Ващанова
что-то, как он выразился, "нашло", он крепко забухал и отправился к своей
любовнице, некой Светочке, "твари неблагодарной"... Эта Светочка, видимо,
терпела художества Геннадия Петровича дня два, а потом выставила своего
"кавалера" за дверь... Ващанов с горя запил еще шибче, заявился домой, но
там тоже не сложилось, потому что супруга оказалась такой же "тварью". В
результате Геннадий Петрович, всеми брошенный и покинутый, оказался в
гараже, откуда два раза совершил героические партизанские вылазки за
кончавшимся очень быстро "горючим"... Никаким "Абсолютом" он, естественно,
не занимался, потому что чувствовал себя "т-так плохо, С-Серг-геич, так
п-плохо...". Назарову и самому стало очень плохо - хоть и слабой была
надежда на то, что исчезновение водки со склада "ТКК" дело рук Ващанова, но
все-таки... А теперь эта надежда умерла окончательно и бесповоротно... Но
кто же тогда схитил груз? Причем схитил практически по его, Назарова,
схеме... Кто?!
Между тем Геннадий Петрович, вдруг осознавший свою вину, начал проявлять
активное стремление эту вину загладить - он извлек из бокового кармана
пиджака радиотелефон, зачем-то протер его рукавом, включил и начал набирать
какой-то номер, бормоча при этом:
- П-прости, Сергеич, с-с-снесло меня, ик!.. Я щас Сашке позвоню, он на
с-складе в Сертолово... М-мы... Щас все в два-три дня п-провернем быстро. У
меня ребята... Эт-ти к-контейнеры - легко!..
Было ясно, что Ващанов совершенно ничего не знает об исчезновении этих
самых контейнеров... Знать не знает, но - может быть, он кому-то "слил"
информацию, полученную от него, от Назарова?
Аркадий Сергеевич, долго смотревший на Ващанова невидящими глазами, вдруг
заметил, что тот пытается кому-то позвонить. Майор выхватил из рук Геннадия
Петровича телефон, в котором уже пошел гудок вызова, и нажал на кнопку
отключения. Ващанов хотел было что-то сказать, но Назаров оборвал его:
- Заткнись, придурок!
Аркадий Сергеевич наклонился к бывшему "руоповцу" и тихо, но очень страшно
спросил:- Гена... ТЫ кому-нибудь говорил о нашем разговоре, а? Ты
кому-нибудь еще о контейнерах с "Абсолютом" рассказывал?
Геннадий Петрович преданно выкатил глаза и затряс головой:
- Т-ты что, Серге-еич? Я же... п-пони... ик... маю... Я же... ик...
м-могила... Я - н-нико-ому...
Назаров снова опустился в кресло. Закурив, он устало прикрыл глаза и начал
массировать себе надбровье большим и указательным пальцами левой руки. Судя
по всему - Ващанов не врал... Не могли похитители получить информацию от
него, просто физически не могли... Ващанов сам обо всем узнал вечером
двадцать седьмого - меньше, чем за сорок восемь часов до кражи
контейнеров... Даже если Геннадий Петрович и мог проболтаться кому-то в
пьяном угаре об интересном грузе - у нового носителя информации не
оставалось времени для подготовки операции... В два дня такую аферу не
запустишь - при самом гениальном плане. Надо ведь все осмыслить,
согласовать, изготовить подложные документы... Подумав о документах,
Назаров открыл глаза и посмотрел на Ващанова в упор:
- Гена, я тебе образцы документов давал... Где они?
- А? - Геннадий Петрович начал оглядываться, словно надеялся увидеть
спрашиваемые "комитетчиком" бумаги, развешанными по стенкам своего
кабинетика. Аркадий Сергеевич сплюнул с досады, встал и быстро обшарил
пиджак Ващанова. Образцы коносаментов и разнарядки на выдачу груза со
склада обнаружились в сложенном виде в правом внутреннем кармане - судя по
всему, отставной полковник и не вынимал их оттуда со времени предыдущей
встречи с Назаровым. Так, хоть это - хорошо... А где листок, на котором
Ващанов записывал инструкции Аркадия Сергеевича? Его нигде не было...
- Гена, листок, на котором ты пометки делал - где он?
- П-пометки?
- Да, пометки... Мы говорили - точнее, я говорил, а ты записывал... Ну?!
Вспоминай!
- Н-не помню...
- Мудак!
Назаров скрипнул зубами - скорее всего, этот алкаш просто выронил где-то ту
бумажку... Да и Бог с ней - ничего такого суперопасного Ващанов на ней не
нацарапал - да, там значились телефоны двух людей Аркадия Сергеевича, да
конспективно излагался план вывоза груза. Но, поскольку пометки были
все-таки конспективными, понять оттуда что-либо человеку постороннему будет
очень сложно, скорее - просто невозможно. И уж никак эту бумажку не
привязать к самому Назарову... Если бы Аркадий Сергеевич знал, как
использовал Ващанов этот листок - он и вовсе успокоился, но знать этого
майор, естественно, не мог...
Геннадий Петрович вдруг подал голос:
- С-Сергеич... Ты п-прости... Мы эти к-контейнеры - мигом...
- Не надо! - сухо ответил майор.- Забудь про них, и лучше - навсегда.
- П-почему?
- Потому! - невесело усмехнулся Аркадий Сергеевич.- Легенда меняется...
Ващанов юмора не понял, потому что анекдота, который вспомнил Назаров,
никогда не слышал - но, на всякий случай, отставной полковник подхихикнул.
[Популярный в свое время среди сотрудников ПГУ КГБ анекдот. Молодого
лейтенанта, умудрившегося понравиться дочке одного из больших начальников,
вызывают к руководству и сообщают; "Вас решено откомандировать в Париж.
Цель задания - медленное, постепенное вхождение в среду миллионеров с
последующей длительной "консервацией". Выходить на связь первые пять лет с
вами вообще не будут. Легенда: вы молодой миллионер, владелец особняков и
яхт, прожигатель жизни..." Лейтенант, естественно, от радости начинает
крепко "бухать", проставляется сослуживцам - но во время пьянки называет
неосторожно начальника управления "старым мудаком". Через день его снова
вызывают к руководству и сообщают: "Легенда меняется - бухгалтерия смету не
утвердила. Вы - нищий одноглазый педераст, ночующий под мостом. Цель
задания прежняя - медленное, постепенное вхождение в среду и адаптация на
новом месте..."]
Назаров снова закрыл глаза и попытался проанализировать сложившуюся
ситуацию. А так ли все плохо? Ведь опасный груз все-таки ушел из порта -
этого, собственно, и хотел Аркадий Сергеевич... Теперь хвосты обрублены, и
коллегам из собственной безопасности "отдокументироваться" будет просто
невозможно... Кто-то помог решить майору его проблему и сделал это,
возможно, еще более грамотно, чем сумел бы Ващанов - если он, вообще, сумел
бы что-то сделать.
"Нет,- сказал сам себе мысленно Назаров.- Не обманывай себя... Ты хочешь
видеть только положительные моменты в очень хреновом раскладе... Все не так
просто: кто вообще мог знать о грузе? С чего я занервничал, почему
комбинацию с Геной решил выстроить? Потому что был звонок от анонима,
который знал про поставку водки и про мою роль в этой поставке... Этот
"кто-то" либо сам похитил груз, либо зачем-то слил информацию
похитителям... Возможно, здесь идет какая-то тонкая игра, о смысле которой
мне ничего не известно... А раз неизвестно, то предположить можно, что
угодно, и - самое главное невозможно предугадать, как события будут
разворачиваться дальше... Ситуация вышла из-под контроля - значит я в
"пассиве"... Значит, меня могут "трахнуть", а я даже не знаю, с какого
направления хреновина вылетит... И потом - одно дело, если бы груз взял
Гена, мы бы потом вернули контейнеры "ТКК", навели бы на них по-тихому, и
все... А сейчас? Если груз пропадет - фирма развалится, и весь огород,
стало быть, городился напрасно... Но Бурцев просто так лапки не сложит - он
будет рыть... Стало быть, похитителям нужно придумать, как защититься...
Поскольку груз был с самого начала "левым", они могут в крайнем случае
использовать это обстоятельство и скинуть эту "компру" нашим... Могут
начать шантажировать, в том числе и меня... За такие куски, как двадцать
пять "сороковок" водки - высококачественной водки! - драка может пойти
серьезная, такая, что в ней сгорит кто угодно... И все же - зачем аноним
предупредил меня?.. Зачем? Ладно, с этим надо разбираться... С этим надо
обязательно разбираться - если я не пойму мотивов действия этого человека,
спокойной жизни все равно не будет... А для того, чтобы понять мотивы,
нужно знать - кто этот аноним... Как на него выйти? Спокойно... Значит, что
известно точно - он обладал информацией о контракте, причем информацией
достаточно полной. Если предположить, что звонивший мне аноним действовал
заодно с похитителями (а это, скорее всего, так и есть, иначе откуда бы у
них взялась такая шикарная "наводка"?) - то у него имелась не просто
информация, а суть "коммерческой тайны"... Он знал сроки, объем поставки -
и, самое главное, номера контейнеров... Так... Уже теплее... В нашей
цепочке где-то произошла утечка, в каком-то звене... И звено это надо
высчитать... Итак, кто знал всю информацию в полном объеме - с номерами,
деталями и прочими подробностями? Во-первых, Олафсон, это естественно...
Может, с него утекло? Маловероятно... Костя сидит в Швеции, сам по себе он
человек осторожный и крайне заинтересован в реализации контракта...
Во-вторых, тему знал я, потому что специально интересовался и потому что
Костя, подстраховываяеь, сливал мне лишнее... Но я - не в счет, это
понятно... Кто остается? "ТКК" - да, но сколько человек там имели доступ к
информации? Как минимум, несколько... "Апрашечники" могли знать. Хотя нет,
номера контейнеров они как раз знать не могли - поставка же не им
предназначалась, а узбекскому торговому дому "Абдулаев и К"... Значит,
утечка шла из "ТКК"? Скорее всего... Блин... Надо срочно ее вычислять,
срочно, иначе запалимся все! Можем запалиться... Найдем утечку - выйдем на
моего анонима. Найдем анонима - поймем, чего ему надо... И, скорее всего -
сможем отыскать груз... Если его не реализуют к тому времени..."
Пока Назаров сидел с закрытыми глазами и думал, напрягая уставшие,
измученные мозги, Геннадий Петрович неотрывно смотрел на недопитую бутылку
вина у стены. Ващанова снова стало поколачивать, потому что при таком
долгом запое синдром похмелья приходит очень быстро - человек еще и
протрезветь-то не успел, а его уже прихватывает вовсю, и надо срочно
выпить, иначе кажется, что сердце откажет... Геннадий Петрович покосился на
Назарова - "комитетчик", казалось, впал в транс, чуть ли не уснул...
Ващанов плавно-плавно встал (с осторожностью, на которую способны только
стимулируемые "синдромом тревоги" алкоголики) и, шагнув к стенке, сцапал
бутылку с виним - жидкость только булькнула в горле бывшего "руоповца", как
вода в раковине...
- Уф! - сказал Геннадий Петрович, мгновенно добрея лицом.- Ой, хорошо...
Ващанов погладил животик и оглядел свои владения уже более внимательно и
спокойно. Неужели выпивки больше не осталось? Сердце страдальца на
мгновение сбилось с ритма от ужаса, но под столом Геннадий Петрович
обнаружил лишь чуть початую бутылку армянского коньяка. Воровато
оглянувшись на по-прежнему грезившего о чем-то с закрытыми глазами
"комитетчика", Ващанов на цыпочках подобрался к столу, неслышно взял
бутылку, сделал два глотка из горлышка... И стало тут Геннадию Петровичу
совсем хорошо. Душевно так стало - любовь к жизни проснулась, к людям.
Поговорить с кем-нибудь захотелось, пообщаться - о хорошем о чем-то
поговорить, о светлом... Вон, с Сергеичем хотя бы, надо ему только выпить
дать, а то мужик чего-то совсем засмурнел - сидит, аж черный весь...
Проблемы у него какие-то... Так у всех - проблемы... Нет, надо ему
стаканчик накатить, чтобы полегчало сразу...
Движимый такими добрыми мыслями, Геннадий Петрович набулькал почти на две
трети коньяку в несвежий, многократно использованный стакан, бережно взял
его и направился к "комитетчику". А там идти-то было - всего ничего, три
шага.
- Сергеич! - голосом доброй бабушки из популярной радиопередачи позвал
Назарова экс-полковник.- Сергеич, прими, как говорится, в рот, чтобы из
головы дурное все вышло. Гы-гы...
- Что? - Аркадий Сергеевич встрепенулся, открыл глаза, увидел склонившегося
к нему Ващанова со стаканом в руке.
- Прими, друг,- убедительно сказал Геннадий Петрович и дыхнул на
"комитетчика", словно Змей Горыныч. Назаров дернулся - бывшего "руоповца"
качнуло, и коньяк из стакана пролился Аркадию Сергеевичу на плащ.
- Да пошел ты, тварь пропойная! - Назаров, у которого нервы были совсем на
пределе, сорвался на крик и, не вставая из кресла, пнул Ващанова ногой в
брюшко.
Геннадий Петрович ойкнул и, пукнув на ходу, отлетел к верстаку,
приделанному к противоположной стене. Голова Ващанова с сухим бильярдным
стуком Ударилась о железные тиски, и Геннадий Петрович упал на пол. Ноги
его несколько раз дернулись, а потом полковник в отставке замер.
Аркадий Сергеевич встал из кресла и отряхнул с плаща капли коньяка:
- Скотина...
Геннадий Петрович на это определение никак не прореагировал - он лежал
неподвижно, продолжая сжимать в правой руке стакан, из которого, как ни
странно, даже не весь коньяк вылился... Назаров некоторое время молча
смотрел на замершее тело, а потом забеспокоился:
- Ладно, Гена... Кончай дурковать! Ты уже и так надурковал - дальше
некуда... Тебе лечиться надо срочно...
Геннадий Петрович молчал.
Майор, почувствовав неладное, шагнул к Ващанову и, наклонившись, потянул
его за рукав:
- Гена, вставай!
Голова Геннадия Петровича катнулась по полу, и Назаров, похолодев, увидел
на левом виске бывшего первого заместителя начальника РУОПа глубокую,
заплывающую кровью вмятину... Ващанов был мертв.
- Гена...
Аркадия Сергеевича затрясло, он попытался нащупать пульс у Геннадия
Петровича - пульса не было.
Что было дальше, Назаров помнил не отчетливо не до конца. Кажется, он даже
зачем-то попытался сделать Ващанову массаж сердца, тряс мертвое тело, снова
и снова искал пульс... Все было напрасно - Геннадий Петрович умер насовсем.
Аркадию Сергеевичу захотелось завыть в голос. Ну почему, за что такая
"непруха"?! Ведь один только раз майор изменил своим принципам, влез в эту
паскудную историю с "Абсолютом" - не удержался, деньги взял у Бурцева - и
как снежный ком понесся... Ну почему другие всю жизнь могут ловчить,
химичить чего-то, "дела делать", новые хорошие машины себе покупать, дачи
строить и молодых любовниц заводить - и с них, как с гуся вода? А тут...
Назаров стиснул зубы и постарался сосредоточиться. Ладно, плакаться не
время, надо что-то делать, надо как-то из дерьма выбираться... Аркадий
Сергеевич попытался вспомнить - видел ли его кто-то во дворе, когда он
подходил к гаражу? Вроде, никто не видел. Но это только так кажется, а
потом, если грамотно "убойщики" будут жилмассивы отрабатывать, свидетелей
может столько отыскаться - кто-то в окно смотрел, кто-то с собакой гулял...
Но "убойщики" начнут работу, только если обнаружат явные признаки
насильственной смерти... У них сейчас криминальных трупов как грязи, причем
половина - "глухие"... Так что, если ребята увидят возможность
квалифицировать смерть Ващанова как несчастный случай - они эту возможность
не упустят. Тем более, что это и в самом деле - несчастный случай...
Надо отдать должное Аркадию Сергеевичу - в его голове все же мелькнула
мысль о явке с повинной, но мысль эта тут же ушла. Ващанова все равно не
оживить - да он и так бы загнулся вскорости от пьянства,- а из-за такого
дерьма брать на себя неосторожное убийство? Нет... Тем более заяви он,
Назаров - тут же и комитетовская служба собственной безопасности
нарисовалась, ментов-"убойщиков" сразу подвинули бы. А собственная
безопасность, конечно, начала допытываться - почему встречались, зачем
встречались... И - не дай Бог - нарыли бы... Тогда - все... Тогда - Нижний
Тагил, и никто в случайность убийства уже не поверил бы... А если потом
информация о мотивах встреч Назарова и Ващанова дошла бы до Бурцева? Он
ведь тогда решил, что исчезновение "Абсолюта" - это его, Назарова, рук
дело... И тогда - просто кранты... И в Нижнем Тагиле бы достали - наизнанку
вывернули, требуя отдать груз... Нет... Надо вылезать из дерьма...
Аркадий Сергеевич огляделся - так, откуда мог свалиться Ващанов, чтобы так
удариться головой о тиски? Взгляд майора уперся в лампочку на потолке. В
кабинетике было всего три источника света - торшер у диванчика, светильник
над верстаком и лампочка на потолке, укрытая красным модным абажуром...
"Так... Допустим, Гена набухался, полез перегоревшую лампочку менять...
Поставил стремянку - вон ту, которая в углу,- залез на нее, лампочку
вывернул, а потом равновесия не удержал и грохнулся - пьяный же был... И
так неудачно свалился - головой о тиски как раз... Ну что поделать, пить
меньше надо..."
Аркадий Сергеевич походил по гаражу, нашел хорошие финские перчатки для
мойки машины, надел их, потом взял какую-то тряпку и протер все
поверхности, К которым прикасался - не забыл и радиотелефон Ващанова...
Покончив с этим делом, Назаров подвинул стремянку, вывернул потолочную
лампочку, осторожно вложил ее в правую руку Ващанову, предварительно вынув
из нее стакан. Стремянку Аркадий Сергеевич хотел сначала уронить, но потом
передумал...
Картина получилась достаточно убедительной - любому, кто вошел в этот
гараж, сразу бы стало ясно - у покойного был крутой запой, который
закончился трагически. Опасное дело - менять лампочки в состоянии сильного
алкогольного опьянения.
Перед тем, как уйти из гаража, Назаров еще раз посмотрел на труп Геннадия
Петровича... Нет, есть, наверное, все-таки какая-то Высшая Справедливость!
Ващанов, конечно, был законченным подонком - своих же предал,
коррумпировался полностью, начал на одного из самых одиозных криминальных
авторитетов - на Антибиотика работать... И все хапал, хапал - не лезло уже,
а он хапал... Ну, что же, как говорится: "Собаке - собачью колбасу". Свою
смерть - в грязи, мерзости, в собственной блевотине и моче - Геннадий
Петрович заработал честно, хоть и была она, конечно, случайной. Но
случайность, это ведь только непознанная закономерность... Да, все это было
так, но сердце Аркадия Сергеевича не хотело слушать голос оправдательной
логики. Оно очень болело, его сердце...
Покачиваясь, словно это он сам пил несколько дней, Назаров вышел из
кабинета, подошел к воротам во двор, прислушался, потом тихонько приоткрыл
дверь и выскользнул из гаража... Никого не встретив, майор дошагал до улицы
и, пройдя несколько кварталов, начал ловить машину... Самое печальное,
Назаров кожей чувствовал, что смертью Ващанова цепочка неприятностей не
оборвется - он не понимал, откуда появилось это ощущение, но был в нем
почти стопроцентно уверен.
А тело бывшего первого заместителя начальника РУОПа полковника милиции в
отставке, кавалера ордена "За личное мужество" Геннадия Петровича Ващанова
пролежало в гараже еще сутки, пока его не обнаружила там начавшая розыски
супруга. Вдова Геннадия Петровича тут же вызвала милицию - пришел
участковый, молоденький совсем, недавно назначенный.
Обнаружив в пиджаке покойного несданное при увольнении служебное
удостоверение, участковый впал в панику, немедленно отзвонился в РУОП. В
РУОПе отреагировали - прислали "оценить обстановку" Владимира Колбасова,
перспективного заместителя начальника отдела, которого Ващанов как раз в
свое время и "выдвигал" [О тандеме Колбасова и Ващанова подробно
рассказывается в романе "Журналист"]. Владимир Николаевич, прибыв на место
происшествия, обстановку оценил грамотно: перво-наперво забрал у
участкового якобы "потерянную" перед увольнением "ксиву" Ващанова.
- Не ссы, он отставник уже давно! - ободрил представитель РУОПа паренька,
серьезно опасавшегося, что его за что-нибудь да сделают крайним - когда
такие большие люди из жизни уходят, очень нужен "козел отпущения".
Участковый с явным облегчением вздохнул, а Колбасов зашел в гараж, сморщил
нос от вони, потом быстро оглядел мертвое тело бывшего начальника.
Пользуясь тем, что участковый охранял "объект" до приезда дежурного
следователя и экспертов снаружи, а не внутри, Владимир Николаевич быстро
"смылил" с руки покойника золотой "Ролекс".
- Извини, Генуля,- сказал Колбасов, никогда не отличавшийся особой
брезгливостью.- Они тебе без надобности, а мне - пригодятся... Опять же
память о тебе будет... Да, бля... Земля тебе пухом, Гена - надо же так
нажраться было...
Правоохранительные органы никаких "криминальных" обстоятельств в смерти
Геннадия Петровича Ващанова не обнаружили, и его гибель вошла в
статистические отчеты в графу "несчастные случаи". Они случались в Питере
очень часто...
Несколько более тщательно занимался расследованием смерти Ващанова некто
Череп - начальник "личной контрразведки" Антибиотика, бывший офицер КГБ,
кстати... Череп проверял все досконально не из-за того, что изначально имел
какие-то подозрения, а просто потому, что все привык делать тщательно и
качественно. Гена Ващанов, после его достаточно скандального (в узких
кругах) увольнения из органов, конечно, уже не представлял особого интереса
для империи Антибиотика, да и человеком-то он, честно говоря, был сильно
пьющим, вороватым и трусливым. Но, все-таки, он знал очень много - в том
числе и о Викторе Палыче, да и с самим Черепом Ващанов встречался. В общем,
какой ни засранец, а свой, так что пришлось Черепу напрягать своих людей.
И вот тут интересная информация пошла - совсем неожиданная... На
радиотрубке покойного остался отфиксирован телефонный номер, по которому
Ващанов, судя по всему, пытался позвонить перед самой смертью. Номер
"пробили" - опять же, не надеясь особо ни на что интересное - вышли на
прапорщика Сашу, заведовавшего складом. На Сашу маленько "даванули", он и
"потек", рассказал, что звонил ему Геннадий Петрович, но только не в мае, а
еще в апреле - в самом конце, двадцать седьмого вечером. Хотел покойник на
Сашином складе двадцать пять контейнеров водки на несколько недель
спрятать... Поскольку Череп был в курсе "водочной аферы" Плейшнера
(Антибиотик вообще от своего начальника "контрразведки" имел не очень много
секретов) - такое совпадение показалось бывшему комитетчику странным.
Для прояснения ситуации люди Черепа побеседовали очень подробно с женой и
любовницей Ващанова. Вдова Геннадия Петровича ничего интересного не выдала,
а вот танцовщица Светочка вспомнила, что бывший "руоповец" в последний свой
приезд раза два поминал какого-то "комитетчика", наехавшего на него с
какой-то "стремной водочной темой"... В свете этих вновь открывшихся
обстоятельств смерть Ващанова начинала выглядеть уже несколько по-другому,
правда, даже сам Череп - человек очень умный - не мог понять, с какого боку
Геннадий Петрович оказался замешанным в "водочный кидок"...
Начальник "контрразведки", естественно, доложил обо всем Виктору Палычу,
который тоже ничего не понял, но сильно встревожился, как и всегда, когда
сталкивался с чем-то необъяснимым и загадочным. Тем более, что раскопанная
Черепом информация на тот момент была уже далеко не единственным поводом
для беспокойства Антибиотика... "Выдернутый" для разговора к Виктору Палычу
Моисей Лазаревич Гутман на вопросы о Ващанове только плечами пожимал -
"бухгалтер" по своему плану никак не предусматривал какого-либо участия
Геннадия Петровича в операции, и уж тем более его никто не уполномочивал
вести переговоры насчет склада для контейнеров с водкой - Антибиотик это
должен был знать лучше, чем кто-либо, ведь он взял реализацию "Абсолюта" на
себя... Правда, практическим воплощением плана Гутмана занимался Плейшнер -
возможно, он и привлек каким-то образом Ващанова, знакомы-то они были.
Однако к тому времени задать вопросы Плейшнеру уже не представлялось
возможным...
Майор Назаров в своем кругу не слыл натурой нервной и супервпечатлительной,
как, впрочем, и большинство других сотрудников. Сама служба в органах
достаточно сильно профессионально деформировала человеческую личность,
превращая даже романтиков в прагматиков. За годы работы Аркадий Сергеевич
навидался столько всякого-разного, что давно уже научился сдержанности в
эмоциях и нервных затратах...
Но инцидент с Ващановым серьезно выбил Назарова из колеи. Майору постоянно
мерещилась мертвая улыбка отставного полковника и откинувшийся назад
слипшийся чубчик... И ведь Аркадий Сергеевич хорошо знал, что представлял
из себя покойный в жизни, и нельзя сказать, что "комитетчик" так уж жалел
Геннадия Петровича... Не сказать, чтобы Назаров и сильно опасался
официального расследования обстоятельств гибели Ващанова - майор был на сто
процентов убежден, что никакого "дела" не будет... Стало быть, не это
беспокоило Аркадия Сергеевича, но что именно - он понять не мог.
Назаров стал очень плохо спать, просыпался по нескольку раз за ночь с
колотящимся в груди сердцем и долго не засыпал потом... А еще ему приснился
очень странный сон на третью ночь после смерти Геннадия Петровича -
приснилось Назарову, что он, как в детстве, гуляет по осеннему лесу с
отцом, тот берет его на руки и начинает подбрасывать вверх, а потом где-то
далеко, на берегу озера, появляется мать в своем вишневом платке - она
смотрит на них, качает головой и улыбается... Покойные родители очень давно
не снились Аркадию Сергеевичу, и почему-то этот сон - светлый и чистый -
вогнал майора в состояние очень сильного нервного напряжения... За трое
суток, последовавших после смерти Ващанова, Назаров настолько изменился
даже внешне, что коллеги сочувственно спрашивали - уж не заболел ли он?..
Вечером 6 мая Аркадий Сергеевич встретился с Бурцевым - для обмена
информацией по неофициальному расследованию обстоятельств пропажи партии
"Абсолюта". Дмитрий Максимович выглядел не лучше Назарова - мешки под
глазами, нездоровый цвет лица... Людям Бурцева ничего принципиально
перспективного "нарыть" пока не удалось, но в начале разговора у Назарова
сложилось впечатление, что руководитель "ТКК" все же обладает какой-то
новой информацией... Аркадий Сергеевич также не мог похвастаться особыми
успехами, он лишь убежденно сказал отставному подполковнику:
- Максимыч, мы не дети... У тех, кто груз взял - все реквизиты ваши были,
они "тему" досконально знали. Значит - где-то произошла утечка. Где-то у
тебя - больше негде... Я в твой огород не лезу, но...
- Это исключено,- покачал головой Бурцев.- Все, кто имел доступ, абсолютно
проверенные и надежные люди.
Назаров вздохнул:
- Дима, чудес не бывает... Предают всегда только свои... Протечь могло
только либо от Олафсона, либо от вас... Олафсону смысла нет играть в такие
дурацкие игры, рискуя своими деньгами. Значит...
- А если все-таки Олафсон? Если он слил что-то, кому-то на "добросовестном
заблуждении"? Я, Аркадий, конечно, у себя посмотрю повнимательнее... Но и
Константина было бы неплохо отработать...
- Как? - пожал плечами Назаров.- В Стокгольм к нему слетать на майские?
Руководство порадовать?
- Он сам сюда на пару дней приедет, к родителям...- Бурцев устало потер
глаза.- Ты понимаешь, мне сейчас с ним не с руки встречаться... А ты, как
старый знакомый... Как, Аркадий, сможешь? Он же наверняка спрашивать про
реализацию водки начнет - что я ему отвечу? А ты, вроде как, и не должен
быть в курсе бизнес-подробностей... Скажешь, что все нормально идет... А
заодно и его пощупаешь... А?
- Хорошо,- кивнул Назаров.- Это-то без проблем... Но ты все-таки к своим
присмотрись... Где-то течет, причем течет здорово! Очень как-то непонятно
все складывается...
Бурцев ничего не ответил, закурил, долго молчал, наконец, решившись,
посмотрел майору прямо в глаза:
- Аркадий... Все действительно складывается непонятно... Мне сегодня
позвонили в офис... Человек не представился - сказал, что пока не имеет
такой возможности...
- Как? - быстро переспросил Назаров, мгновенно вспомнив своего "анонима" -
тот на просьбу представиться ответил точно такой же фразой.
- Сказал, что ему очень жаль, но пока он не имеет возможности
представиться,- дернул плечом Дмитрий Максимович,- Так вот... Этот человек
сказал, что он в курсе наших проблем и что знает, кто взял груз...
- И кто же? - Аркадий Сергеевич нервно закурил, внимательно глядя на
Бурцева.
- Плейшнер. Он сказал - Плейшнер, он же Некрасов Григорий Анатольевич...
Ну, наш Плейшнер, портовский... Якобы он операцию всю разработал вместе с
неким Моисеем Лазаревичем Гутманом... Вот такие дела...
- Это все? - переспросил Назаров.- Это вся информация?
- В общем, да,- кивнул Дмитрий Максимович,- Я попытался было его
раскрутить, спросил, почему я должен ему верить... Он хмыкнул в трубку,
сказал, что я ему ничего не должен: верить или не верить - мое право. Но
посоветовал проверить информацию...
- Как?
- Он сразу же попрощался и повесил трубку... Вот такие пироги, Аркадий...
Назаров потер левой ладонью затылок:
- Да, пироги действительно... Ты разговор записал?
- Нет, не успел... Я снял трубку с аппарата, где нет автозаписи, а разговор
очень коротким был.
- Понятно,- кивнул Аркадий Сергеевич.- Но номер-то, с которого звонили -
его-то хоть "пробил"?
- Автомат на Рубинштейна,- развел руками Бурцев.- Я туда, конечно, людей
послал - но, сам понимаешь... Зацепок - ноль... Ребята составили, правда,
словесные описания трех якобы звонивших в интересующий отрезок времени из
этого таксофона мужиков, но - это все химера... По таким приметам никого не
сыщешь.
- Описания у тебя с собой? - спросил Назаров.- Дай взглянуть на всякий
случай...
- Пожалуйста,- пожал плечами Дмитрий Максимович.- Но там действительно
дохлый номер...
Составленные людьми Бурцева словесные портреты и впрямь не баловали особыми
приметами и детальным описанием лиц - но Аркадий Сергеевич все равно
почувствовал, как его словно жаркой волной окатило: под номером два в
списке значился широкоплечий, чуть сутуловатый мужчина в зеленой куртке,
волосы - черные, тип лица скорее восточный или кавказский.
Собственно говоря, Назаров с самого начала предположил, что ему и Бурцеву
звонил один и тот же человек... Но теперь есть хотя бы примерное описание
его внешности. Потому что бабка-киоскерша на Садовой тоже вспоминала
наглого кавказца в зеленой куртке и со "злющими" глазами.
"Так... Это уже кое-что... Надо будет подъехать на Садовую и попросить
подробнее бабку описать того "кавказца". Если она не забыла его, конечно..."
Назаров пытался отрешиться от эмоций и мыслить профессионально сухо, но это
удавалось ему с трудом - мешало растущее чувство безотчетной тревоги...
"Этот "аноним" - он возникает уже второй раз... И второй раз демонстрирует
свою непонятную осведомленность... Насчет Плейшнера с Гутманом - это все,
конечно, надо проверять, но, в принципе, им, действительно, при наличии
исходной информации было бы по силам провернуть кражу такого масштаба...
Кто же этот человек? В какую игру он играет? Он о партии водки знал очень
много еще до ее похищения... Не он ли и слил всю информацию об "Абсолюте"
похитителям? Но зачем тогда он отдает Плейшнера? А кто сказал, что это
все-таки Плейшнер водку схитил? Может, аноним бросает ложный след? Хотя -
не похоже... "Отвлекушку" можно было бы запустить намного тоньше... Но чего
он добивается? Что это за "доброжелатель" такой? Сначала меня предупреждает
- и тем самым, кстати, толкает на определенные действия... Потом выдает
информацию Бурцеву... У него есть какая-то цель... Какая? Может быть, он
рассчитывает на хорошее вознаграждение, если водка будет найдена с его
помощью? А что? Сначала сам способствует похищению, потом дает наводку
настоящим хозяевам... И получает деньги. Может быть, сам-то он утащить груз
не мог - возможностями не располагал..."
Все эти мысли пронеслись в голове Аркадия Сергеевича мгновенно, но делиться
ими с Бурцевым майор, конечно, не стал - не мог он рассказать Дмитрию
Максимовичу о первом звонке "анонима". Бурцев ведь сразу бы поинтересовался
- отчего же он, Назаров, не предупредил о тревожном сигнале?.. И что
отвечать? Что он, Назаров, с одной стороны испугался своих коллег из
собственной безопасности, а с другой - потерять в будущем место в "ТКК"?
Ладно - испугался, это понятно, а чего, собственно, ждал после такого
сигнала, на что надеялся? Уж не на то ли, что "левый груз" вдруг исчезнет
из порта? Интересные совпадения получаются, Аркадий, странные даже, можно
сказать... Поэтому вслух Назаров лишь спросил:
- Ну, и что ты собираешься с этой "наводкой" делать?
Бурцев закурил очередную сигарету:
- А что делать? Проверять надо... У нас-то самих - вообще голяк, гадание на
кофейной гуще... Я на это направление Диму Гришина уже зарядил, зама
своего... Парень всего семь месяцев, как уволился, он еще опыт не
подрастерял... Аркадий... Ты ему помоги, чем сможешь, ладно? Ну, у тебя же
должно что-то по Плейшнеру быть? У нас тоже есть, но маловато... Лады?
- Лады,- кивнул Назаров.- Что смогу - отдам. Только... Давай уж лучше мы с
тобой все это протрем... А Диме ты без ссылок на источник передашь, как
раньше договаривались... Потому что - я все понимаю, все свои, все
проверенные... Но где-то все-таки течет...
- Хорошо,- кивнул Бурцев.- Когда встречаемся?
- Да можно и завтра, часа в три...
На следующий день Назаров действительно встретился с Бурцевым и передал ему
кое-какую информацию о Плейшнере, Гутмане и их связях. Бурцев, в свою
очередь, отдал это все Гришину, который с помощью полученных данных
надеялся "оперативным путем" осуществить проверку сообщения анонима,
позвонившего руководителю "ТКК".Что он успел сделать в этом направлении -
так и осталось для всех загадкой, потому что в ночь с 8 на 9 мая бывшего
майора ФСК обнаружили убитым недалеко от подъезда его дома... Несмотря на
то, что у Гришина был похищен бумажник с деньгами и документами - ни
Бурцев, ни Назаров не поверили в обычное разбойное нападение. Оба сочли,
что смерть Дмитрия Николаевича однозначно связана с отработкой им "версии
Плейшнера" - а стало быть, погибший двигался в верном направлении.
Между тем, и Бурцев, и Аркадий Сергеевич - ошибались... Если разработка
Плейшнера с Гутманом и стала в какой-то мере причиной гибели Гришина, то,
по крайней мере, причиной весьма и весьма косвенной. Просто Дмитрий
Николаевич, понимая чрезвычайную важность отработки его направления для
своей фирмы, в тот день "пахал, как трактор", в результате - домой
возвращался очень поздно, вымотанным и раздраженным. Машину на платную
стоянку Дмитрий Николаевич поставил где-то около часа ночи, а потом пошел
домой - пройти ему нужно было всего три квартала...
По дороге Гришин решил купить сигарет в ларьке.
Леха Толстиков в своей команде считался заводилой, или, как сейчас принято
говорить - "авторитетом"... Много новых словечек вошло в повседневный
обиход даже добропорядочных граждан,- да и не то, чтобы совсем уж новых,
они, вроде, и раньше известны были, но приобрели новый смысл, новый
оттенок...
"Авторитет", вроде бы, и слово хорошее, а вот - приобрело оно в середине
девяностых годов явный такой уголовный душок... Впрочем, Леху Толстикова
всякие семантические нюансы не волновали, он знал одно - без авторитета
нельзя, его нужно заработать, чтобы с тобой считались.
Из армии Леха "дембельнулся" в декабре 1992 года, вернулся в Питер, сразу
"просек фишку", понял, что время наступило новое, когда уважают только
силу... В Лехином дворе только-только начинала группироваться команда
мелких рэкетиров - вот им-то, старым своим корешкам, Толстиков сразу и
продемонстрировал, что он, Леха, ни обид не прощает никому, ни силу
проявить не боится... Отловил Леха с дружками сослуживца своего, сержанта
Васильева, и отдал ему сполна то, что полтора года копилось... Били
Васильева страшно - он потом три месяца в больнице лежал, а ментам указать
на того, кто его так уделал, побоялся...
В результате Толстикова сразу признали лидером, даже сам Федя Уточкин,
молодой еще пацан, но уже успевший дважды за "колючкой" побывать - Леху
очень уважал. И боялся. А бояться (считал Толстиков) - это и значит
уважать. Леху боялась вся его команда - хоть и небольшая (пять рыл всего),
но сплоченная... В родном Лехином Кировском районе с этим "коллективом"
считались - скажи где-нибудь: "Леха-Толстый", и знающий человек сразу
уважительно головой кивнет. По крайней мере, так представлялось самому
Толстикову.
Леха жил просто - любил бокс с детства, с малых лет колотил грушу в подвале
на проспекте Стачек, а еще он давно понял: если нет денег, то их нужно
найти и взять. Вот и начал Толстиков со своими пацанами мелких спекулянтов
и торговцев трясти.
Все сначала очень хорошо шло, платили, уроды, как миленькие... "Навар" Леха
распределял сам - по справедливости, а не поровну. "По справедливости" -
это когда каждому по заслугам, а свои заслуги Леха считал самыми большими.
Правда, "независимость" команда Толстикова утратила довольно быстро - уже в
марте девяносто третьего подъехали серьезные пацаны с очень коротким
разговором: хочешь работать - работай, "получай" [Получать - снимать свой
процент с контролируемых бизнесменов (жарг.)], но в "общак", будь любезен,
каждый месяц половину отдай - для твоей же пользы, дурень, пацанам
помогать, которые "у хозяина парятся", ментам опять же отмусоливать надо...
Выбор Лехе предоставили небогатый - либо под "тамбовцев" становиться (под
Валеру-Бабуина, парня головастого, у которого и связи в Москве, и вся
мусорня прикуплена), либо ехать в лес по грибы, по ягоды - и не важно, что
в марте, важно, что из того леса многие дорогу назад забывают...
Леха-Толстый выбор сделал правильный... И надо сказать, работать легче
стало. С ментами, например, все вопросы утрясались просто моментально,
недаром поговаривали, что многие мусора в "тамбовском коллективе" вторую
зарплату получают. Вернее - первую, ежели по количеству купюр считать...
"Старшие" мигом Леху "понятиям" своим обучили, растолковали, например, что,
когда с барыги "получаешь", надо, чтобы он, барыга, деньги из рук в руки
передавал, а не клал их, скажем, на стол, потому что, если из рук в руки -
тогда барыга уже "по жизни должен"...
Так и шло время - легко и приятно, в основном. Нет, случались, конечно, и
проблемы - всякие разборки гнилые, "терки" стремные... Ну так ведь в любой
работе свои издержки есть.
В число "опекаемых" Лехой "объектов" входили и несколько ларьков на
проспекте Стачек.
В ночь на 9 мая 1994 года Толстиков как раз стоял у одного такого ларька и
заигрывал с Ниночкой, новенькой продавщицей. Ниночка эта была козой не так,
чтобы уж очень, но - на пару "пистонов" под настроение тянула, вот Леха ее
и "окучивал". Ниночка уже как раз закрываться собиралась, сбегать к
Толстикову "магнитофон послушать" - как вдруг мужик какой-то подвалил, Леху
локтем от окошечка подвинул:
- Пачку "Кэмела", пожалуйста...
- Извините, "Кэмела" нет,- ответила Ниночка, а мужик раздраженно плечами
повел:
- Ну, тогда "Мальборо"... "Мальборо"-то у вас есть?
Очень не понравился этот мужик Лехе - гонором своим не понравился.
Толстиков развернулся к нему, сплюнул и сказал внушительно:
- Слышь, дядя - ты че, не видишь, я тут в очереди стою, а ты прешь, как на
буфет...
Мужик коротко глянул на Леху:
- Да я вижу, что у тебя "стоячее" настроение...
Толстиков завелся мгновенно:
- А че ты грубишь-то, дядя?
Мужик, судя по всему, чувствовал себя уверенно - ростом и плечами его Бог
не обидел, так что пугаться он не стал:
- Ух ты, какие мы грозные... Ладно, парень, кончай заводиться, у меня своих
проблем по горло. Я сигареты возьму и уйду - любезничай дальше со своей
барышней на здоровье...
Ну, мог ли Леха стерпеть, когда этот урод начал такие "понты гнать", когда
перед Ниночкой его в таком свете выставил? Толстиков наклонил вперед
стриженную голову:
- Топай отсюда, тебе говорят!
Ниночка, даже в ларьке почувствовавшая возникшее напряжение, попыталась его
разрядить:
- Хватит вам, ребята - вот сигареты...
Мужик взял пачку, оставив сдачу в блюдце:
- Это вам - купите своему молодому человеку шоколадку, чтобы он успокоился.
И зашагал прочь, не оглядываясь...
Ясное дело, за такой "базар" отвечать надо.
- Нинок, я сейчас! - девушка что-то пыталась сказать, но Леха ее слушать не
стал - бросился вслед этому фраеру.
Толстиков хотел его только попугать - ну, может, пару раз, "для науки", и
съездить по "вафельнику", но не более... Чувствовал себя Леха уверенно - и
не таких на четыре кости ставил, да и "выкидуха" приятно карман оттягивала.
Догнав мужика, Толстиков одной рукой схватил его за плечо, а другой извлек
нож из кармана.
- Ну что, дядя, помолишься перед смертью? Козел дырявый...
Мужик, однако, совсем не испугался, он перехватил Лехину руку с "выкидухой"
и начал ее выкручивать:
- Ах ты, поганец...
Все дальнейшее произошло мгновенно - Леха, остервенев, ударил головой
мужика в переносицу, а потом ножом в грудь... Лезвие вошло между ребер до
самой рукоятки... Мужик дернулся, потом обмяк и упал. Нож остался у
Толстикова в руке... Лихорадочно оглядевшись, Леха вдруг наклонился и с
силой ударил еще два раза ножом неподвижное тело:
- На, падла, на!..
Потом Толстиков, уже плохо понимая, что делает, вытащил из кармана пиджака
убитого портмоне и бросился бежать... Пропетляв по дворам, он блеванул в
садике, протер какой-то бумажкой нож и выкинул его в канализационный люк.
Потом Леха вернулся к ларьку - в мозгу его колотилась единственная мысль:
"Нинка, сука, видела, как мы цапнулись... Ментам заложит... Надо и ее..."
Ниночка, увидев лицо и руки Толстикова, сразу все поняла, затряслась и
упала на колени:
- Лешенька, не надо, Лешенька! Я ничего не видела, я ничего никому...
Лешенька, миленький, не надо! Я никогда!..
Леха шумно дышал, пытаясь найти правильное решение. "Заводка" у него
кончилась, остался только липкий страх, тряслись руки.
- Ладно, сучка,- наконец принял Толстиков решение.- Из-за тебя, бля, в
такую блудню влез... Если вякнешь кому хоть слово - пиздарики тебе... Это я
конкретно говорю... Ладно, запирай лабаз, возьми водки - к тебе поедем,
надо отсюда сваливать... Но - смотри... Не я, так пацаны тебя, где хошь,
достанут...
Через пять минут Толстиков подогнал к ларьку свою припаркованную невдалеке
"восьмерку", забрал девушку и быстро уехал прочь от проклятого места.
Днем 9 мая майор Назаров еще ничего не знал о смерти Дмитрия Николаевича
Гришина. В этот день Аркадий Сергеевич договорился о встрече с Костей
Олафсоном - бывший фарцовщик прилетел в Петербург накануне и, как и
предполагал Бурцев, стал сразу же звонить руководителю "ТКК", а не
дозвонившись - разыскал Назарова.
Для Аркадия Сергеевича День Победы был особым праздником, потому что оба
его деда погибли на фронтах Великой Отечественной - могила одного осталась
в Польше, второй сложил голову в Венгрии. Назаров хоть никогда в жизни и не
видел своих дедов, но чтил их память - к этому приучили его отец и мать...
День Победы был для Аркадия Сергеевича днем, когда он старался отрешиться
от всего суетного, когда можно было (если очень постараться) мысленно
разговаривать с погибшими в боях за Родину предками...
В этот святой день Назарову очень не хотелось встречаться с Олафсоном,
спекулянтом, фарцовщиком и стукачом. Да - бывшим спекулянтом, бывшим
фарцовщиком, бывшим стукачом... Только для Аркадия Сергеевича это ничего не
меняло. Конечно, он не стал бы пакостить этот день душевными разговорами с
Костей - но... Десятого мая Олафсон уже улетал в Стокгольм, поэтому,
учитывая сложившиеся вокруг "Абсолюта" особые обстоятельства, выбирать не
приходилось.
Они встретились у гостиницы "Невский палас" и сразу пошли в кафе "Вена" -
Костя был в сентиментальном настроении и предложил выпить за Победу.
Назарова немного покоробило внутренне, однако возражать он не стал -
действительно, за Победу грех не выпить. Пусть даже и с бывшим советским
фарцовщиком, а ныне шведским бизнесменом...
Олафсон сразу же посетовал, что не смог дозвониться до Бурцева - Аркадий
Сергеевич равнодушно пожал плечами и ответил, что у Дмитрия Максимовича
очень много дел, что он, вроде бы, уехал в Москву утрясать какие-то
вопросы. Костя кивнул и спросил:
- А как там с моей водочкой дела обстоят?
Назаров неопределенно повел бровями:
- Не знаю, я же еще не бизнесмен, в эти дела пока не лезу... Наверное, все
в порядке, по крайней мере я ни о каких проблемах от Бурцева не слышал... А
ты что - волнуешься?
- Да не то, чтобы...- хмыкнул Олафсон.- Вроде, все оговорили. Но...
Деньги-то большие вложены...
- Да,- кивнул Назаров,- Большие... А потом пойдут еще большие - партнерство
на месте стоять не должно, оно должно развиваться... Слушай, Костя, кстати,
о перспективном партнерстве: Дмитрий Максимович просил меня деликатно
прояснить при случае у тебя кое-какие вопросы... Но ты же меня знаешь - я
деликатно не умею, я все в лоб норовлю...
- Какие вопросы? Что прояснить? - встревожился на всякий случай Олафсон, но
Аркадий Сергеевич успокаивающе махнул рукой:
- Да я же говорю, по поводу перспективного партнерства... Понимаешь, если
все нормально пойдет, "ТКК" хотела бы, в принципе, на постоянной основе с
твоей фирмой работать... Но...
- Что "но"?
- Но, ведь, как мы поняли - ты не один в своей фирме все решаешь, у тебя
какие-то компаньоны есть, с которыми, видимо, все согласовывать надо, они в
курсе всех дел, так? Ну, сам посуди - если хочешь постоянно работать с
какой-то организацией, нужно же знать, что за люди в ней банкуют, кто они,
что из себя представляют... Понимаешь?
- Понимаю,- вздохнул Костя.- А что же Дмитрий Максимович сам эти вопросы
мне не задал?
- Постеснялся он,- подкупающе-искренне улыбнулся Назаров.- Не хотел обижать
тебя недоверием и излишней подозрительностью... Он и меня просил, чтобы я с
тобой на эту тему как можно более деликатно поговорил... А я подумал -
какая, в жопу, деликатность, если мы с Костей столько лет друг друга знаем?
Спрошу прямо, и все дела... Но - для Максимыча - я беседовал с тобой
деликатно, ладно, Костя? Ну, так что у тебя там за компаньоны?
Олафсон, казалось, был даже немного тронут откровенностью Аркадия
Сергеевича. Костя почесал затылок, задумчиво посмотрел в глаза Назарову и,
наконец, ответил:
- Мои компаньоны... Точнее - компаньон... А еще точнее - компаньонша... Она
у меня одна... Раньше еще один был - ее муж, но он помер... Да, так вот,
компаньонша эта... Боюсь, что она вам и Дмитрию Максимовичу не очень
понравится.
- Это почему же? - удивился Назаров.- Она что, по совместительству "полевой
агент" Скандинавского бюро ЦРУ?
- Почти,- усмехнулся Олафсон.- Она, Аркадий Сергеевич, еврейка. И муж ее
евреем был. Они из Союза, вроде как "отказники" уезжали...
- Ну,- сказал Аркадий Сергеевич.- А почему мадам должна мне не понравиться?
- Ну как же? - удивился теперь уже Костя.- Она же еврейка, "отказница".
Почти что... изменница Родины.
- Ты даешь, Костя!.. Мыслишь прошлыми категориями... Подумаешь,
"отказница"... А что еврейка - так это, по-моему, даже хорошо: еврейские
бабы, они головастые, но осторожные, в бизнесе должны хорошо разбираться...
Мы теперь, Костя, на многое по-новому смотрим. Изживаем, так сказать,
"синдром врага". У нас теперь, вон, Клин Блинтон... тьфу ты - Билл Клинтон
- лучший друг, товарищ и брат. А уж наши родные советские евреи... А как ее
зовут, "отказницу"-то эту? Откуда она сама? Как ты с ней познакомился-то,
если не секрет?
Костя заерзал на стуле, забегал глазами:
- Понимаешь, Аркадий Сергеевич... Тут такое дело... Я ее до прошлого года
вообще не знал.
- Это как?
- Ну, так вот получилось... Я, когда в Швецию-то уехал - у меня дела шли не
так, чтобы уж совсем хорошо... На Западе без стартового капитала
раскрутиться сложно... Ну, мыкался я, мыкался - и случайно, в общем-то,
познакомился с этим мужиком, Аароном Даллетом... У него деньги были, и -
ничего не скажу - голова варила будьте-нате... Он, по-моему, еще тем
жучарой был - из серьезных "цеховиков", или что-то в этом роде... Я
толком-то не знаю, просто по манере поведения так показалось. Лишние
вопросы ему не с руки задавать было - этот Аарон мне деньги на раскрутку
дал, мы с ним фирму совместную зарегистрировали... И все - потом он уехал,
я его и не видел больше, а время от времени позванивал, интересовался, как
дела... А в восемьдесят восьмом и звонить перестал - он предупреждал, что
такое может быть... Ну, мне-то что - я его долю от прибыли в цюрихский банк
перечислял, адвокат там один от его имени контроль осуществлял... Я про
этого Даллета уже и забывать начал - что ему наша фирма, с его-то
деньгами... Вот... А в прошлом году, в самом начале октября, вдруг
заявляется жена Аарона, Рахиль Даллет, все такая из себя навороченная,
"фик-фок на один бок" и все такое, а денег у нее, судя по всему - как у
дуры фантиков... Аарон, оказывается, "ласты склеил", а эта Рахиль его
наследницей стала... Ну, думаю, здрасьте, просрамшись! Сейчас эта коза как
начнет всех строить... Мы с моей фру даже приуныли совсем... У нас ведь в
фирме сложная система распределения акций - у Рахиль этой шестнадцать
процентов и у меня - шестнадцать, а еще тридцать два процента как бы в
совместном управлении и владении... Так что, если бы мадам Даллет начала во
что-нибудь рогом упираться - мне бы с ней спорить было тяжело... Но она
оказалась бабой абсолютно нормальной, безо всяких закидонов - ничего ломать
не стала, к штурвалу не полезла... Я, вообще, думаю, что она к нам от скуки
заявилась...
- Откуда, из Израиля? - переспросил Назаров.
- Нет,- покачал головой Олафсон.- Из Австрии... У нее особняк в Вене. А
сама-то она, по-моему, питерская... Так вот - последние полгода Рахиль эта
у нас в Стокгольме торчит, я все же думаю, что от скуки... Ну и - бизнесом
интересуется... Голова у нее действительно варит, не так, как у Аарона
покойного, но - тоже ничего... По "водочному контракту" я, естественно,
обязан был ее в курс дела ввести... Ну, она... возражать не стала. И... я
думаю, если все нормально пройдет - и дальше никаких препятствий с ее
стороны не возникнет...
Аркадий Сергеевич как раз закуривал, поэтому не заметил, что на последней
фразе Олафсон почему-то воровато стрельнул глазами. Выдохнув облако дыма,
Назаров откинулся на спинку стула и, задумчиво побарабанив пальцами по
столу, спросил:
- Слушай, Костя... Я так понял, что ты эту Рахиль не очень хорошо знаешь...
А с чего ты тогда решил, что она - питерская?
Олафсон хмыкнул:
- Так что же я, питерский выговор не узнаю, что ли? Его же ни с каким
другим не спутаешь, а потом - я ведь все-таки филолог, как-никак...
Рахиль-то о себе действительно рассказывать особо не любит, да я ей в душу
и не лезу, у нас это не принято... Но все равно, разговоры бывают - то там
что-нибудь промелькнет, то здесь... Питерская она, это точно, хотя жизнь
ее, конечно, покидала... И потом - я ее однажды у нас в Стокгольме с парнем
питерским видел, с журналистом вашим известным, Андреем Серегиным... Они в
ресторанчике"Капри" сидели - есть у нас такой на Нибругаттен. Меня не
заметили, а сидели тесно очень, интимно, можно сказать - как старые и
близкие знакомые...
- Серегин? - спросил Назаров удивленно.- Серегин, Серегин... Что-то
знакомое... Ты говоришь, он журналист?
Олафсон вскинул брови:
- Ну, да... А я думал - у вас его все знают... У нас есть один швед
знаменитый - Ларс Тингсон, он долго в Москве сидел, репортажи оттуда
делал... Потом в Швецию вернулся, у него передача была типа "Международной
программы". Короче говоря, этот Тингсон у нас телезвезда, его все знают...
Ну и он тут - в прошлом, что ли, году - поехал снова в Россию, фильм делать
про русскую мафию... А получилось так, что фильм этот они вместе с
Серегиным и делали... В апреле у нас премьера была по телевидению - такой
фурор, куда там... Всех шведов запугали... И Серегин этот приезжал, они
вместе с Тингсоном кучу интервью надавали - и на телевидении, и на радио, и
в газетах... Я, собственно, Серегина первый раз как раз по нашему первому
каналу и увидел... А я думал - в Питере его все знают, раз он с нашей
звездой работал... Звезды - они же, обычно, только со звездами... Да ну,
Сергеич, должны вы его знать - он про бандитов все время пишет, даже мне
давали что-то почитать, когда я приезжал как-то...
Аркадий Сергеевич не был большим поклонником современной прессы, а из
питерских газет читал только консервативное и респектабельное издание
"Санкт-Петербургские ведомости" - бывшую "Ленинградскую правду". Поэтому
фамилия Серегин хоть и была откуда-то смутно знакома майору, но ничего
такого особенного не говорила... Вроде, он, действительно, что-то такое об
организованной преступности писал, кто-то из коллег даже рекомендовал
Назарову почитать, но Аркадий Сергеевич отмахнулся - не верил он, что
газеты способны напечатать на эту тему хоть что-то умное и честное...
Потому что, если писать об оргпреступности умно и честно, то невозможно
пройти мимо таких неприятных нынешним властям вопросов, как, например, что
именно способствовало расцвету современной организованной преступности и
почему государство никак не озаботилось выработкой адекватных мер
противодействия? Серегин, Серегин...
- Ну,- сказал Назаров.- И что этот Серегин?
- Да ничего,- пожал плечами Олафсон.- Просто, когда я его с Рахиль увидел,
то подумал, что они друг друга давно знают...
Аркадий Сергеевич лукаво прищурился:
- Да с чего ты решил, что давно? Может, этот журналюга ее в Стокгольме
случайно "подклеил" где-то, и все? Она как, Рахиль эта - ничего из себя?
- Очень даже "ничего",- одобрительно чмокнул губами Костя.- Только ее знать
надо, вариант "подклеил" здесь не прокатит. Рахиль - баба одинокая и
замкнутая, ни с кем не общается, вся в себе... К ней так просто на кривой
козе не подъедешь - она не блядовитая совсем.
- Понятно...- протянул майор.- А кроме нее ты с кем-нибудь еще по делам
советуешься?
- Нет,- покачал головой Олафсон.- Разве что с моей фру иногда, с Риткой...
И то - она бизнесом не очень интересуется, все больше домом.
- Ясно,- Назаров погасил в пепельнице сигарету и задумчиво спросил, словно
сам себя: - Рахиль Даллет... Имя-то какое-то странное для советской
еврейки...
Костя махнул рукой:
- Так они же, евреи наши, когда в Израиль переезжают, как правило, меняют
имена и фамилии... Вы разве не знали?
- Нет,- ответил Назаров.- Не знал...
Они просидели в кафе еще часок, болтая уже о разных пустяках, Аркадий
Сергеевич при этом, однако, напряженно думал - не могла ли "утечка"
информации о контейнерах с "Абсолютом" пойти через эту Рахиль Даллет...
Вряд ли, конечно... Зачем ей это? Если только случайно... Но ведь Олафсон
сказал, что мадам Даллет почти ни с кем не общается... Хорошо бы о ней
справки навести, может, она и впрямь питерская... Но как их наведешь, если
она в Израиле имя поменяла?.. А, вдруг, не поменяла? Надо, все-таки,
попробовать "пробить"... Серегин, Серегин... А что, если "прокачать"
компаньонку Олафсона через Серегина?..
Примерно в то же самое время, когда Назаров сидел в "Невском паласе" с
Олафсоном, у руководителя фирмы "ТКК" Дмитрия Максимовича Бурцева также
состоялась весьма важная и серьезная встреча... Пойти на нее Бурцева
вынудила полученная еще утром информация об убийстве Гришина. Дмитрий
Максимович не сомневался, что его заместитель погиб из-за где-то допущенной
им ошибки в ходе отработки версии участия Плейшнера в похищении контейнеров
с водкой. В случайное разбойное нападение Бурцев не верил - он считал, что
какие-то гопники просто не смогли бы легко и просто зарезать хорошо
подготовленного сотрудника у самого его дома... А раз так - значит Гришин
шел в верном направлении, значит в этом раскладе действительно замешан
Плейшнер.
Теперь дело уже было не только в похищении груза - погиб один из "своих". И
не просто погиб, а был ликвидирован на заказ. Такое прощать было нельзя,
люди бы не поняли... В результате, после недолгих размышлений, Дмитрий
Максимович принял решение обратиться к руководителю одной охранной фирмы, в
которой работали, в основном, бывшие сотрудники "комитета".
"Комитетчики" всегда стояли особняком от других охранных структур, где на
работу принимали, кого попало. "Комитетчики" брали только своих - за
редкими исключениями... Такая сложилась традиция. Свои-то были людьми
проверенными, а стало быть надежными, а вот отставные менты, например, как
правило тащили за собой целый шлейф нежелательных связей с криминальным
душком... И молчать бывшие менты умели хуже, и купить их было легче... Чего
там - если уж менты сплошь и рядом друг друга закладывают и в тот же
"комитет" через одного "постукивают", то о чем, вообще, с ними говорить?
"Комитетчики" же свою организацию строили как секту, как некий тайный
орден, куда чужакам дорога была заказана...
Примерно по тем же соображениям Бурцев не стал "подтаскивать" к решению
своих проблем ментовскую "крышу" с "Апрашки" - та крыша была хороша для
мелких "терок-разборок", а коль скоро дела стали такими серьезными, что уже
до трупов дошло, здесь надо идти к "своим". С охранной фирмой, руководителя
которой Бурцев попросил о встрече, Дмитрий Максимович никогда не работал -
надобность не возникала... Но, как говорится - все однажды случается в
первый раз.
Шефа "комитетовской" охранной структуры Бурцев знал давно - когда-то даже
работали вместе... Кстати, звали в это охранное предприятие и самого
Дмитрия Максимовича, но тот отказался - посчитал, что в порту будет
выгоднее и спокойнее. Никогда ведь не знаешь заранее, где найдешь, где
потеряешь...
Бурцеву было известно, что у "комитетовской" охранной фирмы (свято чтящей
Уголовный кодекс и работающей только с солидными клиентами) существовало
особое и совсем не афишируемое подразделение, состоявшее в основном из
ребят, работавших некогда в Управлении специальных операций... Эти ребята
умели не только головой думать - они еще отлично действовали руками и
ногами при необходимости. Многое умели эти ребята, а самое главное - они
умели не оставлять следов после своей работы...
Встреча Дмитрия Максимовича с бывшим сослуживцем была не очень короткой и
завершилась договоренностью: за "вписывание" в свои проблемы Бурцев
гарантировал солидную сумму в валюте. Тут уж ничего не поделаешь: дружба
дружбой, корпоративная солидарность солидарностью, но работать задарма -
это вы извините... Работать за идею можно только при условии необходимого и
достаточного финансового обеспечения со стороны государства. К слову
сказать, Бурцев не "заказывал полностью" Плейшнера, то есть - речь о
физическом устранении Некрасова не шла. По крайней мере на первом этапе.
Дмитрию Максимовичу нужно было лишь, чтобы Плейшнера захватили, доставили в
укромное место и там "поработали" с ним, если понадобиться - то и с
"пристрастием". А дальнейшее уже зависело от информации, которую удалось бы
из Плейшнера выжать...
Тянуть с осуществлением акции "комитетчики" не стали.
Вечером 10 мая Некрасов решил посетить баньку на Садовой - с девочками, как
положено, чтобы расслабиться полностью... Милка-Медалистка куда-то
запропастилась, и Плейшнер взял с собой двух совсем молоденьких "посекух" -
он и имена-то их толком не запомнил.
Расслабиться Некрасов не успел не то, что полностью - даже частично. Девки
даже не заголились еще, когда в предбанник сауны быстро и тихо вошли три
человека в масках - обычного, кстати, роста и телосложения. Плейшнер открыл
было рот, но его коротко ткнул в шею один из "гостей", и Скрипник тихо
выключился... Потом двое пришельцев быстро залепили Мишутке рот пластырем,
сковали руки наручниками и засунули бесчувственное тело в грубый дерюжный
мешок - в таких поросят на продажу возят... Так же тихо и молча, подхватив
куль, двое вышли из предбанника, а третий произнес одно-единственное слово,
обращаясь к запертым проституткам:
- Свободны.
Вся операция по захвату Скрипника заняла несколько минут...Плейшнер очнулся
еще в багажнике автомобиля и мгновенно сопрел от ужаса - надо, надо было
постоянной личной охраной обзаводиться, давно пора подошла! И говорили ведь
умные люди, советовали... Вон, Антибиотик - никуда без охраны, хотя кто на
него руку поднять осмелиться? Осмелился один в прошлом году, так его сами
же мусора и взяли... Но он-то, Мишутка - не Виктор Палыч, не того калибра.
Вот и доигрался хрен на скрипке - больно музыку любил...
Везли Плейшнера долго, потом наконец машина остановилась, Некрасова, словно
скотину бессловесную, вынули из багажника, понесли куда-то... Наконец,
мешок развязали и пленника вытряхнули на пол.
Плейшнер заморгал глазами от яркого, как ему казалось, света - а на
самом-то деле подвал, в котором он оказался, избытком иллюминации не
страдал. Некрасов замычал что-то, и человек в маске шагнул к нему, резко
сорвал пластырь с губ - Мишутка только охнул... Впрочем, Плейшнер
постарался сразу взять себя в руки - ему было очень страшно, но сказалась
лагерная закалка, там хорошо учили скрывать страх и слабость, слабых и
боязливых "опускали"... Скрипник подвигал губами, сплюнул и сказал,
переходя из лежачего положения в сидячее:
- Фу, бля, чуть не задушили...
- Здороваться надо! - прозвучал приглушенный голос.
Плейшнер поднял глаза и увидел троих - лицо каждого было закрыто маской.
- Здрасьте, здрасьте,- закивал Плейшнер, стараясь унять противную дрожь
вдоль хребта.- Встречались когда? Чегой-то я лиц ваших, уважаемые, не
припомню... Старый стал, зрение падает... Кому это я понадобился так
срочно? И чего машину зря гоняли - сказали бы, я сам пришел...
Люди с закрытыми лицами смотрели на него молча, потом один, стоявший в
центре, ответил:
- Нужда возникла в разговоре - откровенном и конфиденциальном.
- Конфи... каком? Да я и слов-то таких не знаю,- заблажил Плейшнер, шныряя
глазами по подвалу.- Слушайте, робяты - вы кто будете-то? На мусоров не
похожи, на "братков" - тоже... Кто вы, а?
- Мы, может, судьба твоя, урод! - эти слова вылетели из-под крайней левой
маски.- Ответишь на наши вопросы, и по-хорошему - отпустим. Покатишься на
все четыре стороны...
- Ага, ага,- закивал Некрасов.- Конечно... Почему же не ответить - конечно,
отвечу... Все, что знаю - пожалуйста.
- Кто убил Гришина? - вопрос прозвучал, как Щелчок бича.
Плейшнер ничего не понял, а потому испугался еще сильнее:
- Какого Гришина, вы че, в натуре? Не знаю я никакого Гришина! И слыхом не
слыхивал... Во, артисты - Гришина какого-то кто-то мочканул, а с меня
спрашивают...
- Второй раз спрашиваю: кто убил майора Гришина на проспекте Стачек?
Скрипник замотал головой:
- Не, ребята, вот тут вы в непонятное попали - с вашим Гришиным.
Напутали... Ежели б я знал, то разве...
Договорить до конца он не успел - страшный удар ногой в ухо опрокинул
Плейшнера на бок, он забился на полу и завыл:
- Пошто беспредел творите, псы?! Я не знаю никакого Гришина, не знаю,
здоровьем клянусь!..
- Ну ладно,- сказал тот, кто, видимо, был в группе похитителей за
старшего.- Чего кота за яйца тянуть? Он по-людски говорить не хочет и не
умеет, так что... Давайте хлопцы, погрейте дядю... А я пока наверх схожу...
Только не тяните особо...
- Ничего,- откинулся стоявший справа.- Мы быстренько.
Старший ушел наверх, один из оставшихся деловито начал разводить огонь в
маленькой печке, а второй шагнул к Плейшнеру, у которого лысина покрылась
крупными бисеринами пота.
- Ну что, падаль? Не хочешь по-хорошему? Сам себе могилу роешь - ты не
понял еще? Кто убил Гришина? Говори, тварь!! Кто взял груз, и где он? Ну!!
Плейшнер шумно сглотнул и севшим голосом переспросил:
- Груз? Я извиняюсь - какой конкретно? Слышь, только не бей, я просто
понять хочу - за какой груз базар идет?
- Водка... Кто дал наколку? Ну?!
- А-а, так вы вон чего,- вздохнул Некрасов чуть ли не с облегчением, потому
что хотя бы начал понимать, за что с него "спрашивают".- Так бы сразу и
сказали, что за водяру предъявляете... А то - Гришин какой-то... А про
водку - это вам не со мной толковать надо, я уж теперь и не знаю, где
она... Это вам с Антибиотиком перетереть нужно - может, он и поможет вашей
беде... А наколку Медалистка дала... Я не знаю, откуда она, блядюга,
ксероксы притащила... Это она всю бодягу заварила, я не хотел...
Плейшнер говорил очень быстро, но, видимо, не убедил спрашивавшего - тот
снова ударил Скрипника ногой, отшвырнув к стене:
- Какая, к хуям, медалистка, ты чего пургу метешь?! Где груз? Кто убил
Гришина?!
Плейшнер забился в корчах у стены, а допрашивавший обернулся к возившемуся
у печки:
- Ну, что? Скоро ты?..
Его подвела слишком большая уверенность в полной деморализации и физическом
подавлении пленника - трудно было предположить попытку сопротивления со
стороны избитого, немолодого уже урки, да к тому же - со скованными
руками... Правда, руки-то у него были скованы спереди, а не сзади... А
Плейшнер понял, что терять ему нечего - сейчас его начнут жечь, потом еще
чего-нибудь придумают... Про "Абсолют" вытянут все - и даже если не кончат
потом (что вряд ли), Антибиотик не простит, что раскололся.
Некрасов, когда его отшвырнуло к стене, уткнулся носом в совковую лопату -
ее он и подхватил, вскочив на ноги. Страх смерти придал сил и решительности
- лопата, описав дугу, ударила повернувшегося к "истопнику" человека по
голове. Он упал, а Плейшнер хрипло выдохнул, уже замахнувшись на второго,
но тот успел среагировать - нырнул под удар и инстинктивно рубанул ребром
ладони в полную силу по шейным позвонкам Некрасова...
Мишутка услышал какой-то противный хруст, а потом у него в голове словно
телевизор выключился - навсегда... Плейшнер упал лицом в бетонный пол, но
боли уже не почувствовал. Тот, кого он ударил лопатой, вскочил на ноги,
бросился к пленнику - и очень быстро понял, что Некрасов больше не сможет
ответить ни на какие вопросы... Человек стащил с головы маску, скривившись
от боли, и с досадой сказал напарнику:
- Ты что, очумел? Полегче не мог? Он же нам живой нужен был... Вот,
блядь... Давай, топай за Санычем, он нам устроит "разбор полетов"!
Старший, спустившись в подвал, немного повозился с телом Плейшнера, потом
безнадежно махнул рукой:
- Все... Ну что - силу девать некуда? Совсем работать разучились... Чего
стоите? Давайте теперь в цемент его... Терминаторы хуевы...
Известие о похищении Плейшнера вызвало в Питере много толков - в
определенных кругах города, конечно, в основном, в бандитских и
правоохранительных. Ну, и в порту об этом скоро судачили чуть ли не все
подряд - потому что там Некрасов был человеком не последним... До майора
Назарова эта новость дошла 19 мая. А поскольку Аркадий Сергеевич уже знал
об убийстве Гришина, для него не составило труда сопоставить два факта и
понять, кто мог "заказать" похищение Плейшнера... А поняв это, Назаров
почувствовал такую тоску, что - хоть на луну вой... Если раньше у майора
еще оставались слабые надежды на то, что всю эту грязную историю с
поставкой "Абсолюта" можно будет как-то тихо "закрыть", то теперь этих
надежд не осталось. Слишком много всего уже наворочено вокруг этой
проклятой водки - слишком много...
Аркадий Сергеевич срочно встретился с Бурцевым, посмотрел на руководителя
"ТКК" - и понял все без слов.
- Максимыч,- устало сказал майор бывшему подполковнику.- Ты хоть понимаешь,
что творишь? Мы же в обычных уголовников превращаемся...
- Я творю?! - взорвался Бурцев.- Может, это я Диму Гришина убил? Или водку
я сам у себя скоммуниздил?
Назаров вздохнул:
- Нас вычислят - это же элементарно... Ты что, не понимаешь?
Бурцев упрямо мотнул головой:
- А ты что предлагаешь - на жопе ровно сидеть? Вычислят... Сейчас не
прежние времена... Вычислить и доказать - разные вещи... И фора временная у
нас пока еще есть... Если найдем груз - Бог даст, вывернемся как-нибудь. А
вот если не будет груза - тогда, действительно, кранты... Мне, по крайней
мере...
Аркадий Сергеевич взглянул Дмитрию Максимовичу в глаза и увидел там
нехороший фанатический огонек, по которому понял, что Бурцев уже потерял
способность холодного и безэмоционального анализирования ситуации...
Дмитрий Максимович явно решил идти ва-банк - ему, действительно, было, что
терять.
- Как ты думаешь,- медленно спросил Назаров,- те, кто выкрал Плейшнера,
смогли получить информацию о грузе?
Аркадий Сергеевич нарочно задал вопрос в такой странной форме - он уже
опасался всего, в том числе и "аудиоконтроля" со стороны Бурцева - так, на
всякий случай, чтобы еще крепче его, Назарова, к себе привязать... Хотя -
куда уж крепче...
Дмитрий Максимович понял, усмехнулся:
- Брось ты, Аркадий... Если мы и друг друга еще начнем подозревать... А что
касается Плейшнера, то... Мне так кажется, что он, к сожалению, не все, что
знал, рассказать успел... Но водку хитил он, это точно. А вот где она
сейчас - это вопрос...
Хоть и призывал Бурцев Назарова доверять друг другу, а ответил в той же
манере - так, чтобы сторонний человек, услышавший эту фразу, не мог
напрямую "привязать" Дмитрия Максимовича к похищению Плейшнера.
Аркадий Сергеевич долго молчал, а потом сказал, потирая лоб сухой рукой:
- Максимыч... У меня такое чувство, будто кто-то нас все время за ниточки
дергает, заставляет делать заранее просчитанные ходы... Что-то нечисто со
всей этой историей...
- Да перестань ты, Аркадий,- махнул рукой Бурцев.- Это все нервы... У меня
у самого - такие нервы, что... Ты в мистику-то не впадай... Какие еще
ниточки? Кто дергает?
Назаров вымученно хмыкнул:
- А если - аноним? Кто это? Зачем ему было звонить, говорить о Плейшнере?
Зачем?
- С анонимом - действительно не очень понятно,- согласился Бурцев, не
знавший о первом звонке неизвестного.- Но и здесь, опять-таки, может быть
множество простых объяснений... Думаешь, у Плейшнера Недоброжелателей мало
было? Из его же собственного окружения? Да они же там - как крысы, жрут
друг друга. Так что...Они проговорили еще минут тридцать, а потом
расстались, и Назаров не мог избавиться от тягостного чувства, что Бурцев
недооценивает опасность - просто не чувствует ее дыхания в затылок...
Вернувшись в свой кабинет, Аркадий Сергеевич выпил таблетку от головной
боли и позвонил журналисту Серегину, чей рабочий телефон разыскал еще
накануне. Назаров хотел договориться с журналистом о встрече, посулив
какую-нибудь "жареную" тему, а потом, в ходе беседы, постараться вывести
Серегина на разговор о компаньоне Олафсона.
Трубку в редакции сняли после второго гудка:
- Алло?
- Добрый день, будьте добры Серегина Андрея...
- Серегина? А кто его спрашивает?
- Я... У меня есть для него интересная информация...
- Срочная?
- Что?
- Срочная информация у вас? Может быть, мне передадите? Я заместитель
Серегина, Петров Михаил Владимирович...
- Нет, мне нужно именно с Серегиным поговорить.- Ну, тогда придется
недельку подождать, он в командировку уехал...
- Да? Вот черт, обидно как... А далеко уехал? Может быть, ему позвонить
можно?
- Далеко... В Швецию. Извините, у меня работы много...
- Да, да, я понимаю, спасибо, всего доброго...
Аркадий Сергеевич повесил трубку.
"Швеция... Опять - Швеция... Журналист Серегин уехал в Швецию... Ну и что?
У него там масса дел может быть - если парень со шведом вместе кино
делал..."
Назаров закурил и помахал рукой, разгоняя сигаретный дым - конечно, в
поездках Серегина вообще не было ничего странного и интересного для
Назарова, если бы этот журналист не знал Рахиль Даллет...
Между тем события вокруг похищеной водки развивались все стремительнее и
стремительнее - как и предполагал майор Назаров, кое-какая информация
медленно, но все же начала просачиваться в правоохранительные органы.
Что же касается Антибиотика - то он, естественно, узнал о похищении
Плейшнера гораздо быстрее... Надо сказать, что в Питере убийства и
похищения "серьезных людей" редко оставались для Виктора Палыча загадками -
как правило, он знал, откуда "ноги растут", что стоит за той или иной
ликвидацией или исчезновением человека без следа...
Поскольку Некрасов говорил в свое время, что водка, которую он собирался
похитить, "левая", и поскольку само похищение должно было быть "чистым" -
Антибиотик даже не поверил сразу, что такую дерзкую акцию, как захват
Плейшнера, могла настолько быстро и жестко провести "потерпевшая" сторона.
Виктор Палыч до этого никогда с "комитетчиками" на узкой дорожке не
сталкивался, а к легендам и мифам о них относился со здоровым скепсисом.
Поэтому сначала Антибиотик заподозрил, что похищение Плейшнера - не более,
чем инсценировка... Устал Мишутка, захотел соскочить, а чтобы о себе добрую
память оставить, кино разыграл... Для Антибиотика не было тайной, что
Некрасов завел себе "секретный" счет в одном из банков - не иначе, как на
"черный день" и спокойную старость копил, дурашка...
Однако, как показала проверка - счет оставался нетронутым. Барахло в
квартире - с НЕМ ясно, его бы никто и брать не стал. Вот паспорт на другую
фамилию и "рыжьђ" [Рыжье - золото (жарг.)], что у Плейшнера в тайничке
лежали - они наводили на размышления, их-то можно было бы и прихватить,
если в бега подаваться... А тут еще Череп странные непонятки в смерти Гены
Ващанова выкопал - вроде как получалось, что и Гена, покойник, каким-то
боком в водочную тему замешался... Этого Виктор Палыч совсем уж никак
понять не мог, поскольку бывшего первого заместителя начальника РУОПа знал
довольно хорошо - конченным он был человеком, алкашом запойным, с которым
серьезные дела делать мог решиться только идиот.
Любовница Ващанова Светочка рассказала, что Геннадий Петрович сильно
переживал по поводу "наезда" на него некого "комитетчика" как раз в связи с
какой-то водкой... И было это еще до того, как ребятки Плейшнера увели
контейнеры со склада "ТКК"... Гена звонил еще прапорщику Саше -
договаривался насчет склада под водку... Интересное кино получается - может
быть, эти артисты из "ТКК", "комитетчики" бывшие, сдуру решили с помощью
Ващанова левый "Абсолют" спрятать? Ясно, что ни в какой Узбекистан водку не
планировалось везти изначально... Так-так... А потом, стало быть,
контейнеры Плейшнер "помыл", в "ТКК" начался шухер - там стали искать
крайнего... И решили, что как раз Геннадий Петрович информацию о грузе и
слил... Ну, и рассчитались с Генококом, замастырили ему "несчастный случай"
- "кагэбэшники" на такие штуки мастера... Так, а потом они выкрали
Плейшнера - чтобы вытрясти из него все, что он знает... А ведь Мишутка знал
барыгу, на чей склад водяра упасть должна была. Сам же Антибиотик его
Некрасову и "подвел"... И все-таки: почему они так быстро вычислили
Плейшнера? За неделю всего... Может быть, Генокок перед смертью покаялся?
Может быть, это все-таки он Мишутке с Гутманом про водку стуканул?
Виктор Палыч отдал два срочных распоряжения - перекинуть контейнеры с
ворованным "Абсолютом" с одного склада на другой (на тот, о котором
Плейшнер ничего не знал), и доставить для разговора Моисея Лазаревича
Гутмана.
Гутман, однако, ситуацию прояснить не смог - наоборот, запутал ее еще
больше. По его словам выходило, что толчок ко всей теме дала какая-то
Мишуткина прошмандовка - то ли Люся, то ли Люда, которая невесть где
надыбала какие-то копии документов и приволокла их Плейшнеру как раз при
Моисее Лазаревиче...
Антибиотик аж за голову схватился:
- Ну, Моисей, ну... Кочаны заклинило? С блядями серьезный бизнес забодяжить
решили?! Ну вы, позорники... А я теперь вашу дристню расхлебывать должен?
Гутман трясся и божился, что "тема" чистой была - случайно, мол,
выскочила... Виктор Палыч махнул рукой и начал вызванивать Черепа, чтобы
отдать ему распоряжение на розыск этой Люси-Люды... Однако явившийся
вскорости Череп привез еще одну непонятку - оказывается, после смерти
Ващанова, но еще до похищения Плейшнера, кто-то замочил некоего Гришина,
заместителя гендиректора "ТКК", бывшего "комитетовского" майора. Тут у
Виктора Палыча совсем мозга набекрень пошли - ясное дело, из-за чего
"конторские" так борзанули с Плейшнером - как тут не обуреть, ежели их
людей валить начали... Но кто "сделал" этого Гришина? И зачем? Мишутка? Он
бы на такой шаг без санкции Антибиотика не пошел... Не должен был, по
крайней мере, пойти...
- Ну, и что ты обо всей этой канители думаешь? - спросил Виктор Палыч
своего начальника "контрразведки".
Череп пожал плечами:
- Я предполагаю, что смерти Ващанова и Гришина, а также последующий захват
Некрасова - звенья одной цепи. Все эти события так или иначе связаны с
партией "Абсолюта"... Если Некрасова грамотно обработали, то... В
сложившейся ситуации мы можем получить серьезный конфликт с трудно
прогнозируемыми последствиями...
- Ну, и? - сжал челюсти Антибиотик.- Ты договаривай... Что делать-то
дальше? Как мыслишь?
Череп покачал головой:
- Принимать решение вам... С моей точки зрения - обострение нам
невыгодно... Я бы пожертвовал этой водкой... Или - хотя бы ее частью...
Тогда можно было бы начать переговоры.
- За своих хлопочешь? - Виктор Палыч ощерился.- Вот так вот сразу - возьми
и отдай нажитое? фасон уроним...
Бывший подполковник КГБ спокойно ответил:
- Я лишь стараюсь учитывать реальные возможности противника. А они
достаточно широки...
Антибиотик задумался, поцыкал зубом, наконец кивнул:
- В конце концов, пойло это можно и по-умному вернуть. Предъявы-то никто
никому не делал пока... Плейшнер... Его все равно менять надо было, он
мышей ловить перестал... Гена - упокой его душу. Господи - тоже, как чирей
на залупе цвел, раздражал мусорскую массу, да знал много... А с корешами
твоими бывшими не грех было бы и поближе завязаться вместо того, чтобы
подляны друг другу строить... Серьезные люди всегда договориться могут...
Ладно, тут обмозговать все надо, как следует... И расклад просечь пошире
нужно... Ты вот что - шкурку эту сыщи, Люсю-Люду, растряси ее до матки. И с
Гришиным этим - тоже прояснить тему требуется... Может, и впрямь, на ком из
каких косяк [Косяк - здесь: убийство (жарг.)] висит - так того поганца
сыскать... Чтоб было, на чем торг держать...
Череп немедленно приступил к реализации полученных указаний, а Виктор Палыч
вызвал к себе Валеру Ледогорова - дабы передать ему "грядку" Плейшнера со
всеми оставшимися после Мишутки делами. Валеру-Бабуина старик почти любил
(если он вообще был способен кого-то любить), по крайней мере доверял ему
многое.
Ледогорову было поручено навести "ревизию" в хозяйстве Плейшнера - ему же
Виктор Палыч передал и Гутмана, наказав беречь Моисея Лазаревича как
родного папу, поскольку без старого еврея могли забуксовать многие дела - а
пока разборка с "комитетчиками" не закончилась, еврея могли выкрасть так
же, как и Мишутку. Валеру, естественно, пришлось ввести в курс дела и по
всей этой тухлой водочной запутке... Бабуин "закусил" все на лету -
Антибиотик даже удивлялся порой, откуда в башке у бывшего боксера столько
мозгов неотбитых осталось...
Убийцу Гришина - некого отмороженного "бычка" Леху-Толстого - Череп
высчитал и взял очень быстро. Парня сдала его же баба - продавщица из
ночного киоска, неподалеку от которого бывший майор и погиб... Эту барышню,
надо сказать, допрашивали и в милиции - но там она ничего не сказала, в
"отказняк" пошла... Ну, а люди Черепа расспросили ее построже, они ведь не
были погонами да законами скованы...
Леху с его Ниночкой вывернули наизнанку - и Череп лично убедился в том, что
смерть Гришина ни как не была связана со злополучным "Абсолютом"... Леху до
поры посадили в персональный загородный "зинданчик" Антибиотика - в
бетонный бункер, оборудованный в одном загородном доме. Голова Толстикова
могла понадобиться для переговоров с "комитетчиками". Ну, а ларечница Нина
исчезла навсегда - ее утопили в озере Долгом - на всякий случай, чтобы
ничего не сболтнула потом чего-нибудь.
Хуже дела обстояли с розыском Людмилы Карасевой - любимой проститутки
Плейшнера по кличке Медалистка... Вот ведь как в жизни все бывает -
Череп-то изначально полагал, что как раз проститутку будет найти намного
легче, чем убийцу Гришина, а вышло все наоборот... Медалистка исчезла
непонятно куда. Тряхнули ее подружек - те показали, что на Милку, вроде,
какое-то наследство свалилось чуть ли не с неба, она и собралась в другой
город переезжать, даже "отвальную" на прощание устроила - между прочим,
"отвальная" эта состоялась за три дня до кражи контейнеров с "Абсолютом".
Но вот что интересно - ребята Черепа навестили квартирку, которую снимала
Медалистка, и обнаружили там полнейший кавардак, будто кто-то рылся во всех
вещах, искал что-то... Нашли они и документы Карасевой, а также билет на
поезд до Москвы - а сама девица будто в воду канула... Не могла же она
уехать, бросив все свое барахло - все тряпки-побрякушки? К ней на родину, в
Череповец, на всякий случай были посланы двое парней - они вернулись ни с
чем, но Череп не сомневался, что в конце концов он найдет и Медалистку, так
же, как вычислил Леху Толстого. Череп умел искать.
Возможно, вся эта история с водкой и завершилась бы гораздо более спокойно
для многих ее участников - но...
Двадцатого мая 1994 года неизвестные совершили дерзкую попытку
ликвидировать самого Антибиотика.
Его "Волга" (сделанная по специальному заказу), сопровождаемая
джипом-"чероки", двигалась по направлению к загородной резиденции в Репине.
Стоял замечательный мирный майский вечер, и вдруг - на тебе! - два
гранатометных выстрела, а потом прицельные очереди из двух опять-таки
автоматов... Благодаря специальному переоборудованию "Волги", сам
Антибиотик пострадал не очень сильно - стукнулся лицом о лобовое стекло,
набил шишку... А вот водителю повезло меньше - он с разрешения Виктора
Палыча ехал с опущенным со своей стороны стеклом - туда и залетела пуля,
пробившая бедолаге плечо насквозь... Хорошо, шофер оказался молодцом -
несмотря на рану, дал по глазам и выскочил из сектора обстрела... С джипом
дела обстояли хуже - вялая попытка ответить киллерам огнем успеха не имела,
а экипаж "чероки" был выведен из строя в полном составе - двое погибших,
трое раненных. Раненным (правда, не очень тяжело - в предплечье) оказался и
сам Череп, следовавший в этот раз за "Волгой" Виктора Палыча в джипе.
Старик почему-то не выносил, чтобы с ним в машине находились другие
пассажиры - исключения он иногда составлял лишь для девиц, которых любил
покатать - а иногда Антибиотик и "пользовал" их прямо в машине...
Покушавшихся, естественно, задержать не удалось - потом только в лесу
обнаружили две брошенных "мухи" да два "калаша"... Почерк нападавших, по
мнению многих, как-то очень сильно ассоциировался со спецслужбами.
Антибиотик разъярился так, что его чуть "кондратий" не хватил - его,
Виктора Палыча Говорова, человека, за которым стояли не просто большие,
очень большие деньги (в некоторых городах бюджеты намного меньше), хотели
тупо отправить в небытие какие-то отставные козлы - и из-за чего? Из-за
вшивого миллиона с небольшим долларов?!! И ведь даже "предъяву" не сделали,
падлы!
С такими придурками Антибиотик ну никак не мог уже вступать ни в какие
переговоры... И не ответить на наглость он не мог. В этом мире так: не
ответили на пощечину сразу - завтра о тебя все ноги вытрут...
Поскольку никакого сомнения в том, кто стоял за нападением на шоссе, у
Виктора Палыча не было - он принял жесткое решение в отношении руководителя
фирмы "ТКК" подполковника КГБ в отставке Дмитрия Максимовича Бурцева.
Осторожные возражения Черепа Антибиотик даже слушать не стал - раскричался
по-стариковски, разнервничался... А ведь Череп дельные мысли высказывал -
не упираться в одну только "комитетовскую" версию... Видать, стало
притупляться все-таки с возрастом чутье у Антибиотика, не проинтуичил он,
что на самом-то деле вовсе не "комитетчики" засаду на дороге устроили.
(А на дороге-то, кстати, "работали" два бывших офицера-десантника,
выгнанные в разное время из армии за какие-то грехи. Они даже не знали,
кого пытались "гасить" - обоих их высвистал из Рязани Валера Ледогоров, он
и наводку дал "втемную"... Дело в том, что Бабуина уже давно "достал"
Виктор Палыч с его занудными проповедями, с его контролем и паханскими
замашками. Валера считал, что старик, конечно, сделал много, но - возраст
есть возраст, пора и на покой, пора дорогу молодым открывать... К
сожалению, Антибиотик принадлежал к той породе зловредных стариков, которые
уходят на покой лишь вперед ногами... Ледогоров давно бы шлепнул Виктора
Палыча, но опасался Черепа с его "контрразведкой", опасался, что заговор
будет раскрыт... А тут, когда подвернулась шикарная возможность "повесить
косяк" на "комитетчиков" - Валера не удержался... И, ведь, почти получилось
все. Но "почти", как известно, не считается...)
А Виктор Палыч так разозлился на "комитетчиков", что даже ликвидацию
Бурцева решил не поручать Черепу - в его преданности старик не сомневался,
но вот решил Антибиотик скапризничать, показать таким образом Черепу свое
неудовольствие... Виктор Палыч вызвал в Питер своего личного "исполнителя"
- человека проверенного неоднократно, о котором в окружении Антибиотика не
знал вообще никто.
До майора Назарова информация о покушении на Антибиотика дошла 22 мая - и
Аркадий Сергеевич ей даже не удивился... Он уже утратил способность
удивляться чему-либо - последнее время ему казалось, что всех, кто был в
той или иной мере причастен к событиям вокруг "водочного
контракта",затянуло в какую-то безумную карусель, которая сама решает,
когда "сбросить с круга" очередного седока. А седоки - они, будучи не в
силах остановить дьявольский аттракцион, совершают одни только ошибки...
Иногда Назарову, который не мог постичь внутреннюю логику событий
последнего месяца, казалось, что он сошел с ума, иногда - что он
единственный нормальный в сумасшедшем доме...
Нет, Аркадий Сергеевич еще продолжал по инерции работать, он даже пытался с
помощью своих "источников" вычислить возможные маршруты движения
контейнеров с водкой от Пыталово. Но Назаров уже чувствовал, что свою
партию он проиграл - проиграл с самого начала, когда еще только знакомил
Олафсона с Бурцевым... Да, его судьба решилась тогда. А потом... Потом было
лишь барахтанье, которое могло только немного затормозить окончательное
засасывание в огромную безжалостно-равнодушную воронку.
Узнав о попытке ликвидации Антибиотика, Аркадий Сергеевич пожал плечами и
даже не стал выходить на разговор с Бурцевым... Что он мог изменить, этот
разговор?
А кровавая карусель продолжала набирать обороты.
Двадцать пятого мая, средь бела дня в Летнем саду неизвестный произвел
прицельный выстрел из пистолета "ТТ" в голову Дмитрия Максимовича Бурцева
скончавшегося от полученного ранения на месте... Правда, киллеру тоже не
повезло: Бурцев в Летнем саду должен был встретиться со своим доверенным
лицом - сотрудником уголовного розыска, этот офицер успел заметить убийцу и
даже выстрелил в него несколько раз, но преступнику удалось оторваться, его
на набережной Фонтанки ждала белая "девятка"...
Смерть Дмитрия Максимовича не решала проблем Назарова - наоборот, она
делала положение майора еще более безнадежным. Аркадий Сергеевич был
убежден в том, что его "контора" уже очень плотно занимается выяснением
обстоятельств гибели двух своих бывших сотрудников, занимается скрытно, на
оперативном уровне... В определенных случаях "контора" обходилась без
процессуальных тонкостей, и Назаров это знал... А раз так - то рано или
поздно собственная безопасность откопает подробности "водочного контракта"
и выяснит роль Аркадия Сергеевича в этой сделке... И все... Скорее всего
ему, Назарову, предложат уволиться по-тихому, если на тот момент
политическая коньюнктура не потребует разоблачения "коррупционера" в рядах
ФСК... Но, даже если уволят по-тихому - куда потом идти? Бурцев - мертв,
фирма "ТКК" - агонизирует, и кто возьмет "паленого" бывшего майора?
Двадцать шестого мая Назаров отправил семью на дачу, коротко сказав жене:
- Так надо.
Супруга, давно приученная не задавать лишних вопросов, уехала, быстро
собрав дочку... При прощании Аркадий Сергеевич старался не смотреть в лицо
жене, изо всех сил сдерживавшей слезы - она не понимала, что творится с
мужем, но по-женски чувствовала беду.
А 27 мая, как раз накануне похорон Бурцева, Назарову удалось, наконец,
дозвониться до журналиста Серегина - он вернулся из Швеции двадцать
первого, но все это время майор никак не мог застать его в редакции...
Собственно говоря, Аркадий Сергеевич звонил Серегину уже просто по инерции
- по привычке доводить начатое дело до конца... Назарова трудно было чем-то
удивить, но когда Серегин взял трубку - майор испытал шок, потому что сразу
узнал голос... Этот голос принадлежал анониму, позвонившему Аркадию
Сергеевичу в день прибытия партии "Абсолюта" в Петербург... Ошибиться
Назаров не мог - он десятки раз слушал запись того памятного разговора,
толкнувшего его на Дурацкую, непродуманную комбинацию с Ващановым.
Аркадий Сергеевич понял, что добрался до ключика во всей головоломке с
"Абсолютом", но разрешить ее все равно не мог... Да, Серегин, по словам
Олафсона, был знаком с компаньонкой Кости - Рахиль Даллет. Да, Серегин мог
обладать (и судя по всему - обладал) подробной информацией о поставке
водки... Но зачем журналист звонил с предупреждением ему, Назарову? И для
чего он потом дал покойному Бурцеву "наколку" на Плейшнера? А может, он,
Назаров, все-таки ошибается? Может, у него уже бредовые фантазии начались?
Майор собрался с мыслями и принял решение съездить в "Лениздат" - там
располагались редакции питерских газет, там находился кабинет Серегина...
Воспользовавшись служебным удостоверением, Аркадий Сергеевич прошел через
проходную "Лениздата" беспрепятственно и поднялся на этаж, на котором
располагалась редакция городской молодежки. Остановив в коридоре какую-то
серьезную барышню, Назаров спросил:
- Простите, не подскажете, где я могу видеть журналиста Серегина?
- Да вот он стоит, у своего кабинета,- равнодушно мотнула головой девушка и
пошла дальше по своим делам.
Назаров перевел взгляд и понял, что не ошибся, идентифицировав голос
журналиста с голосом анонима - Серегин полностью соответствовал словесному
портрету, который нарисовала бабка-киоскерша с Садовой: черноволосый, с
лицом, близким к кавказскому типу - даже зеленая хлопковая "натовская"
куртка присутствовала, ее журналист, видимо, собиравшийся куда-то уходить,
держал в руках...
Серегин разговаривал с каким-то парнем, и до Назарова долетел обрывок его
фразы:
- Ну, старик, я даже не знаю, как тебе это объяснить... Если сам не
понимаешь - значит, не судьба...
Аркадий Сергеевич закусил губу - эту фразу, почти с той же интонацией,
сказал ему когда-то "аноним".
Первым порывом Назарова было подойти к журналисту и немедленно потребовать
от него объяснений, но неожиданно майор передумал - он хотел подготовиться
к разговору... Аркадий Сергеевич развернулся и пошел к выходу.
Назаров взял на работе два отгула и попытался выстроить предстоящий
разговор. Ничего не получалось, мысли рассыпались в какую-то труху, Назаров
не мог вычислить главного - мотивов поступков Серегина-Аркадии Сергеевич
даже сел в "Публичке" с подшивками газет - он искал статьи Серегина,
пытался просчитать журналиста через его материалы.
Статьи Серегина, посвященные организованной преступности, майору неожиданно
понравились - он увидел в них много из того, под чем мог подписаться сам. К
сожалению, после прочтения материалов у Назарова появилось еще больше
вопросов - майор был неплохим аналитиком и не мог не заметить в статьях
многих недоговоренностей, указывавших на то, что автор располагает гораздо
большим объемом информации, чем та, что пошла в печать... А еще Аркадий
Сергеевич, натолкнувшись на заметку, датированную февралем 1992 года, вдруг
вспомнил - этот журналист однажды звонил ему... В заметке шла речь об одном
криминальном эпизоде - попытке взрыва квартиры таможенника. Да, тогда этот
Серегин, непонятно как добывший рабочий телефон Назарова, позвонил ему;
попросил откомментировать ситуацию... Разговор был недолгим, Аркадий
Сергеевич переадресовал журналиста к оперативникам службы "Т", даже
почему-то дал телефон занимавшегося тем делом опера - хотя и не должен был
так поступать... Вот чем, оказывается, объяснялась фраза "анонима" об
услуге, которую ему оказал Назаров... Но зачем Серегин начал какую-то
непонятную игру, плохо сочетавшуюся с его журналистской профессией? На этот
основной вопрос Аркадий Сергеевич так и не смог найти ответа...
Тридцатого мая Назаров решился на разговор - он уже измучил себя настолько,
что не мог больше ждать. Собственно говоря, майор не верил, что разговор с
Серегиным способен что-то исправить или изменить - Аркадий Сергеевич просто
хотел понять... Понять что-то очень важное, понять причину, из-за которой
пошла под откос его жизнь - а в том, что она пошла под откос, Назаров не
сомневался... "Контора" высчитает его, высчитает обязательно - это вопрос
времени. Значит, нужно хотя бы успеть понять...
Вечером 30 мая Аркадий Сергеевич подъехал к "Лениздату" - Серегин был еще
на работе, Назаров проверил это телефонным звонком... Около часа майор ждал
в своей "четверке", наконец знакомая фигура вышла из здания и направилась к
припаркованной рядом с машиной Назарова "Ниве". Аркадий Сергеевич глубоко
вздохнул и вышел из автомобиля:
- Андрей Викторович!.. Задержитесь на минуточку... У меня есть к вам
разговор.
Серегин удивленно обернулся:
- Вы меня?.. Кто вы?
- Майор Назаров, Аркадий Сергеевич... Если не ошибаюсь, вы мне звонили
как-то...
В черных глазах журналиста что-то промелькнуло, он напрягся - почти
незаметно, но Назаров это напряжение ощутил. Серегин, будто припоминая
что-то, потер лоб:
- Да, что-то такое... Кажется, года три назад... Взрыв на квартире
таможенника?.. А в чем, собственно говоря, дело?
Аркадий Сергеевич показал головой:
- Давайте отойдем к набережной... Я, кстати, имел в виду более поздний
звонок...
Журналист пожал плечами, однако подошел вместе с Назаровым к ограде
Фонтанки:
- Я не понимаю, о каком звонке идет речь...
- Бросьте вы,- сказал Назаров.- Все вы понимаете... Вы мне звонили с
предупреждением относительно партии водки из Швеции... А потом вы позвонили
Бурцеву-покойнику - указали на Плейшнера... Давайте не будем играть в
кошки-мышки... Я наш разговор записал, а идентифицировать голос оказалось
не очень сложно... У вас тембр характерный, да и выражения некоторые вы
повторять любите... А вычислил я вас, когда получил информацию, что вы
знакомы с некой Рахиль Даллет - вас видели вместе в Швеции...
- Ну и что? - дернул щекой журналист,- Что это доказывает? Я не очень
понимаю вас, майор... Чего вы хотите? Мне кажется...
- Не надо! - мотнул головой Назаров,- Не надо говорить, что я что-то
путаю... Я ничего не путаю... И я ничего не хочу доказать... Я хочу
понять...
- Что понять? - Серегин явно не собирался "колоться". Он уже пришел в себя
и, видимо, лихорадочно просчитывал варианты.
- Понять? - майор глубоко затянулся сигаретным дымом и посмотрел на
Фонтанку.- Мотивы ваших поступков, Андрей Викторович... Для вас, ведь,
наверное, не секрет, что из-за странной истории, которую вы заварили с этой
водкой, погибло много людей... И, я думаю, список не закончился. Вас не
мучает совесть?
Назаров говорил что-то не то, разговор пошел совеем не так, как бы ему
хотелось - майор не мог понять, что с ним творится, почему он говорит
фразы, позволительные лишь непрофессионалу...
- Совесть?! - вдруг взорвался остававшийся до этого внешне спокойным
Серегин - видимо, и у него нервы уже были на пределе.- Это вы мне о совести
говорите? Интересное кино получается... Да, я слышал кое-что о неких
разборках в порту из-за партии шведской водки... Так об этом уже многие
знают... Груз-то, если не ошибаюсь, был "левым", не так ли, Аркадий
Сергеевич? И вы об этом знали... Вы - представитель контрразведки, старший
офицер... И вы еще о совести говорите?!
Серегин возбужденно хлопнул себя по бедрам и зло усмехнулся:
- Нет, мне нравятся такие офицеры - горячее сердце, холодный ум и
очень-очень чистые руки... Такие, которые везде и всюду ноют, что власть в
стране захватила уголовная кодла, с которой ну просто невозможно бороться,
потому что законов не хватает, старые-то законы - несовершенны... А
бороться с мафией незаконными способами - это ни-ни, это же никак нельзя,
руки-то должны чистыми оставаться! Зато можно незаконными способами
поработать на свой карман - чего теряться, правда, раз вокруг одни только
жулики! Нормально! В какого бывшего чекиста не ткни, который после
увольнения бизнесом занялся - каждый скажет, что ушел, потому что работать
ему не давали, "жрали" без хрена, честного такого... Вот и пришлось ему,
горемыке, в коммерцию идти... И принципы не мешают быстро денег на "мере"
нашинковать, на хатку, на дачку... Как будто у кого-то иллюзии есть насчет
честного бизнеса в нашей стране! Совесть... Вам самому-то себя слушать не
противно, Аркадий Сергеевич?!
Журналист посмотрел Назарову в глаза, и майор не выдержал, сморгнул:
- Андрей Викторович, вы... Почему вы считаете, что имеете право судить,
распоряжаться судьбами?! Да что вы знаете...
Серегин быстро сунул в рот сигарету:
- Ах, я теперь уже и судьбами распоряжаюсь?! Нормально... Одни воры в порту
украли у других ворованное, у них грызня пошла, а я, стало быть, в ответе?
Потому что, якобы, кому-то звонил и кто-то меня с какой-то Рахиль видел? А
вам не кажется, что все, кто грязный кусок поделить не сумели - взрослые
люди, которые вполне могли самостоятельно делать выбор и принимать решения?
И они его сделали, свой выбор, не так ли? И вы выбор сделали, Аркадий
Сергеевич, как я понимаю!.. А теперь, когда жареным запахло - очень хочется
крайнего найти, того, кто во всем этом виноват?! Ну, и лучшая кандидатура
на роль крайнего - это, конечно, я! Это ведь я сводил вас с бывшими
фарцовщиками, а ныне бизнесменами, я учил вас, как напарить родное
государство, которое вы клялись защищать!
- Подождите,- тяжело дыша, сказал Назаров.- Я, кажется, понял... Вы
просчитали - не знаю каким способом, но просчитали - расклад, а дальше
начали скидывать информацию разным сторонам... Вам нужно было стравить
их... И вы своего добились...
- Думайте, что хотите,- с досадой, показывавшей, что Аркадий Сергеевич
попал в цель, ответил Серегин,- Бегите, информируйте своих отставных
друзей... Или - слейте все, что нарыли, их конкурентам, они, может быть,
отблагодарят посущественнее...
Майор дернулся, словно его наотмашь ударили по щеке:
- Вы!.. Да как вы...- Аркадий Сергеевич вдруг сник, ссутулился и сказал
глухо: - Я не собирался никого информировать о нашем разговоре, я хотел
понять сам... Но вы... Вы влезли в слишком опасную игру... Если вас сумел
вычислить я, значит, сумеют и другие... Зачем? Зачем вам все это
понадобилось?
Серегин в одну большую затяжку докурил свою сигарету и после короткой паузы
глухо сказал:
- Мне кажется, наш дальнейший разговор не имеет смысла... Я не понимаю вас
- мне, вообще, непонятно, о чем вы говорите... Вы не понимаете меня - и, я
думаю, никогда не поймете...
- Ошибаетесь,- покачал головой Назаров,- Мне кажется, я вас понял...
- Поздравляю! - сухо кивнул журналист.- Боюсь, что я вам ответить
пониманием не смогу... У вас все ко мне, майор? Тогда - желаю
здравствовать... И не надо больше ко мне подходить с душещипательными
разговорами... О своей душе каждый должен заботиться сам... Вот если вы
официально надумаете мне что-то предъявить, тогда - пожалуйста... В
официальном месте и продолжим... Извините, я спешу...
Серегин бросил окурок, затоптал его каблуком и, не попрощавшись, пошел к
своей "Ниве". Назаров долго смотрел ему вслед, и майору казалось, что даже
чуть сутуловатая спина журналиста выражала презрение.
Аркадий Сергеевич трясущейся рукой нашарил в кармане сигареты, закурил - в
этот момент его словно ударило что-то в сердце. Назаров охнул, закашлялся,
начал растирать пятерней левую половину груди... С майором никто и никогда
так не разговаривал... Серегин сказал ему все то, что Назаров не решался
сказать сам себе... А ведь убежать от самого себя еще никому не удавалось.
Известная истина - чтобы быть в ладу с собой, нужно просто не бояться
задавать себе честные вопросы и давать на них честные ответы... Только
делать это нужно постоянно, а не тогда, когда припрет... Потому что, когда
припрет, тогда честные ответы на честны? вопросы могут уже прозвучать
приговором - окончательным и не подлежащим обжалованию...
Назаров не заметил, как сигарета догорела до фильтра. Майор посмотрел на
свою "четверку" и отвернулся - он не хотел никуда ехать, да и спешить ему
было Уже некуда...
Аркадий Сергеевич медленно пошел по набережной Фонтанки по направлению к
Михайловскому замку... Редкие прохожие с удивлением оглядывались на него -
Назаров что-то негромко бормотал, будто пытался рассказать кому-то о
чем-то... А майор действительно рассказывал - он думал об отце и не
замечал, что беседует с ним вслух так же, как перед смертью разговаривала с
Сергеем Васильевичем его мать, Татьяна Александровна... Майору казалось,
что отец слушает его - но почему-то не хочет отвечать, словно сын не сказал
еще чего-то самого главного, самого важного...
У Михайловского замка в это время стояли четыре автомобиля - два японских
джипа, "мерседес" и "вольво". Там проходила мирная стрелка представителей
двух дружественных, в общем-то, бандитских группировок - обе они входили в
империю Антибиотика... Но, как это часто бывает, даже между дружественными
"коллективами" время от времени возникали мелкие конфликты, которые
решались, в зависимости от их значимости, на разных уровнях. В этот раз
"терка" была совсем пустяковой - два молодых пацана из-за бабы цапанулись
на дискотеке, даже постреляли маленько, хорошо, не попали ни в кого...
Возникшую "тему" съехались обсудить "звеньевые" - Женя Травкин, работавший
в свое время под Плейшнером, и Дима-Караул, начинавший когда-то с покойным
ныне Олегом Званцевым по кличке Белый Адвокат.
Женя и Дима знали друг друга давно, подвохов на стрелке не ждали, но на
всякий случай каждый приехал с охраной, как того требовал сложившийся
"этикет" - заодно пусть и молодые увидят, как серьезно старшие к любому,
даже самому мелкому, на первый взгляд, вопросу относятся... "Звеньевые"
мирно прогуливались от площадки перед замком до набережной, охрана
внимательно скучала - вечер был тихим и светлым... Быстро "растерев
непонятку", бандиты не торопились разъезжаться - белая ночь настроила Диму
на лирический лад, и он принялся рассказывать Жене, как сам не так давно
был молодым и глупым и как вписывался в разные "махаловки" из-за баб... В
этот момент по набережной навстречу "звеньевым", чуть покачиваясь, вышел
немолодой уже мужик в костюме и в галстуке - это был Назаров.
Аркадий Сергеевич, ушедший глубоко в себя, вдруг вздрогнул, услышав, как
один стриженный амбал, гогоча, рассказывал другому:
- Ну вот, я этому задроту очкастому бью в пузо, а он руками за ногу
схватился, я - дерг, а туфля у него осталась. Я - туда-сюда, а вокруг орут
уже, ментуру кличут, а этот пидор скорчился, в ботинок вцепился... Я ему по
еблищу пяткой - бумс, а он все равно рук не разжимает, свело, видать... Ну
я, бля, думаю - не бежать же босиком?!
Назарова заколотило - когда-то, много лет назад, его отец вот так же
вцепился в бандитский ботинок и умер, и никто ему на помощь не пришел...
Конечно, эти два стриженных амбала в то время еще пешком под стол ходили.
Конечно, это не они убили Сергея Васильевича... Но они, но такие, как
они... Аркадий Сергеевич хотел когда-то защищать людей своей страны в том
числе и от такой вот мрази, а вышло...
Вышло, что он, Назаров, сам в почти такую же мразь превратился... И очень
скоро его, как проворовавшегося прапорщика, попросят снять погоны и
положить на стол удостоверение.
Дима-Караул мазнул по странному мужику недовольным взглядом:
- Ну, че вылупился-то, папаша? Шарниры в прутиках заело? Вали отсюда, не на
выставке...
Назарову и раньше приходилось сталкиваться на улицах с "братками", но они
никогда не позволяли себе так разговаривать с майором - по глазам чуяли
серьезную "ксиву в пиджаке". А теперь, видимо, и взгляд у Аркадия
Сергеевича стал другим - ушло из него что-то... Наверное, навсегда...
Назаров снова почувствовал, как в груди сердце сильно ударилось обо что-то.
Майор медленно вздохнул, потом спокойным, будничным движением вынул из
наплечной кобуры табельный "Макаров", передернул затвор и выстрелил Диме в
лицо... Женя Травкин широко раскрыл глаза и, не успев даже испугаться,
сказал в крайнем изумлении:
- Ты че, пидорасина, ты ебу дался?! Да ты...
Второй выстрел отправил Женю догонять уже покинувшего этот странный мир
Диму. Надо сказать, что "экипажи прикрытия", не ожидавшие никакой стрельбы,
отреагировали, в общем, быстро - Женя еще дергался в агонии, а его бойцы
уже открыли огонь по майору из помповых ружей, на которые у всех, кстати,
имелись совершенно легальные разрешения... Секундой позже к пальбе
присоединилась и охрана Димы... Назаров больше не успел выстрелить ни разу
- его швырнуло на землю, он попытался встать и упал снова... На мгновение
майору почудилось, что он увидел отца - Сергей Васильевич молча смотрел на
сына, но не здоровался и не делал никаких попыток помочь Аркадию
подняться...
"Тот, кто сражается с чудовищами, должен помнить о том, чтобы не стать
монстром самому..."
Фридрих Ницше
Андрей Обнорский, известный читателям своей газеты под псевдонимом Серегин,
конечно, не мог предположить, чем закончится для майора Назарова их
странный разговор. У Серегина не было серьезных оснований доверять офицеру
ФСК - журналист считал, что раз Назаров его вычислил, то обязательно
передаст информацию кому-нибудь еще... Андрей, ругая себя последними
словами за то, что так подставился, рванул на своей "Ниве" к Центральному
переговорному пункту, который находился у самой арки Генерального штаба.
Обнорский очень торопился - он почти физически ощущал на затылке чужое
злобное дыхание... На переговорном пункте Серегин сделал два коротких
звонка - один международный и один местный. Сначала Андрей позвонил в
Стокгольм - ожидая, пока на другом конце провода снимут трубку, Обнорский
нервно оглядывал зал из кабинки, но ничего подозрительного не заметил...
Наконец, абонент в столице Швеции ответил. Андрей облегченно вздохнул и,
стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, сказал:
- Привет, это я... Как ты?.. Понятно... Слушай, У меня тут, похоже,
неприятности могут начаться... Да подожди, что ты сразу в панику-то...
Похоже, "просек" меня друг Олафсона... Ну как, как - умным он шибко
оказался... Нет, пока, кажется, все чисто... Да... Поэтому, я так думаю,
что до утра еще запас времени у меня есть... Да... В общем, я здесь
закругляюсь и постараюсь утром вылететь к тебе... Да... Если я не прилечу -
значит, что-то случилось... Тогда действуй, как договаривались... Все... Да
не психуй ты раньше времени... Да... Я тоже... Ну, пока...
Серегин повесил трубку и перешел в кабину для местных телефонных
переговоров. Обнорский с сомнением посмотрел на часы (стрелки приближались
уже к восьми), но все же начал набирать номер. Когда на другом конце
провода сняли трубку, Андрей обтер лоб и поздоровался:
- Физкульт-привет, рад, что застал тебя... Слушай, нам нужно срочно
встретиться и поговорить... Ах, вот даже как?.. Ну - так у дураков мысли
совпадают... Нет, до утра не терпит, нужно обязательно сегодня...
Намекнуть? Ты про нынешние разборки в порту, естественно, слышал кое-что?..
Да, да, ко всей этой компании... Ну вот, думаю, что смогу тебе кое-что
интересное рассказать... Да... Нет, прямо сейчас не могу, у меня встреча
через полчаса... Нет, короткая совсем... Давай в одиннадцать - в смысле, в
двадцать три ноль-ноль, на Сенной... Нет, именно там - так нужно, нам в
одно место зайти придется... Ну, где? Давай у магазина "Океан"... Лады...
Все - пока...
Обнорский вышел из кабины, огляделся и быстрыми шагами пересек зал.
Запрыгнув в свою припаркованную у самого входа в переговорный пункт "Ниву",
Андрей запустил мотор, быстро развернулся и на приличной скорости погнал к
финляндскому вокзалу. На площади Ленина Серегин остановил автомобиль, еще
раз проверился и побежал к телефону-автомату. На этот раз Обнорский набрал
совсем короткий номер - 02. Дождавшись ответа, Андрей сказал в трубку глухо:
- Примите информацию: сегодня ночью будут взорваны два коммерческих склада,
на которых находится украденный товар... Речь идет о контейнерах с водкой
"Абсолют", похищенных с территории Санкт-Петербургского морского порта
тридцатого апреля этого года. Диктую адреса складов и номера контейнеров...
Закончив монотонно диктовать, Серегин, не дожидаясь ответа, повесил трубку
и побежал к машине. Сев в свой "вездеход", Обнорский снова посмотрел на
часы - до назначенной встречи оставалось еще пятнадцать минут, стало быть,
он успевал... Андрей осмотрелся и, не обнаружив поблизости "гаишников",
вырулил, грубо нарушая правила, на Арсенальную набережную - Обнорский хотел
убедиться, что за ним нет хвоста.
Серегин ехал на площадь Калинина, где в здании бывшего кинотеатра "Гигант"
уже два года функционировало самое крупное в Питере игорное заведение -
казино "Конти".
Вообще, в Петербурге за последние год-полтора появилось с десяток мест, где
крутили рулетку, играли в покер и "блэк-джек" - американский аналог русской
игры в "очко". Так называемые "казино" появлялись, словно грибы после дождя
- как правило, это были достаточно сомнительные заведения с убогим
интерьером и подозрительными личностями в несвежих рубашках, изображавшими
из себя крупье. Но "Конти" отличалось от всех остальных респектабельностью,
чистотой и спокойной атмосферой - как-то так сразу получилось, что это
казино получило статус так называемой "нейтральной территории", где никогда
не устраивалось никаких разборок, где спокойно могли встречаться самые
разные люди - даже смертельно враждовавшие друг с другом... Такой
"нейтральный" островок устраивал всех: и бандитов, и бизнесменов, и
представителей городских властей - в конце концов, люди же должны где-то
общаться?.. В помещение казино категорически было запрещено входить с
оружием - всем, невзирая на уровень "крутизны"... Немаловажным
обстоятельством, способствовавшим росту популярности "Конти", стало также
то, что в заведении действовали три "кольца" охраны - "наружное", "входное"
и "внутреннее"... В последнее время Обнорский полюбил назначать некоторые
встречи именно в "Конти" - во-первых, там было безопасно, во-вторых, туда
"стеснялись" заходить представители правоохранительных органов, а
в-третьих, каждый контакт с нужным человеком легко объяснялся "случайной"
встречей за игорным столом, "случайно" завязавшимся разговором. Игроки,
ведь, инстинктивно чувствуют некую солидарность, пытаясь обыграть казино,
они начинают общаться, даже не спрашивая порой имен друг друга...
Тридцатого мая Обнорский должен был встретиться в "Конти" с одним давним
своим знакомым, выросшим за последние полгода до уровня бандитского
"бригадира". "Братва" знала этого парня как Славу-Солдата, а Андрей помнил
его еще студентом ЛИСИ - когда-то они часто встречались на соревнованиях по
дзюдо... Ну, а потом - жизнь у каждого сложилась по-разному... Слава был
странным бандитом - он много читал, ходил и в театры, и в музеи и, как
иногда казалось Серегину, жалел, что судьба занесла его в криминал...
Слава-Солдат, с которым Обнорский случайно встретился однажды в самом
начале 1993 года, оказывается, читал почти все материалы Серегина - и имел
к ним ряд интересных замечаний... Андрей консультировался с ним время от
времени, чтобы избежать в своих статьях некоторых досадных неточностей -
впрочем, журналист за годы своей работы уже убедился, что сколько бандитов
в городе, столько и мнений, и лишь очень немногие способны были видеть
картину в целом, понимать истинную направленность процессов, протекавших в
среде организованной преступности.
Понимал ли Слава, что для Андрея он фактически стал одним из источников
информации? Наверное, понимал... Но он испытывал острый голод по
нормальному человеческому общению - потому и шел, наверное, на эти
контакты, которые, наверняка, понравились бы далеко не всем из его
коллег... Для Обнорского же встречи со Славой были очень важны не только в
связи с непосредственно-журналистской практикой... В последние месяцы
Солдат рассказывал Андрею многое из того, что позволяло Серегину хоть
немного быть в курсе некоторых новостей, случавшихся в империи
"Антибиотика". Нет, конечно, Слава не был особо приближенной фигурой к
Виктору Палычу, "бригадир" сам знал далеко не все и, конечно, в разговорах
с Обнорским тщательно "фильтровал базар" - но Андрей впитывал любую
информацию, стыкуя позже фрагменты, полученные от разных источников... В
последнее время у Славы все чаще и чаще прорывалась тоска по нормальной
жизни, в которую он не видел возможности вернуться... На предыдущей встрече
Андрей осторожно намекнул "бригадиру", что если тот хочет - можно
попробовать устроить встречу с одним нормальным, честным и порядочных
ментом из РУОПа, за которого он, Обнорский, готов головой ручаться... В
конце концов, может, из этого разговора что-то и получилось бы? А нет - так
и "разошлись бы краями", посидев и поболтав ни о чем...
Солдат воспринял предложение спокойно, он, казалось, ждал чего-то
подобного, сказал, что подумает, насчет встречи - но "стукачом" не станет,
это точно.
В принципе, после неожиданного разговора с Назаровым, Обнорскому было,
конечно, уже не до неторопливых бесед со Славой - Андрей чувствовал, что у
него земля горит под ногами... Но на назначенную с утра встречу все же
поехал - по старому правилу, требовавшему максимум корректности и
пунктуальности в отношениях с источниками информации... Да и просто
по-человечески жалел Серегин Славку - абсолютно нормального в прошлом
парня, который бы еще лет семь назад долго смеялся, если кто-то напророчил
ему бандитскую карьеру...
Припарковав машину у казино, Обнорский быстрым шагом направился к
центральному входу - там он прошел через раму металлоискателя, и охрана,
убедившись в том, что посетитель не тащит с собой "ствол", пропустила его в
зал...
Солдата Андрей заметил сразу - Слава сидел на высоком табурете перед
"одноруким бандитом" и время от времени меланхолически дергал ручку
автомата, бросая в его ненасытное нутро жетончики. Однако подсаживаться
немедленно к своему знакомому Обнорский не стал - он прошел в Красный зал,
поглазел на игорные столы, отметил, что народу немного, и только тогда
вернулся к ряду автоматов. Заняв место рядом со Славой, Серегин, делая вид,
что внимательно рассматривает картинки, негромко спросил:
- Как оно? Как жизнь?
Солдат пожал плечами:
- Жизнь, она, как сабля - крива и остра, бля... В городе хрен поймешь, что
творится - пацаны звонили: только что, говорят, Женьку Травкина и
Димку-Караула завалили... Полная непонятка - вроде, какой-то малахольный их
уделал, и сам там остался... На киллера - не похож, он как камикадзе
действовал... Такие вот расклады.
Обнорский удивленно качнул головой:
- Травкин? Это который с Плейшнером был?
- Он самый...
- Дела... Ну, и что ты думаешь по этому поводу?
Слава с философским спокойствием повел бровями:
- Так, а что тут думать? Среди пацанов слух идет, что в порту какой-то
крутой груз пропал, на который, вроде, менты свои виды имели... Ну, и
понеслось - смотри, сначала Плейшнера убрали с пробега, теперь Женю... Я
его видел, кстати, три дня назад, он какой-то мутный был, весь на нервах...
- Понятно,- сказал Серегин и глянул на часы.- Славка, ты извини, у меня
сегодня напряги большие со временем... Как насчет нашего разговора - не
надумал?
Солдат кивнул:
- Пожил я с этими мыслями... Нет, Андрюха, не буду я с твоим ментом
встречаться... Ты - это одно дело, тебе я верю... А мент - он мент и есть,
не верю я им... Он, может, сам и нормальный мужик - да начальник у него
присученным окажется... На хер мне такое счастье? Сдадут за "бабки" нашим
же - и привет, поехали в Африку...
- Как знаешь,- развел руками Обнорский.- Только с "братвой"-то тебе тоже,
как я понимаю, нерадостно... Чужой ты им.
Солдат грустно усмехнулся:
- Я теперь всем чужой... Но у меня, по крайней мере, есть свое дело, есть
какой-никакой статуе... Поздно менять что-то, паровоз ушел... Да и привык я
к своей жизни... "Бабки", опять же... К ним быстро привыкаешь...
Андрей кивнул:
- Ну что же - вольному воля... Ты человек взрослый и в ваших раскладах
всяко больше меня понимаешь... Слава, я хотел предупредить тебя - мне
кажется, в городе скоро совсем большой шухер может начаться... Так что ты -
будь поосторожнее... Я... Мне уехать надо - не знаю еще, насколько... Как
объявлюсь снова в Питере, позвоню...
Слава скосил на Обнорского насмешливые глаза:
- Ладно, будем бандитствовать вдумчиво и деликатно... Кстати, я тебя тоже
предупредить хотел.
- О чем? - удивленно спросил Андрей, уже слезший со своего табурета. Солдат
отвернулся к автомату:
- Пацаны базарили - люди Черепа сильно ищут одну деваху...
Милку-Медалистку... Чего-то она им сильно понадобилась...
Обнорский вздрогнул, но тут же дернул плечом:
- Так, а я-то тут при чем? Ищут - пусть ищут. Флаг - в руки, барабан - на
шею...
Слава, не оборачиваясь, ответил:
- Я с этой Милкой "зависал" пару разочков - сладкая соска... Да, так вот -
как-то раз иду это я по "Астории", думаю себе, как обычно, о живописи.
Смотрю: знакомые все лица, журналист и проститутка, сидят себе за столиком
и жу-жу-жу, жу-жу-жу... Короче, имеют увлеченный разговор... Ну, вот я и
подумал...
Серегин закашлялся:
- Мало ли, с кем я случайно за столиком сидел? Я иногда симпатичную бабу
вижу - сам не свой становлюсь, не могу удержаться от грязных приставаний...
Да, ну и городишко у нас - как на хуторе, ей-богу... Никакого тебе
уединения... Слава, а ты... Ты кому-нибудь говорил, что видел нас вместе?
Солдат улыбнулся:
- Да я про это только сейчас и вспомнил. И снова забыл. Жалко будет соску,
если она в какой-то блудень вошла. Череп - мужчина серьезный...
Обнорский задумчиво кивнул:
- Да уж, слыхал... Страшилки-то про него всякие рассказывают... А ты сам-то
его видел хоть раз?
- На фиг, на фиг,- Слава даже перекрестился на всякий случай.- Я уж
как-нибудь... Таких друзей - за хуй да в музей, как говорится... Его вообще
мало кто видел, а кто видел - тот не болтает... Я только однажды с пацанами
его пообщался - конкретные, скажу тебе, ребятишки, совсем пробитые...
- Ну ладно, Слава, бывай... Удачи тебе.
- И тебя туда же...
Обнорский сделал еще один "кружок почета" по казино, внимательно осмотрел
ноги у всех официанток (девушки в заведении носили короткие юбки, и, надо
признать, им было, что показывать) и направился к выходу.
Уже сидя в машине, Андрей снова взглянул на часы и подумал, что перед
встречей на Сенной он вполне успевает еще заскочить домой - нужно было уже
начинать укладывать вещи перед отлетом в Стокгольм. А кроме того, Обнорский
очень хотел есть - у него так сложился этот день, что в последний раз еда
попала в организм еще утром...
Если бы Серегин был не так вымотан, он, наверное, повнимательнее
прислушался бы к внутреннему голосу, говорившему об опасности все громче -
по мере его приближения к дому... Если бы Андрей поехал на Сенную сразу...
Но Обнорский очень хотел есть, а ощущение тревоги объяснял нервным и
неожиданным разговором с Назаровым...
Серегин ехал к себе домой, смотрел воспаленными глазами на бегущую под
колеса дорогу и "собирал мысли в кучу". Он предполагал, конечно, что
однажды может возникнуть необходимость срочного исчезновения из Петербурга
- у Андрея была "постоянная виза" в Швецию и билет на рейс авиакомпании
"САС" до Стокгольма - при наличии мест он мог улететь в любой день, оформив
все прямо в аэропорту, а места на скандинавские рейсы, как правило, всегда
были... Но неожиданная ситуация, она и есть - неожиданная, как к ней ни
готовишься - все равно, она застанет немножко врасплох. И, как всегда,
всплывает множество совершенно неотложных дел. Андрей гнал машину и пытался
сосредоточиться.
"Значит, Милу все-таки ищут... Ничего не скажешь, умеет этот Череп головой
работать... Черепом точнее... Веселенькие каламбурчики... Но почему же
Милка не звонит? Мы же с ней договаривались... Случилось что-нибудь?.. А
что могло случиться? Самое страшное - это если бы ее нашли здесь... А ее
здесь ищут - значит не нашли... Блин, договаривались же - как устроится -
сразу звонит... Может, устроиться никак не может? Это за целый месяц-то? А
если в дороге что приключилось? Все-таки - совсем еще девчонка, с такой
суммой денег... Но не дура же она, в конце-то концов, не стала же пачками
"светить"? Дура не дура, а с бабами - никогда наперед не угадаешь, что им в
голову взбредет... Вроде, все разжуешь досконально, в рот положишь, только
сглотни - нет, обязательно что-нибудь выдумают, чтобы "как лучше было"! А
начинаешь объяснять, что, мол, не надо "как лучше", надо "как положено" -
тут же на тебя же и обижаются..."
Остановившись на перекрестке, Обнорский заставил себя переключиться с
мыслей о Людмиле на другие проблемы - их хватало, а Мила - тут, как
говорится, гадай не гадай... Родителей Андрей попросил еще неделю назад
уехать в глухую деревню в Вологодской области, где они еще в горбачевское
время купили дом-развалюху - отец все понял правильно, сумел как-то
спокойно убедить в необходимости отъезда и мать... Младший брат Обнорского
был курсантом военного училища и сидел на "казарме" - туда тоже добраться
будет нелегко, все-таки военная система... К братишке, правда, Андрей на
всякий случай специально заезжал - проинструктировал, чтобы сидел и не
высовывался, и ни к каким незнакомым посетителям не выходил, что бы они там
ни говорили, какие "экстренные" известия не хотели сообщить...
Обнорский надеялся, что "напряжение" продержится еще месяц-два, а потом
наступит развязка... Должна, по крайней мере, наступить... Хотя -
планируешь одно, а получается - совсем другое... В этой чертовой истории с
"Абсолютом" все почему-то шло вроде бы и в предугаданном направлении, но,
вместе с тем, как-то не так, потому что каждый норовил сымпровизировать, и
все - абсолютно все - постоянно ошибались, иллюстрируя поговорку насчет
гладкости бумаги и коварности реальных жизненных оврагов... Андрей
чувствовал, что он и сам наделал немало ошибок. Одна из них, конечно, это
его звонок Назарову... Зачем он тогда все же позвонил? Ведь вполне можно
было обойтись и без этого... Хотел подвигнуть майора на непонятно какие
действия, чтобы еще больше "замутить бодягу"? Или... Или он все-таки
пытался подбросить Назарову шанс? Вот и подбросил...
Андрей резко затормозил у крыльца своего дома, выскочил из машины,
огляделся... Вокруг все было спокойно, прохожих не наблюдалось вообще,
только у самого крыльца суетилась с большой детской коляской (в таких
близняшек обычно укладывают) какая-то молоденькая совсем мамаша - смешная
такая, в мини-юбке, на каблуках, с двумя косичками, задорно торчавшими в
разные стороны.
"Это откуда же в нашем тупичке чудо такое появилось?" - подумал Обнорский,
невольно улыбаясь. Впрочем, удивляться было нечему - Андрей хоть и жил в
своем доме уже давным-давно, но соседей знал плохо. Раньше, когда он еще
был военным переводчиком, Обнорский появлялся дома только в отпуска, потом
- тоже известная история, работа в газете отнимала все время, Серегин в
своей квартире только ночевал... Нет, кое-какие лица в доме, конечно,
примелькались, и Андрей со всеми вежливо здоровался, но не знал толком - ни
как кого зовут, ни кто чем занимается... Исключение составляли жильцы
пяти-шести квартир, не более.
Молодая мамаша, казалось, очень обрадовалась, Обнорскому, она тряхнула
косичками и смущенно улыбнулась:
- Ой, вы не поможете мне коляску наверх занести? А то мне одной как-то...
- О чем речь, барышня,- тут же откликнулся Обнорский, всегда готовый помочь
женщине, тем более, молодой, симпатичной, длинноногой.- Мы, стало быть,
соседи? А я вас раньше почему-то не замечал.
- Я в гости приехала из Новосибирска,- затараторила молодая женщина.- А
тетя Лена уговаривает остаться... Мне у вас тут в Питере нравится -
красиво, и люди отзывчивые... Только вот гулять с моими мальчишками не
очень удобно - все время просить кого-нибудь приходится коляску вниз
спустить, а потом наверх поднять... А сегодня мы что-то загулялись -
жду-жду, никто в дом не идет. Я уж хотела за тетей Леной бежать...
Она трещала без умолку, помахивая ладошкой. Андрей, хмыкнув, забросил
ремень своей сумки за голову и взял коляску обеими руками. Подняться нужно
было всего на восемь ступенек - мамаша с косичками суетилась рядом,
придерживала коляску, заглядывала Обнорскому в глаза... Когда осталась
всего одна ступенька, входная дверь в парадную слегка заскрипела, и женщина
вдруг замолчала... Андрей увидел, как в ее глазах мелькнул какой-то огонек,
и все понял... Однако среагировать нормально он уже не успел - ему надо
было швырнуть коляску в мамашу и прыгать вниз, но Обнорский еще продолжал
инстинктивно верить в то, что в коляске действительно дети...
Сильный удар по затылку сбил Андрея с ног - в глазах начался фейерверк,
Обнорский дернулся было в сторону, но еще один удар почти "выключил" его. А
потом нос и рот закрыла какая-то пахнущая лекарствами тряпка, и "салют" в
глазах погас...
"Кретин,- успел подумать о себе Андрей,- Придурок... Опоздал..."
Выскочившие из парадной два высоких крепких парня быстро закинули
бесчувственного Серегина в коляску - для этого им пришлось сложить
журналиста "гармошкой", уложив его набок. Потом один аккуратно поправил
одеяло, и парочка бережно спустила коляску с крыльца. "Мамаша" с косичками
сбежала следом.
- Молодец, Жужа! - хрипло сказал один из "папаш".- Все, как по нотам
разыграла...
- Сплюнь! - угрюмо посоветовала Жужа.- Не говори "гоп", не получишь в
лоб... Надо еще из города выехать.
Обнорский очнулся в полной темноте. Он лежал лицом вниз на плотно
утрамбованном земляном полу - холодном, но сухом. Андрей пошевелился, и
сразу же в затылке полыхнула боль, заставившая моментально вспомнить все,
что произошло на крыльце его дома... Серегин осторожно перевернулся на
спину, а потом медленно сел и начал себя ощупывать - руки у него были
свободны, ноги тоже. Похоже, похитители не видели нужды связывать
журналиста или надевать на него наручники - куда, мол, денется, с
подводной-то лодки...
Обнорский закусил губу и чуть было не застонал в голос от досады:
"Кретин... Ну, ты и кретин, Андрюша... Надо же было так глупо купиться - на
смазливую мордочку, длинные ноги и детскую коляску... Говорили тебе - не
пялься слишком сильно на баб, добром это не кончается... М-да...
Веселенькое, прямо скажем, местечко... Но как они успели так быстро?
Назаров, сволочь, сдал... А говорил, что никого информировать не
собирается... Тварь... Надо было мне, мудаку, сразу на Сенную ехать... Да
что уж теперь... Как говорил товарищ генерал Сорокин в Южном Йемене - что
выросло, то выросло... Спокойно, спокойно... Попали мы с тобой, Андрей
Викторович, конечно, круто, но паниковать не надо... Паниковать не надо
никогда, паника - штука неконструктивная".
Андрей тихонько массировал левой рукой затылок, пытаясь унять боль, и
одновременно разговаривал с самим собой, стараясь успокоиться. И то, и
другое получалось плохо - затылок болел так, что шея с трудом -
поворачивалась, а что касается морального состояния - то оно, пожалуй, было
даже хуже физического: страх сбивал сердце с ритма, учащал дыхание и
покрывал ладони рук липкой испариной...
"Спокойно, спокойно... Бояться не надо, страх - это именно то, чего сейчас
они от тебя, Андрюша, ждут... Они... Хотелось бы знать - кто "они"?
Варианта - два, и оба они, надо признать, совсем говенные... Ладно, это мы
еще обмозговать успеем... Интересно, где это я? И сколько прошло времени
после того, как я помог "мамаше" колясочку поднести? Когда я подъехал к
дому, было около половины десятого..."
Обнорский машинально попытался взглянуть на свои часы (у них циферблат
светился в темноте), но часов на руке не было, видимо, те, кто привез его
"в гости", посчитали, что время журналисту знать необязательно... А может,
просто сами часы им приглянулись... Часы у Серегина и впрямь были отличные
- швейцарские, марки "Лонжин", модель "Пятизвездный адмирал", и стоил этот
аппарат около тысячи долларов... Сам бы Обнорский, наверное, никогда и не
купил себе такую дорогую вещь - ему бы это просто не пришло в голову -
"Лонжин" подарила Андрею на Новый Год Катя...
Серегин вдруг вспомнил, как она протянула ему зеленую сафьяновую коробочку,
как он долго крутил часы в руках, напоминая, наверное, ребенка,
дорвавшегося до классной игрушки, и как, уяснив примерную стоимость
подарка, он вдруг заявил, что не может его принять... Катерина тогда жутко
разозлилась и ядовито поинтересовалась - не совесть ли журналистская мешает
надеть на руку часы, купленные на "бандитские деньги"? Так пусть это
Обнорского не тревожит - ее, Катерины, деньги, не только "бандитские", но и
честным бизнесом заработанные - стало быть он, высокопорядочный журналист
Серегин, обличитель общественных язв, бичеватель и срыватель масок, может
успокоить себя тем, что "Лонжин" куплен как раз из "честной" части
капитала... Обнорский смутился, забормотал что-то невнятное насчет того,
что женщина-де, не может делать мужчине более дорогие подарки, чем мужчина
- женщине, потому что это будет уже отдавать неким "альфонсизмом"... Сам-то
Серегин, прилетев 31 декабря 1993 года в Стокгольм к Кате, не озаботился
заранее выбором новогоднего подарка для нее - вспомнил об этом только в
аэропорту Пулково и купил там теплый павловопосадский платок - чтобы он,
так сказать, Россию вынужденной эмигрантке напоминал... А Катя, судя по
всему, искала ему подарок долго и нашла именно такие часы, которые сразу
понравились Андрею - простые, безо всяких лишних наворотов, строгие и
удобные... Да, Катя тогда здорово разобиделась на Обнорского и сказала, что
если подарок от сердца - отказываться от него просто грех, а еще у нее
задрожали губы и в глазах появились слезы... Хорошо, что Серегину хватило
мозгов понять, какую глупость он сморозил, отказываясь от "Лонжина" -
Андрей быстро надел часы на запястье, обнял начавшую тут же зло вырываться
из его рук Катерину и зашептал ей в ухо, что он - придурок, что на него,
бывает, "находит", что обращать на это внимание не стоит, потому что он,
Обнорский, неоднократно был ранен в голову, которая с тех пор и стала его
самым больным местом...
Увлекшись приятными воспоминаниями, Серегин вдруг понял, что улыбается -
несмотря на боль в затылке и отсутствие часов на руке.
Андрей встал и попытался произвести "разведку местности" - шагнув, он
уперся в стену, сложенную из не очень толстых, плотно подогнанных друг к
другу бревен... Медленно ощупывая стену руками, Обнорский двинулся по
часовой стрелке.
Осмотр "вручную" занял у Серегина не очень много времени (сколько точно -
Андрей, естественно, определить не мог), и результаты "исследований" были
не очень утешительными - Обнорский находился в глухом, без окон и дверей,
бревенчатом коробе (примерно три на два с половиной метра) с земляным
полом. Ни какой-либо мебели, ни иного-прочего "барахла" в странном
помещении не было. Высоту своей тюрьмы (а точнее, глубину, потому что
Серегину казалось, что бревенчатый короб неизвестные строители сложили под
землей), Андрей не выяснил - поднятые вверх руки потолка не доставали,
подпрыгнув, Обнорский добился лишь вспышки боли в затылке... Охнув, Серегин
снова сел на пол и продолжил "лечебный массаж".
"Блин, больно-то как... Чем это они меня, интересно, приголубили - не
иначе, кастетом... Хотя нет - насчет кастета вы, положим, загнули, Андрей
Викторович... Если бы эти умельцы вас кастетом с такой пролетарской
беспощадностью хряпнули - мы бы тут с вами уже не разговаривали, мы бы уже
с ангелами отношения выяснили или, скорее, с чертями... А может, я умер и
действительно в каком-нибудь чистилище нахожусь? Или - это у меня бред
такой?.. Нет, на чистилище это все не похоже, интерьерчик, прямо скажем, не
тот... И затылок болит, и мыслю я пока еще достаточно логично... Правда, не
видать ни хрена... Что они тут, на электричестве экономят, что ли?
Крохоборы... Могли бы и лампочку какую-нибудь включить, не обеднели бы..."
Андрей где-то читал, что однажды с людьми проводили такие опыты - сажали их
в абсолютно изолированное темное помещение, где утрачивалось ощущение
времени. Часть подопытных повредилась рассудком достаточно быстро... Но не
хотят же похитители, чтобы он, Обнорский, сошел с ума от страха перед
темнотой и собственным будущим - тоже, судя по всему, не самым светлым...
Если его выкрали, а не грохнули прямо на месте - значит он, Обнорский, для
чего-то еще нужен, значит с ним еще будут разговаривать... А сейчас его
просто готовят к этому разговору, подавляют морально, хотят, чтобы он
попрел немного, промариновался в соусе из ужаса и безнадежности... А когда
человек морально разлагается с наибольшей быстротой? Правильно, когда он
ничего не делает, когда сидит и жалеет себя...
Андрей скрипнул зубами и начал производить ревизию собственного имущества -
опять же, на ощупь.
"Так... Сумку у меня забрали, куртку - тоже, ремень из джинсов вытащили,
шнурки из кроссовок - удалили... Сигареты с зажигалкой - видимо, остались в
куртке... М-да... Богато живем, Андрей Викторович... Футболка, джинсы,
кроссовки, носки и трусы. И все... Прямо скажем, бывали времена и
получше... А с такой экипировкой только на бандитские танцы ходить - не
страшно, если ограбят..."
Машинально Обнорский обшарил все карманы джинсов - они были пусты... Хотя
нет, что это, в левом переднем, комочек какой-то? Оживившись, Андрей
вытащил из штанов две таблетки в бумажной упаковке - после веселых
приключений в Йемене, когда его сначала зацепило по голове осколком, а
потом почти то же самое место погладил пулей из своего "Макарова" капитан
Кукаринцев, убитый позже в другой арабской стране [Об этих событиях
биографии Обнорского рассказывается в романе "Журналист"] - Обнорского
часто мучили приступы головной боли, и он привык таскать с собой постоянно
обезболивающие таблетки...
"Так... что это у нас? Кажется, анальгин... Это хорошо, это очень кстати...
Сейчас мы таблеточку зажуем, голову подлечим... Плохо вы, ребята, шмонать
умеете... В приличном бы заведении вас за такой обыск на ноль умножили... А
если бы это у меня не анальгин был, а скажем, смертельно ядовитый экстракт
кураре, а? Пришли бы вы, милые, за мной, с вопросами своими насущными - а я
уже того, с небес вам ручкой помахиваю... Ох, и вставило бы вам ваше
начальство, вот тут бы вы и попрыгали... Самих бы, небось, в эту яму
деревянную запихнули - чтобы в следующий раз относились к своим
обязанностям тщательнее..."
Андрей медленно разорвал бумажку, положил одну таблетку в рот и начал
жевать ее, а вторую оставил про запас - должно же и у него, как у любого
другого приличного человека, что-то быть на "черный день"? Пусть хоть и
одна таблетка-мелочь, а все равно, приятно... От горечи во рту Серегина
замутило. Впрочем, легкая тошнота могла быть вызвана и ударами - как
минимум, легкое-то сотрясение мозга он, Обнорский, заработал, это точно...
Дожевав таблетку до конца, Серегин вздохнул и подумал, что шутить с самим
собой - это, конечно, идея неплохая, но, все же, он так долго не
продержится, надо действительно занять себя чем-то, чтобы прогнать
обезволивающий страх... В какой-то книге кто-то написал, что, мол, нет
такой тюрьмы, откуда нельзя было бы сбежать... Эх, сюда бы того автора...
Хотя - по сути-то он прав... Выход есть всегда, просто человек не всегда
его замечает. А еще человек далеко не полностью использует в повседневной
жизни заложенные в него способности - не случайно же говорят, что
возможности человеческого организма безграничны... Просто за рамки нормы
эти возможности выходят лишь в самой стрессовой ситуации, да и то - не у
всех.
Андрей хмыкнул и начал делать вращательные движения головой - боль в шее и
затылке полностью не улеглась, но стала не такой острой, что радовало...
"Ну-ка, организм, прояви свои скрытые доселе возможности, выдай-ка
что-нибудь этакое... Не хочешь? Сволочь ты после этого, а не организм... Я
о тебе забочусь, предпоследнюю таблетку в тебя засовываю, от души отрываю -
а ты... Или, может, для тебя ситуация недостаточно стрессовая? Ну, друг,
тогда я уж и не знаю, чего тебе еще надо..."
Обнорский встал на колени и начал прощупывать стены буквально по сантиметру
- он оглаживал каждое бревнышко, идя по одному слева направо, а по
следующему - справа налево. Андрей искал гвоздь или какой-нибудь
металлический штырь - если вытащить, то в руках появляется какое-никакое, а
оружие. Правда, как вытащить из бревна забитый в него гвоздь, Обнорский не
знал, но над этим вопросом он и не думал - задачи надо решать
последовательно, сначала надо гвоздь найти.
Он обшарил весь короб по бревнышку, но никаких гвоздей или штырей не
обнаружил...
Пользуясь тем, что его никто не видит и поэтому смеяться не будет, Андрей
попытался было в прямом смысле полезть на стенку - вернее, на две сразу: он
встал в угол и попробовал вскарабкаться наверх, как паук, упираясь руками и
ногами в разные стенки... К сожалению, очень быстро выяснилось, что в отряд
ниндзя Обнорского бы не взяли - его личным рекордом стали три преодоленные
венца сруба.
Андрей снова сел на пол, положил руки на колени, а на руки - голову.
"Что там у нас еще из мировой практики побегов? Ах да, подкоп, конечно...
Граф Монте-Кристо, вон, Целую скалу продолбил... Его, правда, временем
никто не ограничивал - копай себе на здоровье..."
Обнорский с сомнением ковырнул плотно утоптанный пол носком кроссовки.
Земля, это, конечно, не скала, но... Копать-то все равно нечем... Руками
рыть? Так только пальцы до крови сточишь, и все... Была бы саперная
лопатка... Или хотя бы совочек детский - металлический, раньше такие
продавали... Но тут - ни совочка, ни лопатки... Ни в куличики тебе
поиграть, ни окопчик отрыть. Ну, и какое же принять решение? Просто сидеть
и ждать, пока придут те, кто его похитил, или те, для кого его похитили?
Хоть бы знать точно, кто они, тогда можно было как-то приготовиться,
разработать линию поведения... Хотя (если это, конечно, не инопланетяне
побаловались) вариантов всего два: его взяли либо люди Палыча, либо ребята
из "ТКК" или из их "крыши"... Скорее всего, кстати, похищение - дело рук
"тэкакашников" - ну, раз Назаров его расколол... И что же делать? Надо
подготовиться к предстоящему допросу, надо прикинуть варианты...
Серегин вспомнил, как не так давно объяснял Катерине в Стокгольме:
"Запомни, Катя, принимать поспешные решения - это все равно, что в
гусарскую рулетку играть, особенно в таком случае, как наш... Знаешь, как
Боевой устав советских офицеров учил? Перед тем, как принять решение, нужно
сначала грамотно изучить обстановку, а потом грамотно ее оценить...
Понимаешь? То есть - сначала собрать максимум информации, потом эту
информацию спокойно и тщательно проанализировать и лишь после этого
принимать решение на какие-либо активные действия... И уж если начинаешь
действовать - то действовать нужно стремительно, последовательно и
слаженно, то есть не шарахаться из стороны в сторону, не сомневаться в
правильности принятого решения... Сомневаться можно раньше, в процессе
выработки решения. А потом - потом нельзя, иначе погубишь и себя и людей...
Ты можешь, конечно, сколько угодно улыбаться и подкалывать меня насчет
"солдафонства" и всего такого прочего... Только учти - Боевой устав, он
кровью писался, а потому содержит очень мудрые положения... Нужно только
постараться экстраполировать их из сферы военной в нашу более-менее
гражданскую жизнь... Хотя - какая она гражданская? У нас тут самые
настоящие боевые действия идут - со стрельбой, с убитыми, и со всеми
другими прелестями..."
Лицо Катерины вдруг так явственно встало перед глазами Обнорского в темноте
бревенчатого короба, что Андрей вместо того, чтобы "прикидывать варианты" и
готовиться к допросу, окунулся в воспоминания...
Обнорский вспоминал, как в ноябре прошлого года случайно "высчитал", что
появившаяся в "Гранд-отеле Европа" зеленоглазая израильтянка Рахиль Даллет
- на самом деле Екатерина Званцева, сумевшая убежать от людей Антибиотика,
прикончивших в июне на хуторке под Лугой двух Адвокатов - Сергея Челищева и
Олега Званцева... Катя появилась в Питере, чтобы расплатиться с Виктором
Палычем, и наняла для этого Василия Михайловича Кораблева - бывшего
телохранителя ее первого мужа, Вадима Петровича Гончарова. Кораблеву почти
удалось осуществить ликвидацию Антибиотика, но в последний момент Василия
Михайловича задержали сотрудники пятнадцатого отдела РУОПа под руководством
майора Кудасова - друга Серегина... Катерина ничего о задержании Кораблева
не знала, но Обнорский ее предупредил...
Званцева поверила Андрею не до конца и решила проверить информацию,
отправившись на Сенную площадь - там, в доме номер 2 по Московскому
проспекту у нее была снята "конспиративная квартира", окна которой выходили
на площадь и из которых хорошо просматривался пятачок перед магазином
"Океан", где и должна была состояться контрольная встреча Кати с
Кораблевым... Василий Михайлович в условное время в условленном месте
появился, но подал сигнал тревоги, что убедило Катерину в правдивости слов
Обнорского... К сожалению, подача тревожного "маяка" стоила Кораблеву жизни
- его застрелил снайпер прямо на глазах Серегина и Званцевой... А потом
сотрудники РУОПа начали прочесывать площадь и отрабатывать жилмассивы -
видимо, кто-то заметил Катерину и Андрея в окне.
Катя тогда чуть было не наделала глупостей, даже вытащила "ствол" из
тайника, но Обнорский взял инициативу в свои руки и сумел переломить
ситуацию, разыграв перед сотрудниками милиции (по счастью, руководил
группой, отрабатывавшей дом номер 2 по Московскому Виктор Савельев, который
Серегина знал) постельную сцену. А потом, когда все кончилось, постельная
сцена состоялась на самом деле... Андреи и Катерина знали друг друга к тому
времени лично всего несколько часов, но они были такими насыщенными, такими
напряженными и нервными, что их буквально швырнуло друг к другу... И потом
- у них обоих была одна и та же цель: и Обнорский, и Званцева хотели
отомстить за близких им людей, уничтоженных Антибиотиком или его
подручными... Достичь этой цели поодиночке Андрей и Катя не смогли - стало
быть, логика подсказывала попробовать сделать это вместе... И уже тогда, 13
ноября, Обнорский начал объяснять Катерине, что попытки прямого физического
устранения Виктора Палыча почти стопроцентно обречены на провал - слишком
уж хорошей охраной обладал Антибиотик...
Уже тогда в голове Серегина забрезжили первые смутные идеи (точнее, это
были даже не идеи, а какие-то неясные образы, трудноуловимые ассоциативные
всплески) - как можно попробовать перехитрить Виктора Палыча, обыграть его,
"развести".
Но Андрей и Катя были настолько опустошены и измучены, что, конечно, они не
могли сразу даже приступить к серьезному разговору - Званцева и Обнорский
заснули, тесно прижавшись друг к другу на старенькой тахте, и проспали
почти сутки...
А на следующий день Андрей столкнулся с новой проблемой - с Катериной
творилось что-то очень странное: она словно была не в себе - вяло
реагировала на вопросы, молча плакала, не хотела вставать и все время
норовила свернуться калачиком на тахте. Казалось, будто она выплеснула из
себя всю свою жизненную энергию и медленно угасала - Катя не хотела есть,
не хотела пить, она не хотела ничего.
С большим трудом Серегин уговорил ее встать, одеться и уйти из квартиры на
Московском проспекте. Но как только Андрей привел Званцеву в снимаемый ею
номер "Гранд-отеля" - молодая женщина снова легла на кровать, глядя в стену
неподвижным, пугающим Серегина взглядом... Обнорский проклял все на свете
и, боясь оставить Катерину одну хотя бы на минуту, начал дозваниваться
своему другу - замечательному врачу и просто хорошему человеку Борьке
Алехину, с которым когда-то учился в одном классе. Боря был настоящим
фанатиком своей профессии - она давалась ему нелегко, в Военно-медицинскую
академию он сумел поступить лишь со второй попытки, но - именно такие люди,
как Алехин, по убеждению Обнорского, и должны были получать медицинские
дипломы. У Борьки не было блата, поэтому после окончания Академии его
законопатили на Дальний Восток обычным полковым врачом, но Алехин не сложил
руки, не спился, он сумел стать сначала хирургом в окружном госпитале, а
потом вернулся в Питер учиться уже в адъюнктуре, поменяв специализацию -
как ни странно, Борька всегда хотел стать гинекологом...
Обнорский, в принципе, боялся врачей, но Борьке он бы со спокойной душой
доверил любую свою болячку - для Андрея Алехин был непререкаемым
авторитетом в любой области, касавшейся медицины... А самое главное,
Серегин знал, что Борька - настоящий друг, который сразу придет на помощь,
бросив все свои дела.
Алехин приехал через час после того, как Андрей ему дозвонился. Обнорский
встретил Борьку у входа в гостиницу и сразу потащил его в номер к Кате.
Боря никогда раньше не бывал в пятизвездочных отелях, поэтому сначала
чувствовал себя довольно скованно и неуютно - косился на охрану и дорогие
интерьеры, разговаривал шепотом и даже шел чуть ли не на цыпочках. Серегин
коротко, не вдаваясь в детали, изложил Алехину суть проблемы - Боря
внимательно выслушал, а когда подошел к постели Катерины и взял ее за
вялую, почти безжизненную руку - Андрей даже поразился мгновенной перемене,
происшедшей с врачом: у кровати стоял спокойный, уверенный в себе
профессионал, излучавший просто какой-то поток доброй целительной энергии
на женщину.
- Ну, здравствуйте. Катя, меня зовут Борисом Алексеевичем, я врач и друг
Андрея. Давайте-ка мы с вами немного побеседуем, ладно? Андрей мне что-то
там наговорил, но я-то думаю, что мы с вами вдвоем разберемся лучше, правда?
Самым удивительным было то, что Катя, от которой за последние полтора часа
Обнорский не смог добиться ни слова, начала отвечать что-то Боре еле
слышным шепотом... Алехин наклонился к ней, пошептался, погладил по
волосам, а потом попросил Обнорского:
- Старик, ты выйди, походи где-нибудь часок - в баре посиди, что ли... Нам
тут с Катенькой надо поговорить и поделать кое-что, ты нам мешаешь...
Серегин молча вышел и направился в бар - в тот самый, в котором он сидел
всего сутки с небольшим назад, еще не будучи полностью уверенным в том, что
Рахиль Даллет - это Екатерина Званцева... Как странно спрессовывается порой
время - за один день может случиться порой столько событий, сколько хватило
бы и на месяц...
Андрей выждал на всякий случай не час, а полтора, выкурив за это время
шесть сигарет, а потом поднялся на третий этаж и осторожно постучал в
триста двадцать пятый номер.
Открывший ему дверь Борька выглядел достаточно озабоченным - на
вопросительный взгляд Обнорского врач сразу приложил указательный палец к
губам и сказал шепотом:
- Тише... Она спит...
Андрей нетерпеливо кивнул и таким же шепотом спросил:
- Ну, что с ней? Ну, не тяни!
Алехин надел свой плащ, подхватил портфель и пальцем показал на дверь:
- Проводи меня, пожалуйста.
Когда они вышли в коридор, Серегин не выдержал - схватил Борьку за рукав:
- Ну не тяни же ты, Боткин... Что с ней?
Алехин вздохнул и поправил на переносице очки, придававшие ему сходство с
Пьером Безуховым:
- Как тебе объяснить попроще... Во-первых, о диагнозе в данном случае можно
говорить только условно - сам понимаешь, у меня маловато информации, не
проведены обследования, нет анализов... Во-вторых, конечно, хотелось бы
понаблюдать ее подольше... Но, что уже сейчас можно сказать - у нее, грубо
говоря, сильнейшая физическая перегрузка и нервное истощение, развившееся
на фоне недавних достаточно серьезных гинекологических проблем... Я не
знаю, рассказывала ли Катя тебе об этом, но... Короче говоря, всего около
двух месяцев назад она потеряла ребенка - ей прервали беременность. Как ты,
наверное, догадываешься, одно это для любой нормальной женщины - глубокий
шок, сильная психологическая травма... А тут еще, как я понял, новые
стрессовые фоны возникли... В общем, что я могу сказать - нормальным людям
я бы посоветовал в такой ситуации стационар...
Андрей досадливо закусил губу:
- А без стационара - никак? Можно без него обойтись?
Борька пожал плечами:- Обойтись можно без чего угодно, другое дело - трудно
тогда гарантировать какой-то положительный результат...
Обнорский кивнул, посмотрел Алехину в глаза и счел нужным кое-что объяснить:
- Боря, я же не спорю с тобой... Просто у нее - ситуация такая... Как бы
это полегче сказать - жопная... Оставаться в Питере ей нельзя... Здесь есть
люди, после встречи с которыми врачи ей совсем уже не помогут - никакие...
Кроме, может быть, патологоанатомов... Так что - давай пока о
походно-полевой терапии поговорим...
Алехин мрачно покачал головой:
- Ну, что же... За неимением гербовой... Я сделал ей сейчас парочку уколов
- пусть она поспит, как следует... На столике оставил кое-какие препараты и
написал на бумажке, как их принимать... Что еще - конечно, хотелось бы,
чтобы хоть какое-то время она находилась в покое: лежать, спать, сколько
будет организм требовать, немножко гулять... Нужно оградить ее от
каких-либо переживаний и постараться, чтобы было побольше положительных
эмоций... Не повредили бы легкий, тонизирующий массаж и контрастный душ...
Рекомендаций Борька выдал много - Обнорский постарался все запомнить,
поблагодарил Алехина, попрощался с ним, потом, убедившись, что Катя крепко
спит, смотался к себе домой, переоделся, позвонил родителям и предупредил,
что на несколько дней уезжает в командировку.
Три ночи и два дня он не отходил от Катерины, практически ни на минуту
(пришлось позвонить и на работу, бессовестно наврать о внезапном гриппе).
Серегин нянчился с молодой женщиной, как с ребенком - строго выполняя все
Борькины предписания, чуть ли не с ложки кормил Званцеву и читал ей вслух
какие-то идиотские статьи из женского журнала "Космополитен". Спали они в
одной кровати, но ни о какой физической близости, конечно, не могло быть и
речи - Обнорский просто баюкал Катерину, согревая теплом своего тела,
старался передать ей свою жизненную энергию... И, само собой, за все время
до отлета Званцевой в Стокгольм, между ней и Андреем ни разу не заходил
разговор об Антибиотике и о всех, связанных с ним проблемах...
Честно говоря, Обнорский и сам не понимал, что в большей степени заставило
его так возиться с Катериной - ценность ее, как источника информации, как
союзника, способного реально помочь сквитаться с Виктором Палычем, или же
что-то, весьма и весьма напоминавшее непонятно откуда взявшуюся нежность...
Наверное - и то, и другое... Андрей и сам не понимал, что с ним творится -
он не строил иллюзий в отношении Кати, знал, что она была самой настоящей
"бандиткой" (поговаривали даже, что в свое время и на "стрелки" выезжала),
но почему-то очень жалел ее - не той брезгливой жалостью, которая способна
унизить человека, а другой, стоящей ближе к сопереживанию, к готовности
взять в себя чужую боль... Катерина как-то умудрилась задеть в душе
Обнорского не звеневшие еще ни разу струны.
Андрей не был обделен женским вниманием, и влюбляться ему приходилось
(причем не раз, а, если честно - то и не два), но при всем при этом
Серегин, общаясь со своими "пассиями", не столько отдавал, сколько брал...
Нет, Серегин, конечно, в законченное жлобство, типа "пришел, оттрахал и
ушел, почесывая грудь", не впадал - Андрей ухаживал за своими барышнями,
делал им подарки (часто - достаточно дорогие), помнил, что женщины обожают
"конфеты-букеты и прочую разную мутоту", но при этом все равно старался
"держать дистанцию" и не пускал до конца в свою жизнь... Более того, как
только Обнорский замечал, что забота очередной подружки о нем готова
перерасти в "полное растворение" в нем - роман как-то плавно сходил на нет
по абсолютно объективным причинам (и Андрей даже сам верил в то, что эти
причины объективные): то вдруг работы навалилось совсем невпроворот, то
командировки какие-то возникали... Бог его знает - может быть, в свое время
Андрей испытал слишком много боли от разрывов с теми женщинами, которых
пустил к себе в душу? Все-таки два развода оставили глубокие зарубки на
сердце Обнорского - а еще он очень часто вспоминал Лену Ратникову [См.
роман "Журналист"]. Кстати говоря, когда Андрей еще в самый первый раз
увидел Катерину, когда он еще не знал даже, как ее зовут, она как-то
ассоциативно напомнила ему Лену - нет, не внешне (хотя обе были настоящими
красавицами) а, скорее, некой внутренней силой, сочетавшейся с волнующей и
трудноописуемой загадочностью...
В женщине всегда должна быть некая загадка - мужики, они ведь тоже жутко
любопытные, если не все, то очень многие... Что касается Екатерины
Званцевой, то в ней этих самых загадок было - хоть отбавляй, и Андрей,
конечно, понимал, что, "расколов" Рахиль Даллет, он сумел прикоснуться лишь
к некоторым ее тайнам.
И вместе с тем то чувство, которое зарождалось в душе Обнорского к
Званцевой, конечно, еще нельзя было назвать любовью или даже влюбленностью
- слишком мало прошло времени, и слишком серьезные события успели за это
время произойти... Как бы там ни было, какие бы мотивы не побуждали
Серегина изо всех сил выхаживать Катю, а все-таки за двое суток он сумел ее
немного "отогреть" - молодая женщина стала активнее двигаться, с лица ее
постепенно сходило выражение некой отрешенности от всего земного и
суетного, она даже начала иногда улыбаться, хотя время от времени все еще
погружалась в какие-то свои мысли настолько глубоко, что ни на что не
реагировала.
Вечером 16 ноября, накануне Катиного отлета в Стокгольм, Андрей снова
вызвонил в "Европу" доктора Алехина. В этот раз Боря провозился с Катериной
часа два и потом выглядел намного менее озабоченным, нежели в первый свой
визит. Когда Обнорский вышел его проводить, Борька удивленно покачал
головой и, с интересом посмотрев на Андрея, сказал:
- Ну, старик, ты даешь... Молодец, не ожидал... Не скажу, конечно, что все
проблемы сняты, но - результаты просто удивительные... За такой короткий
период времени... Из тебя, в принципе, мог бы хороший психотерапевт
получиться...
- Меня всегда тянуло в гинекологию,- мрачно ответил смертельно уставший
Серегин.- Жаль, что переучиваться уже поздно.
Борька засмеялся и снова выдал кучу рекомендаций, не забыв напомнить, что
основное требование - это ограждение от негативных эмоций... Обнорский
задумчиво покивал, а потом, перед тем как попрощаться, спросил:
- Борь, ты извини, но сколько я тебе должен? Дружба дружбой, но ты ведь
столько времени потратил... Ты ведь работал.
Алехин сердито засопел и сморщил нос так, что даже очки на нем подпрыгнули:
- Знаешь что, Андрюха!.. Ты это прекрати! Ты... Я просто не ожидал такого
от тебя!
Андрей знал, что финансовое положение в Борькиной семье было совсем не
веселым - Алехину, врачу высокой квалификации и, между прочим, офицеру
российской армии, уже несколько месяцев зарплату выдавали нерегулярно и не
полностью, поэтому-то Обнорскому и хотелось как-то "материально"
отблагодарить друга. Обнорский вынул из кармана стодолларовую купюру и
попытался все же всучить ее Борьке:
- Послушай, ты ведь о Катерине ничего не знаешь... Она, между прочим, очень
состоятельная женщина, у нее денег, я извиняюсь - как говна в коровнике...
Почему ты должен бесплатно ей заниматься?
Алехин руку Обнорского решительно оттолкнул:
- Вот что... Пусть она хоть миллионершей будет - я к ней приезжал, как к
твоей женщине, ясно тебе? А с друзей я денег взять не могу...
Борька тяжело вздохнул и добавил:
- Я, конечно, иногда беру деньги с "чужих", так сказать, пациенток -
жить-то надо как-то... Правда, они меня чаще норовят бутылками
какими-нибудь отблагодарить - у меня дома уже винный магазин открывать
можно... Лицо у меня, что ли, такое пьющее? Так вот - каждый раз, когда мне
что-то суют, я таким уродом себя чувствую... И если эти чувства меня будут
заставлять еще и друзья испытывать... В общем, ты понял... Напиши лучше
статью хорошую о том, что в нашей медицине творится - о том, как все
разваливается и ссучивается... Чтобы власти узнали и хоть немножко
задумались...
- А то они не знают, наши власти,- грустно улыбнулся Обнорский трогательной
наивности друга, еще верившего в действенность печатного слова.- А если не
знают - на хер они нужны, такие власти!
Обняв Борю, Андрей вернулся в триста двадцать пятый номер отеля, ставший
для него за дни уже родным - до боли и отвращения. Катя встретила его
легкой улыбкой, какая бывает у выздоравливающих после тяжелой болезни:
- У тебя очень хороший друг... Он такой добрый и... и... светлый, что ли...
- Ага,- сварливо отозвался Обнорский, садясь на кровать.- Друг, значит, у
меня хороший... Я, девушка, между прочим, тоже парень неплохой... Жаль, что
вы этого до сих пор не заметили...
В каждой шутке есть только доля шутки - Андрей, разумеется, "балаганил",
но, вместе с тем, он с удивлением ощутил легкий укол ревности и обиды -
тут, понимаешь, дни и ночи напролет сиделкой работаешь, пылинки с этой
зеленоглазой красотки сдуваешь, чуть ли не колыбельные ей на ночь поешь - и
ни слова ласково-нежного в ответ - все, как должное, воспринимается... А
потом приезжает врач-гинеколог, ездит ей по ушам всякими умными
медицинскими терминами, и - пожалуйста, он "добрый, светлый и хороший"...
Вот она, женская благодарность...
Катя в ответ на последнюю реплику Серегина лишь незаметно улыбнулась -
все-таки мужики, они ужасно толстокожие, совсем не умеют тонко
чувствовать...
В последний вечер перед отлетом Катерины из Петербурга они проговорили
достаточно долго - нужно было, наконец, определить как организационно
выстроится их дальнейшая совместная "работа". Сама "работа", впрочем, не
обсуждалась, имя Антибиотика вслух не произносилось... Но все равно -
"фигура умолчания", казалось, незримо присутствовала в комнате, и ее
призрак, словно вурдалак, высасывал из Кати силы, лишь чуть-чуть
поднакопившиеся... Катерина дала Андрею свой стокгольмский адрес и телефон
(она сняла на год в шведской столице довольно приличную квартиру в
Гамластане [Гамластан - старый город]). Но предупредила, что первые две
недели ее в Швеции не будет. Андрей понял, что задавать какие-то вопросы по
этому поводу - бесполезно, и лишь кивнул...
Обнорский, слегка задетый ее недоверием, ведь даже предположить не мог, что
в Ялте, под чужой фамилией, ждет Катю ее сын, которого опекал Егор
Федосеевич, бывший тренер Сергея Челищева и самого Обнорского, кстати, тоже
- тесен мир, просто до удивления тесен! Катерина (как бы она ни доверяла
Серегину, как бы ни была ему благодарна и какие бы другие чувства к
странному журналисту не начинали просыпаться в ее сердце) не могла выдать
самого главного своего секрета - она считала возможным рисковать своей
собственной жизнью, но не жизнями Андрюшки и Федосеича...
Обнорский также оставил Кате все свои координаты и сообщил, что где-то
между вторым и третьим днем декабря он должен будет недели на полторы-две
появиться в Стокгольме - там шведский журналист Ларс Тингсон монтировал
документальный фильм "Русская мафия", снимавшийся в России. В работе над
этим фильмом участвовал и Серегин вместе с Игорем Цоем - продюсером из
частной телекомпании "Позитком". Ларс пригласил своих русских коллег
приехать в Стокгольм к финальному этапу монтажа, а кроме того, Тингсон еще
и предложил Обнорскому написать вместе для одного шведского издательства
документально-публицистическую книгу о русской мафии...
В общем, Серегин и Званцева договорились встретиться в декабре в шведской
столице и там уже приступить к более серьезным разговорам.
Андрей помог Кате собрать ее вещи (самолет на Стокгольм вылетал около
девяти утра), а потом уложил спать и сам устроился рядом. Обнорский,
конечно, слегка надеялся на возможную физическую близость - все-таки
прощальная ночь, как-никак, да и Катерина, вроде бы, понемножку оклемалась,
опять же Борька рекомендовал ей больше положительных эмоций, а секс с
приличным человеком (по глубокому убеждению Андрея) вызывал эмоции самые,
что ни на есть, положительные... Однако Катя провалилась в сон, как только
голова ее коснулась подушки. Что же касается Серегина, то он за всю ночь
так и не сомкнул глаз - лежал, обнимал Катерину, иногда, когда она
вздрагивала и еле слышно стонала, гладил ее тихонько по спине и покрывал
по-детски беззащитное лицо невесомыми поцелуями, не переставая удивляться
собственному идиотизму.
В шесть утра 17 ноября Андрей встал, покачиваясь, будто утрахался до
полного изумления, оделся, собрал сумку, потом разбудил Катю и попрощался с
ней. Они еще с вечера решили, что ему не стоит провожать ее в аэропорт -
Петербург, как известно, город маленький, так что "светиться" вместе лишний
раз было довольно рискованно - мало ли на каких знакомых нарваться можно...
В последовавшие за отлетом Кати две с небольшим недели Серегин с головой
окунулся в свою основную работу - нужно было, в конце концов, и про совесть
вспомнить, дела в редакции Андрей изрядно подзапустил, и его заместитель.
Мишка Петров, уже просто выбивался из сил.
Когда работы много - дни летят просто с сумасшедшей скоростью, Обнорский и
оглянуться не успел, как наступил декабрь, а там и третье число
приблизилось - именно на этот день Ларс Тингсон заказал Серегину и Цою
билеты до Стокгольма...
Надо сказать, что все эти две недели Обнорский ни с одной из своих
питерских подружек не встречался - как-то уж так получилось... И не то,
чтобы Андрей сознательно старался хранить "голубиную верность" Катерине,
нет... Серегин даже не задумывался над этой проблемой - просто он полностью
выкладывался на работе, и его не тянуло ни в чью постель... Хотя о Кате он,
конечно, думал и вспоминал - может быть, даже немного чаще, чем хотел бы
этого сам...
Утром 3 декабря в международном аэропорту Пулково-2 Андрей, в преддверии
скорой встречи с Катериной, вдруг разнервничался так, что на это обратил
внимание даже сонный Цой:
- Ты что это, Андрюха, дерганый такой? Контрабанду с собой везешь или
летать боишься? Лица, прямо, на тебе нет... Того и глади сейчас
девчонки-пограничницы скажут, что в твоем паспорте чужая фотка наклеена...
Обнорский, который раньше всегда легко отвечал на любую "подколку" Доя
какой-нибудь такой же шуточкой, в этот раз лишь буркнул в ответ что-то
маловразумительное насчет перепадов давления и головной боли.
В Стокгольме, правда, Серегин немного "отошел". Ларс, встретивший ребят в
аэропорту, устроил им сразу небольшую обзорную экскурсию по городу - и
шведская столица просто заворожила Обнорского... Раньше он твердо был
убежден, что Петербург - это самый красивый город мира, и ни одно другое
крупное человеческое поселение на планете даже сравниться не может с
Северной Венецией, однако Стокгольм если не заставил Андрея изменить свое
мнение, то уж по крайней мере изрядно поколебал его, это точно... Шведская
столица очаровывала какой-то особой северной красотой - не броской, но
очень глубокой... Стокгольм показался Обнорскому почти братом Петербурга -
может быть, не таким же величественным и надменно-совершенным в своей
архитектуре, но зато более теплым и добрым...
Ларс, кстати, преподнес ребятам маленький сюрприз - оказывается, он
договорился с руководством крупнейшей шведской газеты "Экспрессен" (у
Тингсона, судя по всему, имелся "блат" чуть ли не во всех средствах
массовой информации его страны) о предоставлении российским коллегам
гостевой виллы, принадлежащей этому влиятельному изданию. Ларс показал
ребятам их временный дом, Серегин с Цоем очумело побродили по вилле, но в
полный транс впасть не успели, потому что надо было ехать в комплекс
государственного шведского телевидения - там вовсю шел монтаж фильма
"Русская мафия", и вопросов у шведов накопилось к российским коллегам
предостаточно. На телевидении для Андрея и Игоря также провели небольшую
ознакомительную экскурсию, и там уже "выпал в полный осадок" Цой.
Обнорский-то мало разбирался в телевизионной технике и технологии, а вот
его напарник только головой качал и тихо, но смачно матерился, пользуясь
тем, что его все равно никто не понимает, кроме Серегина и Тингсона...
Ларса, кстати, мат нисколько не шокировал, швед очень тонко чувствовал
русский язык и знал, что одни и те же слова в "великом и могучем" могут
быть и ругательствами, и средствами для выражения крайней степени
восхищения.
Улучив момент, пока Тингсон показывал Цою "ньюс-рум" программы "Актуэль" -
аналога российского "Времени", Обнорский по-партизански позвонил с чьего-то
телефона в квартиру Кате. Трубку долго никто не снимал, и Андрей уже совсем
было распсиховался, но, наконец, в мембране послышался знакомый голос:
- Алло?
Обнорский шумно выдохнул в трубку - перед отлетом Кати из Питера они
почему-то договорились, что Андрей не будет ей звонить из России. Серегин
договоренность выполнил, но при этом очень волновался - вдруг он прилетит,
а Катерины в Стокгольме не окажется, Бог ее знает, куда ее занести может,
она же не женщина, а склад секретов...
- Привет, Катя, это я!..- начал было бурно Андрей, но потом вдруг как-то
смешался и продолжил почти официально: - Это журналист Серегин тебя
беспокоит, не забыла еще такого?
- Привет, как ты долетел? Ты давно в Стокгольме? - Катин голос был
абсолютно спокойным, по крайней мере никаких ноток волнения Обнорский в нем
не уловил.
Андрей немного завелся и ответил напряженно:
- То есть, что значит "давно"? Сегодня прилетел... Мы же договаривались,
что я прилетаю - и сразу звоню... Мы сегодня сможем увидеться?
- Сегодня? Да, думаю, что да... Я на сегодня ничего не планировала... Во
сколько ты освобождаешься? Ты же сюда работать приехал...
- Я, вообще-то, прилетел сюда и для того, чтобы нашими общими делами
заняться,- Серегина все больше цепляло равнодушие, почудившееся в голосе
Катерины, но он постарался взять себя в руки.- Так, Ларс говорил, что на
телевидении мы до шести, потом ужинаем где-то в центре, потом нас на виллу
везут. Думаю, что часам к девяти я могу быть в полном твоем распоряжении...
Мне как - домой к тебе подъехать?
- Нет...- Катя запнулась, а потом, после небольшой паузы, предложила: -
Давай в центре встретимся... У Королевского Драматического театра. Это от
станции метро "Т-Сентрален" - пять минут ходьбы. В десять вечера -
нормально будет? Я думаю, ты успеешь добраться...
- Конечно, успею,- буркнул Андрей.- Ну что, до встречи?
- До встречи,- тихо откликнулась Катерина и повесила трубку.
После этого, прямо скажем, не слишком веселого разговора, настроение у
Обнорского совсем испортилось - непохоже было, что Катя очень ждала его
прилета... Дождаться вечера Серегину помогла работа - когда они с Ларсом и
Цоем вернулись в комнату, где шел монтаж фильма, Андрею пришлось
отключаться от своих личных проблем, и он был очень рад, что смог это
сделать...
В шесть часов вечера по стокгольмскому времени вся компания покинула Дом
Телевидения и направилась в маленький, но очень уютный ресторанчик,
название которого Серегин не запомнил, но Ларс утверждал, что именно в этом
заведении можно попробовать настоящую шведскую кухню.
Ужинали неспешно и все время говорили - Андрею было очень интересно,
приятно и легко в компании Тингсона и Цоя, но - чем меньше оставалось
времени до встречи с Катериной, тем более напряженным и нервньм становился
Серегин. Боясь опоздать на свидание, Обнорский "скомкал" десерт Ларсу с
Игорем,- он разнылся, что, мол, в России сейчас уже почти одиннадцать
вечера (разница во времени между Стокгольмом и Петербургом составляла два
часа), что ему хочется спать, что он устал с дороги... Сказать мужикам
просто и по-человечески, что у него назначена встреча с женщиной, Серегин
постеснялся: Цой-то еще ладно, он "свой", а Тингсон - какой-никакой, а
иностранец, неудобно, еще поймет как-нибудь не так...
Ларс завез ребят на виллу, пожелал спокойной ночи и предупредил, что заедет
за ними утром в половине девятого. Не успел Тингсон уехать, как Обнорский,
нудевший еще пять минут назад о своей усталости и о необходимости отдыха,
начал носиться по дому контуженным шмелем.
Андрей разыскал утюг и гладильную доску, извлек из дорожной сумки свежую
рубашку, погладил ее, потом почистил туфли, принял душ и побрился. Цой на
все эти приготовления смотрел довольно мрачно, потом не выдержал и спросил:
- Я не понял, кто-то, кажется, спать хотел?
Андрей, пытавшийся уложить свои черные вихры в какое-то подобие приличной
прически, посмотрел на Игоря проникновенно и сказал:
- Старик, ты понимаешь, какое дело... У меня назначена встреча - очень
важная... Ты извини, но... Придется тебе сегодня одному поскучать...
Телевизор Посмотришь, тут говорят, программ - немеренно... Может, порнуху
найдешь...
- Да иди ты со своей порнухой! - Цой казался слегка обиженным,- Я-то думал,
посидим по-человечески, тут в буфете, между прочим, склад бухалова, я
проверял... А он - намыливается куда-то... Не иначе, как на шпионскую
встречу. То-то ты еще в аэропорту так дергался - теперь понятно, товарищ
Серегин, что про вас не зря слухи ходят, как про бывшего "комитетчика"...
Ну, что же - постарайся не огорчать местную контрразведку. Но "хвост" домой
не тащи, если что - отстреливайся беспощадно. Резиденту - поклон и привет с
Родины, которая помнит и знает...
- Бывай и ты, старинушка,- поблагодарил Андрей Игоря за напутствие.- Веди
себя хорошо, не ешь немытых фруктов, сильно не напивайся, посуду не бей и -
очень тебя прошу - не царапай матерные слова на полированных
поверхностях... Да, к соседям не приставай... Все, я пошел. Кстати, как я
выгляжу?
- Как Ален Делон после семидневного запоя,- ответил Цой, заваливаясь на
диван с телевизионным пультом в руке.- Иди уж, турыст... Когда ждать-то?
- Сложный вопрос,- пожал плечами Обнорский, подходя к двери.- Тут такое
дело - как карта ляжет...
Королевский Драматический театр Андрей отыскал быстро - в Стокгольме ему
было несложно ориентироваться, потому что практически каждый швед говорил
по-английски, поэтому языковых проблем не возникало.
Поскольку Серегин явился на место встречи на пятнадцать минут раньше
назначенного времени - он походил по набережной, обошел кругом сам театр,
попытался разобраться в репертуаре...
Катя появилась ровно в десять - Обнорский даже не сразу узнал ее, потому
что на ней было надето элегантное и явно очень дорогое светлое кашемировое
пальто и туфли на высоком каблуке, а в Питере она одевалась совсем не так
броско... И еще - изменился на более светлый цвет ее волос, из черных они
превратились в светло-русые...
Андрей зачарованно смотрел, как она подходит к нему. Потом очнулся,
бросился навстречу, но снова остановился, словно налетел на невидимую
преграду. Катя тоже качнулась к нему, на мгновение показалась, что она
захотела обнять Серегина, но нет, она лишь протянула ему руку, которую
Андрей тихонько пожал. Странным казалось это деловое и почти официальное
приветствие - будто и не было между ними угарно-жаркой близости в квартире
на Московском проспекте, будто не баюкал ее Андрей каждую ночь до отлета в
Стокгольм... Выглядела Катерина прекрасно - она словно помолодела лет на
пять, наверное, дело было в том, что из глаз ушло дикое, нечеловеческое
напряжение, не покидавшее ее в Питере из-за постоянного ожидания
опасности... Тем не менее. Катя казалась взволнованной, но это было не то
волнение, какое бывает от предчувствия появления врага за спиной, а
какое-то другое.
- Здравствуй, Андрей...
- Здравствуй, Катя...
Какое-то время они молчали, не зная, что сказать друг другу, но потом
Катерина спохватилась - она находилась в Стокгольме все-таки дольше, чем
Серегин, поэтому и в городе ориентировалась, конечно, получше. И вообще,
была как бы хозяйкой, встретившей гостя.
- Ты не голоден? Может быть, поужинаешь? Я знаю тут неподалеку один очень
приличный итальянский ресторан - "Капри" называется...
- Нет-нет, спасибо,- поблагодарил Андрей за заботу.- Ларс нас так накормил,
что ничего уже не полезет - разве что чашка кофе... Давай где-нибудь кофе
попьем, чтобы на улице не стоять.
- Давай,- кивнула Катя.- В том же "Капри" кофе делают очень вкусный...
Она взяла Обнорского под руку и повела по Нибругаттен - улице, лучом
отходившей от Королевской Драмы. Идти, оказалось, нужно было совсем
недалеко, поэтому по дороге они вообще не успели ни о чем поговорить -
только-только Андрей собрался с духом и открыл рот, чтобы начать задавать
прямые вопросы на волновавшую его тему, как Катя сказала:
- Вот мы и пришли...
Ресторанчик и впрямь оказался очень уютным - он был стилизован под грот, и
работали в нем самые настоящие итальянцы, они почему-то очень обрадовались,
когда поняли, что Катя и Андрей - русские. Может быть, в этом заведении
любили "оттягиваться" богатые туристы из России?
Когда подали кофе, Обнорский кашлянул и, решив, что пора все-таки как-то
прояснить обстановку, сказал:
- Катя...
- Подожди, Андрей,- перебила она, легонько дотронувшись прохладными
пальцами до его левого запястья,- Я... Я хотела поговорить с тобой,
объяснить тебе...
Серегин молча достал сигарету из пачки, закурил и откинулся на стуле,
ожидая продолжения.
Катя нервно поправила прядь волос, порывисто вздохнула, потом покачала
головой и взяла в руки чашку с кофе - но, не сделав ни глотка, поставила ее
обратно на блюдце. Обнорский ждал, не говоря ни слова, и непроизвольно
сжимал в кулак пальцы левой руки...
- Андрей,- наконец смогла выговорить она.- Давай объяснимся... Я хочу
расставить точки над "i", чтобы не обманывать ни тебя, ни себя...
- Точки над "е",- сказал вдруг Серегин, выпустив струю дыма в потолок.
- Что? - вздрогнула Катя, сбитая с мысли.
- Точки над "е",- пояснил Обнорский.- В русском языке точки над "и" не
ставятся.
У Андрея все внутри дрожало, но он говорил внешне спокойно и даже
насмешливо - может быть, Серегин просто хотел оттянуть момент, когда ему
придется услышать то, чего слышать совсем не хотелось...
- Над "е"? - недоуменно переспросила Катерина и тут же кивнула,- Пусть над
"е", не в этом дело... Андрей... Я... Я все помню, что между нами случилось
в Петербурге... Я... очень благодарна тебе за все... Но... Я хочу тебе
объяснить... Тогда, в доме на Московском проспекте - у меня был просто
нервный срыв, и я... У меня нет привычки ложиться в постель с мужчинами,
которых я почти не знаю... Я прошу тебя - давай забудем, что тогда
произошло, и останемся просто друзьями...
- Друзьями? - насмешливо переспросил Серегин.- После того, как забудем все,
что было в доме на Московском? Это тонко, Екатерина Дмитриевна, это -
высокая драма...
- Андрей! - голос Катерины подозрительно зазвенел, так что даже
итальянец-официант встревожено обернулся.- Не надо ерничать, прошу тебя...
Если тебя не устраивает слово "друзья", давай будем просто - ну, я не знаю
- партнерами...
- Так партнеры - это как раз, когда в койке,- не унимался Обнорский,-
"Голубые" еще друг друга партнерами называют...
На самом деле Андрею было совсем не смешно, но была у него такая дурацкая
черта - когда он нервничал, то становился настоящей "язвой".
Катя вздохнула и опустила глаза в чашку. Обнорский понял, что немного
"перебрал", и сказал уже нормальным тоном, безо всякой насмешки:
- Я, Катя, может быть, только внешне на идиота похож, а на самом-то деле
все понимаю... Скажи прямо - просто я не понравился тебе, как мужик, ну, я
не знаю - рылом не вышел, или в койке тебе со мной плохо было...
- Нет! - может быть, чуть более горячо, чем следовало, ответила Катя,
залилась легким румянцем и тут же поправилась: - Не в этом дело... Я... Я
попробую тебе объяснить... Пойми, пять месяцев всего прошло, как я... Как я
потеряла очень... близких мне людей... И они... погибли, защищая меня, и...
Я вообще потом не хотела жить... Мне казалось, что все уже кончилось, что
больше никогда ничего не будет... Я хотела только одного - стереть с лица
земли Палыча, эту гадину, этого паука ядовитого... Это было моей
единственной целью, она давала мне силы... А потом вдруг появился ты,
словно с неба свалился... Я растерялась... Пойми - погибло столько людей...
Сережа погиб... Олег... Кораблева убили тоже из-за меня... И я не могу,
слышишь, не могу просто взять и плюнуть на их память... Это было бы просто
подло... Поэтому - давай не будем возвращаться к тому, что было на
Московском... Я... Андрей... Ты говорил, что у тебя есть какие-то мысли по
Виктору Палычу, по тому, как разобраться с ним... Тем более, что у тебя и
самого есть к нему личные счеты... Давай займемся этой проблемой... Я прошу
тебя...Катерина окончательно смешалась и закрыла глаза рукой. Казалось, она
с трудом сдерживает слезы.
Обнорский молча смотрел на Званцеву. Когда она только начала свой монолог,
Андрея словно ледяным потоком окатило, но потом... Была в характере
Серегина одна особенность - в критические минуты он умел концентрироваться,
у него включалось "шестое чувство", он начинал воспринимать все быстрее и
глубже, чем обычно... Вот и сейчас - Обнорский понял, точнее не понял, а
ощутил, что вовсе не безразличен и не неприятен Катерине... Просто ее
мучила совесть, комплекс вины перед теми, кого она любила когда-то и кто
ушел навсегда. Андрей не был законченным циником и жлобом, он понимал,
почему Катя отталкивает его - но "понять", это далеко не всегда означает
"принять". Обнорский не собирался сдаваться и терять серьезно задевшую его
по сердцу женщину из-за одного только уважения перед памятью погибших.
Серегин тоже видел в своей жизни много смертей и знал, что означает потеря
дорогих людей. Но при этом он был уверен в одном: мертвым - память и покой,
а живые должны продолжать жить... А жить одной только памятью - нельзя,
иначе мир мертвых может затянуть к себе живого...
Однако ничего этого объяснять Катерине Серегин пока не стал - счел, что
место не слишком подходящее - людно было вокруг... Обнорский кивнул и
сделал вид, что согласился со всем, что высказала Катя:
- Ну что же... Хорошо... Давай займемся нашими делами с Палычем... Только у
меня есть предложение - перебраться отсюда к тебе в квартиру. Разговор-то у
нас будет очень деликатный, да и долгий... И записывать мне кое-что
придется... Все-таки ресторан - это не самое лучшее для этого место... А на
улице - холодно уже, все-таки декабрь на дворе, не май... Как мое
предложение? Принимается?
Катя посмотрела на Андрея как-то странно - в ее взгляде странным образом
сплелась нелогичная досада на то, что Обнорский слишком быстро с ней
согласился, и обеспокоенность - не станет ли он к ней приставать, когда они
окажутся наедине... Ох, женщины, женщины... Замечательные вы создания...
Катерина неуверенно кивнула, потому что по существу ей возразить было
нечего:
- Предложение принимается... А ты не...
- Я буду вести себя хорошо,- серьезно и чуть грустно ответил Обнорский и
подтвердил свои слова прямым, честным и чистым взглядом, при этом добавив
про себя: "Ну, я же не виноват, девушка, что пока мы с вами слово "хорошо"
понимаем немного по-разному - в применении к данной конкретной ситуации..."
Не зря, видимо, говорили Андрею разные люди, что в нем пропадает актерский
талант - поверила ему Катя. А, может быть, дело было вовсе и не в его
актерских способностях...
Как бы там ни было, но они быстро расплатились за кофе (Катерина попыталась
достать свой кошелек, но Серегин посмотрел на нее таким тяжелым взглядом,
что она не стала даже спорить) и вышли из ресторана.
До Гамластана, где находилась Катина квартира, они решили прогуляться
пешком. На Стокгольм опустилась чудесная ночь - было безветренно, поэтому
холод не особо чувствовался, несмотря на то, что температура всего на
несколько градусов превышала нулевую отметку. В хрустальном воздухе словно
летел куда-то сказочно красивый город. На мгновение Серегину показалось,
что он просто грезит - скажи ему кто-то в девяностом году, когда Андрей
работал военным переводчиком и сидел, как в тюрьме, в ливийской столице,
пытаясь разобраться в обстоятельствах странной смерти своего друга Ильи
Новоселова, что спустя всего три года он сможет спокойно гулять по
Стокгольму под ручку с красивейшей женщиной, игравшей когда-то значительную
роль в жизни Бандитского Питера - Обнорский не то, чтобы просто не поверил
в такое пророчество, он бы искренне испугался за "пророка": не бредит ли в
белой горячке...
- Красиво... Блин, красиво-то как! - не выдержал Андрей, и Катерина охотно
его поддержала:
- Да, я тоже налюбоваться не могу... И знаешь, мне так обидно за Питер
иногда здесь становится... Ведь если наш город умыть, причесать, "макияж"
правильно нанести - он бы просто с ума сводил... Здесь люди умеют беречь
красоту, а у нас... У нас ее словно боятся. На словах - восхищаются, а сами
боятся...Андрей грустно кивнул - медленное разрушение Петербурга он
рассматривал чуть ли не как свою личную проблему... Ну, виданное ли дело -
красивейший город Европы, а со стен дворцов штукатурка кусками на головы
прохожих падает, дороги (даже в центре!) такие, какие только после уличных
боев остаются.
Стараясь уйти от не самой веселой темы, Обнорский вдруг спросил Катю:
- Слушай, а ты Карлсона здесь не видела? Он, по-моему, где-то тут обитает...
- Это который на крыше живет? - засмеялась Катерина,- Нет, не видела еще...
Говорят, он где-то в районе Вазастана летает... Знаешь, а, между прочим,
шведы очень удивляются, когда узнают про популярность Карлсона в России...
Здесь, в Швеции, вроде бы гораздо больше любят других героев Астрид
Линдгрен - Пеппи Длинный Чулок и Эмиля...
Серегин пожал плечами:- А чего они, собственно, удивляются - у Карлсона
характер абсолютно русский... Этот пацан с пропеллером строго по "понятиям"
всегда поступал: "разводил" всех подряд - и Малыша, и его родителей, и
Фрекен Бок... Опять же - халяву парень обожал, а когда "жареным пахло",
сразу улетал... Как же его не любить?
Перешучиваясь таким образом, они дошагали до Катиного дома, поднялись на
третий этаж в маленьком круглом лифте и вошли в квартиру. Андрей помог Кате
снять пальто, скинул свою куртку и вдруг хлопнул себя по лбу:
- Елки зеленые! Что мы сделать-то сразу совсем забыли?!
- Что? - не поняла Катерина и встревожено посмотрела на Андрея
расширившимися зелеными глазищами.- Что забыли сделать?
- Ну, как что? - с досадой махнул рукой Обнорский и шагнул к Кате.-
Поцеловаться при встрече...
Она растерянно открыла рот, но сказать ничего не успела - Серегин ловко и
быстро схватил ее за талию, притиснул к себе и залепил такой поцелуй,
что... Хороший, в общем, получился поцелуй.
Не ожидавшая такого изощренного коварства Катя (расслабившаяся после милых
детских разговоров о Карлсоне), сначала охнула, потом обмякла в руках
Обнорского на несколько мгновений, потом опомнилась и начала вырываться.
Когда ей это частично удалось, она сказала, задыхаясь:
- Пусти! Пусти... Ты... Ты что делаешь? Ты же обещал!
Андрей продолжал держать ее за талию и смотрел на упиравшуюся ему в грудь
локтями Катерину честными и чистыми глазами:
- А ты поверила? Мне - журналюге?! Какая трагическая ошибка, Бог ты мой! И,
кстати, я что обещал? Что буду вести себя хорошо... Так? А кто сказал, что
я веду себя плохо?
- Я говорю, я! - Катя забавно пыхтела, но полностью освободиться от захвата
Обнорского (в далеком прошлом мастера спорта по дзюдо) у нее никак не
получалось. Наконец, отчаявшись, она перестала барахтаться и сказала уже
абсолютно серьезно: - Пусти! Ты не понял, что там, в ресторане, я говорила
абсолютно серьезно? Есть же, в конце концов, какие-то святые вещи!
- Есть,- согласился Серегин и разжал руки. С лица его мгновенно сошло
блудливо-раздолбайское выражение - словно волной его смыло. Андрей жестко
усмехнулся: - Конечно, я понял, что ты говорила в ресторане абсолютно
серьезно... Я, кстати, тебя не перебивал, внимательно слушал. А теперь
послушай и ты меня, я тоже хочу серьезно высказаться - в том числе и насчет
святых вещей!
Обнорский тона не повышал, говорил глухо, но с каждым словом его голос
словно густел, наливался силой:
- Ты напрасно считаешь, что мне неведомы горе и горечь утрат! И я очень
хорошо знаю, что такое боль и скорбь по тем, кто ушел и кто был дорог.
Поэтому я никогда - слышишь! - никогда даже представить себе не мог, как
глумиться над чужим горем, оскорблять память чужих мертвецов. Слишком мне
дорога память о моих... Вот только в юродство и кликушество впадать не
надо, не надо самоистязаниями заниматься! Мертвым это не поможет... Живые
обязаны продолжать жить и хранить память - только она не должна перерастать
в постоянную скорбь, иначе и с самой памятью может что-то случиться... Это
как с излишней скромностью - от нее всего один только шаг до греха гордыни:
уж такой я хороший, уж такой скромный, сам на себя налюбоваться не могу!
Олег и Серега... Они погибли, как мужчины, в бою, защищая друг друга и тебя
- женщину, которая была им очень дорога... Не каждому выпадает такая
достойная смерть - и вранье это, что мертвым все равно, как они умерли...
Умереть можно "по-человечески, а можно и по-скотски... Те, которые
по-скотски уходят, они и после смерти скотами остаются... Олег и Сергей
умерли для того, чтобы ты жила! Жила, понимаешь?! Жила, а не горевала
вечно, постепенно угасая в своей скорби - а иначе получается, что их жертва
напрасной была! Память должна оставаться - должна оставаться и боль, потому
что мы люди! Но именно потому, что мы люди, мы должны чувствовать жизнь во
всех ее проявлениях, а не бежать от нее! Потому что именно бегством от
жизни мы можем оскорбить тех, кто пожертвовал собой ради нас... Я сам
далеко не сразу это понял - но понял в конце концов! Олег, Сергей, старик
Кораблев... Почему ты считаешь, что надругаешься над их памятью, если
будешь с нормальным человеком? Олега я почти не помнил, хотя Серега
говорил, что когда-то, еще на первом курсе, знакомил нас, Кораблева я тоже
не знал... А вот с Челищевым мы были знакомы неплохо - и уверен, что если
он сейчас видит нас, то никак не осуждает... Блядством не надо заниматься
на могилах - с этим я согласен... Но когда нормальная женщина ложится в
постель с нормальным мужиком - скажи, что в этом грязного? Что плохого в
том, если они поделятся теплом и попытаются поддержать друг друга?
Катя неотрывно смотрела в горящие глаза Обнорского, они словно
гипнотизировали ее... Когда Андрей замолчал и полез в карман за сигаретами,
она глубоко вздохнула и подрагивающим голосом спросила:
- А ты уверен в том, что ты - нормальный? Не слишком ли ты о себе высокого
мнения?
Глаза у Андрея помягчели, потеплели, заискрились лукавинкой:
- Ну, я, конечно, не эталон, но и не самый конченый урод, это уж точно... А
у нас в России многие приличные бабы с та-акими "отморозками" живут, по
сравнению с которыми я вполне даже ничего... Хотя, конечно, на вкус и цвет
- товарищей нет...
- Вот именно! - ядовито заметила Катерина и не очень убедительно добавила:
- Может быть, ты как раз не в моем вкусе?
- Ничего,- сказал Обнорский, шагнув к ней и осторожно, медленно и бережно,
обняв за талию,- Стерпится-слюбится...
Андрей начал тихонько целовать ее лицо - Катя заторможено уворачивалась, но
локтями в грудь уже не упиралась... Когда губы Обнорского нашли ее рот,
Катерина вздрогнула, запрокинула лицо и неуверенно, словно боясь саму себя,
ответила ему на поцелуй... Серегина заколотило - и она, почувствовав его
дрожь, осторожно погладила его рукой по затылку... Постепенно их поцелуи
становились все крепче и крепче, они оба уже задыхались, но оторваться друг
от друга не могли... Андрей начал онемевшими пальцами расстегивать пуговицы
на Катиной блузке - она застонала и сделала последнюю попытку остановиться:
- Подожди, подожди... Ну, не надо, ну, пожалуйста... Это все-таки нехорошо,
я не могу... так сразу... я... Я себе не прощу... Андрей... А.. а...
- А... ты и не виновата,- прерывающимся шепотом нес какую-то ахинею
Обнорский.- Это же не ты, это я, грязная и наглая скотина, тебя совратил...
Ты-то была против... Так и грех на мне будет, а ты - честно отбивалась, как
могла... Ой, елки зеленые...
Он уже не мог больше сдерживаться и начал быстро стаскивать с нее одежду,
что-то невнятно урча. Когда снимать с Кати больше было нечего, Андрей
принялся за себя - одной рукой он гладил Катерину по животу и грудям,
одновременно целуя ее шею, а другой - терзал пряжку ремня в своих джинсах.
Если кто-то до сих пор не пробовал раздеваться с помощью одной только левой
руки (в то время, как правая занята другими, не менее важными делами) - то
стоит исправить это досадное упущение и приобрести интересный личный опыт,
который подтвердит, что падение запутавшегося в собственных штанах
Обнорского на пол было скорее закономерностью, нежели случайностью...
Катя, само собой, упала на Андрея сверху, потому что в момент начала
"сваливания на левое крыло" он как раз гладил ее по спине... Хорошо, что
Серегин когда-то дзюдо занимался, и поэтому, падая, автоматически
подстраховался. Ну и ковер, конечно, выручил - точнее не ковер, а напольное
покрытие: хотя и было оно, честно говоря, не из самых мягких... Все
качественные характеристики этого покрытия Катерина и Андрей смогли
исследовать довольно подробно, потому что с пола не вставали долго...
Потеряв разум, они вытворяли посреди комнаты такое, что и описать-то это
представляется делом довольно затруднительным... Но в том, как они ласкали
друг друга, не было никакого паскудства или грязи - красиво все это у них
получалось, одним словом, душевно...
Катерина достигла пика чуть раньше Обнорского, и когда его тело
содрогнулось в финальном аккорде, она уже была способна лишь, истомно
постанывая, целовать его лицо и плечи - а сил, чтобы пошевелить рукой или
ногой, у нее не осталось. Какое-то время они неподвижно лежали молча,
слушая постепенно успокаивающееся дыхание друг друга, а потом Серегин
подхватил Катю за бедра, осторожно снял с себя и положил рядом. Она
тихонько вздохнула, не открывая глаз - и у Обнорского даже сердце екнуло,
настолько красива была лежавшая рядом с ним обнаженная женщина... Красива и
желанна...
Они еще долго лежали рядом на полу в блаженно-немой прострации, легонько
поглаживая друг друга, пока "красивая и желанная" не очнулась. Вдруг Катя,
охнув, села и с ужасом стала рассматривать свои стертые до ссадин колени -
жестковатым все-таки было напольное покрытие, жестковатым.
- О, Господи! - простонала Катерина, с укором посмотрев на Обнорского.-
Теперь ни юбку короткую не наденешь, ни в бассейн не сходишь!.. И ты еще
говоришь, что нормальный? Нормальные люди на полу таких безобразий не
устраивают!.. В доме, между прочим, и кровать имеется... Боже ты мой!.. Ну,
вот куда, куда я с такими коленями?..
- Как куда? - удивился Обнорский.- Ко мне...
Он попытался обнять ее, но Катя с шутливым негодованием вырвалась, вскочила
на ноги, и тогда Серегин заметил сварливо:
- К вопросу о нормальности... У нормальных людей в домах такими гнусными
покрытиями полы не застилают...
И Андрей продемонстрировал ей собственные локти - они были стерты еще
больше, чем Катины коленки... Катерина фыркнула, а Обнорский, пародируя ее
же интонации, заныл:
- Боже ты мой. Боже - ну вот куда, куда я с такими локтями?
Катя подбоченилась:
- Можно подумать, ты локтями работаешь! Подумаешь - локти... Колени гораздо
важнее, особенно для деловой женщины... Ими только пользоваться нужно уметь
- во время переговоров, например...
- Сколько же в тебе цинизма! - горестно покачал головой Обнорский.- Так вот
как бизнес-леди капиталы сколачивают - коленками!.. Как это... Как это
мерзко, подло и нечестно - пользоваться в корыстных целях здоровыми
мужскими инстинктами! И насчет локтей - опять-таки, вы в корне не правы,
девушка! Я-то как раз работаю локтями. Я, чтобы вы знали - журналист, я
пишу много! А когда пишу, кладу локти на стол. Как, извините, мне их теперь
класть? Опять же, когда пишу, я думаю, да-да - думаю, и не надо вот этих
скептических улыбочек, да - не надо... Думаю! А когда думаю - я ставлю
локоть на стол и подпираю ладонью щеку! Теперь локоть не поставить, щеку не
подпереть - а значит, и думать будет крайнее затруднительно! А колени - ну,
что колени... Ну, будут на тебя какие-то мужики поменьше пялиться - и то,
сомневаюсь я в этом... А вот я, фактически, потерял трудоспособность и...
- Ты, по-моему, не трудоспособность потерял, а совесть, причем, случилось
это не сегодня, господин журналист! - вздохнула Катя.- Наглость просто
несусветная! Он же меня же изуродовал, и еще что-то там про свои локти
плетет! Кто кого на этот ковер утянул? Кому до кровати не дойти было? На
ком моральная ответственность - и за колени, и за локти?
- На тебе, конечно,- удивленно пожал плечами Обнорский, вставая с пола.
- На мне?!
- Конечно! - Андрей почесал нос и посмотрел на Катю "круглыми глазами".-
Вот давай спокойно во всем разберемся: почему, собственно, мне пришлось все
это устраивать на полу, в антисанитарии?.. Да потому, что ты меня запугала
совсем, я опасался, что пока мы до кровати дойдем - ты возьмешь и
передумаешь... И вот, мучимый этим страхом (который внушила мне ты-ты-ты,
не отпирайся), я и вынужден был...
- Жулик ты,- махнула безнадежно рукой Катерина,- Натуральный "разводила"...
Все, что угодно, на изнанку вывернешь, кого хочешь завиноватишь и "по жизни
должным" сделаешь... Тебе профессию менять надо - у "братвы" такие
"разводчики" на вес золота... Такой талант в землю зарываешь...
- Почему же зарываю? - позволил себе не согласиться Обнорский.- Я вот, как
раз, тренируюсь, практикуюсь, можно сказать...
- Ах, вот как?! - Катерина уперла руки в бока и грозно посмотрела на
Серегина. Когда ее взгляд непроизвольно скользнул вниз, она вдруг фыркнула,
попыталась было сдержаться, но потом все же залилась смехом - словно
колокольчик серебряный зазвенел...
Андрей насупился:
- Ну и что ты там такого смешного увидела? Нет, я не понимаю, что
смешного-то? Габариты не устраивают?
После фразы о "габаритах" Катя совсем залилась в хохоте, замахала руками и
далеко не сразу смогла выдавить из себя:
- Габариты... Ой, не могу... Габариты - в норме, а... Ой... Я просто
вспомнила, как ты от меня по этим самым габаритам получил - когда в
"Европу" ко мне заявился... Чуть-чуть посильнее - и вопрос о твоих
"габаритах" вообще утратил бы актуальность... Я как чувствовала, что для
себя берегу...
Обнорский укоризненно покачал головой:
- Нашла над чем смеяться... Стыдно должно быть, стыдно... А она -
веселится... Единственное, что тебя оправдывает...
- Что?
- Что все-таки сберегла...
В шутках, которыми они обменивались, пожалуй, была все же какая-то доля
нарочитости, словно оба ощущали не то, чтобы неловкость, а скорее,
присутствие неких "фигур умолчания". Наверное, им обоим хотелось хоть
ненадолго уйти от печальных и тяжелых мыслей, освободиться от власти
сопровождавших их признаков, взять небольшую передышку... Люди есть люди -
они не могут постоянно думать только о чем-то безрадостном и страшном...
Андрей подхватил Катю на руки и потащил в спальню:
- Кто-то что-то говорил про имеющуюся в доме кровать?..
Катерина закрыла глаза, обняла Обнорского за шею и ответила на его "намек"
долгим поцелуем.
Кровать в квартире, действительно, имелась - и кровать неплохая, на ней они
нырнули в блаженство еще глубже, чем на полу в гостиной... Ах, если бы уйти
от власти прошлого и настоящего было так просто... Но человек не робот,
которого можно легко перенастроить на новую программу... Поэтому - стоит ли
удивляться слезам, покатившимся из глаз Катерины, когда любовные безумства
утихли? По кому и по чему она плакала?.. Андрей не спрашивал... Он лишь
нежно обнимал ее, гладил по вздрагивающим плечам и тихо шептал:
- Ничего, ничего... Все будет хорошо, Катюша, все еще будет хорошо... Ты
поплачь, поплачь... Это хорошие слезы... Мне иногда и самому хотелось бы
поплакать - да вот, разучился уже давно... Ты за нас за обоих поплачь... А
потом все еще будет хорошо... Обязательно будет...
Катерина всхлипывала и прятала лицо у него на груди, Обнорский с горькой
нежностью ощущал теплую влагу ее слез. Ночь закончилась, конечно, слишком
рано - Андрей, утешая Катю, как-то незаметно задремал, прикемарил так от
души, раскинувшись навзничь на кровати, так вот - после того, как он начал
посапывать, Катерина, между прочим, успокоилась сама собой довольно быстро.
С женщинами ведь иногда, как с детьми - чем больше их утешаешь, тем горше
они плачут... Обнорский, конечно, проспал бы все на свете, но Катя помнила,
что ему утром надо обязательно быть на телевидении. Поэтому, заметив, что
стрелки часов приблизились к половине шестого, она тихо встала, легонько
поцеловала Андрея в губы и на цыпочках ушла на кухню варить кофе. Потом она
заказала такси по телефону и, поставив на поднос дымящуюся чашку, вернулась
в спальню.
Несколько секунд она молча смотрела на Серегина, не замечая, как чашка
начинает подрагивать на подносе... Журналист спал вроде бы спокойно и
глубоко - но вдруг лицо Андрея исказилось, черты лица стали резкими и
жесткими. Обнорский дернулся и сказал что-то на незнакомом Катерине языке -
значения слов она не поняла, но в интонации произнесения была уверена:
Андрей говорил во сне с кем-то, кого не то, что не любил - кого
ненавидел... Серегину явно снилось что-то страшное, и Катя, присев на
кровать, начала осторожно поглаживать его повлажневший лоб... Обнорский
проснулся, словно из черной воды вынырнул - привстал сначала, а потом снова
откинулся на подушку, дыша, как после спринтерского рывка.
- Ты что, Андрей? - Катя продолжала поглаживать пальцами его лицо, и
Обнорский благодарно коснулся губами ее ладони.- Приснилось что-нибудь? Ты
на каком-то непонятном языке говорил... На арабском?
- Наверное...- Серегин замотал головой, прогоняя остатки сна.- Приснился
мне один покойный ныне сослуживец...
Обнорский вздохнул - ему не хотелось рассказывать Кате свой сон. А
привиделся Андрею давний кошмар - капитан ГРУ Витя Кукаринцев, стреляющий
ему в голову в пустынном аденском переулке... Дело в том, что сон этот уже
давно стал для Серегина своеобразной приметой: явление к нему ночью
покойного Куки непременно предвещало серьезную опасность или просто большие
неприятности... Андрей постепенно начал даже испытывать что-то вроде
своеобразной благодарности к мертвому капитану, заявлявшемуся к нему по
ночам - Обнорскому однажды в голову пришла дикая мысль, что Кука такими
"предупреждениями" словно бы хотел искупить хоть часть своих смертных
грехов... [О роли, сыгранной Виктором Кукаринцевым в жизни военного
переводчика Андрея Обнорского, рассказывается в романе "Журналист"].
Интересно, к чему бы Витя приснился на этот раз? Серегин искоса глянул на
Катерину - ее пугать дурными приметами было совсем ни к чему, поэтому
Андрей улыбнулся и мечтательно застонал, втягивая носом аромат кофе:
- Не может быть! Это мне? Кофе в постель? Фантастика... Вот и дожили вы,
Андрей Викторович, до таких сказочных времен - а кто бы мог подумать!..
Катя довольно фыркнула - ясное дело, любой женщине приятно, когда мужчина
реагирует на заботу о нем, а не принимает эту заботу безразлично, как
должное... Андрей с удовольствием выпил кофе, поставил чашку на блюдечко и
сказал "светским" тоном:
- Благодарю вас, сударыня, душевнейше вам признателен... Да, кстати...
Давно хотел полюбопытствовать, барышня, а как вы к утреннему сексу
относитесь? Говорят, в приличных домах это постепенно входит в моду...
Катя засмеялась и легонько шлепнула Обнорского по руке:
- Вставай уж, балабол! Я-то, может, и нормально отношусь к этой новой моде,
но вы, ведь, сударь, можете и на телевидение опоздать... Да и извозчик вас
уже внизу дожидается...
- Ну, так, а долго ли - умеючи-то? - плотоядно облизнулся Андрей и
вознамерился было обнять Катю, но она резво спрыгнула с кровати, плотно
запахнула халат и отрезала:
- Умеючи - как раз долго! Вставайте, сударь - вас ждут великие дела!
Обнорский, тяжело кряхтя, слез с кровати, быстро оделся, пригладил
растрепанные волосы пятерней и спросил, словно о чем-то уже решенном:
- Ну, так я вечером сразу к тебе? Пустишь? Нам, кстати, не мешало бы и
кое-какими деловыми вопросами заняться...
- Да куда уж деваться,- вздохнула Катя, иронически улыбаясь.- Вас ведь,
сударь, в дверь не пустишь, вы в окно полезете... Когда прикажите ждать?
- Я точно не знаю, Катюшка,- ответил Андрей уже в дверях.- После семи
где-нибудь... В общем - как только, так сразу... Я прямо без звонка,
ладно?..
- Ладно...
Они поцеловались на пороге, и Обнорский побежал вниз по лестнице.
Таксист-югослав привез Серегина на виллу газеты "Экспрессен" уже в седьмом
часу - Андрей расплатился, выскочил из машины и начал стучать в дверь дома.
Минут через пять на пороге появился заспанный Цой:
- Бог ты мой, какие люди! А мы уж и не чаяли... Как резидент?
Андрей только рукой махнул, но Цой, пропуская его в дом, успел разглядеть и
характерные круги вокруг глаз Обнорского, и его припухшие губы - а потому
ответил сам себе:
- Понял, "резидент" не подкачал... Серьезный, судя по всему, попался
"резидентище", махровый такой, конкретный. Что скажешь - красиво жить не
запретишь...
У Обнорского уже просто не было сил отвечать на подначки Игоря - Андрей
сбросил куртку и туфли и прямо в одежде завалился на диван:
- Игорюха, я покемарю часок, а то буду совсем никаким...
- Спать, вообще-то, врачи рекомендуют по ночам,- язвительно заметил Цой и
добавил что-то еще, но что именно, Андрей уже не расслышал...
Весь день на монтаже фильма Обнорский клевал носом, не замечая удивленных
взглядов шведских коллег - впрочем, мало-помалу работа все же продвигалась,
а к вечеру Андрей и вовсе разошелся, "разгулялся", так сказать, и даже смог
родить несколько вполне дельных мыслей. По крайней мере Ларс назвал их
именно дельными...
Вечером Обнорский снова сбежал с виллы, провожаемый ехидными улыбками Цоя -
Игорь, похоже, уже начал догадываться, что его впереди ждет еще много
тоскливых одиноких вечеров в пустом доме.
Домчавшись на такси до Катиного дома, Андрей вдруг подумал о том, что он -
свинья, потому что даже не подумал цветы где-нибудь для Катерины
поискать... Чувствуя угрызения совести, Обнорский решил не заходить в
квартиру без "сюрприза" - но поскольку нормальный подарок искать уже было
поздно, Серегин придумал "шутку"... Нажав на кнопку звонка, он быстро
опустился на четвереньки и, когда Катя открыла дверь, бросился в квартиру в
такой вот позе с жутким рычанием:
- Р-р-р-р-гав!!!
Катерина завизжала так, что Обнорский испугался возможного приезда полиции
- он немедленно поднялся и попытался обнять схватившуюся за сердце
женщину... Но Катя вырвалась и, сердито сверкая глазами, воскликнула:
- Господи, Андрей!.. Ну ты совсем дурной, или как?.. Взрослый ведь, вроде
бы, человек...
- Это я для психологической разрядки,- начал оправдываться Обнорский,
закрывая за собой дверь.- Я больше не буду, честное слово... Ну пошутить
хотел, возможно - шутка не получилась... Хотя...
Катя засмеялась, шагнула к Андрею - начала ерошить его волосы:
- Видели бы тебя твои читатели... Тоже мне - популярный журналист...
Разбор выходки Обнорского как-то незаметно перерос в поцелуи, а закончилось
все, естественно, в спальне - будто и не вымотала предыдущая ночь Андрея
напрочь, как казалось ему утром... Потом они отправились на кухню пить
кофе, и Обнорский начал рассказывать Катерине о монтаже их фильма.
Поскольку эта документальная лента рассказывала о русской организованной
преступности, Катя слушала Обнорского с большим интересом. И не просто
слушала, а начала вдруг делать некоторые замечания - очень толковые, потому
что тема была хорошо ей знакома изнутри, так сказать... Серегин даже
схватил блокнот с авторучкой... Так и прошла у них эта ночь - в
перемещениях между спальней и кухней, в чередовании поцелуев серьезными
разговорами о монтирующейся ленте...
В половине шестого утра до Обнорского, вроде бы, дошло, что денек ему
предстоит трудный - нельзя же, в конце-то концов, не спать сутками
напролет? Но, с другой стороны, Кате и Андрею было настолько интересно друг
с другом (не только в постели), что в сон их и не тянуло... Катерина-то,
правда, имела возможность отоспаться днем, а вот Серегин... Ему приходилось
тяжело, но он держался...
Когда наступил третий вечер, Андрей добрался до Катиной квартиры, еле
волоча ноги - Катерина взглянула на его постаревшее и почерневшее лицо,
ойкнула и решительно заявила:
- Все, сегодня ты должен выспаться! И без разговоров!
В ту ночь Обнорский, действительно, сумел поспать часа четыре... Короче
говоря, для журналиста Серегина наступили времена, с одной стороны очень
интересные, а с другой - очень нелегкие. Кто-то из мудрых современников
сказал, что счастье - это когда человек утром с удовольствием идет на
работу, а вечером с удовольствием же спешит домой, так вот: Обнорский в
Стокгольме, в принципе, жил по этой формуле - утром его ждала интереснейшая
работа, а вечером - интереснейшая женщина. И к одной, и к другой Андрей шел
с удовольствием (причем с искренним), только при этом его немного качало...
Ларс каждое утро смотрел на Андрея со все большим удивлением, но в душу не
лез по врожденной шведской деликатности - мало ли, чем этот странный
русский хлопчик занимается по ночам в городе, в котором никогда прежде не
бывал... Может, он по улицам бродит, с архитектурой знакомится?
Вполне вероятно, что Серегин просто загнулся бы от истощения жизненных сил,
но тут не выдержал Цой - он "заложил" Андрея, не в силах больше смотреть на
его страдания по утрам... Узнав, что у Обнорского в Стокгольме протекает
бурный "роман" с какой-то таинственной дамой, Тингсон немедленно объявил
Андрею выходной - швед был человеком добрым и мудрым, он, видимо, и на
собственной шкуре испытал, что это такое - биться на "двух фронтах"
сразу... Серегин, конечно, чувствовал себя неловко, пытаясь даже отказаться
от "отгула" - но Ларс и слышать ничего не желал, заявив, что хочет еще
поработать с Андреем, а для этого нужно, чтобы Обнорский остался жив...
Серегин, растроганный таким пониманием ситуации, сказал "спасибо" и
Тингсону, и Цою, уехал пораньше к Катерине, упал в ее квартире в постель и
проспал четырнадцать часов кряду... Почувствовав себя, наконец, человеком,
Андрей предложил Кате погулять по Стокгольму, а заодно начать все-таки
подготовку к "решению проблемы с Антибиотиком".
Катя не возражала, но... После того, как Обнорский заговорил о Викторе
Палыче, она помрачнела и словно бы подугасла - праздник заканчивался, нужно
было возвращаться в суровую действительность, а ведь нет, наверное, такой
женщины, которой бы не хотелось праздник продлить... Да, Катерина сама в
свое время сделала все, чтобы уничтожить Антибиотика, да, она имела более
чем веские основания для мести - и ненависть в ее душе не ослабла, но...
Что-то все же изменилось - в ее жизнь вошел Андрей, и Катерина, может быть,
даже неосознанно, может быть, на каком-то подсознательном уровне стала
ждать мести уже меньше, чем раньше... В ноябре она готова была на все: ей
казалось, что жизнь кончилась, и Катя хотела только одного - отомстить,
пусть даже ценой собственной жизни... Но потом появился Обнорский, и этот
парень непонятно как сумел вдохнуть в нее новые силы, новые надежды... Нет,
Катя не то, чтобы рассчитывала на какие-то серьезные и долгие отношения с
ним, и не строила она никаких "семейных" планов - по крайней мере, впрямую
об этом она не думала,- но женское подсознание, это ведь штука очень
тонкая... Андрей, не зная о том, что у Кати есть сын, умудрился как-то
заставить ее больше думать и о ребенке, и, вообще, он "разморозил" в душе
Катерины нормальные женские инстинкты, "заблокировавшиеся" после смерти
Сергея и Олега... А самый главный женский инстинкт направлен все же на
создание и сохранение семейного очага,- и это прекрасно, что женщины так
устроены, иначе бы мужики на Земле никогда, наверное, из дикости не
вышли... Пусть объективно никакого "очага" у Кати с Андреем не было - была
лишь некая иллюзия,- но и эту иллюзию Катерине хотелось сохранить... Натура
женщины более склонна к созиданию, а мужская природа - к разрушению...
Катя инстинктивно стремилась к миру и покою, а Серегин думал о войне... Да,
Катерина хотела отомстить Антибиотику, но при этом она понимала, что месть
будет связана с высокой степенью риска - и прежде всего, для Андрея... Катя
устала терять своих мужчин.
Поэтому, когда Обнорский заговорил серьезно об Антибиотике, она и
почувствовала себя дискомфортно... Андрей ощутил, что что-то идет не так,
но причин, конечно, не "проинтуичил" - мужикам все-таки очень трудно
просчитывать женскую логику и понимать причины некоторых женских поступков.
Или, в каких-то случаях - не поступков, а, наоборот, бездействия...
Прогуливаясь по Стокгольму, Серегин начал задавать вопросы об "империи
Антибиотика", но Катя давала ответы. Которые Андрея совершенно не
удовлетворяли - они были недостаточно подробными, недостаточно
развернутыми... То есть Катерина вроде бы и отвечать не отказывалась, но -
не "болела душой" за дело... Обнорскому в его журналистской практике много
раз приходилось сталкиваться с подобными ситуациями - особенно при
направлении официальных запросов в официальные инстанции, откуда формально
отвечали, но по сути эти ответы были обыкновенными "отписками".
Промучившись часа полтора, Серегин даже разозлился - он решил, что Катя ему
не доверяет, и задал ей прямой вопрос на эту тему. Катерина решительно
возразила и начала уверять Обнорского, что доверяет ему полностью. Андрей
пожал плечами:
- Катюша, ты пойми... Для того, чтобы придумать что-нибудь, для того, чтобы
нечто эдакое сочинить - мне нужен максимум информации о Палыче и его
делах... Мне нужны мелочи, подробности, нюансы... Если бы я мог, просто в
голову твою залез... Но это, к сожалению, невозможно, по крайней мере, я не
умею этого делать...
- Ничего,- с непонятной язвительностью отозвалась Катерина.- Зато у тебя
очень хорошо получается в душу залезать!
Андрей хмыкнул, посмотрел на Катю внимательно, подумал, и ему показалось,
что он понял причины ее раздражения. Обнорский взял Катерину за руку,
прижал ее запястье к своим губам, потом спросил, вкладывая в вопрос всю
проникновенность, на которую был способен:
- Катюшка... Я понимаю... Тебе, наверное, все это очень неприятно
вспоминать? -
Катерина отвернулась, чтобы он не смог прочитать в ее глазах все, что она
думала о его "понятливости"... Нет, мужики - они все-таки толстокожие, как
носороги, и такие же самоуверенные...
Обнорский же, полагая, что попал в точку, продолжал мягко и вкрадчиво
увещевать Катерину:
- Я понимаю, я все понимаю... Но пойми и ты... Мне без подробностей - ну,
никак не обойтись. Иногда самая незначительная мелочь может стать ключом к
комбинации... И если бы я знал заранее, какая именно мелочь мне нужна - я
бы тебя, конечно, не мучил... Но я не знаю... И поэтому должен снимать с
тебя всю подряд информацию... Мне надо посмотреть на Палыча и его окружение
твоими глазами... Чем больше я накоплю сведений, тем быстрее количество
перейдет в иное качество... Мы ведь с тобой чего хотим - устроить
Антибиотику большую "бяку", так? Он о наших планах, я надеюсь, не знает
ничего - стало быть, мы уже имеем огромное преимущество... Он ведь себя
жутко крутым считает, а крутыми-то, как известно, только горы бывают...
Фактически, наша с тобой задача похожа на проведение диверсионной акции в
глубоком тылу противника... Только осуществить эту диверсию мы должны не
физическими методами, а интеллектуальными... Физическими методами ты
действовать уже пыталась, прости за напоминание... Кроме того - мы должны
сочинить нечто такое, что позволило бы нам остаться необнаруженными...
Потому что противник существенно превосходит нас в живой силе и технике,
выражаясь армейским языком... Мы можем противопоставить этому превосходству
наши преимущества - и прежде всего, глубокое знание противника. Знание это
заложено в твоей голове - и я должен получить к нему доступ...
Время подходило к обеденному, и Андрей с Катей даже не заметили, как ноги
сами вынесли их к ресторанчику "Капри" - к тому самому, в котором они
сидели в первый вечер после приезда Обнорского в Стокгольм. Они посмотрели
друг на друга и улыбнулись - теперь итальянский ресторанчик стал как бы
"их" местом, с которым была связана страничка в еще очень короткой истории
их отношений.
- Я бы чего-нибудь съел,- задумчиво сказал Серегин.- Мой мозг нуждается в
подпитке. И не только мозг...
Катя возражать не стала - они вошли в ресторан, заказали кучу разных
вкусных блюд и по бокалу красного вина. Холодную закуску (это было
восхитительное "карпаччо" - мясо сырого приготовления) Андрей сожрал секунд
за сорок, запил деликатес добрым глотком вина и откинулся на спинку стула,
наблюдая за Катериной, евшей медленно и аккуратно, как это и предписывается
правилами хорошего тона.
Воспользовавшись паузой между подачей блюд, Обнорский продолжил свою
обработку:
- Так вот, Катюшка... Ты знаешь о Палыче, его людях, о его бизнесе очень и
очень много - ты даже сама не догадываешься, насколько много... Часть
накопленной информации твой мозг откинул в "пассив" - то есть, что-то ты
забыла, что-то не считаешь важным... Наша задача - заставить тебя
вспоминать как можно больше...
Катя пожала плечами:
- Мне кажется, что ты все-таки зацикливаешься на мелких деталях и
подробностях... Вот, скажи, пожалуйста - зачем тебе, например, понадобилось
знать о музыкальных пристрастиях Валерия Ледогорова? Или о том, какие
женщины нравятся Иванычу? Для чего ты спрашивал, как люди Антибиотика
реагировали на меня, как на женщину? Прости, я не понимаю, почему тебя
интересует их манера ухаживания?
Обнорский досадливо щелкнул языком:
- Ну чего же здесь непонятного? Я пытаюсь составить психологические
портреты... Жесткий скелет "фактурных" знаний должен обрастать "мясом" -
разными такими мелочами, в которых и проявляется человеческая сущность... Я
же уже объяснял - мелочь, она иногда важнее какой-то объемной информации...
Я же не знаю, что именно сработает как "детонатор", от которого произойдет
"взрыв", то есть рождение идеи... Понимаешь, я грежу, я словно блуждаю в
потемках по огромному помещению и перебираю провода-ассоциации, пытаюсь
соединить их поочередно, чтобы замкнуть контур... Чтобы вспыхнул свет...
Чем больше имеешь информации по конкретной ситуации, тем быстрее рождаются
идеи - самые неожиданные... Понимаешь?
Катя неопределенно повела бровями, Андрей кивнул и азартно махнул рукой:
- Хорошо, сейчас я поясню тебе все на конкретном примере - и ты сразу
поймешь, как важна бывает иногда самая бросовая на первый взгляд
информация...
Катерина, явно заинтригованная, приготовилась слушать, но тут Обнорскому
подали седло барашка в чесночном соусе, и Андрей вынужденно прервал свою
лекцию, впрочем ненадолго - минут через пять перед Серегиным стояла уже
пустая тарелка. Вышколенные официанты, глубоко шокированные таким
отношением к еде, бросали на Андрея опасливые взгляды - этот русский словно
с голодного острова приехал, и почему только с ним сидит такая приличная и
воспитанная синьора?..
- Да, так вот,- продолжил между тем Андрей.- Стало быть, привожу тебе
конкретный пример... Дело было в восемьдесят шестом году - я доучивался на
восточном факультете после годичной практики в Южном Йемене...
Обнорский слегка посмурнел, вспомнив "практику", на которой чудом остался
жив [См. роман "Журналист"], вздохнул и потянулся к пачке сигарет, лежавшей
на столе:
- А надо сказать, что после Йемена я сильно пил. Очень сильно... И сначала
финансовых проблем не было, потому что я много внешпосылторговских чеков в
Союз с собой привез, но - все хорошее однажды заканчивается... Как-то раз я
заявился домой совсем пьяным, папа, воспользовавшись моим бесчувствием,
деньги у меня изъял, положил в сейф у себя на работе и заявил, что не
отдаст их мне, пока пить не брошу... Стало быть, деньги нужно было где-то
находить... И я их находить умудрялся - сначала форму свою десантную
пропил, потом другие вещи начал потихоньку продавать... А форму свою
пятнистую загнал я одному уроду, который на филологическом факультете
учился. Не знаю, откуда у него деньги водились - родители в торговле
работали, что ли... Не важно... Он у меня и десантные ботинки купил, и
куртку пятнистую, и штаны - и в таком вот "мужественном прикиде" ходил в
универ. Наверное, сам себя считал "Рембой"... С головой у парня, видать, не
все в порядке было - совсем рехнулся на военной атрибутике... Я ему только
берет свой зеленый не сдал и медаль, хотя он за них совсем бешеные деньги
сулил - рублей сто, по-моему... Но однажды наступил такой день, когда
продавать мне уже стало нечего - пропился вчистую... Причем, день этот я
помню прекрасно - у нас на факультете как раз должно было предварительное
распределение состояться... И вот, представь себе - заявляюсь я в
альма-матер с абсолютно "чугуниевой" головой, весь мир напоминает один
большой кусок дерьма и больше ничего, а денег на опохмелку нет совсем... Я
туда-сюда, чувствую - в куски разваливаюсь, у ребят попытался занять, ни у
кого башлей нема... Что делать? Ну, не помирать же в самом деле лютой
смертью без опохмеления? А в безвыходных ситуациях мозг начинает работать в
усиленном режиме... Стою я в коридоре, думаю. Вдруг мне навстречу этот
задрот скачет, который у меня форму скупал... А в отдалении где-то
болтается девчонка одна с нашего курса, Янка Овчинникова - ходит,
волнуется, распределения ждет... Я как их обоих увидел, в башке сразу и
произошло таинство рождения идеи... Дело в том, что этот придурок с
филфака, любитель военной формы, очень "неровно дышал" на Янку - фигурка у
нее была, между прочим... Гм-да, в общем, это неважно... Важно то, что Яна
гражданина с филфака просто в упор не замечала - триста лет он ей не нужен
был... Так что этот "филфачник" только слюни пускал и страдал ужасно от
полной половой неудовлетворенности и безответной любви... Я хватаю паренька
за руку, тащу в курилку, сажаю на подоконник и конкретно спрашиваю, хочет
ли он Янку? Он, ясное дело, давится слюной и говорит, что хочет. Я ему
предлагаю: раз такое дело, то давай, мол, я тебе мадемуазель Овчинникову
принесу прямо сюда - сгружу, так сказать, ее прямо на этот же подоконник и
по доступной цене, всего за четвертной... Филолог дрожащей лапкой молча
выдает мне двадцать пять рублей, я скачу за Янкой, шепчусь с ней недолго,
потом подхватываю ее на руки и несу в курилку... И все - товар сдал, товар
принял... Я при четвертном... Поняла?
- Какая гадость! - Катя даже вилку положила и передернула плечами.- То, что
ты, законченный бабник, я понимала и до этого твоего "примера"...
- Ну при чем здесь бабник? - возмутился Обнорский.- Не об этом же речь! Я
тебе привел пример быстрого решения тактической локальной задачи на основе
хорошего владения обстановкой. Я ж для аналогии...
- Знаем мы такие аналогии,- понимающе кивнула Катерина и тут же
поинтересовалась: - А что дальше с этой Яной стало, которую ты продал?..
Фу, какая мерзость...
- И ничего не мерзость,- хмыкнул Андрей.- Почему же мерзость-то? И Янку я
не продавал - она через минуту из курилки выскочила...
- То есть? - не поняла Катя.
Серегин тяжело вздохнул, посмотрел на Катерину, как смотрят иногда доценты
на тупых студентов, и начал растолковывать:
- Я у этого филфаковского деятеля поинтересовался - хочет ли он Янку? Он
сказал, что хочет. Потом я предложил ему эту самую Янку за четвертной прямо
в курилку принести... Так?
- Так...
- Но ведь я же ни слова не говорил насчет того, что Янка с этим придурком
будет трахаться! Понятно? Бабу принесли? Принесли. А дальше - твои
проблемы, мил человек, кто же виноват, что ты ее удержать не сумел?..
- Понятно,- кивнула Катерина с выражением крайнего неодобрения на лице.- То
есть, это был "кидок"... Ты этого несчастного парня "развел" вчистую...
Пользуясь его чувствами...
Обнорский почесал в затылке и усмехнулся:
- Ты извини, конечно, но насчет "разводок" - кто бы говорил...
Катя вспыхнула и вся сжалась, но Андрей не дал ей сказать ни слова -
схватил руку, поцеловал в ладонь и, тряся головой, заверещал:
- Молчу, молчу, молчу - больше так не буду, понимаю, удар ниже пояса, уже
самому стыдно!
Серегин скроил при этом такую дебильную рожу, что Катерина не выдержала и
против воли улыбнулась - Обнорский улыбнулся в ответ и добавил пару слов к
истории о "влюбленном филфаковце":
- Насчет "кидка" и "разводки"... Да, конечно, с одной стороны - можно
сказать, что я того задрота кинул... Но - вообще-то, он кинул сам себя... И
по поводу его чувств. Ты прикинь: парень говорит, что любит девушку - и
соглашается купить свою любовь за четвертной у какого-то похмельного
скота... Извини, но это не любовь... И таких козлов, которые согласны
женщин за деньги покупать - мне не жаль. И вообще,- давай оставим моральный
аспект этой истории в покое... Я привел тебе этот пример, еще раз повторяю,
для того, чтобы ты поняла технологию выработки нестандартных решений...
Катерина задумчиво покачала головой:
- Да-да, это мне все понятно... Лоха кинуть - не западло, как "братва"
говорит... Да, товарищ Серегин, не ожидала я от вас... Кто бы мог подумать
- по газетным-то публикациям вырисовывается такой правильный образ автора,
хоть на Доску почета... А он, оказывается - вон, какими веселыми делами в
бурной молодости занимался... Хорошо хоть, на большой дороге не грабил...
Обнорский как-то слишком скромно потупил глаза, и Катерина забеспокоилась:
- Я надеюсь - не грабил?
Андрей заерзал на стуле и пожал плечами:
- Смотря что понимать под грабежом...
У Кати широко-широко распахнулись глаза:
- Господи, ты меня пугаешь, Андрей, неужели?..
Серегин засопел, забарабанил пальцами по столу, замялся, но потом все же
выдавил из себя:
- По деньгам и вещам мы никогда не промышляли, а вот водку у таксистов и
частников-спекулянтов - экспроприировали, это бывало... Ну, а что ты так на
меня смотришь - я же тебе говорил, что выпивал... Денег на водку не
хватало, а по ночам таксисты и частники возили бухалово и впаривали его по
двойной или даже тройной цене... Ночных-то магазинов в те времена не
было... Вот мы и... И боролись со спекуляцией таким образом...
Потрясенная Катерина молчала, и Андрей, почувствовав себя под ее взглядом
крайне неуютно, начал оправдываться:
- Кать, ты не думай - мы же не злодействовали и не душегубствовали, не били
никого, не убивали... Все было - опять же, на одной психологии выстроено...
На "дело" мы ходили обычно втроем-вчетвером... Одного, поинтеллигентнее
который, на дорогу выставляли, остальные поблизости за кустами прятались...
Тот, который на дороге, машину останавливает и спрашивает: "Простите, у вас
водочку купить нельзя?" Водила, Допустим, говорит: "Можно". Тогда наш
парень интересуется: "Позвольте на пробочку посмотреть - не "обманку" ли
возите?" Потому что у нас был такой случай - мужик один подозрительно легко
с бутылкой расстался, все улыбался так гаденько. Мы когда потом эту бутылку
открыли - там вместо водки вода оказалась... Так вот, водила бутылку
показывает, "интеллигент" ее - цоп в руки, и тут мы из-за кустов встаем.
Водила все понимает сразу и мирно уезжает - не будет же он милицию звать,
она ведь его же самого за спекуляцию и прихватит... То есть принцип был -
никакого насилия... Однажды, правда, влетели мы все-таки в дикую историю:
бухали у меня дома, родители в отъезде были, деньги кончились, а желание
осталось... Помню еще, тогда мы папину настойку от ревматизма выпили - и
как только не загнулись, не знаю... Эта настойка на змеином яде
приготовлена была... Да, так вот, пили мы впятером, у двоих с этой настойки
какая-то аллергия началась, они красной сыпью покрылись, а мы втроем: я,
Борька Алехин - ты его знаешь, он теперь врач, которого ты "добрым и
светлым" называла - и еще один парень с моего факультета, Леха Шишов, амбал
двухметровый, "ни в одном глазу". Что делать?.. Только на большую дорогу
идти. Борька тогда еще в академии учился, пил с нами не часто и на
"промысел" ни разу не ходил. Ну, мы с Лехой его успокоили, мол, не дрейфь,
технология отработана до нюансов... Борьку, естественно, ставим на дорогу -
как самого интеллигентно выглядевшего... Дело все на проспекте Энергетиков
происходило... Мы с Лехой за кустами лежим, Борьке все объяснили - мол, как
только ты водку в руки возьмешь, мы встанем, и водила испугается и уедет.
Боря стоит, поправляя пенсне мизинцем, нервничает... Вид у человека
приличный, подозрений не вызывает... В общем, стопорит Борька какой-то
"Запорожец", за рулем которого сидит карлик. Ну, то есть, не совсем, чтобы
карлик, но очень маленький мужичок, этакий шибздель... Сначала все шло, как
по маслу... Борька водку в руки взял, развернулся и мелкими шагами к
кустам... Из-за кустов мы с Лехой встаем грозно - мол, езжай, мужик, своей
дорогой, а то порвем, как газету... И тут начинает происходить "сбой в
программе". Этот карлик в "Запорожце", когда до него доходит, что его
кинули - совсем озверел. То есть натурально - завыл вдруг, как волк
бешеный, у меня от этого воя мурашки по коже побежали, а Леха Шишов,
вообще, чуть от ужаса не умер... То есть очень не хотел мужичок со своей
водкой расставаться... Хватает этот шибздель монтировку и выскакивает из
"Запорожца" - глазищи бешеные, на губах пена, а орет он просто, как
раненный самурай... Леха, который был выше этого малахольного, как минимум,
на две головы - сразу развернулся и побежал, нервы у него сдали, не
приходилось еще с таким ужасом сталкиваться... Я, честно говоря, тоже
растерялся - и за Лехой рванул. А за нами Борька-доктор бежит с бутылкой в
руке и орет дурным голосом: "Сволочи, куда же вы бежите?! Вы же обещали,
что водила испугается!" Шибздель эту фразу услышал и осатанел окончательно,
кричит: "Это я-то испугаюсь?! Подонки!" В две секунды этот жмотистый карлик
настигает Борьку, и ка-ак даст ему пендаль по заднице - у того даже очки с
носа в лужу упали... Но пинок придал ему ускорение - Боря на чудовищной
скорости обходит меня и передает мне бутылку водки, как эстафетную
палочку... И попилил вслед за Лехой, который уже за три автобусные
остановки вперед убежал... Я оказываюсь в арьергарде - и с бутылкой в
руках. Карлик не отстает. Я оборачиваюсь, бегу спиной вперед и пытаюсь
вступить с этим малахольным в переговоры, кричу ему: "Мужик, ты чего бежишь
за нами, нас же трое!" Лучше бы я этого не говорил - он еще больше, начал
монтировку над головой крутить, словно чапаевец в атаке... Потом как
швырнет этот ломик - я еле пригнуться успел, над самой головой свистнуло...
Тут до меня доходит, что карлик невменяем, такой если догонит - загрызет
насмерть обязательно... Единственное, что меня спасло - это, опять-таки,
работа мозга. Я додумался крикнуть: "Мужик, ты же машину бросил, угонят
ведь..." Шибздик, как это услышал, вроде, скорость сбавил чуток, ну, а я
развернулся и побежал так, как никогда еще не бегал... Бегу, а в душе такой
ужас - честное слово, я в Йемене под обстрелом так не пугался... Чего ты
смеешься, ничего смешного - очень страшный карлик попался... "Отмороженный"
какой-то... И вот бегу я, задыхаясь (пили-то мы уже давно - день третий или
четвертый, силы-то на исходе), заворачиваю в какой-то двор, падаю в
изнеможении за кусты, думаю - все, ушел... И тут машина какая-то во двор
влетает, фарами светит и прямо на кусты мои несется... Вот, думаю, гад
какой, решил на "Запорожце" своем догнать и задавить живого человека из-за
какой-то бутылки водки!.. Нет, думаю, нас просто так не возьмешь, мы все же
в спецназе кувыркались, шалишь, карла... Хватаю я какой-то кирпич,
вываливаюсь из-за кустов и в перекате бросаю каменюку в фару - как учили,
словно гранату... Фара вдребезги, машина останавливается, и тут я вижу, что
никакой это не "Запорожец", а совершенно посторонний "Жигуль", из которого
вылезает некий приличный дядька и смотрит на меня в полном обалдении. Он,
наверное, в свой двор заехал - и тут "партизан" какой-то с кирпичом...
"Минус" фара... Обалдеешь тут... Мне так стыдно стало, неловко - не
передать... А все из-за карлика, который страху нагнал... Я встаю, говорю:
"Извините, ошибка вышла, товарищ... Вот, возьмите водку в качестве
компенсации..." И протягиваю ему бутылку. А он, сердешный, почему-то
затрясся весь - прыгнул в "тачку" и погнал со двора. Да... Испугался,
наверное... Такая вот гнусная цепочка получилась - меня карлик малахольный
напугал, а я этого мужика. И главное, после всей этой беготни и стрессов -
протрезвел совершенно... Бутылку несу трофейную... А в подъезде моего дома
"напарники-подельники" о бронированную дверь бьются, словно мотыльки.-
кода-то они не знали, тыкались наугад, все им казалось, что страшный карлик
где-то близко, что он все гонится за ними... Борька, как меня увидел,
разорался на весь дом - все, говорит, хватит, больше я с вами грабить не
пойду, нахлебался... Слишком нервное занятие... И от водки, кстати,
отказался... А Леха Шишов, амбал наш двухметровый, стал с тех пор мужиков
маленьких побаиваться... Он сейчас банкиром трудится - банк у него
небольшой, но такой - конкретный... Говорили, что официальным
девизом-слоганом банка он хотел выбрать мудрую народную поговорку "Мал
клоп, да вонюч" - но, вроде, соучредители уперлись.
Отсмеявшись, Катя промокнула платочком глаза и снова посерьезнела:
- Да, товарищ журналист, не ожидала... Все-таки - живем мы в каком-то
абсолютно сумасшедшем мире, где все давно с ног на голову перевернулось...
Сколько нормальных, абсолютно приличных в прошлом ребят в "братву"
подались, бандитствуют теперь... А ты со своей разбойно-кидальной
биографией - про организованную преступность пишешь, призываешь бороться с
мафией. Дурдом, да и только...
Андрей пожал плечами:
- Ну, во-первых, грехи молодости я уже частично искупил созидательным
трудом, во-вторых, об оргпреступности я стараюсь все-таки писать объективно
- как раз потому, что понимаю, насколько неисповедимы пути Господни,
насколько часто людей приводит в бандитизм случай... Для меня ведь "братки"
- несмотря на мои собственные убеждения - остаются людьми... Они ведь к нам
не с Марса прилетели... У каждого - своя судьба. Они чьи-то сыновья, чьи-то
братья, чьи-то любимые... Я не оправдываю их, но понять пытаюсь, пусть у
меня это и не всегда получается... Права ты и в том, что и у меня могла
судьба по-другому совсем сложиться... После Ливии - не возьми меня в газету
- еще неизвестно, кем бы я был... Бог упас, наверное... Хотя упас меня
Создатель относительно - были моменты, и очень неприятные, когда меня
запросто в камеру упаковать могли, и журналистское удостоверение не помогло
бы... Кстати сказать, то, чем мы сейчас с тобой заняться пытаемся - тоже
может неоднозначную реакцию у правоохранительных органов вызвать... Даже
только то, что я с тобой, особой, находящейся в розыске и живущей по
липовым документам, общаюсь - даже это, считай, преступление... Статью-то
"о недонесении" никто не отменял... А ух если мы реальную "бяку"
Антибиотику состроим - и если об этом родная милиция узнает... Сама
понимаешь... Вот поэтому-то мы и должны сработать очень тонко, ювелирно,
чтобы комар носа не подточил... Чтобы все было, как доктор выписал... Чтобы
никто ничего не понял... Выдумать такую "разводку" очень сложно, но я
почему-то уверен, что у нас все получится... При одном условии - если ты не
будешь упираться и начнешь выдавать мне всю информацию, которой
обладаешь... Вплоть до разных мелочей... Понимаешь?
Катя молча кивнула, посмотрела в глаза Обнорскому долгим взглядом и вдруг
неожиданно погладила его по щеке чуть подрагивавшими пальцами...
После этого разговора в ресторанчике "Капри" все изменилось - Катерина
пошла на "инициативное сотрудничество" и буквально забрасывала Андрея самой
разной информацией, он еле успевал ее записывать и систематизировать...
Психологическая "уловка" Обнорского сработала - когда он рассказал о
некоторых сомнительных эпизодах из собственной биографии, Кате стало легче
рассказывать ему об "империи" Антибиотика, ведь в этой "империи" до
недавнего времени жила и она сама... И не так-то просто было ей решиться
рассказывать о своем бывшем "бандитском доме" человеку, который ей нравился
и который этот "дом" ненавидел уже тогда, когда она работала на его
благо... И только странный каприз судьбы вырвал Катерину из ее среды и
заставил многое переосмыслить... Катя чисто по-женски переживала сначала,
что Серегин может ей не простить ее прошлого, особенно когда узнает разные
детали и подробности - да, он прав, в подробностях-то вся суть и заложена,
именно детали выстраивают образ... Одно дело, когда Андрей просто знал, так
сказать, "вообще", про то, что Катя что-то там делала в бандитском
бизнесе... И совсем другое - конкретная информация... Такая информация
вполне может изменить отношение к ее носительнице... Обнорский ведь
действительно умеет анализировать, и он наверняка сумеет вычислить по
Катиным рассказам и ее конкретные прошлые дела...
Нельзя сказать, что и сам Серегин не задумывался над всеми этими моральными
аспектами. Чего скрывать - очень многое в Катиной информации его напрягало
и шокировало, но, к его чести, он никак этого не показывал. В конце концов
Андрей решил для себя так: Катерина, которая была до гибели Челищева и
Званцева, и нынешняя Катя - это две разные женщины. И все, точка. Попрекать
женщину ее прошлым - последнее дело. К тому же Обнорский вообще считал, что
женщинам можно простить гораздо больше, чем мужикам, особенно российским
женщинам... времен распада советской империи. Им было гораздо тяжелее, чем
мужчинам - в мире, где в чудовищном водовороте перемешались Добро и Зло,
где государство утратило общественную мораль и какую бы то ни было
идеологию...
Чем больше фактов - и довольно угрюмых, надо сказать, фактов - узнавал
Андрей из Катиного прошлого, тем больше он ее жалел. И это была не
брезгливая жалость чистоплюя, а жалость нежная, жалость сродни той, про
которую русские бабы испокон веков говорили так: "Жалеет - значит любит".
Сам Обнорский, наверное, затруднился бы сформулировать четко свое отношение
к Кате. Она ему нравилась как женщина, он был ею увлечен, он испытывал к
ней нежность, которая порой перехватывала дыхание, он ее жалел, он ее
хотел, в конце концов, хотел почти постоянно...
Но было ли это все любовью? Сложно сказать... Наверное, в то время было бы
просто некорректно ставить вопрос таким образом - все-таки Катя и Андрей
находились в очень нестандартной ситуации. К тому же судьбы их пересеклись
совсем недавно... К тому же с некоторых пор Обнорский стал вообще
побаиваться слова "любовь", слишком уж оно было ответственным, это слово...
А все женщины в жизни Андрея, которым он говорил "люблю" (или мог бы
сказать это), принесли ему кроме незабываемых счастливых часов и дней,
очень много боли... Впрочем, и Обнорский доставил им много горя, поэтому
неизвестно еще - что было Андрею тяжелее вспоминать: боль собственную или
боль, причиненную им самим... Ну и, кроме того, имелось еще одно важное
обстоятельство...
Как бы там ни было, но "дело" со скрипом сдвинулось с мертвой точки -
Обнорский тщательно сортировал и обрабатывал получаемую от Екатерины
информацию. В одно досье он собирал сведения о коммерческих структурах
Палыча, в другое - психологические характеристики "персоналий" из окружения
Антибиотика, в третье - данные о противниках (явных и потенциальных)
"империи" Говорова... Катя знала многое, поэтому иногда казалось, что
работе Серегина не будет видно конца... Но Обнорский и Цой ведь прилетели в
Стокгольм всего на две недели, которые пролетели очень быстро...
Когда до отлета Андрея в Петербург оставалось два дня, Обнорский спросил
Катерину (после очередного сеанса утомительного "дебрифинга",
закончившегося глубокой ночью):
- Кать... Важный вопрос, который мы с тобой забыли обсудить: какими
финансовыми средствами мы располагаем?
- В каком смысле "мы"? - несколько раздраженно ответила вопросом на вопрос
Катерина.
Она всегда после "допросов", которые устраивал ей Андрей, некоторое время
пребывала в дурном настроении. Это обуславливалось и "освежением" тяжелых
воспоминаний, и тем, что Катя так до конца и не смогла пока
"прочувствовать" конечный результат, которого хотел добиться Обнорский -
временами Катерине казалось, что Серегин просто собирает материалы для
своих статей или документальной книги, которую собирался писать в девяносто
четвертом году с Ларсом...
Нет, Катя Андрею, конечно, доверяла, просто... Просто порой казалось, что
Серегин и сам не знает, чего он хочет. Согласитесь, фраза типа: "Я хочу
выдумать нечто этакое",- носит весьма абстрактный характер... Ты, мол,
отдай мне максимум информации, а я что-нибудь обязательно придумаю... Что?
Да Бог его знает, что, но что-нибудь интересное... Катерина злилась,
наверное, еще и потому, что Обнорский "считал" быстрее ее, она не могла
угнаться за скачками его мыслей, и это раздражало. Екатерина ведь привыкла
в каком-то смысле "вертеть" своими мужчинами... Нет, пожалуй, "вертеть" -
слово все-таки слишком грубое... Катя скорее привыкла к тому, что мужчины
признавали в ней не только красивую женщину, но и по меньшей мере
равноправную деловую партнершу - а вот Обнорский, он, похоже, держал ее
если и не за дуру полную, то уж по крайней мере за "младшую сестренку по
разуму".
Может быть, Катерине все это только казалось из-за того, что она не
понимала - чего же хочет добиться журналист, что он хочет
"сочинить-выдумать"... Вот потому и ответила она несколько грубовато на
нормальный и вполне уместный, кстати говоря, "финансовый" вопрос
Обнорского. Андрей, естественно, вспыхнул:
- Ах, извините, извините... Конечно, не "мы", конечно, "вы"... Я ни на
секунду не забываю, Екатерина Дмитриевна, что это вы у нас - финансовое
сердце "концессии"... Вы девушка богатая, не то, что я - голь перекатная,
рвань подзаборная... Местоимение "мы" было употреблено мною, потому что я
не имел в виду всего вашего состояния. Меня интересовала лишь та часть,
которую вы сможете выделить под наши планы относительно Палыча - а их
реализацию я считаю делом общим... А лично, в приватном порядке, так
сказать, я с женщин денег не беру. Пока, во всяком случае...
Кате стало неловко, и она попыталась сгладить все шуткой:
- Гусары денег не берут-с?
Обнорский на шутку не откликнулся, словно бы полностью утратил вдруг
чувство юмора. Его глаза потемнели, взгляд стал жестким и тяжелым
настолько, что Катерина внезапно почувствовала даже холодок между
лопатками... Такого Обнорского она видела в первый раз и в первый раз
поняла, что этот парень действительно может быть опасным для тех, против
кого он работает... Катя зябко передернула плечами и, преодолев свои
амбиции, взяла Серегина за руку:
- Андрюша... Прости, я не хотела тебя обидеть... Я... неудачно
выразилась... Я понимаю, что деньги нужны не тебе лично... Сколько... Какая
сумма необходима для нашей... "концессии"?
Андрей вздохнул, проступившие на его лице жестокие складки разгладились, а
в глазах погасли холодные черные огоньки - отличительной особенностью
характера Обнорского была ведь не только вспыльчивость, но и
отходчивость... Помолчав и почесав в затылке, Серегин развел руками:
- Я не знаю, сколько нам нужно денег, потому что пока не сочинялась
схема... А соответственно - нет и никакой ясности с конкретными статьями
расходов. Да деньги, собственно, сейчас "живьем" и не нужны... Мне просто
надо знать порядок суммы, которую мы в случае необходимости сможем
использовать... Я ведь должен прикинуть расчет сил и средств - потому что
варианты, которые будут сочиняться, должны соответствовать реальным
возможностям... Любой проект может воплотиться в жизнь только при условии
его необходимого и достаточного финансирования, это же азбука...
Естественно, у меня даже мысли не возникало о том, чтобы потратить хотя бы
доллар без детального согласования с тобой... И вообще, в финансах и в
бизнесе ты, конечно, намного лучше меня разбираешься...
Настала очередь Катерины, чтобы думать и молчать. Сначала Катя испытала
соблазн просто полностью рассказать Обнорскому о капиталах, которыми она
владела - но соблазн этот был быстро подавлен. И дело, опять-таки,
заключалось не в недоверии к Серегину, Катерина знала, что у Андрея не было
и нет личного корыстного интереса к ее деньгам. Он ведь ей даже в кафе и
ресторанах не позволял расплачиваться - тратил безжалостно гонорар и
командировочные, полученные от Ларса, несмотря на все Катины протесты и
доводы, что у нее, мол, денег гораздо больше... Обнорский немедленно
вздергивал подбородок и заявлял, что его зовут Андреем, а не Альфонсом...
Катя не стала говорить Серегину о всех своих финансах по соображениям
сугубо практичным, то есть из-за того, что Андрей не умел относиться к
деньгам трепетно и бережливо... Скажешь ему, допустим, что имеется шесть
миллионов долларов - так Серегин, не стесняясь, выдумает какой-нибудь такой
план, который все шесть миллионов и сожрет... Нет, Катерина совсем не была
жадиной, но некая здоровая прижимистость в ее характере присутствовала,
скорее даже не прижимистость, а хозяйственность, вроде как у Кота
Матроскина из известного мультсериала... Катя справедливо полагала, что
денежки любят счет и что потратить их всегда можно гораздо быстрее и легче,
чем заработать... При других взглядах она просто и не смогла бы так долго и
успешно работать с самыми разными "темами" в "империи" Антибиотика.
Катя искоса посмотрела на терпеливо ожидавшего его ответа Обнорского,
помялась еще немного и, наконец, сказала:
- Ну, я думаю, миллиона два долларов под хороший "проект" можно будет
найти...Серегин повел бровями и присвистнул - он, конечно, тоже понимал,
что Катя, декларируя готовность пожертвовать двумя "лимонами", наверняка
оставляет что-нибудь в загашнике, на "черный день", так сказать.
- Ну что же, два миллиона - это деньги... Тут, пожалуй, имеется
определенный "оперативный простор"...
Катерина возмущенно фыркнула:
- Это не просто деньги... Это очень большие деньги... За такую сумму можно,
в принципе, целый взвод самых лучших киллеров нанять...
- Вот именно, что "в принципе",- покачав головой, перебил ее Андрей.-
Забудь о киллерах, это шаблон, это стандарт мышления... Во-первых, одну
такую попытку ты уже, извини, предпринимала, и исполнитель был
профессионалом - но мы оба хорошо знаем, чем вся эта история закончилась...
Антибиотик ждет физических покушений, он готов к ним... Во-вторых, тема с
киллерами отпадает, потому что у нас нет выходов на них... Ты-то ведь
должна это понимать - очень многие согласились бы заплатить большие деньги
за гарантированное и грамотное устранение мешающих людей... Но выйти на
настоящих профессионалов очень тяжело... А доверяться каким-нибудь
дилетантам - это просто самоубийство, они и сами спалятся, и спалят
заказчика... А если мы начнем искать выхода на профи, то сами обязательно
засветимся - в узких кругах, но этого будет достаточно... Абсолютной тайны
в таких делах не бывает... Это только обыватели полагают, что найти
грамотного киллера - элементарная задача... Я уж не говорю о моральном
аспекте проблемы... Нет, прямой "заказ" Палыча - это химера чистой воды, не
стоит даже дергаться, если мы сами, конечно, уцелеть хотим...
Катя подобные рассуждения уже слышала, в словах Обнорского, конечно, была
"железная" логика - но Званцеву бесило то, что Андрей критиковать-то ее
"идеи" критиковал, а сам ничего конкретного не выдвигал.
- Хорошо,- согласилась Катерина.- С киллерами все уже давно понятно -
обсудили и забыли... Но ты-то что предлагаешь? Ты хоть объясни, в каком
направлении у тебя мысль работает, не держи меня за дуру полную, может, и я
что-нибудь дельное подсказать смогу...
Взгляд у Серегина стал отсутствующим, словно журналист погрузился в
какую-то грезу. Андрей почесал пальцем левый висок и медленно сказал:
- В каком направлении?.. Да не знаю я пока и сам точно, в каком
направлении... Может быть, информации недостаточно накопилось... Хотя...
Нет, направление я уже ощущаю... Я тебе на ассоциативном абстрактном
примере объясню... У нас есть проблема - бешеный волк - это, как ты
понимаешь. Антибиотик... Нам известны многие тропы, по которым ходит зверь.
Но по ряду причин поставить снайперов в засады мы не можем - особенно
учитывая то обстоятельство, что речь идет не о волке-одиночке, а о целой
стае, даже о нескольких стаях, если еще точнее... Значит... Если мы не
можем поставить охотников - стоит попытаться заложить мину на пути стаи.
- В каком смысле "мину"? - не поняла Катя.- Ты хочешь привлечь подрывников?
- Да нет же! - досадливо пристукнул ладонью по столу Андрей.- "Мина" - это
же не в прямом смысле, это же метафора... Ладно, пусть - неудачная... Бог с
ней, с миной... На тропу волчьей стаи надо подбросить некий вкусный
кусок... Настолько вкусный, чтобы волки начали драться за него между собой
или с другими зверями... И пусть потом самый главный волк сожрет этот кусок
- он им и подавится, потому что там отрава будет. Вкусным этот кусок должен
только выглядеть... Понимаешь?
- Понимаю,- буркнула Катя.- Я же говорила тебе - не считай меня за дуру, И
что же должно сыграть роль этого куска-"мины"?
- Вот это, как раз, вопрос,- вздохнул Андрей,- Над этим я голову и ломаю...
Обнорский закусил губу, посмотрел на Катерину абсолютно серьезно и вдруг
озабоченно сказал, глянув на часы:
- Елки-палки... Катя - уже два часа ночи, а мы совсем забыли об одном
крайне важном деле...
- О каком деле? - насторожилась Катерина.
- Это моя вина,- сокрушенно покачал головой Серегин.
- Да о чем ты? - уже не на шутку обеспокоилась Катя.
Андрей все с тем же серьезным выражением на лице молча встал из-за стола
(они сидели на кухне), взял Катю за руку и угрюмо сказал:
- Пойдем, покажу... Эх, как же это я забыл-то...
- Что, что забыл? - в голосе Кати, которую Андрей повел куда-то в глубь
квартиры, уже слышались отчетливые панические нотки. А Обнорский тащил ее
не куда-то, а в спальню - доведя Катерину до кровати, Андрей с самым
деловым видом начал расстегивать на ней юбку:
- Я совсем забыл, что мы с тобой сегодня еще не... "это самое"... Это
большое упущение в нашей работе... Мой мозг нуждается...
- В колотухе хорошей нуждается твой мозг! - облегченно-возмущенно выдохнула
Катерина.- Нет, ну что за урод! Я, как идиотка последняя, думаю, что он о
чем-то серьезном - а он меня опять в койку тащит обманным путем!
Катя никак не могла привыкнуть к странной манере Обнорского внезапно
переходить от самых серьезных разговоров к шуткам и розыгрышам, на которые
"покупалась" постоянно.
- Койка, между прочим - это очень серьезно,- назидательным тоном ответил
Обнорский, безуспешно ковыряясь в сложной системе крючков и молний на
юбке.- Койку недооценивать нельзя - она, как говаривал старик Фрейд,
является мощным стимулом в любых аспектах человеческой деятельности... И
поэтому...
- И поэтому - не рви на мне одежду! - засмеялась Катя, ловко вывернувшись
из рук Андрея, она расстегнула свою юбку одним неуловимым движением.- С
Фрейдом я спорить не собираюсь, но новыми туалетами он меня не обеспечит...
Ой... Не надо, не надо, я сама расстегну блузку, ты же сейчас все пуговицы
поотрываешь...
- Спишем в оперрасходы,- рыкнул Серегин, заваливая Катерину на Кровать.- До
чего же вы меркантильны, сударыня!
Катя попыталась что-то съязвить в ответ - но Серегин уже закрыл ей рот
поцелуем. Последние три дня пребывания в Стокгольме ознаменовались для
Андрея примерно таким же угаром, как и первые...
Время летело стремительно и безжалостно, Обнорский разрывался между Ларсом
с Цоем и Катей, между фильмом и набиранием "материала" об Антибиотике...
Спать он, практически, перестал вовсе...
Между тем, черновой монтаж фильма "Русская мафия" завершился вполне успешно
- вся творческая группа осталась очень довольна работой. Положительному
результату, кстати, в огромной степени способствовала та информация,
которую Обнорский "качал" с Кати - на монтаже Андрей, не стесняясь,
использовал (в разумных пределах, конечно) новые знания, поражая коллег
своей осведомленностью. Деньги шведского телевидения на командировку
Серегина и Цоя не были потрачены впустую, ребята выслушали массу
комплиментов - Андрей их потом честно переадресовал Катерине, которая
выслушивала их снисходительно, делая вид, что они ее не волнуют, потому что
"все эти фильмы про мафию - просто игрушки для взрослых людей". На самом
деле в своей иронии Катя немного лукавила - Серегин чувствовал, что и
комплименты были ей очень приятны, и, вообще, она, наверное, с
удовольствием сама бы пришла на монтаж и познакомилась очно и с Ларсом, и с
Сибиллой Грубек, которая работала вместе с Тингсоном в России, и с Цоем..,
Она испытывала голод по общению с нормальными, хорошими, чистыми людьми,
занятыми интересным делом... К сожалению, из конспиративных соображений
голод этот утолить не представлялось возможным - поэтому и все лавры
толкового консультанта достались Обнорскому... По поводу своих
вечерне-ночных отлучек Андрей, кстати, состряпал убедительную версию,
которую и задвинул Тингсону и Цою. Серегин "колонулся", что несколько лет
назад одна его подружка вышла замуж за шведского бизнесмена, и вот - любовь
вспыхнула вновь, тем более, что муж-бизнесмен уехал в длительную
командировку в Штаты... Ларс и Игорь оценили деликатность ситуации и с
вопросами в душу не лезли, понимая важность сохранения инкогнито для пассии
Андрея...
Многое уместилось в эти две недели в Стокгольме - Андрею под конец
казалось, что он находится в шведской столице уже по меньшей мере несколько
месяцев, настолько в напряженном графике он жил. А сон... Ну что - сон?..
Отоспаться и потом можно...
Прощание с Катериной было бурным - что говорить, оба они как-то сильно
"прикипели" друг к другу. Утешало лишь одно обстоятельство: Ларс, с которым
Обнорский собирался писать книгу, оформил Андрею специальное приглашение -
по нему Серегину должны были выдать "постоянную" визу в Швецию, а стало
быть, особых препятствий для следующих визитов в Стокгольм не возникало. За
исключением финансовых вопросов - авиабилеты до шведской столицы стоили
недешево, и их приобретение существенно ударило бы по личному бюджету
Обнорского.
Но тут уж на дыбы встала Катя - она устроила Андрею настоящий скандал и
заявила, что предстоящие поездки Серегина в Стокгольм должны
рассматриваться как "служебные" (в рамках работы "концессии Анти-Палыча"),
а потому оплата перелетов не является личной проблемой Обнорского... К
этому Катерина добавила, что щепетильность - это, конечно, хорошо, но она
не должна перерастать в идиотизм... Андрей вякнул было, что он, вообще-то,
собирается наведываться в Стокгольм не только по "служебной" надобности, но
и по личной, однако Катя решительно поставила в дискуссии точку, заявив,
что в этом случае стоит рассмотреть на собрании концессионеров вопрос о
наложении моратория на "личную надобность гражданина Обнорского". Серегин
на такую жертву, естественно, не согласился - ив результате ему была
вручена сумма в пять тысяч долларов на транспортные и оперативные
расходы... Андрей было попытался написать расписку в получении денег, на
что в ответ Катя рекомендовала ему пообследоваться у психиатра. Обнорский
намек понял, ломаться перестал, спрятал деньги в карман, но при этом
спросил со вздохом:
- Ну, и что мне теперь отвечать людям, если меня спросят однажды - брал ли
я когда-либо "бандитские деньги"?
- Скажешь, "брал, но по служебной надобности"! - отрезала Катерина.- И
вообще, лучше бы ты щепетильность в некоторых других вопросах проявлял...
- Это в каких же? - удивился Андрей.
- В личных! - нервно ответила Катя.
- Пардон... Не понял...- помотал головой Серегин, хлопая глазами.
Катерина, надувшись и налив глаза слезами, долго не желала ничего объяснять
- но Обнорского "заело", он насел на нее всерьез, словно бульдог, и где-то
минут через сорок Катю все же прорвало. Она заявила, что иллюзий по поводу
Серегина никаких не строит, что он - законченный бабник, которому уже
наверняка не терпится поскорее вернуться в Питер к своим многочисленным
"истомившимся в долгом ожидании шлюхам и журналюхам". Обнорский "выпал в
осадок"!
Посоображав немного, он задал очень "умный" вопрос, нетактично
сопровождаемый дебильным смешком:
- Постой, Кать, постой... Ты что, ревнуешь меня, что ли?
- Я? Тебя?! - Катерина аж подпрыгнула и с непередаваемым презрением очень
твердо и очень неубедительно ответила: - Было бы кого... Очень надо...
Андрей почесал "репу", устало вздохнул и начал выяснять - почему его,
собственно, "записали" в бабники и о каких "шлюхах и журналюхах" идет речь?
Жесткий "прессинг" дал результаты минут через тридцать - Катерина
"колонулась", что накануне ночью пролистала "для общего развития" записную
книжку Обнорского, "сплошь исписанную бабскими телефонами".
Серегин остолбенел:
- Ты рылась в моей записной книжке?! А зачем? Боже ты мой... Катя, но ведь
это просто непорядочно... Это же просто... просто уму непостижимо...
- Да? А как ты в сауне "Гранд-отеля" в мой медальон залез? Это порядочно
было? - немедленно отпарировала Катя.
Андрей даже руками развел:
- Ну, Катя... Это же совсем другое дело!
- Вот и у меня "другое"! - ее логика была даже не железной, а скорее,
чугунной.
Обнорский начал что-то объяснять, рассказывать, доказывать, взывать - в
общем, повел себя очень глупо и чуть было не довел Катерину до истерики.
Хорошо еще, что Андрей вовремя вспомнил высказывание одного своего бывшего
сослуживца, старого "переводяги" майора Доманова (большого специалиста в
женской психологии): "Если баба ревнует - словами ей уже ничего не
объяснишь и не докажешь, даже пытаться не стоит. Доказывать всю
несостоятельность ее подозрений нужно руками, губами и другими частями тела
- короче, волочь ее в койку, невзирая на сопротивление и слезы".
Воплотив завет дяди Бори Доманова в жизнь, Обнорский (в который уже раз)
убедился в мудрости и огромном жизненном опыте "старого майора"... Позже,
уже в перебуравленной напрочь постели, Серегин заверил Катю, что ни к каким
"шлюхам и журналюхам" не рвется, и вообще,- она. Катя, такая женщина, с
которой никто сравниться не может ни по каким параметрам, а поэтому он,
Обнорский, собирается проводить дни в аскетическом томлении и в трепетном
ожидании следующей поездки в Стокгольм.
Кажется, он все-таки сумел убедить Катерину в своем целомудрии - более
того, Андрей даже сам себе почти поверил... Странное дело - Обнорскому было
почему-то очень приятно, что Катя его ревнует... Хотя - ^то ж здесь
странного, многие, наверное, согласятся с тем, что любовные утехи после
сцен ревности бывают особенно жаркими... Если, конечно, выяснение отношений
не перерастает в мордобой.
В общем, прощальная ночь в Стокгольме прошла бурно, а поэтому утро,
конечно, наступило недопустимо быстро...
Андрей с Катериной договорились так - Обнорский прилетает в Стокгольм к
Новому году, недельки на полторы. Серегину ведь нужно было, в конце концов,
и для родной газеты поработать... Они решили поддерживать связь в
одностороннем порядке, то есть звонить должен был только Андрей Кате в
условленное время и в условленные дни, и только с переговорных пунктов или
совсем "левых" телефонов... Обнорский не очень верил в то, что его
служебный и домашний телефоны постоянно прослушиваются, но все же рисковать
не стоило... Мало ли бывает глупых случайностей - из них, считай, вся жизнь
состоит...
Утром, 16 декабря Ларс Тингсон забрал с гостеприимной виллы газеты
"Экспрессен" прекрасно выспавшегося жизнерадостного Цоя и невменяемого
Обнорского и повез ребят в аэропорт. Перелет до Петербурга в памяти
Серегина не отложился: сразу после прощания с Ларсом Андрей то ли уснул, то
ли упал в обморок - в общем, вплоть до пограничного контроля в Пулково
Игорь кантовал его, как куклу. Вернувшись в Питер и, наконец, отоспавшись,
Обнорский полностью погрузился в свои журналистские дела, не забывая,
однако, и о "концессии". Свободного времени у него не стало в принципе - он
забыл напрочь и о книжках, и о фильмах, и о театрах, и даже о знакомых
женского пола. На "личной" жизни пришлось поставить крест - впрочем,
Обнорского, постоянно вспоминавшего стокгольмские ночи, это обстоятельство
не особо удручало.
Каждый день у Серегина проходил по одному и тому же распорядку: с десяти
утра и до восьми вечера "работа в редакции", с девяти вечера и часов до
трех ночи "работа дома"... По субботам и воскресеньям Андрей, правда, в
редакцию не ездил, но это ничего не меняло - он сидел дома и чертил схемы,
составлял досье, проигрывал в голове десятки вариантов разных комбинаций...
Всю первую неделю Серегин лишь систематизировал и сортировал информацию,
полученную от Кати, сопоставлял ее с досье, оставшимся от Сереги Челищева,
и со своими собственными данными. Работа эта была очень кропотливой,
муторной и не очень интересной, но Андрей делал ее скрупулезно и тщательно,
помногу раз перечитывая и переписывая разделы, посвященные организациям и
"персоналиям", составлявшим "империю" Виктора Палыча.
К 24 декабря Обнорский счел, что этап "изучения обстановки" завершен, и
приступил ко второму этапу - "оценке обстановки". Организация Антибиотика
поражала своей мощью, своими возможностями, своими финансовыми и
человеческими ресурсами. Однако, как и в любой больной структуре - в ней
должны были быть слабые места... На их высчитывании Андрей и
сконцентрировался... Иногда ему казалось, что его мозг не выдержит и,
перегревшись, взорвется. По ночам Обнорскому снились бесконечные схемы,
самопроизвольно разраставшиеся - из квадратиков, кружков и треугольников
вылезали какие-то хари, схемы перемешивались и рассыпались, ломая стрелки
связей, и Серегин постепенно привык просыпаться в холодном поту по
несколько раз за ночь.
В середине последней недели декабря Андрей сумел прийти к выводу, что
наиболее перспективным звеном в организации Антибиотика для их с Катериной
"концессии", безусловно, являлась так называемая "портовая бригада". И дело
было не только в личностных характеристиках некого Плейшнера - "наместника"
Виктора Палыча в порту,- слабость этой "грядки" заключалась, скорее, в
особенностях территории, на которой она находилась. Ведь Морской порт в
Питере в определенных кругах называли "подрасстрельной" территорией - по
аналогии с "подрасстрельными" статьями Уголовного кодекса... В порту
сталкивались, скрещивались, смешивались интересы самых разных людей и
организаций - государственных и частных, российских и иностранных,
легальных и теневых... Постоянно вспыхивали большие и маленькие конфликты,
которые разрешались мирно, кроваво и "как бы мирно" - то есть когда трупов
вроде и не было, но непонятно как и куда исчезали целые фирмы... Короче
говоря - в порту давно уже сложилась настолько мутная обстановка, что даже
специалисты могли разобраться в ней далеко не сразу, тем более, что эта
обстановка не отличалась стабильностью, она постоянно менялась под влиянием
самых разных внутренних и внешних факторов... Учесть и осмыслить все эти
факторы, наверное, не смог бы и самый лучший аналитик... Обнорский тоже не
надеялся "объять необъятное", но он твердо знал одно - в мутной воде легче
ловить крупную рыбу, а также легче скрываться от суперкрупных рыб...
С другой стороны - и информация о "портовой бригаде", собранная Андреем в
отдельный реестр, давала хорошую пищу для размышлений... Во-первых, сам
"бригадир", то есть месье Плейшнер, характеризовался разными источниками
как человек с замашками уголовника средней руки и старой формации -
господин Некрасов, несмотря на "профессорскую" внешность, не отличался
образованностью, высокими аналитическими способностями и умением видеть
стратегическую перспективу. Зато Плейшнер был жесток, жаден и склонен к
завышенным самооценкам, а еще - он очень боялся Антибиотика, который
контролировал его напрямую... Из-за этого страха, кстати, сам Некрасов имел
намного меньше личных прибылей, чем мог бы - он все время трясся, что
патрон заподозрит его в крысятничестве, поэтому о любой более-менее крупной
"теме" информировал Виктора Палыча.
Антибиотика же это весьма устраивало - если "тема" действительно была
стоящей, то он обязательно "влезал" в нее лично и снимал пенки...
"Официально" навар шел как бы в "общак", но - Виктор Палыч давно уже,
наверное, и сам не мог провести четкую грань между своим личным карманом и
"общаковскими закромами"...
"Финансовым директором" при Плейшнере состоял некто Моисей Лазаревич
Гутман, который, по словам Катерины, был талантливым (а возможно, даже
гениальным) мошенником - но и этот господин не поднимался до стратегии,
оставаясь лишь прекрасным тактиком в своем секторе деятельности, кстати, не
очень широком... В целом, "портовая бригада" трудилась в очень непростой
обстановке - она, конечно, не контролировала ни весь объем коммерческой
активности в порту (а полностью его вообще никто не контролировал), ни даже
пятую его часть, Плейшнер управлял именно "грядкой" - одной грядкой в
большом огородном хозяйстве...
Действовать и самому Плейшнеру, и его людям приходилось с учетом интересов
других многочисленных "огородников", и Некрасова это сильно раздражало...
Плейшнер не мог правильно оценить огромное значение здоровой конкуренции в
условиях рыночных отношений. Лагерный менталитет, знаете ли, на зоне пахан
должен быть один... В силу этого обстоятельства Некрасов никогда не упускал
возможности нагадить соперникам - даже в том случае, если не получал при
этом прямой финансовой выгоды... А уж если он эту выгоду чуял, то
остановить его могла лишь грубая сила.
При всем при этом, как отметила однажды Катя, Антибиотик, несмотря на массу
объективных трудностей, с которыми сталкивалась в повседневной практике
"портовая бригада", был недоволен Плейшнером. Виктор Палыч считал, что
"грядка" Некрасова могла бы давать больше... Возможно, Антибиотик даже и
"заменил" бы Плейшнера - но на кого было его менять? Для тех, кто не в
курсе: "кадровые" проблемы с руководителями различных уровней в структурах
организованной преступности всегда были чрезвычайно острыми - во всех
странах и во все времена... Только с "быками"-исполнителями сложностей не
возникает - их можно набирать сотнями и расходовать, не жалея, а
"звеньевые", "бригадиры" и "лидеры" - это совсем другая история... Очень
трудно найти человека умного, решительного, преданного, по-своему
талантливого, в меру инициативного и не любопытного одновременно... К тому
же руководитель обязан уметь ладить с людьми, причем самыми разными...
Антибиотик, в "империи" которого были задействованы открыто или "втемную"
тысячи человек, не раз вздыхал при Катерине: "Людей почти нет - одна
говядина вокруг, бычье пучеглазое... Мне бы человек с десяток хотя бы -
совеем по другому дела пошли... Эх, кабы можно было из пятнадцати уродов
одного нормального слепить..."
Особое внимание, которое Обнорский начал уделять в своих раздумьях
"портовой бригаде", объяснялось и еще одним обстоятельством: у Андрея
имелся и свой "оперативный подход" к Плейшнеру - правда, достаточно
слабенький, но все же... "Подходом" этим была проститутка Людмила Карасева,
больше известная в своих кругах как Милка-Медалистка. Доверительные
отношения с ней Серегин установил еще в самом начале девяносто третьего
года, а в сентябре Мила "ушла под Плейшнера" - и, судя по всему, больших
симпатий к новому хозяину не испытывала. Некрасов же, наоборот, явно
"заторчал" на девушке - "дергал" ее к себе постоянно и, вообще, относился,
как к своей собственности...
Мила, конечно, не могла выдавать особо ценную информацию о Плейшнере - но,
с другой стороны, это еще вопрос: что считать особо ценной информацией?..
Проститутки очень часто становятся достаточно тонкими психологами и
подмечают такие детали в поведении клиентов, на которые другие не обращают
внимания, хотя бы потому, что при сексуальных контактах человек неизбежно
расслабляется, зачастую перестает себя сдерживать и контролировать - это
происходит неосознанно, на уровне инстинкта... А Серегину как раз и нужны
были больше всего нюансы и детали.
Обнорский решил срочно увидеться с Милой и попытаться осторожно
"раскрутить" ее насчет Плейшнера, но разыскивать Карасеву ему не пришлось:
совершенно неожиданно она сама позвонила ему на работу и попросила о
срочной встрече... Андрей даже подумал, что столкнулся с очевидным примером
телепатии - он счел звонок Милы, которая была ему очень нужна, хорошим
предзнаменованием...
На встрече Карасева вдруг рассказала Обнорскому такие жуткие подробности о
том, как "жалует" Плейшнер свою "фаворитку", что Андрей даже забыл сначала,
для чего сам хотел встретиться с Милой - он стал уговаривать девушку
бросить все и уехать в другой город, предлагать помощь от своих знакомых
сотрудников милиции. От милицейской защиты Карасева, однако, отказалась
категорически, а вот относительно переезда объяснила, что у нее просто нет
денег для попытки начала новой жизни... Вот тут у Серегина и зародилась
впервые мысль о том, что Милу, пожалуй, можно было бы как-то использовать в
будущей комбинации, направленной против Антибиотика - в том случае, если
замешать в эту комбинацию и Плейшнера, конечно... Другое дело, что
Обнорский на момент разговора с Карасевой и сам еще не представлял, что это
может быть за комбинация - в голове у журналиста лишь только начали
зарождаться первые конкретные соображения... Миле Андрей сказал, что
постарается ей помочь - сочинил на ходу легенду о каких-то мифических
западных благотворительных фондах...
Оставшиеся до предновогоднего полета в Стокгольм дни Андрей потратил на
изучение общей обстановки в порту - он напряг все свои личные "контакты",
много работал с подшивками газет и другими открытыми источниками. При этом
Серегин старался, однако, свой внезапно возникший интерес к морскому порту
тщательно маскировать... В изучении вопроса ему очень помогли один парень с
Балтийской таможни (его Обнорский знал еще со студенческих времен, когда
будущий таможенник учился на философском факультете Университета) и
офицер-пограничник, с которым Андрея судьба свела в Ливии... Мир-то ведь
очень тесен, просто не все умеют этим обстоятельством пользоваться.
Тридцать первого декабря 1993 года Обнорский вылетел в Стокгольм. Андрей
считал, что неплохо поработал в Питере - пусть он пока еще не завершил даже
подготовительный этап разработки комбинации против Антибиотика, все равно,
некоторые результаты были... Выражаясь театральным языком, Серегин не
написал еще пьесу, но уже выбрал сцену, начал подбирать актеров и думать о
том, какие декорации понадобятся для его постановки...
В шведской столице Андрей рассчитывал на еще большие продвижения вперед -
теперь он знал, какое именно звено в организации Виктора Палыча требует
наиболее детального изучения. Обнорский хотел "выжать" из памяти Катерины
все" буквально все, что она знала о бригаде Плейшнера, да и вообще об
обстановке в порту... Серегина охватил охотничий азарт, ему казалось, что
он бежит по верному следу, поэтому бежать хотелось быстрее и быстрее. Он
даже подзабыл про Новый год - вернее, про Новый год он, конечно, помнил,
забыл только, что у русских людей принято к этому празднику делать подарки
друг другу. Хорошо еще, что в аэропорту Пулково разговоры других пассажиров
напомнили ему об этом немаловажном обстоятельстве.
Андрей ринулся во "фри-шоп" и постарался выбрать что-нибудь такое, что не
очень явно указывало на место, где был куплен подарок... Спохватившийся в
последний момент Обнорский прекрасно понимал, что самое главное - не цена
подарка, самое главное - внимание к тому человеку, которому презент
предназначается... А о каком внимании можно говорить, если подарок
покупается наспех в магазине аэропорта? Ничего лучше павловопосадского
платка Андрей во "фри-шопе" отыскать не смог... "Фирменный" пакет магазина
и чек он, конечно, выбросил, чтобы "обставиться" - пусть Катя думает, что
платок был куплен заранее...
И не то, чтобы Андрей желал выглядеть в глазах Катерины получше - он просто
очень не хотел ее обижать. Серегину было очень стыдно, и весь перелет до
Стокгольма он думал о том, что специфический род занятий превратил его уже
в какого-то полуробота, для которого простые человеческие эмоции становятся
менее важными, чем работа... Справедливости ради, стоит заметить, что с
проблемами "профессиональной деформации" сталкиваются очень многие
журналисты - причем большинство из них даже не замечают, как работа
безжалостно уродует их психику. В мире любят поговорить о том, что работа
журналиста - занятие довольно рискованное, однако при этом под риском
понимаются, в основном, разные "физические" опасности, угрожающие
представителям прессы: то есть, когда в них стреляет мафия, когда они
гибнут в "горячих точках", когда репортеров берут в заложники.
И очень-очень редко можно услышать о том, что "психологическая" опасность в
работе журналистов гораздо существеннее опасности "физической", которая
часто преувеличивается самими же репортерами... Ведь как иной раз случается
- возвращается, допустим, журналист домой, в подъезде ему бьют по голове и
отнимают кошелек. Вроде бы банальное разбойное нападение, в котором
грабителей меньше всего интересует профессиональная деятельность жертвы -
их гораздо больше волнует содержимое кошелька пострадавшего... Но уже на
следующий же день, руководствуясь принципом "корпоративной солидарности",
средства массовой информации расскажут о "нападении на журналиста" - и
обязательно намекнут, что это нападение могло как-то быть связано с
"попыткой воспрепятствовать профессиональной деятельности". А вот если
ограбят рабочего, учителя, врача или инженера - тут, конечно, никому и в
голову не придет говорить о "происках мафии", если таковые случаи, вообще,
попадут в сводки новостей.
Между тем, на самом деле, репортеров крайне редко убивают для того, чтобы
помешать им делать их работу. Конкретные примеры можно пересчитать по
пальцам. В "горячих точках" - да, там, конечно, опасно, но и там, как
правило, "охоту на журналистов" никто не открывает, корреспонденты разных
редакций гибнут, потому что на войне никто не застрахован от пули, осколка
или взрывной волны... И лишь в исключительных случаях журналистов убирают,
как опасных свидетелей, как носителей "убойной" информации - ведь каждое
убийство представителя прессы неминуемо становится резонансным, к нему
привлекается внимание властей и общественности, в том числе и
международной...
Короче говоря - "физическая" опасность реально угрожает журналистам лишь
время от времени, "психологическая" же действует постоянно, как проникающая
радиация - она бывает такой же незаметной подчас и такой же смертельной...
Что имеется в виду? А вот что: через журналистов проходят мощнейшие
информационные потоки - при этом большая половина информации носит ярко
выраженный негативный характер: корреспонденты рассказывают об убийствах,
эпидемиях, о коррупции, политических скандалах, о катастрофах, голоде и,
вообще, о самых разных проблемах. По мировой статистике лишь менее сорока
процентов от всей журналистской информации несет в себе позитивный заряд.
Так уж устроены мир и человек: хорошее часто воспринимается за некую норму,
в которой нет "информационного повода", а вот плохое - да, плохое интересно
всем. Или, если не всем, то, по крайней мере, большинству зрителей и
читателей. В некоторых "отраслях" журналистики - в "криминальной" или
"расследовательской" - удельный вес негативной информации вообще подходит к
девяносто пяти - девяносто семи процентам...
А теперь представьте себе, что это такое - изо дня в день вбирать в себя
всевозможную "чернуху"? Зритель может выключить телевизор, чтобы
"закрыться" от плохих новостей, читатель может не послушать газету, а как
журналисту спрятаться от "негатива"? Это ведь его работа, его хлеб... Тут и
наступает та самая "профессиональная деформация". Журналисты ведь тоже
люди, их психика не выдерживает нагрузок, она либо надламывается - и
корреспонденты зарабатывают тяжелейшие нервные расстройства, либо
"экранируются", когда репортеры перестают воспринимать "чернуху" как нечто
ужасное и выходящее из ряда вон. Во втором варианте у журналистов
вырабатывается некий профессиональный цинизм, у них притупляется
способность к сопереживанию, к состраданию... А стрессы копятся, их надо
как-то снимать.
Только вот чем? В России стрессы, как правило, заливают водкой, которая
способна дать временное облегчение и еще большие последующие проблемы...
Полученные на работе тяжелейшие стрессы журналисты несут домой, в семьи - и
семьи рушатся или становятся, мягко говоря, странными... А самое страшное
заключается в том, что представители прессы постепенно привыкают к
постоянным стрессам как к наркотикам, поэтому они окунаются в работу все
глубже и глубже - следовательно, все больше и больше "профессионально
деформируются". И постепенно работа заполняет почти всю жизнь, а не
является, как у нормальных людей, лишь частью жизни. Поэтому и говорят, что
журналистика - это не профессия в обычном понимании этого слова,
журналистика - это образ жизни, это диагноз, приговор... Именно в этих
аспектах работа журналиста больше всего похожа на работу оперативника...
На такие вот невеселые темы Обнорский и размышлял в самолете во время
короткого перелета до Стокгольма, а после приземления подумал о том, что он
- вовсе конченный псих: его ждет красивая женщина, наступает Новый год, а
он профпроблемами обеспокоен... Андрей и впрямь очень устал, потому что
последние два месяца уходящего года ознаменовались для него чудовищным
нервным напряжением. Серегин понимал, что ему необходим отдых, иначе он
просто свихнется - понимал, но остановиться самому ему, наверное, было не
под силу...
Когда Катя увидела вышедшего из таможенного коридора Андрея, она невольно
охнула - журналист выглядел так, будто заболевал или, наоборот,
только-только оправился от тяжелой болезни - осунувшееся лицо, неуверенная
походка и глубоко запавшие глаза сделали Обнорского непохожим на самого
себя... После первых объятий и поцелуев Катерина потащила Серегина в машину
- взятый напрокат "СААБ-9000".Андрей, оглядев автомобиль, присвистнул:
- Солидная "тачка"... Порулить дашь?
- Дам,- кивнула Катя.- Но только не сегодня.
- Почему? - удивился Обнорский.- Я в самолете ничего не пил.
- Лучше бы ты выпил,- грустно улыбнулась Катерина, садясь за руль "СААБа".-
Андрюша... Ты в зеркало давно смотрелся в последний раз?
- Утром, когда брился... А что такое? - Андрей встревожился и, повернув к
себе зеркало заднего вида, начал разглядывать свое лицо. Не заметив ничего
необычного, Обнорский пожал плечами: - Чего-то я не понимаю... Лицо, как
лицо... Возможно, я и не Ален Делон, возможно... Но почему мне за руль-то
садиться нельзя? Ведь не настолько же страшен, чтобы люди со встречной
полосы в кювет сигали от нервного потрясения... Грустно, конечно, что вам,
барышня, мой хохотальник не нравится. В народе-то говорят, что с лица - не
воду пить...
- У тебя лицо смертельно уставшего, вымотанного до крайности человека,-
абсолютно серьезно сказала Катя, запуская двигатель и выруливая со
стоянки.- В таком состоянии пускать человека за руль нельзя - слишком
опасно...
Андрей вымученно улыбнулся:
- Неужели так в глаза бросается?
- Бросается, бросается... У тебя взгляд стал - как у маньяка... Знаешь,
нехорошая такая одержимость на лице отпечатана...
Катерина уверенно вывела "СААБ" на шоссе и утопила педаль газа в пол так,
что Обнорского, пытавшегося наклониться к ней, швырнуло на спинку кресла.
Катя хмыкнула:
- Вот видишь - и реакция замедленная... Что с тобой, Андрюша? Ты словно с
лесоповала вернулся...
Обнорский закурил и засмеялся нервным, не очень естественным смехом:
- Ну, на лесоповале я не был... Пока... Но работы действительно хватало -
ив газете, и по нашим делам... И, знаешь, Кать - есть кое-какие сдвиги...
Я, кажется, высчитал участок приложения наших с тобой сил - сейчас расскажу
тебе...
- Нет,- решительно покачала головой Катя, внимательно следя за дорогой.
- Что "нет"? - удивился Серегин.- Почему "нет"?
- Потому что пока ты не отдохнешь, как следует, ни о каких делах мы с тобой
разговаривать не будем. Вот так. И вообще - Новый год наступает, нужно о
хорошем думать и говорить... Все-все, не спорь... Я, как руководитель нашей
"концессии", Принимаю решение о твоем добровольно-принудительном отпуске и
накладываю мораторий на все служебные разговоры - до Рождества... Ты же на
две недели прилетел? Вот и чудесно - неделю отдохнешь, а потом, с новыми
силами, за дело... Вопросы есть?
- Есть,- обалдело кивнул Андрей, слушавший Катю с открытым ртом.- Вы меня,
конечно, извините, барышня, но хотелось бы узнать: кто это вас
руководителем "концессии" назначил? Я-то полагал, что мы -
компаньоны-сопредседатели с одинаковым правом голоса...
- Правильно думал,- лукаво глянула на журналиста Катя.- Голоса у нас с
тобой равноценные, только "концессионеров"-то - трое...
- Как трое? - Серегин даже подскочил на кресле.- Ты что, Кать, еще кому-то
нашу "тему" рассказала? Кому?! Да ты понимаешь, это...
- Спокойнее, коллега, спокойнее,- невозмутимо перебила Андрея Катерина.- Не
кричите, я не глухая... А что касается числа концессионеров, то тут все
очень просто: номер первый - это, безусловно, Андрей Викторович Обнорский,
чьи заслуги перед предприятием трудно переоценить. Номер второй - Екатерина
Дмитриевна Званцева, она же - Гончарова, она же - Шмелева в девичестве. А
номер третий...
Катя сделала эффектную паузу, и Андрей не выдержал:
- Кто?! Ну, Кать, ну, не тяни! Ну, что за глупые игры в серьезном деле...
Катя!!
- Номер третий - это гражданка Израиля Рахиль Даллет, между прочим -
генеральный спонсор "концессии". Да вы ее, мне кажется, хорошо знаете,
Андрей Викторович... Вот Екатерина Званцева и Рахиль Даллет посовещались,
подумали и приняли решение о предоставлении недельного отпуска
концессионеру Обнорскому - большинством голосов это решение было
утверждено... А потом - заодно, так сказать - назначили еще и гендиректором
предприятия Званцеву Екатерину Дмитриевну, с упразднением этой должности по
истечении периода временной нетрудоспособности Обнорского Андрея
Викторовича... Я доступно излагаю?
- Вполне,- глубокомысленно кивнул Андрей.- Стало быть ты у нас - наподобие
двуликого Януса: ты и Катя, ты и Рахиль - "генеральный спонсор"... На
денежки намекаешь... Мол, кто спонсирует, тот и музыку заказывает... Это же
- звериный закон капитализма!
- А ты как хотел? - удивилась Катя.- Социализма в нашей "концессии" не
будет, это уж извините... Какие-нибудь существенные возражения имеются?
- Имеются! - Андрей выкинул окурок сигареты в окно и повернулся всем
корпусом к Званцевой-Даллет.- Ты у нас двуликая, но ведь и я - тоже... Мне
кажется, что помимо концессионера Обнорского есть еще и концессионер
Серегин... А значит, и голосов - не три, а четыре... Согласна?
- Нет,- спокойно ответила Катя.- Можете жаловаться. Лучше - в ООН или
ЮНЕСКО. Там рассмотрят и помогут - сочувствием и международной поддержкой.
- Да это же бандитизм! - возмутился Серегин, и Катя с ним легко согласилась.
- Естественно... Я же говорю - можете жаловаться...
Искоса глянув на растерянное лицо Обнорского, Катерина не выдержала,
повернула руль вправо, выехала на обочину и затормозила, а потом, отстегнув
ремень безопасности, в одно движение запрыгнула к Андрею на колени и начала
его целовать, шепча при этом:
- Ну, не спорь, Андрюшенька, не спорь... Ты же должен хоть немного
отдохнуть... Ладно? Ну, ради меня... И Новый год наступает, потом -
Рождество... Ну, пожалуйста, сделай мне подарок... Я тоже ведь не
железная... Знаешь, как я тебя ждала...
Ну, как в такой ситуации Серегин мог упираться дальше? Тем более, что Катя,
действительно, говорила разумные вещи - даже машинам нужен отдых, а
Обнорский был всего-навсего человеком... Андрей крепко обнял Катерину,
зарылся носом в ее волосы и пробормотал:
- Никакая ты не Катя и даже не Рахиль... Ты - лиса Алиса из сказки про
Буратино,- такая же хитрая... Катюшка... Я... Я тоже очень ждал... Катя...
Они целовались настолько исступленно, что даже не заметили, как к их
"СААБу" подъехала полицейская машина - шведские стражи порядка неторопливо
"изучили обстановку" внутри замершего на обочине автомобиля, потом
"оценили" ее и "приняли решение" - переглянувшись, полицейские рассмеялись
и поехали дальше по своим делам.
Обратно на водительское кресло Катя перелезла лишь минут через пятнадцать -
дрожащими пальцами она достала из пачки длинную ментоловую сигарету,
прикурила, сделала несколько жадных затяжек и, покачав головой, выдохнула:
- Матерь Божья, помоги до дома без аварии доехать...
- Присоединяюсь! - поддержал ее просьбу растерзанный Обнорский, обессилено
лежавший в пассажирском кресле.
Наверное, Непорочная Дева услышала их - до Стокгольма они добрались без
приключений. Катя ехала со средней скоростью девяносто километров в час,
позволяя себя обгонять всем подряд. Она попросила Андрея рассказать о
последних питерских новостях - и Серегин начал ее добросовестно
информировать. Правда, новости, излагаемые им, имели весьма специфический
оттенок - Обнорский, сам того не замечая, все время сворачивал на
"криминальную" тему: когда кого "загасили", где кого задержали, какие
перестановки пошли в правоохранительных структурах и городских
группировках... Даже если начинал Серегин "за здравие", то заканчивал все
равно "за упокой". Скажем, принимался рассказывать об открывшейся новой
выставке в Русском музее - и тут же переключался на дело о попытке подмены
подлинников рисунков Филонова, Маковского и Репина на копии... Катерина
ничего не говорила - лишь качала головой и грустно улыбалась.
По мере приближения к Стокгольму, бормотание Обнорского становилось все
глуше и глуше, а потом оборвалось вовсе - Катя посмотрела на Андрея и
поняла, что он спит, привалившись лохматой головой к окну в дверце. Это
была нормальная, естественная реакция человека, переместившегося из нервной
и напряженной обстановки в спокойную и безопасную среду...
Подъехав к своему дому, Катерина долго не решалась разбудить Обнорского -
так сладко он спал, таким по-детски беззащитным выглядело его лицо, с
которого словно стекли преждевременные морщины и угрюмые складки... Катя
подперла щеку кулачком и смотрела на Серегина до тех пор, пока вдруг не
почувствовала, как у нее почему-то перехватывает дыхание, а к глазам
подступают совершенно неожиданные слезы... Катерина запрокинула голову
назад, не давая слезам пролиться, несколько раз глубоко вздохнула,
успокоилась и только после этого осторожно погладила Обнорского пальцами по
небритой щеке:
- Андрей... Андрюша... Просыпайся - домой приехали...
Серегин завозился в кресле, словно медвежонок, нахмурился, не открывая
глаз, и недовольно пробормотал что-то маловразумительное:
- Ну... слушай... хватит... сейчас... мне... минуточку...
Катя засмеялась и легонько потянула Обнорского за мочку уха:
- Вставай, соня, Новый год проспишь!
Серегин сердито фыркнул, попытался закрыться от внешних раздражителей
воротником куртки и снова что-то забубнил. У Кати вдруг екнуло сердце, она
почему-то испугалась, что вот сейчас, в полусне, Андрей возьмет и
произнесет какое-нибудь чужое женское имя... Дело-то в общем - житейское, у
Обнорского наверняка были женщины, с которыми он жил намного дольше, чем с
Катей, и эти дамы наверняка не вычеркнулись в одночасье из подсознания. Все
это Катерина понимала и сама, и тем не менее, почувствовала, что, если
Андрей вдруг буркнет "Оля" или "Маша", или "Зина", случится что-то
страшное, что-то совсем ужасное и кошмарное. Однако, когда Катя наклонилась
к Обнорскому поближе, она расслышала, что именно он бормочет:
- Кать, ну совесть-то... поспать-то... Кать, ну я же...
Обнорский даже не понял, что этим своим бормотанием он уже преподнес ей
самый лучший новогодний подарок - она вроде как "загадала" - и выиграла.
В Катерину будто новые силы влились - она крепко ухватила Серегина за
лацканы куртки, развернула лицом к себе и подарила ему такой нежный
поцелуй, что Андрей просто не смог не проснуться окончательно... Кстати,
проснувшись, он мигом сориентировался, прижал Катерину к себе так, что у
нее косточки хрустнули, и вернул поцелуй - причем, с процентами... Катя,
впрочем, очень быстро начала деловито вырываться из его рук:
- Все-все-все, пошли наверх, а то соседи смотрят...
- А что ж, соседи - не люди, что ли? - удивился Андрей.- Тем более, они
шведы - самые большие сексуальные хулиганы... "Шведскую тройку" кто
придумал? Вот то-то... А ты говоришь - соседи...
Катя засмеялась и выскочила из машины, выбрался на морозный воздух и
разомлевший со сна Серегин - он потянулся с наслаждением, посмотрел на
Катерину и вдруг сказал проникновенно и почти серьезно:
- Боже ж ты мой - каждый раз бы меня так будили, кайф-то какой! Знаешь,
Катюша, я где-то вычитал интересное определение - что такое счастье...
- Ну, и что же это такое? - поинтересовалась Катя, запирая "СААБ".
Обнорский поднял указательный палец вверх и с важным видом произнес
формулировку:
- Счастье - это, когда, просыпаясь, мужик видит рядом счастливое лицо
любимой женщины...
Катя от неожиданности сначала вся сжалась, потом лицо ее вспыхнуло, и она
бросилась к подъезду - очень быстро, так, чтобы Андрей не разглядел ее
глаза... Обнорский никогда ей не говорил ничего о своих чувствах -
наверное, считал, что это как бы и ни к чему... Не баловал он Катерину и
ласково-нежными словами - хотя был и ласковым, и нежным... Вроде бы
неглупый парень, он иногда не понимал самых простых вещей: каждая женщина
"любит ушами" - каждая, даже самая серьезная, строгая и деловая на вид. А
уж слов "люблю" или "любимая" Серегин тем более не употреблял. Он и сейчас
не объяснился в любви напрямую, но... Где надо - там Катя очень остро и
тонко чувствовала ассоциативный ряд.
Серегин, конечно же, не понял, что заставило вдруг Катерину, опустив
голову, метнуться к подъезду. Он решил, что спросонок ляпнул что-то не
совсем уместное. Андрей бросился за Катей, виновато спрашивая:
- Кать, погоди, Кать... Я что, не то что-нибудь сказал? Кать, погоди, я же
ничего такого... Я же просто - ну, вычитал где-то про это определение, я же
не к тому, что... Я...
Догнал ее он уже у самой квартиры - окончательно при этом запутавшись в
словах. Катя быстро открыла дверь, втянула в квартиру Серегина с его
сумкой-баулом и прошептала:
- Дурень ты... Какой же ты дурень...
А потом она обхватила его шею руками и закрыла глаза.
Когда страсти понемногу улеглись, Катя и Андрей начали спешно готовиться ко
встрече Нового года - учитывая разницу во времени между Москвой и
Стокгольмом, им пришлось торопиться, чтобы успеть отметить Новый год
по-русски. Впрочем, справедливости ради стоит признать, что все
хозяйственные хлопоты взяла на себя Катерина. Она наготовила кучу различных
вкусностей, купила шампанское, заранее прибралась в квартире. На Андрея
легла лишь почетная задача установки и "наряжания" небольшой искусственной
елочки - и с этой миссией Серегин справился успешно. А потом Катя погнала
его в ванную - мыться и бриться, чтобы встретить Новый год, как и положено,
при полном параде. Пока Обнорский приводил себя в порядок, Катерина успела
не только накрыть стол, она еще умудрилась подгладить ему свежую рубашку и
брюки - Серегин, выйдя из ванной, только головой покачал:
- Ну, хозяюшка... Ну - слов нет...
- Цени! - засмеялась Катерина.
- Я ценю,- серьезно ответил Андрей.- Я очень даже ценю, Катюшка...
Когда до полуночи по московскому времени осталось всего пятнадцать минут,
они сели за стол и торжественно обменялись подарками. Андрей, правда, чуть
было все не испортил, начав комплексовать из-за дорогих швейцарских часов,
которые преподнесла ему Катерина - но в конце концов все сладилось,
Серегину хватило ума и такта не "упираться рогом" и не обижать Катю... Она,
кстати, так обрадовалась его павловопосадскому платку, что Обнорскому снова
стало стыдно, и он даже мысленно обозвал сам себя сволочью... Новый год "по
Москве" встретили уже в обновках - Андрей нацепил часы на правую руку
(такая у него была привычка), а Катерина накинула на плечи платок... За
минуту до московской полуночи Катя, глядя на Андрея, разливавшего по
бокалам шампанское, напомнила ему:
- Ты не забыл, что на бой курантов надо желание загадывать? Нужно загадать
и никому про него не рассказывать до тех пор, пока оно не сбудется... А
если расскажешь кому-нибудь - все, магия пропадет...
Обнорский кивнул:
- Между прочим, мы с тобой сегодня желания можем загадывать дважды с полным
правом: "по Москве" - потому что мы русские, и "по Стокгольму" - потому что
встречаем Новый год здесь... Все по-честному...
Катя фыркнула:
- Можно и одно и тоже желание загадать, но два раза - больше шансов на то,
что сбудется... Ой, все-все, чокаемся и пьем, а то опоздаем...
Она пила шампанское очень медленно и смотрела на Обнорского такими глазами,
что ему стало снова скверно на душе - он догадался, точнее, даже не
догадался, а почувствовал, что загаданное ею желание было каким-то образом
связано с дальнейшим развитием их отношений. А Серегин загадал, чтобы
реализовалась операция "Анти-Палыч" - не смог он себя пересилить и
попросить у Деда Мороза чего-нибудь другого, более светлого... Правда,
Андрей утешал себя тем, что им предстояло еще встретить Новый год
по-стокгольмски, и в запасе оставалось еще одно желание... И все равно -
загаданное им же самим желание, вырвавшись из Души Серегина на волю,
оставило после себя какое-то Дурное предчувствие... Оно, впрочем, очень
быстро Развеялось - от уютной домашней обстановки и блеска Катиных глаз.
Потом они смотрели телевизор, целовались, ели, пили, снова целовались, пели
русские народные и эстрадные песни - короче говоря, когда подошел Новый год
по стокгольмскому времени, оба уже были в хорошей "кондиции" и думали
только о вещах светлых и радостных... И, наверное, не трудно догадаться,
каким было второе желание Андрея из загаданных им в эту ночь...
В квартире они, конечно, не усидели - выскочили на улицу погулять,
проветриться, посмотреть на веселящихся от всей души шведов... В общем, и у
Андрея, и у Екатерины давно уже не было такого настоящего праздника...
Наверное, они оба его заслужили, наверное, они оба его выстрадали.
Почти весь первый день Нового года Катя и Андрей проспали, а под вечер,
проснувшись - оба не выразили ни малейшего желания отходить от кровати
далеко и надолго. У них начался какой-то эротический "запой" - двое суток
пролетели мгновенно... Обнорский и Званцева ласкали друг друга всеми
возможными способами до полной одури, а когда силы исчерпывались -
говорили, говорили, говорили... О чем? Да трудно даже объяснить, о чем - о
жизни, если коротко... Обо всем сразу они говорили - и об эпизодах из
собственных биографий, и о книгах, и о проблемах кинематографа, и о
журналистике, и о современном бизнесе, и даже о политике... По какому-то
политическому вопросу они даже начали чуть ли не всерьез спорить (речь,
кажется, зашла об отстаивании стратегических интересов России на
международной арене), и спор этот стал весьма эмоциональным. Слава Богу, у
обоих хватило чувства юмора для оценки комичности ситуации - лежат в
постели, голый мужчина и голая женщина обнимаются, гладят друг друга и
спорят о политике... Анекдот, да и только - с русской спецификой.
Эти двое суток, в течение которых Катя и Андрей почти не размыкали объятий,
очень много дали и ей, и ему... Катерина и Обнорский стали намного ближе,
намного "роднее", если так можно выразиться... Они словно врастали друг в
друга - и процесс этот был бесконечно приятен для обоих... Лишь вечером
третьего января они выбрались из квартиры на большую прогулку - но и на
улице Катерина и Андрей продолжали обниматься, словно школьники...
Они шли по Свеавэген [Шведский проспект - одна из центральных улиц
Стокгольма], размышляя, в какой бы ресторанчик зайти поужинать, как вдруг
Обнорский почувствовал необъяснимую тревогу - была у Андрея такая
особенность, иногда он мог ощущать опасность "кожей", воспринимать
враждебный взгляд, даже если он был направлен в спину... Способность к
такому восприятию обострялась обычно тогда, когда Серегин пребывал в
состоянии сильного нервного или эмоционального возбуждения... В данном
случае, наверное, Андрею помог эмоциональный запал "эротического запоя"...
Да, в общем, неважно, что именно ему помогло - важно то, что, ощутив вдруг
тревогу, Серегин быстро обернулся и столкнулся глазами с рослым парнем в
черной кожаной куртке, стрижка и уши которого навевали очень неприятные
ассоциации с родимой российской "братвой".
Андрею лицо стриженого было абсолютно незнакомо - а Обнорский обладал очень
хорошей памятью на лица... Парень в кожанке, кстати, смотрел не столько на
Серегина, сколько на Катерину, и во взгляде его легко читалось удивление...
Андрей быстро отвел глаза от лица стриженого и с самым беззаботным видом
наклонился к Катиному уху:
- Катюша, только спокойно... Незаметно и естественно оглянись - метрах в
пяти позади нас рослый стриженый парень в черной кожаной куртке, сильно на
"братка" смахивает... Приглядись - не твой ли знакомец... Уж больно
конкретно он на тебя вылупился.
Катя вздрогнула, напряглась, но поняла Обнорского с полуслова - продолжая
улыбаться, она затеяла шутливую борьбу с Серегиным, якобы уворачиваясь от
его губ, и развернулась вполоборота...
- Ну? - шепотом спросил Андрей.- Видишь его? Стриженный, высокий, с
ломаными ушами и широким носом... Черная короткая кожанка.
Катя нервно передернула плечами:
- Нет... Я не вижу такого... Такого здесь нет...
Андрей обхватил Катерину за талию и, якобы продолжая шутливую возню,
поменялся с ней местами - как в танце... Стриженный действительно исчез, он
словно растворился в человеческом потоке.
- Может, тебе показалось? - дернула его за рукав куртки Катя.
- Может,- сквозь зубы ответил Обнорский.- Может, и показалось... А может, и
нет... Блин-монтана, здесь же русских полно! А из россиян - половина наших,
питерских...
Андрей был прав - где-то с 1993 года количество русских, посещавших по
разным поводам Швецию, неуклонно росло - система такс-фри выдала
беспристрастную статистику: российские покупатели среди всех иностранцев в
стокгольмских магазинах вышли на почетное третье место... Не представило
особой сложности понять, какие именно категории российских граждан могли
позволить себе большие покупки в Стокгольме - это были либо бизнесмены,
либо "братаны", либо люди, связанные с первыми или вторыми... Катя и Андрей
слышали русскую речь на улицах Стокгольма часто, но до сих пор они как-то
не думали, что могут случайно столкнуться со знакомыми, в том числе и не с
самыми приятными знакомыми... Срабатывал стереотип, оставшийся еще от
советских времен - если ты в Швеции, то, стало быть, оторвался полностью от
России и от всех оставшихся в ней проблем... А ведь - на самом-то деле -
расстояние между Петербургом и Стокгольмом совсем небольшое, да и визу
туристическую получить не так уж сложно...
Обнорский, ругая себя мысленно последними словами за утрату бдительности и
осторожности, подхватив Катю под локоть и потащил ее к лестнице, выводившей
на Мальмшильнадесгаттен - улицу, на которой традиционно собирались
стокгольмские проститутки.
Пропетляв по переулкам, они в конце концов выскочили на набережную напротив
Драматического театра и перевели дух. Тревога Андрея передалась и Кате - ей
не понадобилось ничего специально объяснять, она и сама прекрасно понимала,
чем может обернуться случайная встреча с кем-нибудь, кого она хорошо знала
по своей прежней питерской жизни.
- Ладно,- сказал Обнорский, закуривая сигарету и продолжая автоматически
незаметно оглядываться.- Не будем впадать в панику... Вполне возможно, что
этот стриженный - совсем даже и не русский... А то, что он на тебя смотрел
во все глаза, так ты ведь у нас девушка видная, многим приятно хотя бы
"глаз похарчить"... Вариантов много - этот мужик, в конце концов, мог и сам
обознаться, принять тебя за кого-нибудь.
Андрею хотелось успокоить Катю, поэтому он говорил не совсем искренне. На
самом деле Серегин хорошо запомнил взгляд стриженного - так не смотрят на
внезапно приглянувшуюся незнакомую женщину... Враждебный был взгляд у парня
в кожанке, откровенно враждебный и удивленный...
Серегин подробно (насколько мог) описал стриженного - но Катерина по
словесному портрету не опознала его. Вернее, она сказала, что описание
подходит сразу к нескольким "браткам", с которыми ей приходилось
сталкиваться - уж больно "типажной" была внешность незнакомца со Свеавэген.
Андрей вздохнул, обнял Катерину, а она, спрятав лицо у него на груди, вдруг
сказала глухо с тоской;
- Я не хочу... Я не хочу всю жизнь прятаться и убегать... Я не хочу, чтобы
так было всю жизнь, не хочу, не хочу, не хочу!
Серегин погладил ее по голове и снова вздохнул. Что тут было сказать? До
тех пор, пока Антибиотик будет живым да здоровым и на свободе - Катерина
нигде не может чувствовать себя в полной безопасности. Нигде. И она сама
это хорошо понимала...
Ужинать в ресторане им расхотелось - Андрей поймал такси, и они, попетляв
на всякий случай по городу, вернулись домой - благо запасов еды там еще
хватало... Дома уличные страхи отступили, а к утру и вовсе развеялись - в
конце концов, этот стриженный ведь действительно мог быть человеком
абсолютно "левым", то есть случайным и незнакомым с Катериной...
"Мораторий", наложенный до Рождества на дела "концессии", они выдержали -
ходили по музеям, по магазинам, а потом Андрей, тщательно взвесив все "за"
и "против", позвонил Ларсу Тингсону и сообщил, что находится в Стокгольме.
Ларс страшно обрадовался, тут же пригласил Серегина в гости - Андрей
замялся, ответил, что он не один, а со своим "романом". Тингсон рассмеялся
и сказал, что его дом открыт и для "романа"... Поскольку в свое время
Обнорский говорил, что роман у него протекает с русской, вышедшей когда-то
замуж за шведского бизнесмена - этой же легенды и решено было
придерживаться... Катерину Андрей представил Ларсу как Рахиль - а фамилией
Тингсон интересоваться не стал. Серегин фактически напросился в гости к
Ларсу не случайно, и не случайно он познакомил с известным и влиятельным
шведским журналистом Катерину - Андрей хотел, чтобы у нее была хоть
какая-нибудь поддержка в Стокгольме, на всякий случай. Точнее - не на
всякий случай, а на экстренный...
Рахиль Тингсону очень понравилась, все "острые углы" Ларс тактично обходил
и не спрашивал Катю ни о ее занятиях, ни о муже... Тингсон был очень
интересным собеседником, и Катя общалась с ним не просто с удовольствием, а
с наслаждением - и конечно, одного вечера на все разговоры не хватило.
Тогда Ларс пригласил влюбленную парочку съездить с ним в его загородный
дом, построенный на острове Немдо в Стокгольмском архипелаге... Конечно,
предложение было с восторгом принято.
На этом острове (он оказался совсем даже не диким - там располагался целый
поселок состоятельных стокгольмцев) им было очень хорошо - Катя занималась
хозяйством, Андрей и Ларс обсуждали свою будущую книгу и уточняли последние
нюансы для окончательного варианта фильма "Русская мафия". А главное - на
Немдо уж точно Катерина не могла столкнуться с кем-нибудь из знакомых...
Православное Рождество они отметили вместе, а на следующий день Ларс
посадил Катю и Андрея на маленький пароходик, доставивший их на материк...
Покидать гостеприимный остров было очень грустно, и к тому же - наступило
восьмое число, день, когда они договорились вернуться к делам "концессии".
- Вот и все,- сказала Катя, глядя из иллюминатора пароходика на оставшуюся
на островной пристани фигурку Ларса.- Праздник закончился...
Андрей приобнял ее и тихонько поцеловал в затылок:
- Это ничего... Праздники должны заканчиваться, иначе мы перестанем их
ценить...
Катерина ничего не ответила - лишь вздохнула, словно всхлипнула.
Когда они вернулись в стокгольмскую квартиру, Катя сразу пошла на кухню,
сварила кофе, разлила его по большим белым кружкам и спокойно сказала:
- Не будем тянуть... Перед смертью - все равно не надышишься... Ты говорил,
что наработал в России кое-что по нашим делам - я готова выслушать...
Обнорский только головой повел - Катерина уже в который раз поражала его:
перед ним за кухонным столом сидела собранная, волевая, спокойная женщина с
жестким взглядом, разительно отличавшаяся от той, что пару часов назад
плыла с Андреем вместе на пароходике от острова Немдо.
Серегин сходил в гостиную, принес оттуда чистые листы бумаги, вооружился
ручкой и, закурив сигарету, пристукнул ладонью по столу:
- Ну, что же - начнем сначала... Коллега...
Обнорский начал вычеркивать на листах бумаги разные кружочки - квадратики,
изображая схематично "империю" Антибиотика, Работал Андрей быстро и
уверенно - составленную им же самим схему он знал наизусть. Конечно, все
связи Обнорский изображать не стал, он рисовал только самые значимые,
"узловые", так сказать, подразделения. Потом Серегин дал короткого
характеристику всей схеме в целом и каждому из элементов по отдельности -
Катя внимательно слушала и время от времени вставляла кое-какие замечания.
Впрочем, замечания ее не были принципиальными, они, скорее, носили характер
дополнений и уточнений. Далее Обнорский пояснил, на основании чего им был
сделан вывод о том, что самым слабым звеном в схеме является "портовая
бригада" и почему именно порт, с его точки зрения, может стать наиболее
благоприятной сценой для разворачивания будущей комбинации против Виктора
Палыча. Катя выслушала все доводы, не перебивая, потом задала несколько
уточняющих вопросов, ответы на которые не вызвали у нее никаких возражений.
- Очень хорошо,- кивнул Обнорский.- Если принципиальных замечаний и
возражений нет, тогда "закрепляемся на рубеже" - комбинацию сочиняем в
"привязке" к порту и непосредственно товарищу Плейшнеру, так?
- Так,- согласилась Катя.
- Ну, а раз так, придется мне тебя, коллега, еще помучить,- развел руками
Андрей.- Прости за занудство, но давай-ка еще раз тряхнем закрома твоей
памяти - мне нужны все возможные подробности по Плейшнеру, его людям,
положению бригады в порту - короче, ты поняла... И все, что ты знаешь
любопытного по самому порту и портовым структурам - тоже выкладывай... Ну,
поехали, с Богом, помолясь...
И Обнорский снова, делая постоянные пометки на листке, принялся
"выворачивать наизнанку" Катин мозг - он сначала попросил рассказать в
мельчайших подробностях о ее личных встречах с Плейшнером, потом об
обстановке, предшествовавшей встречам и способствовавшей им, затем Андрей
отфиксировал все сплетни-слухи о Некрасове, докатившиеся в свое время до
Катерины, все оценки, которые давали лидеру "портовской бригады" его
"коллеги" по нелегкому бандитскому ремеслу.
Записывать пришлось много - так всегда бывает, сначала кажется, что о
человеке, который был всего лишь знакомым, в памяти отложился совсем
небольшой объем информации, но потом, при грамотном тестировании, начинают
проявляться так называемые "пассивные" знания... То есть та информация,
которую носитель не старался специально запомнить, на которую он не обращал
внимания... Классическим примером эффективного использования "пассивных"
знаний, кстати, являются те случаи, когда профессиональные гипнотизеры,
погружая свидетеля какого-либо преступления в состояние транса, заставляют
его как бы заново увидеть картину происшествия - с мельчайшими
подробностями. Известен случай, когда с помощью гипноза свидетель сумел
заново "прочитать" - то есть вспомнить - увиденный им мельком номер машины,
на которой с места совершения преступления скрылись убийцы. Благодаря этой
информации, позже их удалось найти и обезвредить...
"Пассивный отсек" человеческого мозга вообще хранит очень много информации
- некоторые исследователи даже полагают, что человек по-настоящему никогда
ничего не забывает... Всем, кто когда-либо учил иностранные языки, должно
быть хорошо известно понятие "пассивная лексика" - то есть "вроде бы
знакомые" иностранные слова носитель сам употребить в своей речи не может,
но когда слышит их в устах другого человека, тут же вспоминает, что они
означают по-русски.
Андрей, к сожалению, гипнотизером не был, поэтому "активизирование
пассивных знаний" Катерины о Плейшнере вымотало обоих - когда Обнорский
поставил точку в последнем законспектированном рассказе, стрелки часов
показывали полночь, а количество исписанных листов перевалило за дюжину.
- Ну что,- сказал Серегин, сминая пустую сигаретную пачку и швыряя ее в
корзину для бумаг.- С "профессором" более-менее ясно... Теперь надо по
такой же схеме его "клевретов" отработать...
- Нет,- замотала головой Катя.- С "клевретами" завтра... Ты как хочешь, а у
меня сил больше нет - совсем... Я больше не могу...
Андрей спорить не стал. Он тоже очень устал, и ему хотелось только одного -
упасть в кровать и отключиться... Да, а ведь вроде бы и не лес они валили,
не в шахте надрывались - а вот, поди ж ты... В эту ночь у Кати и Андрея не
возникло даже мысли о каких-то любовных играх.
Утром, после завтрака, они продолжали свою "работу", начав разбирать "по
косточкам" каждого известного Кате члена бригады. Перерывались они лишь на
обед и ужин - ну, маленькие паузы, естественно, в счет не шли... Следующий
день прошел по такому же распорядку. И еще один. И еще...
И только когда до отлета Серегина в Петербург осталось всего двое суток -
стало ясно, что из Катиного мозга выжато все, что возможно было выжать и о
Плейшнере, и о его бригаде, и о разных интересных криминальных разностях,
время от времени случавшихся в Санкт-Петербургском Морском порту.
Еще полдня ушло на сверку составленных Серегиным конспектов - он хотел
убедиться, что записал все правильно, что ничего не напутал... А потом Катя
спросила его:
- И что же дальше?
Андрей молча пожал плечами и закурил очередную сигарету - его понемногу
начало охватывать отчаяние, потому что, несмотря на обилие зафиксированной
информации, никакого "озарения" так и не наступило... Докурив сигарету до
самого фильтра, Серегин поднял воспаленные глаза на ожидающе смотревшую на
него Катерину:
- Дальше? Дальше, Катя, предстоит самое сложное: теперь нам нужно,
базируясь на вот этом хозяйстве,- Андрей похлопал ладонью по стопке
исписанных листков,- придумать нечто эдакое... Грубо говоря, мы должны
выдумать ловушку для Плейшнера - такую, попав в которую, он утянул бы за
собой и Антибиотика. Тебе ничего такого на ум не приходит?
- Если честно, нет,- покачала головой Катя. Серегин вздохнул и потер
пальцами левый висок:
- Вот и мне пока не приходит... Что-то такое крутится в голове, а конкретно
сформулировать не могу, зацепки какой-то не хватает... Чувствую, что
вот-вот, а не складывается... Ловушка... Нам нужна ловушка...
Катерина с тревогой всматривалась в его лицо - глаза Обнорского не замечали
ничего вокруг, они горели каким-то жутковатым черным огнем, выдававшим
страшное нервное напряжение, в которое вогнал себя Андрей... Катя вдруг
подумала, что именно так, наверное, выглядят лица людей, находящихся на
грани безумия. Эта мысль настолько испугала ее, что она насильно выдернула
Серегина из-за стола и буквально накинулась на него с ласками и поцелуями -
вовсе не из-за того, что ей внезапно очень захотелось близости, а для того,
чтобы отвлечь Андрея... Ну, а потом уже, конечно, заработали здоровые
инстинкты - и у нее, и у Обнорского, и взгляд у него, кстати, вскоре стал
почти нормальным... Но даже в постели Катя не смогла отделаться от
неприятного ощущения, что Андрей думает не только о ней - он был каким-то
"зажатым", отстраненным, что ли... Позже, когда Серегин задремал, Катя
заметила, что по его оцеженным векам пробегает еле заметная нервная дрожь,
а губы кривятся, словно силятся сказать что-то... Минут через десять
Обнорский вдруг открыл глаза, сел и сказал, словно и не спал ни мгновения:
- Кать, давай поиграем в такую "деловую игру" - ты будешь предлагать самые
разные, самые дикие и экзотичные варианты "подстав", а я выступлю твоим
оппонентом... Ладно?
Ему словно и дела никакого не было до того, что рядом лежит красивая голая
женщина... Кате вдруг стало так обидно, что она чуть не расплакалась - но
Обнорский и этого не заметил. Тогда Катерина, не выдержав, спросила его
срывающимся голосом:
- Андрей... Андрей, извини, я... Я еще интересую тебя, как женщина?
- Конечно,- машинально ответил, Обнорский, продолжая витать где-то очень
далеко, но потом до него, видимо, "дошло".
Он посмотрел на Катю, глаза его потеплели, ожили, и Андрей захохотал -
звонко и настолько заразительно, что надувшаяся было Катерина тоже начала
"подхихикивать". Отсмеявшись, Обнорский прижал ее к себе и сказал очень
серьезно:
- Интересуешь, еще как интересуешь... Прости - пойми, пока я... пока мы не
доведем это дело до конца, над нами словно будет висеть что-то... И это
что-то будет нам очень мешать, как бы мы не пытались от него спрятаться.
Единственный выход - разделаться со всей этой ерундой побыстрее...
Понимаешь?
- Понимаю,- обречено кивнула Катя,- Я-то, как раз, все очень хорошо
понимаю... И все равно - ты абсолютно ненормальный, ты просто псих, ты...
- Ты тоже мне очень-очень нравишься,- улыбаясь, перебил ее Обнорский,- Ты
тоже самая чудесная, самая нежная, самая желанная... Катюшенька...
Под вечер они все же выбрались из квартиры на прогулку - и, бродя по
зимнему Стокгольму, начали предложенную Обнорским "деловую игру", но
никаких практических результатов она не дала. Хотя, как сказать, ведь
отрицательный результат - это тоже результат, это еще одна пройденная
ступенька... Серегин легко разбивал все предлагаемые Катериной варианты
"ловушек" - но истина в этом споре так и не родилась... Когда они вернулись
домой, Катя начала готовить ужин, а Андрей снова засел над своими записями
- и снова все вокруг для него словно перестало существовать. Кате пришлось
трижды окликнуть его - чтобы сообщить, что ужин готов и надо освободить
стол от бумаг. Андрей взъерошил свои волосы, кивнул и сказал:
- Я, кажется, понял, почему картина не складывается...
- Почему? - спросила Катя, накрывая стол.
- А потому,- ответил Обнорский, раскладывая на коленях листки с записями,-
что у нас в информационной базе есть одно очень большое упущение. Все наши
данные - ну, большинство из них - они, так сказать "исторические"... Нет
оперативной, самой свежей информации... Именно она могла бы дать толчок...
Но где ее взять, где?
- И что же делать?
- Ничего,- покачал головой Серегин.- Вернее, продолжать делать все то же
самое, что мы уже делали и делаем. Нужно думать, фантазировать, сочинять...
Капля даже камень точит - значит, и мы что-нибудь придумаем... Просто я
надеялся, что процесс будет идти быстрее... Когда вернусь в Питер - я,
конечно, постараюсь "носом поводить", нарыть что-нибудь свеженькое на
Плейшнера и Антибиотика... Но и ты здесь тоже - думай... Не может быть,
чтобы в результате так ничего и не сочинялось. Не может быть... Это просто
сейчас нам кажется, что мы уперлись в стенку - а мы действительно уперлись,
потому что хотели решить все "кавалерийским наскоком". А сейчас нужно
просто успокоиться, дать всей информации как следует улечься в мозгу,
пожить с ней, походить, привыкнуть к ней - и только потом можно начинать
сочинять новые варианты... Вот такие пироги, Катюша...
Катерина положила Андрею на тарелку жареную картошку с сосисками, налила
светлого пива в высокий бокал, села напротив и, наблюдая за тем, как он
ест, сказала тихо:
- Когда ты будешь там, в Питере, "носом водить" - пожалуйста, води
поосторожнее... Пожалуйста, я тебя очень прошу... Я буду очень тебя ждать,
Андрей...
Обнорский, прочувствовав всю серьезность сказанного, кивнул и без тени
усмешки на лице пообещал:
- На амбразуры бросаться не собираюсь - я не камикадзе... Но и ты пойми:
пока я не выплачу "должок" - жизни мне не будет.
- Это можешь мне не объяснять,- вздохнула Катя.- "Должок" у нас с тобой
общий...
Через день она проводила его в аэропорт, и Андрей вернулся в Петербург -
они договорились, что следующий его визит в Стокгольм состоится в феврале.
Месяц с небольшим пролетел незаметно, и за это время никаких существенных
изменений в делах "концессии" не произошло.
Обнорскому уже временами казалось, что он сгоряча переоценил свои
умственные способности... Не раз и не два Андрею приходила в голову мысль
просто поделиться собранной информацией с начальником пятнадцатого отдела
РУОПа Кудасовым - чтобы не быть "собакой на сене", но принять такое решение
самостоятельно он не мог, а Катя... Катя не верила "руоповцам" - по крайней
мере раньше она и слышать не хотела о привлечении к концессии Никиты
Никитича... Да и самого Никиту Андрею не хотелось ставить в дурацкую
ситуацию - как ни крути, а Званцева все-таки по всем формальным признакам
была беглой преступницей... И все же, собираясь в Стокгольм 19 февраля 1994
года, Андрей мысленно готовился к серьезному разговору с Катей. Время шло,
а никакая комбинация (более-менее жизненная и реальная) у него в голове так
и не сложилась - значит, следовало менять принципиальный подход к проблеме.
Может быть, поставленную задачу просто нельзя решить силами только двух
человек?
Когда Катя встретила Андрея в аэропорту, когда утихли первые объятия и
поцелуи, Обнорский сказал ей:
- Кать, нам надо серьезно поговорить...
- Обязательно,- откликнулась Катерина.- Только не на бегу же... И времени у
меня сейчас совсем нет - я тебя домой отвезу, и надо будет по одному делу
смотаться... А вечером, в спокойной обстановке...
- По какому делу смотаться? - удивился Обнорский, потому что ни в первый
его приезд, ни во второй никаких "срочных дел" у Катерины никогда не
возникало.
Андрей, вообще, считал, что Катя сидит в Стокгольме очень тихо, ни с кем не
общается, мало куда ходит... Впрочем, стоит признать, что он сам никогда не
особо интересовался ее делами - и времени не было, и вообще, он считал, что
Катерина сама расскажет ему все, что посчитает нужным... И тут вдруг -
"дело", да еще возникшее в первый день его, Обнорского, появления в
Стокгольме! Срочное, стало быть, дело... Андрей отнесся к ситуации весьма
ревниво, как нормальный мужик-собственник, которому подсознательно
хотелось, чтобы все "дела" крутились, в основном, вокруг его персоны - или
хотя бы с учетом интересов означенной персоны...
- А что, у меня своих личных дел быть не может? - засмеялась Катя, снимая с
сигнализации "СААБ", ожидавший их в многоэтажном гараже перед пятым
терминалом.
- Может, может, конечно,- согласился Обнорский, залезая в машину и хватая
Катю за руку.- А ну, колись быстро, что за личные дела?
- Ой, да вы никак ревнуете? - Катерина, прямо, вся сияла, видя раздражение
Андрея. Веселое ее настроение объяснялось просто - ревнует, значит... если
и не любит, то, по крайней мере, не безразлична она ему, и то - хлеб...
- Ну, и пожалуйста,- Серегин отпустил ее руки и откинулся в пассажирском
кресле.- Может быть, мне, вообще, не стоило прилетать?
Катерина запустила мотор, выехала из гаража и, улыбнувшись, погладила
Андрея по руке:
- Ну, не обижайся... Это - бизнес-дело, ничего особо личного... Просто
компаньон мой попросил подъехать - он о чем-то посоветоваться хочет.
- Компаньон? Какой компаньон? Кать, кончай придуриваться, какой компаньон?!
Катерина удивленно пожала плечами:
- А я и не думаю придуриваться... Компаньон по фирме.
Обнорский помотал головой:
- По какой фирме? Ты толком можешь что-нибудь объяснить? Какая фирма? Какой
компаньон?
Катя недоуменно улыбнулась:
- А что ты так разволновался-то? Есть здесь небольшая торговая фирма, в
которой я имею долю... Точнее - Рахиль Даллет там долю имеет... Компаньон у
меня швед, гражданин Швеции, но он - бывший русский швед, он из Союза сюда
в восьмидесятых еще эмигрировал... Торгует фирма разными товарами, в
основном - продуктами питания... Дело идет неплохо, денежки капают... Что
тебя так удивляет?
- А...- сказал Обнорский, доставая сигарету.- А, собственно... А почему ты
мне раньше ничего про эту фирму не рассказывала?
- Так ты и не спрашивал...- резонно заметила Катя, и на это возразить
Андрею было нечего. Серегин помолчал немного, а потом спросил уже более
спокойно - так просто, чтобы "прояснить ситуацию" до конца:
- А что там стряслось у твоего компаньона, что за срочная консультация?
- Не знаю,- ответила Катерина.- Он только что из Питера вернулся, по-моему,
ему там какое-то предложение коммерческое сделали... Ну и - поскольку фирма
наша общая - он хочет это предложение со мной обкашлять...
- Из Питера? - снова насторожился Обнорский.- А причем тут Питер, Кать?
Питер-то тут причем?
Катя удивленно покосилась на Андрея и пояснила:
- Ну, как причем? Фирма-то наша в том числе и с Россией торгует, поставки
через Питер идут...
- Что?! - Серегин чуть не сожрал Катерину глазами.- Поставки через Питер?
Продукты? Значит - поставки идут через Морской порт, так?
- Ну да,- дернула плечом Катя.- И через порт тоже... А что такое-то?
Обнорский даже застонал от негодования:
- То есть, как это "ну и что"? Неужели не понимаешь? Я в прошлый раз чуть
не свихнулся, устанавливая всех более-менее интересных фигурантов, так или
иначе касающихся порта, а ты... У тебя, оказывается, есть своя структура,
которая через этот самый порт гонит какие-то поставки - и ты мне об этом
ничего не сказала... Ты что - не понимаешь, насколько эта информация может
оказаться важной?
- Не понимаю,- покачала головой Катерина.- Таких фирм, которые что-то в
Россию через Питерский порт поставляют - тысячи... Всех не упомнишь...
- Одно дело - чужие фирмы, и совсем другое - фирма своя... Ладно, Кать,
давай не будем спорить и друг на друга наезжать - выяснилось и выяснилось,
лучше поздно, чем никогда... Поставки продуктов, говоришь... Это интересно,
это очень интересно... Здесь есть над чем подумать...
Обнорский закурил сигарету и уперся невидящими глазами в лобовое стекло.
Его охватило странное возбуждение, какое-то предчувствие открытия, что
ли... Андрею казалось, что еще совсем чуть-чуть - и в голове его все-таки
сложится комбинация, над которой он безуспешно бился уже несколько
месяцев... Однако преодолеть это "чуть-чуть" пока все же не удалось -
Андрея бросало то в жар, то в холод, он даже зубы сжал, пытаясь таким
образом стимулировать работу мозга, но...
Добился Серегин только того, что у него вдруг разболелась голова, и
Катерине пришлось заехать на ближайшую заправку - купить воды, чтобы Андрей
смог запить таблетки... Впрочем, когда они добрались до дома - боль уже
унялась, да и Обнорский малость поуспокоился. Катя даже не стала
подниматься в квартиру - передала Андрею ключи, чмокнула его в щеку и
сказала:
- Ну, сударь, ведите себя хорошо, ждите меня - а я постараюсь с Олафсоном
все побыстрее утрясти...
Андрей уже собирался выйти из машины, но, услышав фамилию Катиного
компаньона, замер:
- Олафсон? Фамилия твоего компаньона - Олафсон? Говоришь, он "русский
швед"? А зовут его, часом, не Константином?
Теперь уже пришел черед Катерины округлять глаза:
- Константином и зовут... А откуда ты знаешь?
Серегин обалдело покрутил головой, хмыкнул и протянул:
- Господи, ну до чего же тесен мир! А наш Питер - так это, вообще,
деревенька, где все друг с другом постоянно сталкиваются... Елки-зеленые...
Костя Олафсон - живая "легенда" универа, по крайней мере двух его
факультетов... Катя, а Костя сейчас женат?
- Женат,- кивнула ничего не понимавшая Катерина.
- Женушку случайно не Ритой зовут?
- Ритой...
Обнорский хлопнул себя ладонью по колену и расхохотался:
- Ну, блин... Эта Ритка со мной вместе училась, на восточном факультете,
чтоб ты знала... Там такая история была, умереть - не встать...
- Какая история?! - окончательно вышла из себя Катерина.- Можешь толково и
быстро все объяснить? Я же опаздываю, а это в Швеции не принято...
- Ничего,- давясь смехом, ответил Андрей, доставая очередную сигарету.- Был
бы твой компаньон настоящим шведом, а то - Костя Олафсон... Он поймет... Он
сам был когда-то человеком крайне необязательным и при этом "напарил" очень
многих приличных людей... Эта Рита-Маргарита, пардон, фру Олафсон, как я
уже говорил, у нас на востфаке училась, причем происходила она из приличной
"комитетовской" семьи - папаша у нее, по-моему, полковником был...
Собственно говоря, и дочке он "комитетовскую" карьеру прочил - если бы она,
неблагодарная, не влюбилась в известного фарцовщика, а по совместительству
студента филфака Костю Олафсона, который ее и сбил с пути и с панталыку...
Кличка у Кости была - Сон, кстати. Этот Сон что умудрил: он надумал из
Союза свалить - вместе с Ритой, но самих по себе их не выпускали. Так Костя
выдал Риту замуж за какого-то иностранца, сам женился на доверчивой шведке
- и привет, Россия! Спасибо за счастливое детство! В свое время эта история
много шуму наделала - только потом уже все поняли, какой у Кости в башке
гениальный план с самого начала был... А Рита как свою роль сыграла! Все же
убеждены сначала были, что она замуж за дурака-датчанина по любви
выходит... Папаша-"комитетчик", говорят, перед дочкой на колени падал: "Не
губи, родная, не выходи за супостата-капиталиста, меня же в дворники
разжалуют, одумайся, доченька, зачем тебе мир наживы и чистогана?.." Ну, а
потом, когда Костя и Рита эмигрировали по отдельности - они развелись и
воссоединились, и зажили мирно и счастливо... А еще они, оказывается,
фирмочку с нашей Катей Званцевой открыли... Ну - тесен мир...
Катя задумчиво посмотрела на смеющегося Обнорского и покачала головой:
- Фирму они открыли не с Катей Званцевой и даже не с Рахиль Даллет... А с
ее мужем - Аароном Даллетом...
Катерина замолчала - она вспомнила Вадима Петровича Гончарова, вспомнила
свои давние подозрения, что деньги за кордон Вадиму помогали перетаскивать
люди из "комитета"... Да и как иначе было объяснить то, что у Гончарова все
получалось - и деньги он вывез, и подлинными документами на другие имена
обзавелся, и вопросы с недвижимостью за рубежом с легкостью решал... Это в
советское-то время! Катя давно предполагала, что без людей "конторы" Вадим
Петрович не обошелся... А теперь вот - и Обнорский один интересный нюанс
для размышлений подбросил: оказывается, у Кости, с которым Вадим когда-то
совместную фирму открыл, тесть-то был "комитетчиком"... А может быть,
"гениальный план" на раздельную эмиграцию вовсе и не в голове Олафсона
сложился? Как знать, как знать... И не проявятся ли однажды реальные
компаньоны покойного Вадима? Не предъявят ли они свои права на "наследство"
Гончарова? Но серьезно обдумать эти варианты стоило, наверное, позже...
Катерина нервно взглянула на часы и решительно сказала ушедшему в какие-то
свои мысли Обнорскому:
- Андрей... Ты сейчас все-таки иди в квартиру - я постараюсь управиться
побыстрее... А когда вернусь, поговорим... Наверное, пришла пора рассказать
тебе поподробнее о... некоторых обстоятельствах из моей жизни... Ты о них
не знаешь... Раньше я не решалась, да и не могла посвящать тебя в кое-какие
нюансы... А теперь...
- Что-то изменилось? - улыбнулся Обнорский. Улыбка его была хорошей -
доброй, понимающей, без оттенков ерничества или сарказма.
- Изменилось,- серьезно ответила Катя,- Конечно, изменилось... Я тоже о
тебе многого не знаю - но... Ты перестал быть для меня чужим... Я тебе
верю, Андрюша...
Она сказала все это спокойно и чуть ли не торжественно - так, что Обнорский
даже смутился, а потому попытался спрятаться по привычке за иронию:
- Душевно вам признателен, не ожидал. Тронут. Ударным трудом постараюсь
оправдать высокое доверие.
Андрей резко, по-офицерски, наклонил и тут же поднял голову и даже
попытался щелкнуть каблуками - в сидячем положении. Катя не обиделась, что
он так по-шутовски отреагировал на ее серьезное признание - женское чутье
помогло ей понять, что он просто-напросто растерялся, и не только
растерялся, а и растрогался... Катерина снова глянула на часы и чуть ли не
закричала в голос:
- Да вылезешь ты наконец из машины или нет?! Я русским языком тебе в сотый
раз объясняю - времени у меня нет, я уже опоздала!!
- Все-все-все,- засуетился Обнорский,- Ухожу-убегаю... Ой - самое важное
забыл!
- Что еще?! - простонала Катя.
- Один поцелуй для солдата, девушка - на дорожку...
Андрей умильно посмотрел на нее и, не дожидаясь согласия, поцеловал. А
потом сразу выскочил из машины...
В Катиной квартире Обнорский распаковал свои вещи, пошлялся по комнатам,
потом прилег на диван, но заснуть не смог - помешало непонятное
возбуждение, предчувствие чего-то важного, что должно было произойти в этот
вечер... Не зная толком, чем себя занять, Андрей вдруг решил приготовить
ужин - он подумал, что Кате будет приятно вернуться к уже накрытому столу.
Готовил Серегин, кстати говоря, неплохо - сказывалась йеменская и ливийская
практика, да и российская холостяцкая жизнь привила определенные кулинарные
навыки... Особо мудрствовать Обнорский не стал - приготовил салат из свежих
огурцов и помидор, порезал хлеб, сыр, салями, пожарил картошку и поставил
тушиться на медленный огонь размороженное в микроволновке мясо... Затем он
тщательно сервировал стол, украсил его свечами, бутылкой красного вина и
минеральной водой... Получилось неплохо - а тут и Катерина как раз
вернулась. Она открыла дверь, сняла свое длинное светлое пальто и сразу же
заторопилась на кухню.
- Ты, наверное, голодный? Сейчас я что-нибудь приготовлю...
- Давай-давай,- сварливо откликнулся Обнорский, хитро улыбаясь,- А то,
понимаешь, шляется неизвестно где... Бизнес-леди... А дома - мужик
некормленный-нетраханный... Феминистка...
Войдя на кухню, Катя ахнула и даже прижала руки к груди:
- Боже ты мой! Это... Это все ты сделал?
- Нет! - оскорбление хмыкнул Серегин.- Девчонки из королевской столовой
забегали - помогли...
- Боже ты мой! - Катя сияющими глазами посмотрела на довольного
произведенным эффектом Андрея и, опустившись на стул, покачала головой: -
Хочешь - верь, хочешь - нет, но мне в первый раз такое... Мне никто
никогда...
- Ну, что же,- светским тоном ответил Обнорский.- Приятно хоть в чем-то
быть первым...
Он по-жлобски цыкнул зубом и еле успел увернуться от тапка, которым в него
немедленно запустила Катерина. Тапок ударился о дверной косяк, а Серегин
немедленно заголосил, воздевая руки кверху:
- Вот она!! Вот она - женская благодарность! Все видали?! Нет, все или не
все? Люди - посмотрите на эту женщину! Ейный мужик тут с дороги надрывался,
чтобы ее же ублажать-умилостивить, а она в него с порога, понимаете ли -
тапкой... Два мира - две демократии... Бизнес-леди!!
Последние слова Серегин произнес, как ругательство, с непередаваемым
презрением. Катя засмеялась:
- Ну, я же не попала...
- А если бы попала? А вдруг - попала бы в голову?! Это ж надо: в живого
человека - тапкой! Нет, чтобы...
- Чтобы "что"? - спросила Катя, лукаво улыбаясь.- Имеете просьбы,
пожелания? Просите смело, сударь, заслужили...
- Ага,- Андрей сразу сменил кликушеский тон на деловой.- А что просить
можно?
- Все, что угодно! - величественно повела рукой Катерина.
- Угу,- сказал Обнорский, почесал нос и тут же выдал: - Ну, раз такой нам
шансец выпал - тогда... Тогда... Тогда - я хочу стриптиз!
- Что? - растерялась Катя.- В каком смысле?
- В прямом! - отрезал Андрей.- В смысле эротического раздевания под музыку
на глазах у благодарного зрителя, то есть - меня...
У Катерины заалели щеки, и она заерзала на стуле:
- Что, вот так вот - сразу?
- Ну, можно и не сразу,- великодушно разрешил Обнорский.- Но, желательно,
сегодня... Кстати - вас, ведь, барышня, никто за язык не тянул - сами
предложили просить все, что угодно...
- Но стриптиз-то я в виду не имела,- попыталась оправдаться Катерина.
- Поня-ятно,- протянул Андрей с таким видом, будто он и не ожидал ничего
другого.- Понятно, понятно... Это очень по-русски - сначала обещать все,
что угодно, а потом - в кусты... Это в нашей традиции... Знаешь, есть такой
исторический анекдот про твою тезку, Екатерину Великую. Анекдот ужасно
грубый - но он очень в тему, поэтому я его все-таки изложу. Один из
фаворитов Екатерины, выходя как-то утром из спальни императрицы, будто бы
сказал с горечью: "Когда Их Величество ебут - Оне города дают... А утром
деревни не допросишься..."
Второй, запущенный в него тапок, Андрей перехватил рукой. Катя смерила его
ледяным взглядом, пряча смешинки на самом дне своих зеленых глаз, и бросила:
- Смею заметить, сударь, что вы - не в казарме находитесь! Что-то вы,
офицерик, распоясались совсем - то вам стриптиз подавай, теперь вот
выражаться срамно начали...
- Нет, я все-таки не понимаю,- возмутился Обнорский.- А что я такого
неприличного попросил? Я свою же женщину, которая мне безумно нравится,
попросил раздеться - что ж в этом такого развратного-то, а? Я ж не к тете
Мане с этим предложением обратился?!
- Ладно! - махнула рукой Катя.- Задушил насмерть... Вот ведь - как репей
просто... Будет тебе стриптиз, будет... Прости Господи, меня грешную...
- Ура,- удовлетворенно сказал Обнорский и сел, сложив руки на столе, как
пай-мальчик из первого класса...
Лишь когда они начали ужинать, Серегин спросил о том, о чем хотел спросить
с того самого момента, когда Катя вошла в квартиру, он просто скрывал свое
нетерпение за шуточками-прибауточками:
- Катя... Ты с Олафсоном поговорила? Что у него там за предложения?
Катя вздохнула и улыбнулась чуть грустной улыбкой человека, которому очень
не хочется "переключаться" на неприятные темы, но который все понимает -
надо "переключаться", надо:
- Предложения... Предложение сделали ему - в Питере... Любопытное
предложение... В общем, дело обстоит так: Костю разыскал некто Назаров
Аркадий Сергеевич - оперативник ФСК из Водного отдела - Олафсон давно был с
ним знаком, еще по каким-то прошлым делам... Этот Назаров, по словам Кости,
сам по себе мужик достаточно порядочный, "неберучка"... Но он предложил
свести Костю с руководством некой фирмы "ТКК" - мы с тобой о ней говорили,
помнишь? - таможенные перевозки, склады временного хранения, декларирование
и все такое... Так вот - Назаров сказал Олафсону, что если тот начнет гнать
товар через "ТКК", то это будет намного выгоднее для Кости...
Обнорский хмыкнул:
- "Неберучка", говоришь? Оно и видно... Кристальной души человек... А какой
ему смысл в интересах Кости и "ТКК" телодвижения совершать? Альтруизм?
Гуманитарная помощь? Чисто человеческая доброта? "Комитетовские" майоры -
они такие, сплошь добряки-филантропы...
- Этот Назаров - он через год увольняться думает,- пояснила Катя.- Видимо,
зарабатывает себе место в "ТКК". В этой фирме - там ведь одни чекисты и
таможенники...
- Да я понял, понял,- зло усмехнулся Серегин.- Всегда приятно столкнуться с
проявлением подлинного бескорыстия... "Неберучка"... Этот Назаров - он не
оригинален, в России давно так: "нечестные" чиновники берут по-простому,
деньгами, а "честные" - это которые с совестью, с духовностью и тонкой
внутренней организацией - норовят "борзыми щенками" получить в их разных
вариациях, а деньгами они брать стесняются...
Катя склонила голову к правому плечу:
- Сказано в Писании: "Не судите, да не судимы будете"... Я "комитетчиков"
не люблю - сам понимаешь, но объективности ради стоит признать: служивым
людям сейчас тяжело, на жалование просто не прожить, семью не прокормить...
А уж на пенсию - не прожить тем более... Вот они и ищут "приработков"...
- Приработки бывают разные,- не согласился Обнорский.- Одни,, когда денег
не хватает, идут вагоны разгружать, а другие - "борзыми щенками" балуются.
Катя посмотрела на Андрея с иронией и скрестила руки на груда:
- И как ты думаешь, после ночных разгрузок вагонов - много ли человек днем
на своем основном месте наработает? Я уж не говорю про то, что не у всех
здоровья хватит - в грузчики идти...
Серегин разозлился окончательно:
- Знаешь, что? Ты... Если офицеру контрразведки совсем невмоготу на
зарплату жить, пусть тогда погоны снимает и становится "вольным стрелком" -
это честнее как-то, чем одновременно и Богу, и Мамоне служить... А с такой
логикой, как у тебя - вот именно с ней все органы и разложились на корню.
Начали с пониманием относиться к житейским трудностям друг друга...
Кате ясно было, чем возразить Обнорскому, но она не стала обострять спор,
увидев, как заходили желваки на скулах Андрея. В конце концов - нормальная
женщина должна гасить конфликты в своем доме, а не раздувать их.
- Пусть так,- сказала Катя и продолжила свой рассказ: - Короче говоря,
Назаров свел Олафсона с Бурцевым, генеральным директором "ТКК"... А потом
уже состоялась еще одна встреча, в которой участвовали Олафсон, Бурцев и
представитель рынка на Апраксином дворе... Эта "сладкая парочка" предложила
Косте "сладкую тему" - Олафсон поставляет в Россию крупную партию
"Абсолюта", который реализуется через "Апрашку",.. Барыши могут быть
сказочными... И я так думаю - они еще не все пока Косте сказали... Эта
фирма "ТКК" - она "хитрая", они могут вариант предложить, чтобы не платить
пошлин и сборов. Схема не новая - "недоставку" мы проходили...
У Обнорского загорелись глаза - он схватил Катю за руку и выдохнул:
- А ты? Ты что ему сказала? Как он сам на эту тему смотрит?
Катя в легком недоумении от возбужденности Андрея ответила:
- Олафсон "стремается" немного - ему и хочется, и колется... Риск все-таки
присутствует небольшой... Он поэтому и хотел со мной проконсультироваться,
чтобы не брать на себя полностью ответственность за решение... А я ему
сказала, что это дело надо обдумать, что ответ я ему дам завтра...
- Молодчина! - Андрей выскочил из-за стола и забегал по кухне.- Молодчина,
Катя! Обнорский остановился, взъерошил свои волосы рукой, улыбнулся
чему-то, прикрыв глаза, а потом снова сел и, словно не веря самому себе,
сказал:
- Все... Ты понимаешь, Катька - все... Замкнулось...
- Что замкнулось? - обеспокоено спросила Катерина, которой показалось, что
у Серегина слегка "сдвинулась крыша". Андрей ее взгляд понял правильно и
раскаялся:
- В голове у меня все "замкнулось" - наконец-то... Комбинация сложилась.
Катюша... Все-таки я ее сочинил...
- Какая комбинация?
- Наша комбинация, Катя, наша...
Обнорский снова вскочил, убежал в комнату, притащил оттуда несколько
листков чистой бумаги и, сдвинув в сторону тарелку с недоеденным ужином,
разложил их на столе. Выудив из кармана рубашки ручку, Серегин немедленно
принялся вычеркивать на бумаге какие-то геометрические фигурки, при этом он
что-то бормотал себе под нос - то ли разговаривал сам с собой, то ли
мурлыкал какую-то песенку... Катя смотрела на него с опаской - Обнорский и
впрямь походил на малость "тронувшегося", успокаивало только то, что
выражение лица у него было не агрессивным, а одухотворенным - как у
композитора, в голове которого только что сложилась музыка...
- Ну-с,- через несколько минут сказал Андрей.- Более не менее, как говорят
в Одессе... Более не менее...
- Может, ты и меня посвятишь, на всякий случай? - поинтересовалась
несколько задетая Катерина. Ее всегда раздражало, когда Серегин, уходя
мыслями куда-то далеко, переставал напрочь замечать все вокруг - и ее,
Катю, тоже...
- Конечно, Катюшка, конечно! - Обнорский был доволен так, будто только что
выиграл в лотерею автомобиль,- Без тебя мне - никак, хорошая моя... Смотри,
что получается: из Швеции идет в Питер груз, с которого хотят серьезно
"подхарчиться" бывшие "комитетчики" из "ТКК" и ребятки из "Апрашки"... Если
ты окажешься права с "недоставкой" - то груз к тому же будет "левым". На
этот же груз завязывается интерес и действующего опера из ФСК - а я даже
думаю, что на самом деле он не единственный действующий "комитетчик" в этом
раскладе... "Комитет" сейчас "крышует" вовсю - как и РУОП с ОМОНом, как и
другие менты... Теперь прикинь, что будет, если информацию об этом грузе
скинуть заранее, "втемную", через моего человека - тому же Плейшнеру? Если
он не совсем дурак, то он за эту информацию уцепится обязательно и
попытается груз с... э-э.. схитить... А если он совсем дурак - то ведь
рядом с ним светлая еврейская голова гражданина Гутмана... Понимаешь?
- Не совсем...- наморщив лоб, честно призналась Катя.
- Ну, что же тут непонятного! - воскликнул Обнорский с удивлением и
некоторой досадой - как режиссер, чью "гениальную" картину недооценил
туповатый зритель,- Мы инициируем похищение груза Плейшнером... Плейшнер
наверняка поделится "темой" с Антибиотиком, и - тут я не я буду, если Палыч
не постарается свою долю урвать - скорее всего он наложит лапу на
реализацию водки, заберет ее на подконтрольные ему склады. Ты мне как-то
рассказывала нечто похожее... А дальше мы сливаем в "ТКК" информацию, что
водку сгрябчил Плейшнер... Заметь - если груз сопрут, то в "ТКК" ведь
настоящий траур начнется... Ну и все - дальше пойдут "разборки", и пойдут
они не по легальному пути, потому что у "тэкакашников", как мы
предполагали, у самих рыла в пуху будут... Грубо говоря, мы просто
стравливаем "комитетовскую крышу" с плейшнеровской командой, а
следовательно - и с самим Палычем... Дальше пойдет такая бодяга... Будь
уверена - за сладкий кусок Палыч грызться начнет, а "комитетчики" тоже
своего отдавать не захотят... Тут ведь закон простой - если тебя раз
"нагнули", а ты не ответил, потом асе время иметь будут... Так что ни
Палыч, ни "комитетчики" уступать не захотят... Понимаешь?
- Понимаю,- медленно кивнула Катя.- А почему ты думаешь, что Плейшнер
захочет с этой "темой" связываться? И где гарантии, что он сумеет груз
по-чистому увести?
- Полную гарантию дает только страховой полис, как Остап Бендер говорил,-
ответил Андрей и закурил сигарету,- Но шансы на то, что все пойдет именно
так, а не иначе, достаточно высоки... Плейшнер, может быть, и побоялся бы
украсть у "тэкакашников" честный груз - а "левый", он "левый" и есть... Вор
у вора дубинку с удовольствием украдет - потому что тот официально
жаловаться не будет... Что же касается того, как чисто технически выкрасть
эту водку - я не думаю, чтобы тут большие проблемы возникли... При том
бардаке, который сейчас в порту... Ты же сама мне рассказывала, как
"пацаны" вообще внагляк с контейнерами через ворота прорывались - помнишь?
Ты еще говорила, что все "складские расходы" тогда в "тонну баксов"
уложились - на погранцов и таможенников... Так?
- Да так-то оно так,- повела головой Катя,- Но... Понимаешь, прогнозировать
решение других людей заранее трудно...
- Конечно, трудно,- согласился Андрей,- А кто говорил, что будет легко?
Катя подумала немного и задала новый вопрос:
- А как ты собираешься "инициировать" похищение груза Плейшнером - так,
чтобы тот ничего не заподозрил?
Обнорский сморщил нос, посопел, посопел и наконец ответил неохотно:
- Есть кое-какие подходы... У меня имеется неплохой контакт с одним
человеком, с одной... Короче - она проститутка, "портовая бригада" ее
"крышует", но дело не в этом, дело в том, что на нее сам Плейшнер "запал".
Он мало того, что трахает ее постоянно всяко-разно, так еще и требует от
нее разных "наколок" на интересных клиентов... Замучил девку до полусмерти,
сволочь, заездил совсем... Она бы и бежать в другой город рада - да денег
нет на новую жизнь... Если мы ей выделим некую сумму на обзаведение (я,
кстати, предварительный разговор с ней имел, "обставился", намекнул, что ей
может какой-нибудь благотворительный западный фонд помочь), она может
базовую информацию Плейшнеру скинуть... Скажет, что у какого-нибудь клиента
бумаги сперла, или еще что-нибудь, детали, конечно, нужно продумать... Если
Плейшнер "тему закусит", мы помогаем девчонке уехать и все - этот конец
обрубается...
- Интересно,- сказала Катя, нервно закуривая.- И насколько же плотный у
тебя контакт с этой... гм... девушкой?
Серегин несколько секунд тупо смотрел на Екатерину, а потом развел руками и
проникновенно сказал:
- Катя...
- Что Катя? Я уже... уже много лет - Катя...
- А с виду, я бы и не сказал, что много,- попытался "подлизаться" Андрей и
вздохнул.- Контакт с этой девушкой у меня хороший, но "рабочий"... То есть
я с ней не сплю и никогда не спал, если тебя это интересует.
- Меня?!
- Тебя, тебя... Чтоб ты знала - с источниками информации никогда нельзя
переходить определенную грань... Это - первое... А второе... Ты уж меня
извини, но мне, наверное, чисто психологически было бы тяжело переспать с
проституткой... А тем более - с любимой проституткой Плейшнера... Это-то,
надеюсь, понятно?
- Да ради Бога! - горячо и невпопад ответила Катерина.- Меня твои питерские
похождения абсолютно не волнуют.
"Оно и видно!" - хотел было съязвить Обнорский, но вовремя прикусил язык. К
чему дразнить и так уже раздразненных гусей?
- В общем, через эту девушку мы все исходные данные запустить Плейшнеру
сможем,- спокойно продолжил Серегин.- А потом она уедет... Использовать ее,
конечно, лучше "втемную" - чтобы всем спокойнее было. Допустим, я объясню
ей мотивировку "слива" так: мне, мол, очень хочется нагадить фирме "ТКК",
потому что у меня с ней личные счеты имеются... Якобы мой интерес - просто
"тэкакашников" подопустить слеганца...
Катя с сомнением покачала головой:
- Если все пойдет сначала так, как ты говоришь, если "ТКК" все же предложит
Косте сделать груз "левым", если Плейшнер водку украдет - потом все равно
начнутся поиски "концов"... Причем искать будут и "комитетчики", и люди
Палыча... Если начнется война - всем будет небезразлично, как именно так
получилось, что она началась... Даже если эта твоя... девушка исчезнет, то
поиски источника утечки могут привести к нашей фирме - по методу исключения
хотя бы...
- Согласен,- наклонил голову Обнорский (у Кати дрогнули глаза, она вдруг
заметила, сколько новых седых волос появилось в его шевелюре).- Согласен,
Катя... Так вот - чтобы на вашу фирму не думали плохого, она должна
предложить такие условия поставки, при которых ей крайне невыгодны любые
сбои в оговоренной с "ТКК" схеме... Понимаешь? При хищении водки Плейшнером
больше всех должна пострадать именно шведская фирма - кто же будет
подозревать в организации "запутки" того, кто больше всех в результате этой
"запутки" потерял? В этом мире не принято "кидать" самого себя - так ведь?
Следовательно, ваша фирма попадет в категорию "терпил безответных"...
Катерина встала, прошлась по кухне, подошла к окну, закурила, потом снова
покачала головой:
- Олафсон не пойдет на рискованную сделку - он деньги считать умеет...
Костя человек хозяйственный и бережливый, я не смогу уговорить его рискнуть
капиталами фирмы. Тем более, что речь идет об очень крупной сумме...
Андрей будто ждал этого возражения:
- А тебе и не надо уговаривать Костю вписать в этот "блудень" деньги вашей
фирмы... Надо сделать так, чтобы у самого Олафсона тоже душа спокойна была,
чтобы он чувствовал себя полностью уверенным и защищенным... Что я
предлагаю? Ты завтра съездишь к Косте и изобразили из себя жадную дуру.
- Я?!
- Ты, Катюша, ты... Если постараешься - получится... Как говаривал старик
Ришелье, пытаясь стырить подвески у королевы Анны: "Это нужно не мне, это
нужно Франции"... Ты сделаешь вид, будто предложение тебя безумно
заинтересовало - настолько, что ты готова вложить в сделку свои собственные
деньги... Понимаешь? Не деньги фирмы, а твои личные сбережения... А Косте
ты предложишь сорок процентов от будущей прибыли - за его работу, за то,
что "тему" он нарыл... То есть Олафсон, ничем не рискуя, получает солидный
куш в том случае, если все пройдет хорошо... Это даст ему необходимое
душевное равновесие, азарт. И вообще, он будет действовать так, что никто в
"ТКК" даже не подумает его в чем-то заподозрить - он ведь не станет в
Питере говорить, что закупает здесь водку не за свои кровные деньги... Ты
тоже останешься вне подозрений - потому что рискуешь больше всех в
финансовом плане... С этой точки зрения именно по методу исключения ты
будешь чиста - даже если кто-то в своих проверках и дойдет до несчастной
еврейки Рахиль Даллет, вложившейся сдуру в проект... И потом, если все же
наша задумка осуществится - в Питере завертится такая карусель, что на
серьезные проверки у желающих может просто не хватить времени... Мы же тоже
не будем сидеть сложа руки, надо будет по обстановке ориентироваться и
действовать... Обладая изначальной информацией о подноготной этой сделки,
мы сможем в нужное время подтолкнуть обе стороны конфликта к каким-то
шагам... В конце концов - если Палыч через Плейшнера заглотит наживку,
можно будет и правоохранительные органы активизировать... Мы должны стать
невидимками, призраками - о которых никто не знает, но которые способны
реально влиять на расклад... Конечно, сейчас невозможно в деталях
спрогнозировать, как именно будет развиваться ситуация... Мы можем
вычислить только вероятное направление ее развития... Кстати, я убежден,
что если только конфликт между Палычем и "комитетчиками" проявится в
каких-то жестких формах - немедленно активизируются дополнительные силы, и
в игру войдут новые участники...
- Что ты имеешь ввиду? - спросила Катя, не успевая за "полетом мысли"
Серегина.
Андрей пояснил:
- Слабость "империи" Антибиотика в том, что далеко не все в ней любят
"императора" и желают ему долгих лет жизни и правления... На определенном
этапе развития в любой империи центробежные силы начинают превалировать над
центростремительными - это я тебе говорю, как историк... Молодежь всегда
дышит в затылок старикам - стало быть, и в нашем конкретном случае вполне
допустимо предположить, что какой-нибудь молодой "фаворит" захочет
воспользоваться случаем и ударит "императора" в спину - а потом все будет
списано на внешних врагов... Нет ничего нового под Солнцем, зато есть
общеисторические закономерности... И кто умеет их высчитывать - тот может
моделировать развитие ситуаций...
Обнорский говорил очень вдохновенно и убежденно, но по лицу Катерины было
видно, что она по-прежнему сомневается в успехе предложенного плана - это
подтвердил ее очередной вопрос:
- А если Плейшнер все-таки не захочет или не сможет украсть водку? Тогда
что? Знаешь - задумывается все всегда красиво, а в жизни такие нестыковки
начинаются... Из-за любой мелочи самый гениальный план может рухнуть - и
чем сложнее план, тем больше может быть таких непредсказуемых мелочей...
Все предугадать невозможно...
Обнорский устало закрыл глаза и начал массировать себе веки пальцами. После
небольшой паузы он ответил:
- Если Плейшнер не клюнет, тогда в результате "левой" поставки "Абсолюта"
ты, Костя Олафсон, ребята из "ТКК" и деятели с "Апрашки" получат большие
деньги... Всем будет хорошо и здорово, кроме "напаренного" в очередной раз
государства... Ну, а нам с тобой в этой ситуации придется выдумывать
что-нибудь еще... Понимаешь, Катя - изъяны можно найти, при желании, в
любом плане. Более того, их надо искать, чтобы вовремя исправить, что
можно... Когда начинаешь что-то делать - никогда нет стопроцентной гарантии
успеха, но зато когда ничего не делаешь, вот тогда стопроцентная гарантия
есть. Гарантия недостижения цели... Выбор, по-моему, очевиден... Так?
- Так,- согласно кивнула в ответ Катя.- Я... Ты прав - надо действовать...
Я поговорю завтра с Олафсоном... А сейчас - пойдем в комнату...
- Зачем? - удивился Обнорский, машинально почесывая шариковой ручкой лоб.
- По-моему, кто-то здесь стриптиз заказывал? - ответила ему таким же
удивленным взглядом Катя.
Обнорский очнулся от воспоминаний резко - будто кто-то толкнул его в плечо.
Господи, неужели он умудрился задремать в этом "черном мешке", куда его
запихнули неведомые умельцы-похитители? Похоже, что так... Вот и не верь
после этого рассказам про то, что некоторые приговоренные к смерти засыпали
в ночь перед казнью... Странные все-таки фортели выкидывает иногда
человеческая нервная система...
Андрей вскочил на ноги и заметался по своей тюрьме - кто же его все-таки
похитил, кто?! Скорее всего - "тэкакашники", учитывая вечерний разговор с
Назаровым, это, конечно, наиболее вероятный вариант... Обнорский глухо
выругался вслух - да, смудаковал он тогда с этим звонком майору. Не нужно
было его делать... Да теперь-то жалеть уже поздно...
Когда комбинация с "Абсолютом" начала развиваться именно так, как и
задумывал ее Обнорский с самого начала - в душе Андрея стало происходить
черт знает что... Серегин ведь понимал, что с точки зрения нормальной
человеческой нравственности весь его план более, чем спорен... Одно дело -
теоретические построения, и совсем другое - когда эти построения начинают
претворяться в жизнь, когда приходит осознание невозможности остановки уже
запущенного безжалостного механизма...
Когда план еще только выстраивался, еще в Стокгольме Катя спросила как-то
Андрея:
- Слушай... Ты извини, вопрос, конечно, дурацкий, но... Тебе не жалко этих
"комитетчиков"? Ты же сам понимаешь - если все пойдет так, как ты задумал,
тогда и стрельба может начаться, и кровь польется...
- Жалко - оно у пчелки! - Андрей ответил, наверное, излишне резко - именно
потому, кстати, что сам себе постоянно задавал тот же самый вопрос, который
озвучила Катерина.
Серегин нашел ответ на этот страшный вопрос и даже подробно продекларировал
его позднее Кате - хотя на самом-то деле Андрей старался убедить не ее, а
самого себя, убедить именно в "нравственной правомочности" своей
комбинации...
- Ты пойми, Катя,- говорил Серегин, расхаживая по кухне стокгольмской
квартиры Званцевой.- Кто изначально предложил идею "левой" сделки? Мы? Нет,
не мы... Эти самые "комитетчики" ее и предложили... Они сознательно пошли
на преступление ради своих корыстных интересов. А раз так - то почему их
надо жалеть? Только потому, что у людей не получилось все так, как они
хотели бы? Но они - уже взрослые мальчики, играющие во взрослые игры... Они
сами свою судьбу выбрали... Были бы они чисты и непорочны - никаких таких
раскладов у них и не возникло... И потом - "комитетчики" по жизни с
бандюгами воевать должны, им это по судьбе положено. А сами не хотят
воевать - значит их к этому подтолкнуть надо.
Обнорский говорил убежденно, но грыз, грыз его червь сомнения - все так, не
ангелы эти "комитетчики", но имеет ли он, Андрей Серегин, право ломать их
судьбы?.. Это же все-таки живые люди... Пока - живые...
Сначала вся "операция" шла, как по нотам, прошла "пробная" поставка, потом
Людмила Карасева прекрасно справилась с отведенной ей ролью и передала
Плейшнеру бумаги по поставке "Абсолюта". Сам Некрасов, кстати, "наколку" не
оценил, но ей сразу заинтересовался Гутман - так, по крайней мере,
рассказывала Мила... Андрей поблагодарил проститутку за помощь, а через
несколько дней передал ей пятьдесят шесть тысяч долларов с липовым письмом
от несуществующего шведского благотворительного фонда "Анонимные
проститутки - путь в новую жизнь". Людмила была просто в шоке - она,
конечно, не верила в какую-то реальную помощь с Запада, а поручение
Обнорского согласилась выполнить просто так, не по корыстным, а по
"человеческим" мотивам... Андрей же постарался максимально запутать
Карасеву - так, чтобы она не связывала выполненное ей поручение с
полученной помощью от "благотворительного фонда"... Обнорский заставил Милу
поклясться, что она в ближайшие дни уедет навсегда из Петербурга, а потом,
когда устроится на новом месте - даст о себе знать... Из своей питерской
квартиры Мила действительно исчезла, но весточки от нее Андрей так и не
дождался, с течением времени его все больше и больше беспокоило это
обстоятельство, и он не раз и не два пожалел, что лично не проконтролировал
отъезд Карасевой - сделать это ему помешала нехватка времени... Если бы
только Серегин знал, чем обернется это его упущение, если бы он только
знал... Но Обнорский понадеялся на здравый смысл Милы - понадеялся и
просчитался...
А потом он допустил еще одну ошибку, которой стал его звонок майору
Назарову - с предупреждением о "контролируемости" поставки "Абсолюта"... В
этом случае у Серегина просто сдали нервы - он ведь был просто-напросто
человеком, а не безжалостным, лишенным эмоций киборгом... Дело в том, что
Обнорский осторожно навел справки об Аркадии Сергеевиче - и от всех своих
источников получил одни только положительные отзывы о майоре. По всему
выходило, что Назаров был всю жизнь честным служакой, сломавшимся лишь под
конец карьеры... Андрей хорошо понимал, что если придуманная им "карусель"
завертится - тогда майору, скорее всего, придется очень несладко... Он
окажется между двух огней. С одной стороны, рано или поздно вся история
выплывает на поверхность и заинтересует коллег Назарова, с другой стороны -
на него будут "косяк вешать" ребята из "ТКК" за найденную "тему",
обернувшуюся большими проблемами...
Обнорский весь извелся, думая о практически незнакомом ему "комитетчике" -
и в результате сорвался, позвонил... С Катериной этот звонок-предупреждение
согласован, естественно, не был - он ведь мог сорвать всю комбинацию...
Серегин, конечно, не стал объяснять Аркадию Сергеевичу все напрямую -
Андрей просто-напросто хотел дать майору последний шанс... Именно поэтому
Обнорский и намекнул в телефонном разговоре на то, что коллеги Назарова из
ФСК знают о "левой" поставке и контролируют ее... Серегин рассуждал так -
либо Аркадий Сергеевич воспользуется брошенным ему "спасательным кругом" и
успеет что-то предпринять (поговорит, например, с руководством "ТКК", чтобы
оно срочно переоформило сделку из "левой" в легальную), либо... Либо этот
анонимный звонок просто внесет еще большую путаницу в последующие попытки
"тэкакашников" разобраться в ситуации, а следовательно - еще больше
осложнит поиск реальных виновников возникшей "непонятки"... Намудрил,
конечно, Обнорский, намудрил... Впрочем, в этой истории с "Абсолютом"
ошибки совершали все подряд - и не сказать ведь, чтобы ошибающиеся были
людьми глупыми или неопытными.
О том, что похищение контейнеров с водкой все же состоялось, Обнорский
узнал быстро - от своих источников в порту, где новость очень "широко
разлетелась по очень узким кругам". Дальше следовало сделать только одну
простую вещь - позвонить генеральному директору "ТКК" Бурцеву и "кивнуть"
на Плейшнера... А потом нужно было ждать и отслеживать развитие ситуации,
потому что "детонатор" сработал и "цепную реакцию" уже, наверное, не мог
остановить никто... Она и пошла, эта "цепная реакция" - Обнорский собирал
всю криминальную информацию по городу, отфиксировал и смерть сотрудника
"ТКК" Гришина (Андрей, как и многие другие, даже мысли не допустил о том,
что его гибель была случайной), и последующее исчезновение Плейшнера, и
покушение на Антибиотика, и убийство Бурцева... Что Обнорский испытывал в
душе - об этом, наверное, лучше вообще не говорить... Андрей просто ел себя
изнутри - плохо ему было, муторно... Время от времени он звонил Катерине и
информировал ее о новостях - Катя по голосу Серегина чувствовала, что с ним
творится что-то неладное, она пробовала его морально поддержать, даже
захотела приехать в Питер. Но тут уж "уперся рогом" Обнорский. Он заявил,
что ее задача - сидеть в Стокгольме и "держать базу", которая может
понадобится на случай возможного экстренного ухода из Петербурга...
После разговора с Назаровым, Андрей решил, что его раскрыли, и собирался
срочно вылететь в Стокгольм - но перед бегством нужно было запустить
последнюю фазу комбинации. Обнорский позвонил Никите Никитичу Кудасову,
начальнику пятнадцатого отдела РУОПа, и договорился с ним о встрече на
Сенной - там он собирался передать своему другу весь расклад по последней в
городе мясорубке... Единственно, чего Андрей делать не хотел - это
"светить" Катерину и ее роль во всей этой истории... Обнорский придумал
красивую "легенду" о том, как попала к нему информация... Встретиться же
именно на Сенной Серегин предложил потому, что именно там, в комнате
коммунальной квартиры дома номер 2 по Московскому проспекту (откуда Андрей
и Катя видели гибель старика Кораблева в ноябре 1993 года), хранил он свои
записи и досье... Собственной квартире и рабочему кабинету Обнорский не
доверял уже давно.
Договорившись о встрече с Кудасовым, Серегин сделал еще один звонок - он
анонимно сообщил по "02" о готовящихся взрывах на двух складах и указал
"мотивацию": дескать, взорваны склады будут потому, что на них находится
украденный "Абсолют"... Конечно, никаких бомб на этих складах не было...
Более того, и насчет ворованного "Абсолюта" Андрей точной информацией не
располагал... Просто два склада - бывшая овощебаза в Калининском районе и
коммерческое хранилище рядом с мясокомбинатом у Московского проспекта -
были названы в свое время Катериной как "доверенные склады" Антибиотика -
предположительно, именно в них могли разместить на "отстой" украденную
водку. В преддверии "Игр Доброй Воли", которые должны были проводиться
летом 1994 года в Петербурге, любой звонок с угрозой взрыва должен был
тщательно отрабатываться - а при поиске взрывных устройств не нужно
получать специальных санкций на осмотр помещений...
Под "сурдинку" должна была сработать и информация о ворованной партии водки
- если она действительно находится на одном из двух "заминированных"
складов... Если "левая" партия "Абсолюта" будет обнаружена, тогда... Тогда
за эту нитку можно тянуть дальше - и она может привести к Антибиотику. И -
вот вам, пожалуйста, мотив заказных убийств Гришина и Бурцева... Впрочем,
детально продумать дальнейшее развитие комбинации Обнорский уже не успевал
- он рассчитывал, что эту работу проделает Никита. Хотя, честно говоря,
Андрей затруднялся прогнозировать реакцию Кудасова, когда тот узнает о его
"партизанских" действиях... Серегин предполагал, что начальник пятнадцатого
отдела, скорее всего, страшно разозлится на него... Уверен Обнорский был
только в одном - Никита никогда его не выдаст.
Но встреча с Кудасовым не состоялась - Андрея похитили... Ему не хватило
всего пары часов... Как глупо все получилось...
Серегин еще раз обошел по периметру свою "тюрьму", ощупал стены руками и
сжал зубы, пытаясь противостоять заползавшему в душу отчаянию.
"А может, это меня Бог наказывает? - пришла ему в голову мысль.- Может
быть, это воздаяние за все, что я устроил, за все эти смерти?.. Оно,
конечно, погибшие сами выбирали свою дорогу, но ведь я тоже приложил руку к
тому, чтобы все вышло именно так, а не иначе? Да, я хотел уничтожить
смрадного гада, но... Благими намерениями, говорят, дорога в ад вымощена..."
От этих размышлений Андрея зазнобило - они отнимали силы и желание
сопротивляться... С огромным трудом Обнорский заставил себя прекратить
бесполезные нравственные терзания и начать думать о вещах сугубо
практических: рано или поздно его все-таки должны были вынуть из мешка - и
к этому нужно было приготовиться заранее...
Андрей не строил никаких иллюзий, относительно ожидавших его перспектив.
Кто бы его ни похитил - люди Палыча или "комитетчики",- в любом случае
будет жесткий допрос, а когда из него выдернут всю информацию - тогда...
Тогда понятно что - пуля в затылок или удавка на горло... "Комитетчики" в
данном случае заинтересованы в сохранении жизни опасному свидетелю ничуть
не больше Антибиотика.
"Так,- сказал Обнорский сам себе и несколько раз быстро сжал и разжал
пальцы рук.- Так, спокойно... Без паники... Дела говенные, но пока-то я еще
жив... И руки-ноги целы... Пока... После допроса состояние здоровья может
резко измениться... Стало быть - нужно попробовать бежать перед допросом...
Шансов мало - но попытка не пытка, как товарищ Берия говаривал... Терять
мне нечего... Знать бы еще, где нахожусь... Эх, бля... Спокойно,
спокойно... Так - а ведь я совсем забыл: Катька же должна позвонить Никите,
если я не прилечу в Стокгольм. Она предупредит его, что я - в жопе... Вот
именно - предупредит... Самолет-то в Стокгольме еще, наверное, не сел - не
сутки же я здесь парюсь... Пока то да се... Нет, Никита ничего не успеет...
И время тянуть - очень опасно... Если они начнут допрашивать правильно, с
применением всех средств и методов воздействия - тогда... "
Обнорский подумал о том, что "химическая терапия" может заставить его
проговориться о Катерине - и от этой мысли ему стало совсем плохо,
страшнее, чем когда он думал о своей смерти...
"Нет, надо бежать - пытаться прорваться сразу же, как из ямы вытянут... Я
расслаблю их, кину "отвлекушку", разыграю слизняка... А потом... Потом -
как Бог даст..."
Внезапно что-то в окружавшей Обнорского чернотой изменилось - нет, света не
прибавилось, но по воздуху, казалось, прошли какие-то колебания, какие-то
глухие звуки донеслись сверху. Серегин напрягся - там, наверху, похоже,
кто-то ходил или топтался... Послышались приглушенные голоса, а потом вдруг
в темноту "мешка" хлынул ярчайший свет - "тюремщики" открыли люк, в который
давеча сбросили Андрея... Наверное, свет был не таким уж и ярким, но он
ощутимо ударил Обнорского по глазам - так оно всегда бывает после
длительного пребывания в полной темноте. Серегин непроизвольно зажмурился,
отшатнулся к стене и попытался защититься от беспощадного света
выставленной вперед и вверх ладонью... Наверху заржали.
Андрей ничего не ответил, сосредоточенно моргая и привыкая к свету. Его
начала пробирать мелкая дрожь - как когда-то давно на соревнованиях, перед
первой схваткой.
- Слышь, ты там че, спишь, что ли? Подъем, бля! Вылазь, базар к тебе
имеется... Слышь, нет?..
Сверху сбросили короткую веревочную лестницу - Серегин присмотрелся и
увидел, что его тюрьма была не такой уж и глубокой - метра три от силы...
Стараясь, чтобы его голос звучал как можно более жалко, Андрей ответил:
- Я... я не сплю... Я сейчас, я быстро... Пожалуйста...
Серегин вышел в поток света, суетливо схватился за перекладину лестницы,
полез наверх, но запнулся и упал, что вызвало наверху новый взрыв веселья:
- Гля, писарчук-то еще и летать умеет, сука сраная! Очко-то не железное,
играет поди...
- Э, козлевич, че ты дергасси, вылазь, гондурасина!
"Плохо,- подумал Андрей.- Очень плохо... Их там наверху - много... И судя
по "базару", это не "комитетчики", а "братаны"... Хотя - разве "братаны" не
могут потрудиться на "конторских"? Или - "конторские" разве не могут
закосить под "братанов"? Все равно надо пытаться сваливать сразу, как
только вылезу... Пусть поржут, это хорошо, веселье, оно расслабляет..."
Серегин с громкими стонами и даже с привизгиванием поднялся с пола, снова
уцепился за лестницу и медленно полез наверх. Как только его голова
показалась в квадратном люке, какой-то здоровяк в зеленых хлопковых штанах
и в зеленой же рубахе схватил Андрея за уши и поддернул вверх:
- Гоп - с приездом, милый Маша, отсоси, подруга наша... Не впадлу? Губарик
ты наш!
Серегин вскрикнул:
- Не надо, не надо!. Пожалуйста... Я...
- Головка от хуя! - ответил ему кто-то, и все снова захохотали.
Обнорский дернулся и попытался оглядеться - "зеленый" отпустил его уши и
выпрямился, а заодно легонько ткнул носком башмака Андрея в лицо. Серегин
откинулся спиной на край люка - это дало еще несколько дополнительных
секунд для знакомства с обстановкой... А обстановка, честно говоря,
удручала - Обнорский вылезал, похоже, в горницу какой-то деревенской хаты,
люк располагался в самом центре комнаты. Вокруг лаза стояли четыре
здоровенных амбала, стриженные головы которых почему-то ассоциировались с
глобусами. В углу комнаты сидел на стуле еще один - он не принимал участия
в общем веселье, смотрел на Серегина внимательными немигающими глазами...
Андрей лишь мазнул по пятому взглядом, но этого хватило для выброса в кровь
новой порции адреналина (хотя, казалось бы, куда уж еще), потому что
внешность этого человека была очень характерной... Абсолютно лысый, с
правильными чертами крупного худого лица, с черными мешками под глазами -
именно так Катерина описывала Черепа, "начальника личной контрразведки"
Антибиотика...
Серегин со стоном выкинул на пол левую ногу, уперся подламывающимися
руками, вылез, встал на корточки... Его поза была очень смешной и жалкой, и
амбалы не могли не "оценить" ее по своему - кто-то немедленно пнул Андрея в
зад, и Серегин, используя направление толчка, покатился по полу, вереща и
закрываясь руками:
- Не надо, не надо! Не бейте, пожалуйста... Это ошибка... Не надо, я сам...
Еще один пинок - и Обнорский вылетел из круга стриженных здоровяков, один
из которых, лениво сплюнув на пол, заметил:
- А пыли-то было, ебтыть - он крутой-перекрутой... Может, мы не того
сдернули?
- Того-того,- успокоил коллегу "зеленый".- Просто он уже всю круть свою
высрал... Ладно, хорош базарить, Мюллер, подними его!
Серегин продолжал полулежать на полу, концентрируя в себе энергию - а
концентрировалась она плохо, Андрей ведь не ел ничего уже вторые сутки...
Так уж получилось - накануне он успел только позавтракать дома, а потом
закрутился и не пообедал, и не поужинал. Теперь голодуха сказывалась.
"Четверо... Пятый - сидит... Мама дорогая, неужели этот пятый - сам
Череп?.. К двери пробиваться не стоит - запутаюсь в сенях, потеряю темп...
Окно... Оно ближе, надо туда... Рама хлипкая - авось, выбью... Плохо, что
лысый сидит и смотрит. Господи, неужели это Череп? Все-все... Сейчас...
Давай, Андрюша, давай... Ну!.."
Амбал, которого называли Мюллером, подошел к Серегину, лениво пнул его
ногой в грудь:
- Пойдем, падла, не на пляже...
Серегин неожиданно и резко выпрямился и дважды ударил Мюллера - левой рукой
в промежность снизу вверх, а правой - под кадык... Удары получились -
Андрей, что называется, "вложился" в них... Он никогда еще не бил так - со
всей внутренней силой... Когда-то в Йемене Обнорского учил приемам
рукопашного боя палестинский капитан Сандибад - и он многому научил Андрея.
Однако с тех пор прошло много лет, и полученные навыки понемногу
утрачивались... Собственно говоря, Обнорский только один раз попал в
настоящую рукопашную схватку - было это в Ливии, когда на него напали
пятеро тунисцев, но и тогда Андрей всего лишь защищался, не стараясь
убить... Потом - в России, Серегин несколько раз "вписывался" в уличные
драки. Но драка, она драка и есть, это совсем не то, что настоящий бой... В
драке ведь если и убивают, то, скорее, случайно, а в бою смерть врага - это
цель... Перешагнуть этот рубеж между дракой и боем могут немногие...
Мюллер хрюкнул, в его маленьких поросячьих глазах что-то выключилось, и он
начал наваливаться на Андрея... Обнорский схватил его за рубашку и резко,
на выдохе, швырнул безвольное тело под ноги остальным амбалам... Время
словно замедлило свой ход - Серегин увидел краем глаза, как Мюллер летит на
коллег, отметил, что сзади, за ремень штанов, у него засунут стволом вниз
пистолет, и успел пожалеть, что не схватил оружие... В ту же самую секунду
Обнорский рванулся к окну, оттолкнулся от пола и прыгнул головой вперед.
Может быть он двигался недостаточно быстро, может быть, недооценил реакцию
амбалов - но долететь до окна ему не дали... Один из трех оставшихся "в
строю" здоровяков перепрыгнул через тело Мюллера и с совершенно неожиданной
для его комплекции грацией ударил правой ногой в бок летящему Серегину -
Андрею показалось, что он услышал треск собственных ребер... Обнорского
развернуло в воздухе и швырнуло в угол, под окно... Видимо, в горячке
Серегин не сразу почувствовал боль - он умудрился сгруппироваться в падении
и уйти перекатом от следующего удара. Толкнувшись ладонями от пола, Андрей
выпрыгнул вверх и вправо, обозначил обманное движение, будто собирался бить
ногой, а сам резко подался назад, прошел в развороте вдоль стены и успел
рубануть бугая ребром ладони за ухо... Это был последний удар, который смог
провести Обнорский - двое остальных "братанов" оказались вдруг как-то очень
рядом, и Серегину досталось сразу с двух сторон - в голову, в грудь, в бок
и в правое колено... У Андрея перехватило дыхание, он упал лицом в грязный
пол, попытался снова подняться, но из попытки этой ничего не вышло - его
начали молотить с таким умением и остервенением, что Обнорский уже с
какой-то равнодушной отстраненностью подумал - нет, даже не подумал, а
констатировал: "Убьют... Замесят до нуля..."
Носок тяжелого крепкого башмака хорошей выделки ударил его в лицо, рассекая
губы и кроша зубы - и вот тут пришла боль, забравшая остатки сил. Заболело
сразу все - Обнорский словно превратился в сгусток боли, она ослепила и
оглушила его, лишила способности дышать и двигаться... Андрей уже не ощущал
новых ударов, когда сидевший в углу человек спокойно встал с обшарпанного
стула и негромко, но очень веско сказал:
- Хватит... Завязывайте - кончится...
Месившая Серегина троица замерла, двое остались стоять на месте, тяжело
дыша (один механически поглаживал распухшее ухо), а тот, кто был одет в
зеленые брюки и зеленую рубаху, резко развернулся и шагнул к неподвижно
лежавшему навзничь посреди комнаты Мюллеру. Наклонившись к "коллеге",
"зеленый" похлопал его по щекам, потом присел на корточки, попытался
нащупать пульс, затем приник ухом к грудной клетке неподвижного "быка".
Остальные молча наблюдали за его действиями... "Зеленый" поднял голову и
сказал растерянно, обращаясь к лысому:
- Бля... Этот гондон, кажись, Мюллера замочил... Сердце не стучит...
Лысый молча подошел к телу, наклонился, оттянул пальцами веко глаза у
Мюллера, посмотрел несколько секунд и кивнул:
- Готов.
- Тварь! - заревел "зеленый" и метнулся было к неподвижно лежавшему у стены
Обнорскому, но лысый остановил его окриком - словно бичом хлестнул:
- Стоять!
"Зеленый", тяжело дыша, остановился - так останавливается по команде
хозяина злобный, но хорошо обученный пес.
- Сам виноват,- равнодушно сказал лысый, кривя губы.- Меньше веселиться
надо было... Еще немного - и наш друг в окно выпрыгнул бы...
Расслабляетесь, ребятки, расслабляетесь...
- Да мы...- начал отвечать тот, что держался за ухо, но осекся под тяжелым
взглядом лысого. В избе стало тихо. Лысый задумчиво посмотрел на лежавшего
в позе эмбриона Обнорского и еле заметно покачал головой. Наконец, он
принял решение:
- Так, Мюллером потом займетесь, сейчас будем в бункер переезжать... Там с
этим попрыгунчиком поподробнее побеседуем... Грач - готовь машину пану, Чум
- облей его водой... Ты, Пыха, тоже не стой столбом - сгрузи Мюллера в
подпол, пусть он пока там полежит, ему теперь все одно - без разницы...
Амбалы зашевелились - "зеленый" подхватил мертвого Мюллера под мышки и
потащил к лазу в полу, тот, которому Обнорский разбил ухо, быстро выскочил
из избы, а третий загремел в сенях ведрами.
Лысый подошел к Серегину и носком ботинка перевернул его на спину - голова
Андрея безвольно перекатилась по полу. Лысый встревожился, присел на
корточки, коснулся пальцами шеи Обнорского, удовлетворенно кивнул...
Через несколько секунд Чум появился из сеней с ведром в руках и
вопросительно посмотрел на хозяина.
Лысый недовольно дернул губой:
- Чего смотришь? Лей...
"Бык" шагнул вперед и опрокинул ведро на Обнорского. Андрей застонал и
разлепил веки - перед его глазами все плыло и дрожало, он никак не мог
сфокусировать взгляд... Серегин попробовал пошевелиться, видимо, он пытался
приподняться - но новая волна боли снова прижала его к полу.
Лысый с интересом смотрел Обнорскому в лицо и улыбался. Потом он достал из
кармана рубашки пачку "Мальборо", неторопливо закурил, выпустил дым тонкой
струйкой и спросил:
- Ну что, Андрей Викторович, очухались?
Серегин ничего не ответил. Взгляд его был устремлен в потолок, журналист
тяжело, надсадно дышал - и видно было, что даже процесс дыхания причиняет
ему сильную боль. Лысый усмехнулся:
- Некрасиво вы себя ведете, Андрей Викторович... Некрасиво и - что гораздо
более важно - неразумно... На людей бросаетесь... На вопросы не
отвечаете... Кто вас только воспитывал - ума не приложу... Вы же человек
мирной специальности, журналист, причем довольно известный... И вдруг -
такое нетактичное поведение... А мы ведь всего-навсего поговорить хотели.
Снять кое-какие вопросы, так сказать... Вопросы эти, кстати, вы же сами и
поставили... Мы ведь тоже люди мирные, тихие, нам чужого не надо, но за
свое - ответим и с других спросим... Как с вас, вот... Кто вас надоумил на
чужие "грядки" лезть, а? Писали бы свои заметки в газетах - и, глядишь, до
ста лет прожили бы спокойно и, может быть, даже счастливо... Впрочем,
несмотря на разные глупости, которые вы наделали, что-то еще можно и
подправить, я так думаю... Пока жив человек - жива и надежда... Ничего
исправить не могут только мертвые - у них уже все, полный расчет... Как вот
у Мюллера нашего... Душегуб вы, однако, Андрей Викторович, не пожалели
сироту.
"Мюллер,- вспомнил Андрей,- Это тот, который меня подмять хотел...
Мюллер... Катя называла эту кличку... Все... Это - финиш... Мюллер - один
из бригады Черепа... Значит, этот лысый - все-таки Череп... Это - кранты...
Глупо... Как глупо все получилось... А может... Может, еще что-нибудь
выкрутится... Никита... Катя должна ему позвонить..."
- Ну, так как? - спросил Череп, наклоняясь к лицу Обнорского.- Будем
исправляться?
Андрей что-то пробормотал. Череп дернул головой и наклонился ниже:
- Не слышу!
С трудом ворочая языком, Серегин протолкнул через осколки зубов три слова:
- Я... не... понимаю...
Лысый вздохнул и выпрямился, махнул рукой:
- Да бросьте вы дурака-то валять... Все вы понимаете, кроме, может быть,
серьезности положения, в котором оказались - заметьте, по собственной же
вине... Ох, Андрей Викторович, Андрей Викторович... Тревожно мне за вас
как-то... Складывается у меня впечатление, что торопитесь вы на тот свет...
А зачем? Куда торопиться-то? Вас там, конечно, многие дожидаются - тоже,
наверное, хотят вопросы кое-какие задать... Подружка ваша, например.
Милочка Карасева... Она, я думаю, очень хотела бы вас спросить - зачем вы
ее, дурочку молоденькую, в этот блудень втянули, зачем в размен пустили...
Не стыдно вам, Андрей Викторович, а? А ведь ее душа - на вашей совести...
На вашей, на вашей, не сомневайтесь... Она ведь, глупая, даже и понять-то
ничего не поняла... Перед смертью, кстати, все вас поминала... Оно,
конечно, вроде бы проститутка, тварь, подстилка - а все же живая душа была,
которую вы, Андрей Викторович, сгубили... А? Что скажете?
Череп резко наклонился, ловя взгляд Обнорского - заметив, что глаза
журналиста дрогнули, он удовлетворенно улыбнулся:
- Вижу, переживаете... Это хорошо, это значит, совесть у вас еще
осталась... Ну так что - будем разговаривать, а? Не слышу!
Обнорский ничего не ответил - он закрыл глаза, и по лицу его пробежала
судорога.
Череп хмыкнул:
- Будем разговаривать, будем... Это я вам обещаю, Андрей Викторович... И
все вы мне расскажете... А вопросов у меня много.
Андрей по-прежнему не отвечал. Он лежал с закрытыми глазами и думал о том,
что Череп, скорее всего, не врет - видимо, он действительно нашел Милку
и... Потом ясно, что было... Но как, как так получилось? Почему Карасева не
скрылась? Почему не уехала с деньгами? Впрочем, это, наверное, уже не
важно... Теперь важно другое... Катя... Как ее не сдать? Череп ведь
действительно умеет языки развязывать...
Обнорский попытался было вспомнить какую-нибудь молитву, но вспомнить ее
помешала мысль о том, что Бог от него отвернулся.
А с Милой Карасевой случилось то, чего Серегин, конечно, предусмотреть не
мог... Андрей ведь считал, что детально все объяснил девушке, что она сама
заинтересована поскорее исчезнуть из Петербурга и начать новую жизнь. И
сама Мила, действительно, хотела того же самого, но... Невезучей она была,
вот в чем дело. Невезучей и, если честно, безалаберной - что было, то было,
хоть и не принято плохо говорить о покойниках, но и "выкидывать слова из
песни" - тоже ни к чему...
Когда Люда получила от Обнорского деньги на "новую жизнь", она буквально
ошалела от радости - Миле казалось, что счастье наконец-то улыбнулось и ей,
и на этот раз она не упустит свой шанс... Не стоит, наверное, описывать,
как Карасева благодарила Серегина - все равно это не описать никакими
словами. Мила даже на колени пыталась перед ним встать, но Андрей этого
порыва не оценил, возмутился, разорался страшно, потом прочел целую лекцию
о человеческом достоинстве - короче говоря, начал "воспитывать" девушку.
Обнорский говорил страстно и убежденно, говорил он вещи правильные и оттого
немного занудные, но Мила смотрела на него преданными глазами и кивала,
хотя даже и не пыталась вникнуть в смысл речи Серегина... Ей не до того
было - мысленно она уже уехала из Питера, купила квартиру, поступила в
институт и... Дальше разворачивались какие-то совсем уж чудесные
перспективы. Конечно, присутствовал в ее суматошных мечтаниях и некий
красивый и богатый "принц" (внешне очень напоминавший Обнорского), с
которым она очень скоро непременно должна будет познакомиться...
Андрей совершил серьезную ошибку, оставив вскоре Милу наедине с ее радостью
- не учел он того обстоятельства, что женщине обязательно нужно поделиться
с кем-нибудь судьбоносными новостями из собственной жизни. А с кем
делиться, как не с подружками?
Это в мужском понимании между женщинами не может быть дружбы - а у самих
женщин на этот счет гораздо более сложное мнение... Дружба - не дружба, а
приятельницы все-таки поверяют друг дружке разные сердечные и не только
сердечные тайны - причем такие, какие из мужика подчас только пытками
вытянуть можно...
Короче говоря, не удержалась Мила Карасева и устроила небольшой "девичник"
- отвальную, так сказать. Разумеется, для очень ограниченного
"контингента", в который вошли пятеро ее "коллег" - других-то подружек в
Питере у Люды не было.
"Сестричкам по ремеслу" Мила и объявила о своем предстоящем отъезде,
сказала, что решила счастья в Москве попытать, потому что в Питере "совсем
жизни не стало", а в столице - там, может, все по-другому повернется...
Нет, в подробности Карасева не вдавалась и о крупной сумме в долларах,
имевшейся у ней, не обмолвилась ни словом - наоборот, Люда напустила
романтического тумана, намекнула, что у нее в Москве один "серьезный и
положительный человек" появился, готовый принять ее такой вот, какая она
есть... Подружки ахали, переживали, сочувствовали и поддерживали Милу - на
словах... Все ведь знали, как доставалось Медалистке от Плейшнера, Милка же
с Некрасовым подчас "одна за всех" отдувалась...
В общем, хорошо просидели девочки - всплакнули, как водится, пожелали Люде
счастья и удачи на новом месте, просили звонить, не забывать, обещали
"помочь, если что". Милка растрогалась, расслабилась, разревелась - так,
будто родительский дом собиралась покидать... И не заподозрила она ничего
дурного, не толкнуло ее ничего в сердце, не почуяла Карасева беды... А из
пяти ее "подружек" две - Анжелика и Кристина (в миру - Ирина и Лена) были
девушками довольно "тертыми" и не по годам сообразительными. Они сразу
смекнули, что раз Медалистка "отчаливать" собралась - стало быть, скорее
всего, кой-какой капиталец откуда-то у нее появился... Может, Милка
"клиента" какого-нибудь "лошистого" сумела "шваркнуть", может, по-другому
как-то ей фортуна улыбнулась, но уверены были Анжела с Кристиной, что лежат
где-то в квартире Медалистки деньги... Даже если и клиента богатенъкого не
было, когда насовсем откуда-нибудь снимаешься - обязательно разное барахло
в наличность обратить нужно, все ведь с собой не потащишь... Еще во время
застолья Анжела с Кристиной, выскочив на кухню, успели обменяться мнениями
- надо сказать, что эти две "дамы" давно "работали" в паре и понимали друг
друга с полуслова... Вот и в этот раз Кристине не пришлось убеждать
Анжелику в том, что в Милкиной "хате" неплохо было бы провести небольшой
"шмон". Если у Медалистки чего-то в Москве нарисовалось - какой-то мужик
разнеможный,- так с нее все равно не убудет, а им, Кристинке с Анжелкой,
еще в Питере долго "на спине работать"... И вообще, еще амеба, как
известно, завещала делиться - и разделилась пополам. А потом - еще раз
пополам. И так далее...
Сказано - сделано... Под конец "девичника" уже капнула Кристинка незаметно
Милке в рюмку чуток снотворного сильнодействующего, такого, чье действие
алкоголем только усиливается... Люда, когда девочек провожала, уже зевала
вовсю - и никто этому не удивлялся, ясное дело, нервы. С "нервов" часто в
сон тянет...
Закрыла Мила за девчонками дверь - и совсем ее разморило, даже сил на
уборку не осталось. Так и прикорнула она на диванчике - и уснула
глубоко-глубоко. Так глубоко, что не слышала, как часа через полтора после
того, как все девчонки разбежались, вернулись Анжела с Кристиной. Эта
парочка в дверь звонить не стала - подружки открыли несложный замок
отмычкой, а цепочку Милка сама набросить забыла... "Шмон" проводили быстро
и умело, знали, что Медалистка спит так, что ее еще несколько часов и пушки
не разбудят.
И нашелся тайничок заветный, в который Карасева доллары спрятала...
"Тайничок" тот был - смех один, Милка к шторе у стены сверху карман
пришила, там денежки и лежали... Надо отдать Анжеле с Кристиной должное,
убивать они Милку не стали, хотя и была такая идея - очень уж девушки
разволновались, когда "бакинские" пересчитали... Был соблазн - взять все,
открыть газовый вентиль на кухне и уйти по-тихому, закрыв за собой дверь...
Кто потом что докажет? Про эту "нычку" долларовую остальные участницы
прощального банкета не знали - а Анжела с Кристиной, кроме денег, из
Милкиных вещей ничего брать и не собирались, так что ограбление бы никто и
не заподозрил... Но, подумав, напарницы все-таки "застремались" - не звери
же они, в конце-то концов, да и Милка им не чужая... Кабы не жизнь такая
сучья, так и "обносить" подружку Анжелка с Кристиной не стали, но в том-то
и дело, что жизнь у них была - самая что ни на есть сучья...
Кристина и Анжела вообще проявили благородство - из пятидесяти шести тысяч
долларов они взяли только пятьдесят, а "шестерик" оставили Медалистке на
"разживу" - последнее забирать грех, это все знают...
А потом напарницы ушли по-тихому, аккуратно захлопнув за собой дверь.
Не дай Бог никому такого пробуждения, какое у Людмилы Карасевой на
следующий день выдалось - и так-то она себя чувствовала отвратительно, а ух
когда в дорогу начала собираться и исчезновение пятидесяти тысяч долларов
обнаружила - тут, вообще, на нее словно стена упала...
Мила всю квартиру перерыла, она то плакала, то истерично смеялась... Хотела
было подружкам звонить, да не стала - какой смысл? Помнила ведь хорошо, как
сама всех проводила, как дверь закрывала... Если и "обнесли" ее ночью - так
кто же в этом сознается...
И Андрею Обнорскому Люда не позвонила - не смогла себя заставить, очень уж
ей стыдно было... Он ей "новую жизнь" на тарелочке принес, а она... С горя
и обиды напилась Милка, а потом на улицу ее понесло, а там - словно
затмение какое-то нашло, решила она точку в дурацкой своей жизни поставить.
В каком-то дворе сняла Медалистка бельевую веревку, что меж двух столбов
натянута была, и отправилась в ближайший парк вешаться... Она никого вокруг
не замечала, поэтому и самоубийство не удалось - люди помешали, заметили,
успели из петли вынуть...
Потом Карасеву в больницу отвезли - а там выяснилось, что у Милки что-то с
головой случилось... Короче, передали ее спустя некоторое время на Пряжку,
а проще говоря, в сумасшедший дом - туда, кстати, и положено
"самоубийц-неудачников" доставлять для лечения и реабилитации. Считается
ведь, что если человек надумал счеты с жизнью свести, значит, у него точно
"крыша поехала". И аргументы насчет того, что "крыша" на месте, а вот жизнь
"поехала" действительно и уехала совсем - такие аргументы в расчет не
принимаются... Жить не хочешь - значит сумасшедший. И точка.
Вот в психушке на Пряжке и нашел Череп Людмилу Карасеву - он умел искать
людей, он был настоящим профессионалом...
Забрать Милку из больницы особого труда не составило - начальник личной
"контрразведки" Антибиотика обладал достаточными связями и материальными
ресурсами для решения такого пустякового вопроса... У Карасевой неожиданно
появился двоюродный брат с правами опекунства - он просто жаждал
позаботиться о "сестричке" в домашних условиях... А Мила вела себя тихо, не
буянила, опасности для окружающих не представляла - в общем, выпустили ее
из больницы.
Ну, а дальше... Дальше ею занялись опять-таки врачи - настоящие врачи, с
дипломами, с большим опытом, даже с учеными степенями. Двое их было, и оба
работали на Черепа уже много лет - за страх и за хорошие деньги... Эти два
"Гиппократа" вывернули надломленное сознание Милки буквально наизнанку.
Измученная полусумасшедшая девушка рассказала все о том, что больше всего
интересовало Черепа - а интересовало его в первую очередь, конечно, то,
откуда к ней попали бумаги "водочного контракта"...
Вот так и всплыло имя Андрея Обнорского... Череп так удивился, что даже не
сразу поверил Милке, но врачи утверждали - девушка не врет, выдаваемой ею
информации можно верить... Позже Карасева рассказала и о том, что Обнорский
пытался помочь ей уехать, выбил даже специальную "дотацию" из шведского
благотворительного фонда... Черепу нетрудно было увязать в одну логическую
цепочку эту "дотацию" и передачу через Милку Плейшнеру документов о партии
"Абсолюта". Бывший "комитетчик" понял, что Обнорский действовал осознанно и
расчетливо: журналист сначала использовал проститутку "втемную", а потом
хотел "обрубить конец" - и прокололся... И тут вставали новые вопросы.
Механику действий Обнорского Череп уяснил, но вот мотивы, двигавшие
Серегиным - с ними еще предстояло разобраться... Нет, в самом деле,
ситуация-то вырисовывалась несколько необычная: известный в городе
журналист совершает ряд действий, никак не укладывающихся в рамки его
профессии... При этом журналист оперирует довольно крупными денежными
суммами. Это давало основания предположить, что журналист действовал не в
одиночку... Череп даже заподозрил поначалу, что за Серегиным могла
обнаружиться и тень некогда родной "конторы" - но чуть позже все
объяснилось гораздо проще...
Череп, естественно, доложил о полученной от Карасевой любопытноп информации
своему непосредственному шефу - то есть Антибиотику. Виктор Палыч сначала
тоже очень удивился и также, как и Череп, подумал о каких-то непонятных
играх неких спецслужб - ведь в Обнорском еще по прошлым делам подозревали
бывшего "комитетчика", тот же Гена Ващанов, покойник, подозревал...
Собственно говоря, благодаря этим смутным подозрениям Серегин и остался жив
после истории с Бароном и "Эгиной" - то есть не только из-за них, но и
из-за них в том числе... Связываться тогда с журналистом не стали - смысла
особого не было, да и других забот хватало... Думалось, что парень затихнет
навсегда, а он, вишь, злобу затаил, ничему его жизнь не научила...
Да, так вот - когда Череп рассказал о странной роли Обнорского в истории с
передачей информации о "водочном контракте" Плейшнеру, Антибиотик долго
думал, прикидывал что-то в уме (а умом старика Бог не обидел - это все
признавали), и в конце концов его осенило: вспомнил Виктор Палыч, как
вскоре после новогодних праздников рассказывал ему один пацанчик, некий
Дима-Караул, о том, что видел в Стокгольме бабу, очень похожую на
незабвенную Катюшу Званцеву - летом-то девяносто третьего эта тварь
неблагодарная из-под карающей десницы выскочила... Впрочем, Дима не ручался
стопроцентно за то, что видел он именно Званцеву - но, по его словам, баба
в Стокгольме была, по крайней мере, ее полной копией... Дима-Караул,
конечно, знал, что в свое время Виктор Палыч очень хотел добраться до
Катерины (старик любил все дела до конца доводить), пацанчик объяснил, что
хотел было проследить за случайно встреченной женщиной, но потерял ее в
толпе... (На самом-то деле Дима просто "застремался" тогда, в Стокгольме.
Про Екатерину Дмитриевну ведь говорили, что она была бабой крутой и с очень
непростыми завязками... Вот и не рискнул Дима "светиться" - тем более, что
дело в Швеции происходило, где полиция совсем "отмороженная" - с ней
"добазариваться" сложно.)
Рядом со Званцевой (или с похожей на нее женщиной) в шведской столице
крутился какой-то парень, которого Дима не видел раньше, но которого хорошо
запомнил на всякий случай - запомнил и описал его Антибиотику... Старик
рассказ выслушал, посетовал на Димину нерасторопность, но похвалил за
рвение - похвалил и забыл об этой "теме" до поры... Ну, в самом-то деле -
не начинать же по такой мутной наколке поисковые операции в Стокгольме? Тем
более, что Дима, и впрямь, мог обознаться...
Но после доклада Черепа о результатах "работы" с Карасевой, рассказ Димы
всплыл в памяти Антибиотика - старик, наверное, и сам не смог бы объяснить,
почему... Наверное, по ассоциации - "Абсолют"-то из Швеции шел, и бабу ту
Дима в Стокгольме видел, а не на Мадагаскаре... Вспомнил Антибиотик и
приметы парня, который рядом с той бабой был. Приметы эти очень к личности
Обнорского подходили - Виктор Палыч его фотографии смотрел несколько раз, а
то, на чем приходилось "заостряться", старик никогда не забывал... Вот тут
Антибиотик и утер нос Черепу, который, между прочим, тоже был в курсе
Диминого рассказа - но не вспомнил его вовремя, не "проинтуичил"... Виктор
же Палыч немедленно приказал Караула в кабачок "У Степаныча" выдернуть, где
парню предъявили фотографию Обнорского. Дима сразу же опознал в журналисте
парня, сопровождавшего бабу, похожую на Званцеву. Круг замкнулся...
Многие детали еще, правда, предстояло выяснить, но Антибиотик был очень
доволен: он наконец-то прояснил сам для себя многие "непонятки" - и мало
того, даже Черепу доказал, что считает и вычисляет быстрее его, бывшего
"комитетчика"... Все складывалось - журналист каким-то образом спелся со
Званцевой, у обоих имелись основания нагадить ему. Антибиотику, вот они и
решили "блудень прорулить"... Более того, Виктору Палычу пришло в голову,
что за давешней ноябрьской попыткой покушения на него могла также стоять
Катька Званцева - тогда ведь мусора неспроста какую-то бабу искали...
Попытка закончилась известно чем - старика Кораблева пришлось завалить, а
заказчица сгинула и затаилась... Если этой заказчицей была все-таки Катька,
тогда ее логика проста и понятна - не получилось пулей его, Антибиотика,
взять, решила спровоцировать войну с "комитетчиками", сука... Подтянула для
этой цели каким-то образом Обнорского и - понеслось...
Вот ведь, сучата... Старик думал о Званцевой и Обнорском почти с нежностью
- он оценил красоту запущенной комбинации, которая, кстати сказать, почти
увенчалась успехом... Антибиотик всегда думал с некой умиленной злобой о
тех своих противниках, которых он успевал обыграть на один ход почти в
самом конце партии. Умиленность эта объяснялась просто - Виктор Палыч любил
чувствовать себя победителем, а победителям можно себя по-настоящему
почувствовать лишь после настоящей схватки, в которой легко можно и
проиграть.
Антибиотик посовещался с Черепом с подчеркнутым уважением (его тоже приятно
выказывать после наглядной демонстрации своего превосходства), и в
результате было принято решение установить за журналистом Серегиным
наблюдение - не очень плотное (чтобы тог не почуял ничего), но надежное...
Журналюга-то ведь никуда не денется, главное, чтобы на Катеньку-озорницу
вывел... О Милке Антибиотик, естественно, даже не вспомнил в ходе этого
разговора, и Череп не стал рассказывать, как с девушкой его пацаны
баловались и как ее потом в болоте утопили - зачем серьезного человека
всякой ерундой от важных мыслей отвлекать?
Нелепая и страшная судьба была у Людмилы Карасевой... Может быть, и
сложилась у нее жизнь по-другому, если бы родилась она в другое время... Но
год рождения не выбирают... Мила была не такой уж плохой девочкой - ее
изломала и убила жестокая, подлая, беспредельная в своей лютости эпоха
"накопления первоначального капитала". Наверное, жуткая смерть Милы была
все-таки предопределена... Почему умирает человек? Потому что просто
заканчивается его жизнь...
А за журналистом Серегиным 29 мая 1994 года Череп установил наблюдение - и
сначала предполагалось, что наблюдение это будет достаточно долгим:
начальник "личной контрразведки" Антибиотика не собирался, вообще-то
говоря, похищать Обнорского, по крайней мере изначально так задача не
ставилась... Но во всей этой истории словно какие-то мистические силы
издевались над участвовавшими в ней людьми - все у всех шло не по плану, не
по-людски, а как-то наперекосяк... Вот и с Обнорским что получилось - 30
мая он встретился с неким мужиком и долго с ним о чем-то говорил, причем,
весьма эмоционально, а потом ринулся на переговорный пункт... "Наружка"
решила на всякий случай мужика установить - пошла за ним, а мужик этот взял
и завалил у Михайловского замка Диму-Караула и Женю Травкина, а потом его
самого убили. "В довершение праздника" этот мужик оказался сотрудником ФСК
- и не каким-нибудь, а курировавшим Морской порт... От таких раскладов и у
профессионалов ум может за разум зайти - даже у таких, каким был Череп...
Нет, в самом деле - крутые "непонятки" получились: Дима-Караул опознал
Обнорского, а потом его убивает "комитетчик" из порта - после напряженного
разговора все с тем же Обнорским. Как прикажете такой расклад понимать?
Плюс ко всему, "наружка" отфиксировала высокую "телефонную" активность
Серегина - журналист явно нервничал, постоянно проверялся и куда-то очень
торопился... Череп подумал-подумал и отдал распоряжение на "изоляцию"
Обнорского - бывшему подполковнику КГБ не хотелось рисковать, он ведь не
знал, что еще этот журналист может выдумать, какие еще "корки отмочит" -
паренек-то с фантазией, шустрый, одним словом, мальчуган... А ситуация
вокруг Антибиотика и так складывалась не очень понятно, но достаточно
напряженно... Начальнику "личной контрразведки" Виктора Палыча срочно
требовались новые данные для более полного осмысления обстановки...
Несмотря на практически полное отсутствие времени для нормальной подготовки
операции по "изоляции" журналиста, похищение Обнорского прошло гладко -
сказались постоянные тренировки, которые Череп устраивал для своей
"команды". Журналиста вывезли из Питера в Новгородскую область и поместили
сначала в специально оборудованный погреб на "промежуточной базе",
представлявшей из себя обычный дом в глухой, наполовину вымершей
деревеньке... Как только Череп получил известие, что "объект" на место
доставлен, он вздохнул с облегчением и отправился на доклад к Виктору
Палычу - старик-то еще ничего о похищении не знал, у бывшего "комитетчика"
просто не было времени на "согласование" и получение "санкции".
Впрочем, Антибиотик, выслушав все доводы Черепа, не стал его осуждать за
проявленную инициативу - Виктор Палыч счел объяснения начальника своей
"контрразведки" довольно резонными и обоснованными... В конце концов,
возможно, так нужно было и сразу поступить - не случайно же говорят, что на
всякого мудреца довольно простоты... Оно, конечно - если "по науке", то
можно незаметно и неторопливо ждать-наблюдать, но это все хорошо, когда
обстановка стабильна, когда в запасе есть время и жареным не пахнет... А
нос Антибиотика вполне явственно в последние дни ощущал запах "палева" - в
связи с не совсем чисто проведенной ликвидацией Бурцева, Хорошо еще, что
свои люди из прокуратуры Виктора Палыча упредили... Да ладно, об этой
"теме" - особых"! разговор... Погорячился тогда Антибиотик с Бурцевым,
погорячился... И не в том дело, что принципиальное решение о "мочилове" им
принято было - "конторский" оборзел, за что и получил по заслугам... Плохо
было то, что Виктор Палыч сам сдуру ту "мокруху" организовал вместо того,
чтобы поручить все, как обычно, тому же Черепу.
А с Обнорским... Нет, это хорошо, что "писателя" взяли - глядишь, все
по-быстрому и выясниться в деталях, тогда и "зачистить" разные концы можно
будет грамотно... Сколько бы еще этот журналист мог петлять да следы
путать? Никто ведь не знает... А если бы этому сучонку вдруг кирпич
где-нибудь на голову упал? А если бы он в аварию случайную влетел? Да
сколько еще разных непредвиденных вариантов могло нарисовагься! Нет, хорошо
все вышло - теперь журналиста надо только раскрутить на всю катушку, а в
этом деле Черепу равных не было...
Впрочем, Виктору Палычу вдруг захотелось лично пообщаться с этим
Обнорским-Серегиным, в глаза ему, так сказать, посмотреть... Парень-то,
считай, ухе покойник, следовательно, потому опасности не представляет... А
личный контакт - это личный контакт и есть, это совсем не то, что работа
через посредников... Какими бы профессионалами эти "посредники" не были -
они всегда могут какие-то нюансы опустить... Ну и, плюс ко всему,
Антибиотику было просто любопытно... Да и кураж победы - он ощущается
наиболее полно именно над телом противника, когда видишь его подернутые
пленкой тоски глаза.
В общем, Антибиотик распорядился так: Череп должен был перевезти журналиста
с "промежуточной базы" в "бункер" и начинать "работу" с Обнорским, а к
вечеру и сам Виктор Палыч рассчитывал подтянуться...
"Бункером" Антибиотик называл один интересный дом все в той же Новгородской
области - он располагался всего километрах в тридцати от "промежуточной
базы". Этот дом, кстати говоря, принадлежал известному в прошлом писателю
Алексею Рожникову, который спился к началу девяностых годов, но по старой
памяти еще считался "видным деятелем культуры". Этот "видный деятель"
уступил свой дом человеку Антибиотика еще в 1989 году - без афиширования
сделки. Позже в строении были проведены ремонт и реконструкция: в
частности, подземный гараж переоборудован в самый настоящий бункер - с
"предбанником" и тяжелой стальной дверью, закрывавшей потайную комнату в
глубине подвала... Этот "схрон", на который когда-то пришлось потратить
большие деньги, практически никогда не использовался по назначению -
времена быстро менялись, и уже в начале девяностых Виктор Палыч знал, что
доллары защищают в десятки раз надежнее любых, даже самых крепких стен. И
уж если ситуация складывается так, что бессильны деньги, тут и бункер не
поможет - не отсидишься в нем, пустое это, баловство, глупости... Раньше -
да, раньше можно было при случае и в подвале пожить, а при нынешних
раскладах выживает не тот, кто лучше спрятаться сумеет, а тот, кто шустрее
"крутится", оставаясь на виду... Так что "бункер" этот Антибиотик
фактически передал в распоряжение Черепу, который использовал строение, как
тюрьму для особо деликатных "клиентов". Впрочем, несколько раз Антибиотик
все же проводил в доме Рожникова секретные "сходняки" - но случаи эти были
крайне редки, "бункер" не пользовался популярностью, слишком уж мрачная
аура окружала это место.
Днем 1 июня избитого, окровавленного и закованного в наручники Обнорского
привезли в дом Рожникова и поместили в подвал, где Череп, не торопясь,
начал допрашивать журналиста... Серегин дурковал, шел в "несознанку" -
изображая, что вообще не понимает, чего от него хотят... Череп не торопился
- пусть парень "дойдет", силы человеческие, они, ведь, быстро иссякают.
Обнорского время от времени прижигали зажигалками и били - аккуратно, так,
чтобы не кончился до срока, но серьезная "работа" еще и не начиналась:
"клиента" нужно было продержать в "кондиции" по крайней мере до приезда
Виктора Палыча... Сам Череп, честно говоря, никакого смысла в этом визите
не видел, с его точки зрения старик, вообще, в последнее время стал часто
совершать "неадекватные" поступки - ну да ведь он Хозяин, ему и
банковать... Хочется ему лично с журналистом пообщаться - ради бога...
Эмоции, эмоции... Чем меньше эмоций, тем больше профессионализма - так
считал Череп, так учили его когда-то... Эмоции необходимо учитывать в
работе, но никогда нельзя им позволять управлять собой...
А Обнорский - он, конечно, расскажет все... Не сегодня, так завтра, суть
дела не изменится... Бывший подполковник КГБ не торопился еще и потому, что
не хотел проводить совсем жесткий допрос без "медицинского контроля" - а,
как на грех, с "Гиппократами" (теми самыми, которые с Милкой работали)
вышла заковыка: один после завершения всех дел с Карасевой уехал в отпуск с
семьей, второй остался "дежурным", но запил, скотина... Свалился в самый
настоящий запой - выяснилось это уже после перевозки Обнорского в "бункер".
Доктора, конечно, начали "реанимировать", но пока было неясно, когда он
сможет приступить к "обязанностям". Очухается, сволочь, тогда можно будет и
Обнорского на "химию" посадить, если он до того сам не "расколется"... А
даже если и "расколется" - "химическая проверка" все равно не повредит... А
ну, как журналист фантазировать начнет, правдоподобную "дезу" слепит? Он же
человек творческий, привык сочинять... Но - после укольчиков специальных
особо не рассочиняешься, в большинстве случаев самые заядлые фантазеры
начинают правду-матку выдавать... Бывает, конечно, что на некоторых и
"химия" не действует - но такие ситуации крайне редки...
Череп сидел в бункере на тяжелом стуле, слегка покачивался и скучным
голосом задавал Серегину разные вопросы. Журналист, лежавший на полу,
шепелявил в ответ какую-то ерунду - бывший подполковник КГБ даже не особо
вслушивался... Главное, что парень вообще говорит - это уже легче... Хуже,
когда "клиент" просто тупо молчит. А когда человек начинает говорить пусть
даже ложь - его потом гораздо легче на правду "вырулить", он уже привыкнет
на вопросы откликаться, он, так сказать, модель поведения выберет, а именно
- общение... Даже лживые ответы - это "приоткрытая дверь", в которую
вламываться намного проще, чем в закрытую наглухо...
Череп очень устал - он ведь не был законченным садистом, получающим кайф от
человеческих мучений. К пыткам начальник "контрразведки" относился
исключительно функционально... Нет, пожалуй, он даже не любил их. Череп,
конечно, немного возбуждался при виде истязаний, но потом всегда наступала
расплата - эмоциональное возбуждение сменялось апатией и ноющей головной
болью.
Бывший "комитетчик" представил, сколько еще придется провозиться с
Обнорским, досадливо сморщился, но в этот момент в открытую дверь (ее
запирали редко, потому что отпиралась она тяжело - надо было крутить
специальный штурвал, а колесо временами заедало) вошел Виктор Палыч
собственной персоной - он, как и обещал, все-таки "выкроил минутку для
общения с прессой". Череп встал, поздоровался - без подобострастия, но
вежливо. Антибиотик в ответ лишь кивнул и сразу же заблажил:
- Ну, где тут наш страдалец?
- Да вот,- кивнул Череп на валявшегося на полу Обнорского, хотя других
"страдальцев" в бункере не было.
- О-о-о,- протянул Виктор Палыч.- Какой-то он не веселый совсем...
Антибиотик сделал знак рукой, и его охранник тут же передвинул стул, на
котором только что сидел Череп, поближе к Обнорскому. Виктор Палыч уселся -
основательно, удобно, закинул ногу на ногу и вздохнул:
- Ну, здравствуй, Андрюша... Вот и свиделись... Правда, сегодня не ты у
меня интервью брать будешь, а я у тебя... Чего молчишь-то? Уснул, что ли?
Серегин зашевелился на полу, медленно повернул к старику голову, посмотрел
затуманенным глазом:
- Кто вы?
- Чего? - Антибиотик приставил ладонь к уху, он не понял вопроса, потому
что Обнорский говорил совсем невнятно - мало того, что ему зубы повыбивали,
так у него еще и язык весь изрезался об осколки зубов.
- Кто... вы? Что... вам... надо?..
Виктор Палыч рассмеялся:
- Не узнал, стало быть? Это хорошо. Богатым буду...
А Серегин действительно не узнал Антибиотика - у него, видимо, после
множества ударов по голове что-то случилось со зрением - перед глазами все
расплывалось, мир виделся как через мутное, залитое мелким дождем стекло...
Однако мозг у Андрея еще работал, поэтому он догадался, кто пришел его
"интервьюировать".
- Вы... Говоров? Антибиотик?
Виктор Палыч свел брови к переносице:
- А ты, я гляжу, совсем воспитан плохо... Не учили тебя, видеть, со
старшими разговаривать... Ишь ты, Антибиотик!.. Я, Андрюша, тот, от кого
зависит сейчас очень многое - никогда ни от кого в твоей жизни так много не
зависело, как сейчас от меня... Осознаешь, подленыш? Самые важные дела я
сейчас решить могу - кончишься ли ты в муках лютых, или уйдешь тихо, как
уснешь... А зависеть это будет от того, как ты поведешь себя...
Серегин ничего не ответил, закрыл слезившийся глаз, вздрогнул, подавляя
стон - ему больно было даже дышать... У Антибиотика меж тем лицо
разгладилось, он снова разулыбался - и странно сочеталась эта улыбка с
покачиванием головы и укоризненным тоном:
- Да, наворочал ты дел, Андрюша, напакостил. А главное - самому себе ведь
больше всех и навредил... Оно так всегда бывает, когда люди не в свое
лезут... Жил бы себе и жил спокойно, писал про мафию (старик произнес это
слово издевательски - "про махвию"), дальше пугал бы граждан - кто бы тебе
чего предъявил? Так нет же - ты блудень затеять решил... Ну, и каков итог?
А ты об мамке своей подумал? Каково ей-то будет, а? Дурканул ты, парень,
дурканул... А я ведь читал твои писания - и, честно скажу, казался ты мне
умнее... М-да...
Виктор Палыч заперхал - то ли кашлял, то ли смеялся... Серегин по-прежнему
молчал, лежал неподвижно с закрытыми глазами, но старик по его
подрагивающим векам видел - журналист в сознании, слушает внимательно.
Антибиотик вздохнул и продолжил:
- Вот из меня любят разные Никитки-Директора зверя лепить, чуду-юду
кровоядную - и того не поймут, что чуждо мне все это... Когда мое не
трогают, так и я к людям с душой... Но уж когда по-сучьи подляны строят,
тогда извини - око за око, зуб за зуб. Так, Андрюша, даже Библия нам
завещала... Вот и с тобой: хочешь верь, хочешь нет - но на тебя я зла не
держу. Сам понять не могу - почему, а зла нету. Досада есть, потому как
проблемы ты кое-какие создал - скрывать не буду. Людей подставил, кровь
отворил... Беспределом из-за тебя запахло, Андрюша, а беспредел - это
страшно, беспредел - это для всех гибель, потому и надо беспощадно давить
тех, кто его учиняет... М-да... А с другой стороны, я даже как-то и не
верю, что все это блядство "абсолютное" ты сам заварил - не верю и все! Я
людей спрашивал, они про тебя нормально отзывались, говорили, что ты,
конечно, с чудинкой парень, но не подлый... И сдается мне, Андрюша, что
тебя самого подставили, "прокладкой" выставили, а ты туфту дешевую за
чистое схавал... Больше того тебе скажу - я даже знаю, кто всю эту канитель
устроил: Катька Званцева, сучка неблагодарная, так ведь?
Серегин не вздрогнул, но зашевелился, и Антибиотик довольно усмехнулся -
среагировал мальчонка на имя, среагировал... Обнорский попробовал было
перевернуться на бок, но ему мешали сцепленные за спиной наручниками руки -
а каждое неловкое движение отдавалось взрывами боли в сломанных ребрах и
отбитых внутренностях.
- Какая Званцева?
У него получилось: "Хахая Жваншева?" - но Антибиотик понял и добродушно
рассмеялся, даже руками замахал.
- Да брось ты, Андрюша, не пыли, раз попал в дешевое... Та самая Катька
Званцева, писька сахарная, с которой тебя вместе люди в Стокгольме
срисовали... Ну, понял? "Какая Званцева..." А, между нами, ты ведь,
наверное, и не знаешь, какая она, Катенька наша... Не знаешь, Андрюша, не
спорь... Эта тварь даже меня, старого, почти охмурила... Ты бы вот
поинтересовался, кто ее от смерти закрыл после того, как ее мужика первого,
Вадика Гончарова, в землю зарыли... Я, кстати, и Вадика хорошо знал в свое
время... М-да... Так вот, молодой человек, Катюшу нашу тогда в Москве на
счетчик поставили люди Гургена - если слышал ты, конечно, про такого...
Старик сделал паузу, а Обнорский неожиданно ее заполнил одним словом:
- Слышал...
- Да? - Антибиотик оживился,- Много ты чего слышал, как я погляжу - одно
слово, способный юноша...
Виктор Палыч почувствовал азарт - Серегин понемногу втягивался в
разговор... Собственно говоря, Антибиотик использовал старый, как мир,
оперский трюк - представить главным виновником не самого допрашиваемого, а
его подельника. Прием этот, несмотря на древность, всегда действовал очень
эффективно - допрашиваемый цеплялся за соломинку и топил напарника, не
понимая, что тот утянет за собой и его самого... Антибиотик горько
усмехнулся, как человек, много раз сталкивавшийся в жизни с черной
неблагодарностью.
- Да, так вот, Катенька-Катюша, значит... Когда покойный Олежка Званцев ее
из златоглавой приволок, он ведь ее ко мне сразу привел, и от меня,
Андрюша, зависело - отдавать ее Гургену или нет... А у Гургена к ней
серьезные предъявы были... Пожалел я ее, да и Олежка просил... Ну, и что в
ответ? А в ответ - блядство, крысятничество и предательство подлючее... И
Олежку она с пути сбила, он-то пацаненком правильным был, неиспорченным...
И чем же она ему отплатила?.. Молчишь? М-да... А отплатила она ему тем,
что, когда Олежку в "Кресты" слили - тут же спуталась с еще одним
хлопчиком, с Сережкой Челищевым. Тоже, кстати, парнишка был неплохой... И
его ведь она тоже на кривую дорожку толкнула - толкнула-толкнула, чтоб там
Катька не плела... Она-то, конечно, может на все свои объясниловки давать,
но ты, Андрюша, ты на факты смотри, а слова... Слово произнесенное - есть
ложь, а правда - она только в делах... Дела же о следующем говорят: обоих
ребятишек - и Сергуню и Олежку - она, тварь, загубила... Ведьма она,
Андрюша, чистая ведьма, упыриха с красивой наружностью... Она сладким
местом своим мужиков подманивает, а потом - вертит, как хочет, жизнь
высасывает, под свою дуду плясать заставляет... Вот и с тобой, я вижу, так
же получилось... Дурни вы молодые, не там зло видели, где оно на самом деле
корни пустило... Я тебе скажу так - если эту ведьму не остановить, она ведь
еще много жизней загубит... Только я ее остановлю - вот те крест святой,
остановлю... Зло карать нужно... Молчишь? Что ж, понимаю, тут действительно
сказать нечего, не попрешь против правды-то... Эх, Андрюша, Андрюша... Я
уже говорил, что зла на тебя лично не таю, но и ты меня пойми правильно -
не могу я тебе невозможное обещать... По всем понятиям за твои проступки
тебе смерть положена... М-да...
Старик замолчал, словно заколебался в чем-то, словно обдумывал что-то...
Обнорский тоже молчал, а Череп, тот, вообще, словно в часть мебели
превратился - по его застывшему лицу ни одной мысли, ни одной эмоции
прочитать было нельзя... Антибиотик кашлянул и прервал молчание:
- Впрочем... Бывает иногда, что и на исключение пойти можно... Тут зависеть
все будет - понял ты свои ошибки, или нет... Чтобы я тебе помог, а могу я,
Андрюша, многое, надо, чтобы ты сам себе помочь захотел... Сам... Не могу
же я человека вытягивать, если он сам того не хочет... Против совести это
будет, не по божьи... Напачкал ты много - так хоть попробуй что-то
подтереть за собой... Иначе, при всех, как говорится, симпатиях...
Понимаешь, да? Ты нам с Катькой помоги - и у тебя шанс появится... Не буду
говорить, что большой, но все-таки - шанс... И еще одно уясни - чего я тут
с тобой сижу, время трачу, уговариваю... По большому счету, можно и силком
из тебя все вынуть - запросто можно, поверь... Я бы сам все сказал, если бы
меня так спрашивать начали - и любой другой. И вынем мы, что нам нужно,
будь уверен... Только тогда уж - не обессудь. Одно дело - человек
добровольно в грехах покаялся, осознал неправоту, другое - когда его
заставили. Разница большая... Для тебя... А Катьку я все одно достану, на
это ты никак не повлияешь... Остановить ее, тварюгу, надо, а кроме меня это
сделать некому... Думай, Андрюша, думай... Последняя у тебя возможность
подумать есть, больше не сложится...
В "бункере" снова стало очень тихо, а потом Обнорский завозился на полу,
застонал и пробормотал что-то.
- Чего? - не понял Антибиотик, быстро наклонился поближе к Андрею. Серегин
дернулся, скривился от боли и снова забормотал - говорил он совсем
шепеляво, изо рта у него текла кровь, и Виктору Палычу приходилось очень
сильно напрягаться, чтобы разобрать произнесенные Обнорским фразы:
- Я... Если вы хотите Званцеву взять, то... зря меня изломали... Она в
Швеции... Адрес уже сменила, на какой - я не знаю, так договаривались...
специально... Я в Стокгольм не прилетел - это как сигнал... опасности...
был... Потом - договор был такой... Каждые... следующие... среду и
субботу... встречаемся в пять... В условленном месте, в Стокгольме... Я
туда... должен идти... оговоренным маршрутом... И ждать... И если... что-то
будет не так... она поймет... И не подойдет... А меня... так поломали,
что... Как... Она же поймет...
Некоторые слова Андрею приходилось повторять помногу раз, пока Антибиотик
наконец не понимал их... Виктор Палыч замучился вслушиваться в мало
разборчивую речь, и когда Обнорский затих, старик раздраженно повернулся к
Черепу:
- На хера вы ему зубы-то выбили, а? Не понять же ничего! Как парню
говорить-то теперь? А?!
Череп спокойно пожал плечами:
- Он Мюллера кончил... Вот ребята и перестарались...
- "Перестарались"! - раздраженно передразнил Антибиотик начальника
"контрразведки".- Они перестарались, а не уследил - ты... Вы ж пацаненка
всего перекалечили, а нам с ним еще, может быть, работать! О, Господи, ну
все, ну все везде самому приходится... М-да... Давай, думай теперь - надо
Андрюшу-то как-то подкрепить, он же исстрадался уже весь... И захочет нам
помочь - да сил не хватит... Давай, давай, соображай!
Череп еле заметно улыбнулся. В принципе, старик все делал правильно: шла
типичная "разводка" по схеме "добрый - злой", где Антибиотику отводилась
роль "доброго", а бывшему комитетчику - "злого". Вообще, конечно, Череп не
любил, когда кто-то влезал в процесс его "работы", но с "начальством" не
поспоришь... Да и вел свою партию Виктор Палыч достаточно грамотно...
Обнорский, похоже, и впрямь - "потек". А куда ему деваться, с другой-то
стороны? Ничего, потом "химическая" проверка все на свои места расставит.
Если журналист не врет, то он, действительно, может еще понадобиться для
поисков Званцевой... Ишь, как "обставились", паскуды, прямо
разведчики-нелегалы.
- Ты руки-то ему раскуй,- отдал между тем распоряжение Антибиотик,- Глянь,
они уже у него синие совсем...
Казалось, что Виктору Палычу вдруг пришла в голову хорошая идея - он
вскочил со стула и наклонился к Серегину:
- Слышь, Андрюша... Ежели тебе говорить трудно - так, может, ты написать
попробуешь, а? Дело-то тебе привычное, ты же у нас человек пишущий, так
сказать... А? Сейчас тебе для подкрепления сил попить чего-нибудь принесут,
оклемаешься чуток - и опишешь потихоньку, как оно так вышло все... Как тебя
эта стерва к блудням своим подтащила... А? Может, оно все и быстрее пойдет,
чего время-то зря терять... А я потом подъеду, через денек, посмотрю, чего
да как... Дел-то у меня, Андрюша, невпроворот...
Антибиотик напряженно всматривался в лицо Обнорского - тот вздохнул
несколько раз и еле заметно кивнул.
- Вот и славно! - обрадовался старик.- Правильное решение, Андрюша...
Через несколько минут в бункер вошли люди Черепа.
Пыха снял наручники с Андрея, а Грач, поддерживая журналиста за плечи,
начал осторожно поить его из большой кружки - просто как мать заботливая...
Обнорскому пить было очень больно, у него весь рот представлял собой одну
большую рану, но в питье, видимо, добавили какие-то тонизирующие и
обезболивающие средства... Спустя некоторое время Серегин смог даже сесть
самостоятельно, привалясь спиной к стене. Андрей начал осторожно разминать
кисти рук. Рядом с ним Пыха положил блок листов для записей машинописного
формата и хорошую шариковую ручку фирмы "Паркер".
- Ну и ладно,- кивнул Обнорскому Антибиотик.- Давай, Андрюша, работай...
Увидимся попозже... Особо не торопись, но и не затягивай с писаниями...
Лады?
Андрей медленно кивнул, и Антибиотик вышел из бункера в сопровождении
Черепа и его людей - с Обнорским остался только Пыха, назначенный на
"просмотр". На свежем воздухе Виктор Палыч подставил лицо легкому ветерку,
зажмурился сладко, потянулся, а потом сказал начальнику своей
"контрразведки":
- Ты вот что... Поработай с "писателем" как следует, но уродовать его не
торопись... Вдруг гаденыш не врет насчет Катьки... Где твои "эскулапы"-то?
- Подтягиваются,- невозмутимо ответил Череп, не желавший посвящать
Антибиотика в проблемы с врачами.- Решаем вопрос.
- Решай-решай,- усмехнулся старик.- Побыстрее бы надо... Тем более, что
"орешек"-то не такой уж и твердый... Я, вон, хоть и не обучался в ваших
спеццентрах, а "развел" его на разговоре...
Череп кивнул и, разумеется, не стал ничего говорить про большую
"подготовительную работу", предшествующую "расколу". Хочется Антибиотику
свою "крутость" подчеркнуть - так ради Бога... К стариковским слабостям
надо с пониманием относиться. По крайней мере - до поры...
- Если что, держи меня в курсе, я сегодня в Репино поеду, а завтра к тебе
снова заскочу... Порадуй старика результатами, уважь... Дожми этого
писаря...
Виктор Палыч хохотнул на прощание и направился к своей машине. Череп молча
смотрел ему вслед. Наверное, они оба очень удивились бы, если узнали, что
им уже не суждено будет встретиться вновь - по крайней мере - на этом
свете...
Чем дальше отъезжал Антибиотик от "бункера" по направлению к Петербургу,
тем больше портилось у него настроение. И основания для этого были, причем
основания серьезные... Журналист-гаденыш создал-таки проблемы Виктору
Палычу!
Оно ведь как вышло-то: после попытки покушения на Антибиотика 12 мая старик
психанул и, не зная, что покушение организовывал его верный подручный
Валера Ледогоров, решил срочно "гасить" генерального директора фирмы "ТКК"
Дмитрия Максимовича Бурцева. Разозлившись на Черепа - такого же бывшего
"комитетчика", как и Бурцев,- Виктор Палыч вызвал из Воркуты своего
"личного исполнителя", некого Симоненко Николая Захаровича, известного
когда-то в блатной среде по "погонялу" Туз. Этого Симоненко Антибиотик знал
еще по зоне, доверял ему (насколько вообще был способен на доверие), но
использовал крайне редко - всего четыре раза за последние десять лет.
Собственно говоря, Туз находился на "пенсионном обеспечении" у Виктора
Палыча - жил Симоненко тихо, мало с кем общался, а занимался, в основном,
охотой и рыбалкой...Симоненко прибыл в Питер 22 мая - раньше просто не
получилось. Поселился Туз в Веселом поселке, на личной конспиративной
квартире Виктора Палыча - старик совсем не хотел как-то афишировать свои
контакты с Симоненко... Но тут снова подлянка Антибиотику вылетела оттуда,
откуда он ее и ожидать-то не мог... Дело в том, что в свое время ремонт
конспиративной хаты в Веселом поселке осуществляла одна строительная фирма,
платившая "крышные" не кому-нибудь, а Валерию Ледогорову, который на всякий
случай посадил в квартире "клопа" [Подслушивающее устройство (жарг.)].
Валера давно уже вел на всякий случай осторожные наблюдения за многими
своими "соратниками" - в том числе и за самим Антибиотиком. Валера-Бабуин
был парнем честолюбивым и энергичным, мысль о том, чтобы убрать при случае
Виктора Палыча (старым он стал и душным, достал уже своим занудством),
приходила не раз и не два на ум Ледогорову... Да вот только случаи все
никак не подворачивались - а слишком сильно рисковать башкой Бабуину не
хотелось.
После прибытия Туза в Питер, Антибиотик навестил его в конспиративной хате
- Ледогоров узнал об этом от своего человека в личной охране Виктора
Палыча. Нет, охранник вовсе не стучал на принципала [Принципал -
профессиональное обозначение того, кого защищает телохранитель], он просто
обмолвился Ледогорову, с которым был в хороших отношениях, что старик в
Веселый поселок ездил - и Валера тут же насторожился. Насторожился и отдал
распоряжение своим людям из охранной фирмы "Офицерский союз" активизировать
"клопа" в нужной квартире... Распоряжение было выполнено, и чутье Валеру не
подвело - днем позже удалось записать разговор Туза и Антибиотика,
приехавшего на еще одну встречу. Виктору Палычу необходимо было передать
Симоненко результаты наблюдения за Бурцевым - наблюдение это осуществляло
(негласно, естественно), детище покойного Гены Ващанова - охранная фирма
"ОРБ-сервис"...
Так в руках Ледогорова оказалась пленка с записью крайне любопытного
разговора, в ходе которого обсуждалось не что-нибудь, а убийство... Причем
- что самое главное - в разговоре звучали необходимые имена: и жертвы, и
заказчика, и даже кличка исполнителя.
Валера очень обрадовался - с такой пленкой можно было попробовать отправить
Антибиотика за "колючку", а в зоне, глядишь, со стариком и еще какое-нибудь
несчастье приключилось бы... И все - в этом случае Валера-Бабуин стал бы
самым реальным претендентом на "императорский трон": Ильдар с Мухой сами в
тюрьме сидели, Иваныч - тот высовываться не любит, Сазона убили в самом
начале девяносто четвертого года, а Вова-Однорукий - у него, по мнению
"братвы", после ранения что-то с головой случилось... Все... Получается,
что Бабуин - чуть ли не единственный наследник из тех, кого признают...
Другой настолько же реальной фигуры в Питере не было...
Стремался Ледогоров, конечно, но - глаза, как известно, боятся, а руки
делают. Двадцать пятого мая, сразу после того, как по городу разнеслась
новость об убийстве в Летнем саду Дмитрия Максимовича Бурцева, пленка с
записью разговора Антибиотика с Тузом попала в РУОП. Попала она туда путем
довольно сложным, через некого Вадика-Пучика, имевшего в последнее время
большое влияние на заместителя начальника РУОПа полковника милиции Даниила
Серафимовича Лейкина. Лейкин, кстати говоря, вовсе не был предателем или
впрямую коррумпированным сотрудником - но он, к сожалению, не очень хорошо
разбирался в оперативном процессе, потому что почти всю жизнь занимался
исключительно "политическими" и "воспитательными" вопросами.
Так, например, Даниил Серафимович абсолютно не представлял себе, что такое
"внедрение в агентурную сеть противника" - а ведь именно этот "финт" и
осуществил Валера Ледогоров, подняв авторитет Вадика-Пучика, как "ценного
агента"... Бабуин обожал "многоходовки", он, вообще, по натуре своей был
законченным интриганом, сравниться с которым в Питере, пожалуй, мог бы
только сам Антибиотик... Кстати говоря, запуская пленку в РУОП, Ледогоров
скорее даже рассчитывал именно на подъем авторитета Пучика (это давало
интересные перспективы), чем на реальную посадку Виктора Палыча - дело в
том, что личность Туза людям Бабуина установить так и не удалось... А ежели
не удалось, то ведь и разговор об убийстве ничего не доказывает. Может,
завалил-то страдальца совсем не тот, кто на пленке отфиксирован, а на
пленке - там вообще, люди просто шутки шутили, дурачились... И пленку
обязательно похерили бы, но - Антибиотику очень сильно не повезло, точнее
не повезло-то сначала Тузу, а уж потом это невезение рикошетом и по Виктору
Палычу ударило...
Двадцать четвертого мая Симоненко получил отчеты групп визуального и
технического контроля, отрабатывавших генерального директора фирмы "ТКК"
Бурцева. Ребята из "ОРБ-сервиса" поработали, в общем, неплохо, они сумели
вычислить основные маршруты, которыми пользовался Дмитрий Максимович, а
также перехватили несколько телефонных разговоров - в них особо ценной
информации не было, за малым исключением: из одной распечатки следовало,
что 25 мая в 14.00 у Бурцева состоится встреча в Летнем саду с неким не
установленным лицом. Летний сад, по мнению, Туза, как нельзя больше
подходил для проведения "акции" - зелень кругом, уходить проще, да и
подходы к "объекту" будут несложными - короче говоря, Симоненко принял
решение "работать" Бурцева именно во время этой его встречи. Просчет Туза
заключался в том, что лицо, с которым встречался генеральный директор фирмы
"ТКК", так и осталось не установленным - да, собственно говоря, это не было
недоработкой самого Симоненко, ведь сбором информации по Бурцеву занимались
сотрудники "ОРБ-сервиса", а их использовали "втемную", поэтому они и
выполнили свою работу неплохо, но не отлично. А гонять и понукать их никто
не стал, чтобы не настораживать, на дурные мысли не наводить.
Конечно, ребята из "ОРБ-сервиса" не были ангелами белокрылыми, но все равно
- раскрываться перед ними не стоило, поэтому они и считали, что работают на
одного иностранного фирмача, комплексно проверяющего потенциального
партнера по бизнесу. Такие заказы поступали часто и платили за них хорошо.
А сам Туз - он ведь при всех своих "талантах" был все-таки уголовником,
никогда не проходившим школы спецслужбы. Это покойный старик Кораблев
скорее всего не стал бы "работать" человека во время его встречи неизвестно
с кем - да и то, отказался бы он в то время, когда был государственным
человеком, когда работал в Системе, где существовало четкое разделение
труда: одни отвечали за "информационную поддержку" операции, другие за ее
непосредственное проведение. И при недостаточной подготовленности операции
мало бы кто рискнул взять на себя ответственность за ее проведение - раньше
ведь в слово "ответственность" вкладывался совсем не такой смысл, какой оно
приобрело в девяностые годы... Раньше "ответственность" предусматривала то,
что руководитель головой отвечал за провал, то есть четко соблюдался
принцип кнута и пряника: все прошло хорошо - молодец, получай орден и
разные другие ощутимые приятности, все сорвалось - извини, товарищ,
придется судьбу тебе немножко поломать... А в девяностых годах в самых
разных сферах жизни люди стали выполнять свою работу все небрежнее и
небрежнее - кнут пообтрепался, пряник раскрошился, а самое главное - идеи
не было... Идея - это ведь третья и, может быть, самая главная составляющая
залога успешной работы. Если есть и идея, и пряник, и кнут - вот тогда
почти наверняка поставленные задачи будут выполнены блестяще....
Сотрудники "ОРБ-сервиса" работали просто за деньги, которые на пряник еще
тянули (хотя и не такими уж большими они были, эти деньги), а на идею -
нет. Деньги не могут быть идеей, целью, так сказать. Деньги - это
всего-навсего средство... Ну а Туз - он фактически был рабом Антибиотика, а
искать идею в рабском труде - занятие бесперспективное... Тем не менее
Симоненко старался - он боялся Хозяина и знал, что его ожидает в случае
невыполнения "работы". Другое Дело, что "работу" свою Туз не любил, а
потому и не вкладывал в нее душу, не "горел"... Как известно, без
вкладывания души даже борщ-то толковый сварить трудно... Симоненко хотелось
поскорее закончить "работу" с Бурцевым и улететь из чужого, подавлявшего
своей надменностью, Питера. Поэтому и решил Туз все завершить в Летнем саду.
А Дмитрий Максимович Бурцев должен был встречаться в 14.00 25 мая не с
кем-нибудь, а с капитаном милиции, сотрудником "убойного" отдела главка
["Убойный" отдел - второй отдел УУР ГУВД по Санкт-Петербургу и области.
Этот отдел занимается раскрытием умышленных убийств] Александром Пименовьм.
Если бы об этом знал Туз - он, возможно, и выбрал другое место и время для
проведения "ликвидации", потому что розыскники-"убойщики", как правило,
всегда ходили при оружии, которым неплохо умели пользоваться...
Двадцать пятого мая 1994 года, в 13.50 автомобиль "вольво-940" доставил
Бурцева к Летнему саду - машина затормозила всего метрах в двадцати от
белой "девятки", в которой сидел наблюдавший за входом в сад Туз.
Дмитрий Максимович взглянул на часы и отпустил шофера, велев ему вернуться
минут через сорок, а сам поспешил в глубь Летнего сада к открытому кафе,
где и была назначена встреча с Пименовым.
Бурцев ощущал подавленность и какую-то тревогу, впрочем, он не удивлялся
своему настроению - с чего ему было быть хорошим, если никаких перспектив в
поисках пропавшей партии "Абсолюта" пока не намечалось, хотя Дмитрий
Максимович и задействовал все свои оперативные возможности. Кстати говоря,
к этим "оперативным возможностям" относился и сотрудник уголовного розыска
капитан Пименов - в свое время он был... нет, не оформленным агентом, а
скорее доверенным лицом Бурцева. Тогда, когда Пименов еще только-только
начинал свою карьеру, сотрудники милиции еще величали "комитетчиков" -
"старшими братьями"... Выйдя в отставку, Бурцев не стал оставлять "конторе"
в наследство всех своих людей, справедливо посчитав, что самые ценные
"кадры" когда-нибудь и ему самому пригодятся, да и жаль их было передавать
на связь неизвестно кому... Когда Дмитрий Максимович увольнялся, "контора"
уже была не той, что раньше.
"В какое странное время мы живем,- думал Бурцев, шагая к месту встречи с
Пименовым.- Никогда еще наше государство не было таким аморфным и
бессильным. Все эти нынешние "силовые структуры" на самом деле откровенно
слабы - и, что самое страшное, складывается впечатление, что новым
властителям эта слабость выгодна, есть возможность хорошую рыбку половить в
мутной водичке... А новоиспеченные начальнички этих силовых структур - эти
"юннаты", как их профессионалы называют - они тоже какие-то совсем
странные... Иногда кажется, что они прямо заинтересованы в скорейшем
ссучивании своих подчиненных - пусть спиваются, пусть сдруживаются с теми,
кого они сажать должны... А все это пиздобольство про беспощадную войну с
преступностью? Слушать противно - пудрят мозги обывателям, которые верят в
эту брехню только потому, что без надежды жить совсем уж как-то страшно..."
Дмитрий Максимович вдруг скривился, как от сильной боли - он поймал себя на
мысли о том, что и сам тоже ловил рыбку в мутной воде - может, и не такую
крупную, как на самом "верху", но все же... Бурцев гонял от себя такие
мысли - тягостно было ему, бывшему чекисту, причислять себя к когорте
жуликов. Бизнесмен - оно, конечно, звучит поприличнее... Только от самого
себя убежать-то все равно никому еще не удавалось...
"Ладно,- постарался договориться сам с собой Дмитрий Максимович.- Сейчас
главное - из этого говна с "Абсолютом" вылезти... А там... Лишь бы фирма
сохранилась - в конце концов, не может же этот беспредел в государстве
вечно продолжаться..."
Еще на подходе к летнему кафе Бурцев заметил за одним из столиков сухощавую
фигуру Пименова, и настроение у бывшего "комитетчика" стало понемногу
выравниваться. Сашку Дмитрий Максимович знал много лет - знал и уважал, а в
каком-то смысле даже и любил. Пименов, конечно, не был ангелом - но он был
настоящим опером, для которого работа важнее хороших отношений с
начальством или с "братвой". Пименов не работал на Бурцева в прямом смысле,
он, скорее, помогал, когда мог, когда это не противоречило его принципам.
Ну, а Дмитрий Максимович в ответ старался немножко "подкармливать" опера,
чтобы тот не протянул ноги на государственной зарплате...
Поздоровавшись с Сашкой, Бурцев не стал сразу заводить серьезный разговор о
своих проблемах. У них с Пименовьм был выработан особый ритуал на встречах
- сначала они всегда просто пили кофе и трепались за жизнь, и лишь потом
переходили к вещам более серьезным. Но на этот раз они даже кофе допить не
успели - Пименов как раз прикуривал, скосив глаза на кончик сигареты, когда
Бурцев, оборвав фразу на полуслове, вдруг ткнулся лицом в стол, пятная
белый пластик кровью... Выстрела Пименов не слышал, но все равно сразу
понял, что Дмитрий Максимович получил пулю в голову... Не зря, видно,
называл Сашку одним из своих любимых учеников Сергей Николаевич Клеверов -
легендарный мастер с "Динамо": капитан среагировал мгновенно: упал боком на
землю со стула, выхватил пистолет из наплечки, перекатился, нашел глазами
цель - бегущего к выходу из Летнего сада сутуловатого человека со "стволом"
в руке... Остальные посетители кафе даже не успели еще осознать, что,
собственно, происходит, когда капитан Пименов произвел три прицельных
выстрела подряд по убегавшему киллеру.
Сутулый упал, но тут же поднялся, и почти сразу же закричали люди, стайкой
метнулась невесть откуда взявшаяся детвора, перекрывшая капитану цель...
Опер выругался, вскочил на ноги и побежал к выходу из сада, но успел лишь
увидеть рванувшую по Фонтанке в сторону Невского белую "девятку"...
Туз, плюхнувшись на заднее сиденье машины, хрипло выдохнул прямо в белые от
страха глаза "бычка":
- Гони, хули вылупился, бакланюга!
"Бычок" всхлипнул и дал по газам - его всего трясло, потому что таких
раскладов он никак не ожидал. Парня - кажется, его звали Пашей -
использовали"втемную", он всего-то навсего должен был доставить Туза к
Летнему саду и оттуда - в аэропорт, и ничего этот Паша не знал ни о своем
пассажире, ни о том, что за дело у него минутное намечалось в любимом месте
отдыха петербуржцев.
Симоненко стонал от жгучей боли в правом боку, рвал руками торопливо
автомобильную аптечку, а Паша давил на газ, постоянно оглядывался и
истерично повторял:
- Я на "мокрое" не подписывался, не подписывался, не подписывался...
Машину Паша гнал к Московскому проспекту - видимо, он еще не успел понять,
что его пассажиру уже не нужно в аэропорт... На Московском Туз немного
отошел от шока и понял, что при такой езде их первый же "гаишник" остановит
- а там, там этот придурок Паша его сдаст вчистую...
- Во двор давай! - скомандовал Симоненко, кривясь от боли.
- А?! - Паша дернулся от звука его голоса так, что "девятка" резко вильнула
на скорости.
- Во двор, падла, убью!! - заревел Туз, и "бычок" мелко закивал, свернув в
ближайшую подворотню - там он и остался, глупый, в своей "девятке" и с
пулей в недоразвитом мозгу...
А Туз, накинув Пашину куртку, ушел дворами, сделал круг, вышел к скверу,
упал на скамейку. У него сильно кружилась голова.
После "работы" Симоненко должен был вылететь в Мурманск, чтобы
"отфильтроваться" там пару недель - но теперь билет на самолет стал
ненужным, с дырой в боку в аэропорт можно даже не соваться... Дешево все
получилось... А сейчас еще этого Пашу в подворотне найдут, и начнется -
облавы и прочесывание города, план "Перехват" и прочие мусорские мульки...
Туз встал со скамейки и, качаясь, побрел к будке таксофона. У него уже все
плыло перед глазами, когда он набирал номер мобильного телефона Антибиотика.
- Ну! - откликнулась трубка голосом Виктора Палыча.
- Это я,- прохрипел Туз, но Антибиотик не узнал его.
- Кто "я"?!
- "Семерик",- представился Симоненко старым своим "погонялом", о котором
знали немногие.- У меня "палево", я заболел. Там рядом с человеком мусорно
было, красный шумнул... Я заболел, тяжело... Помоги...
Виктор Палыч разразился длинной матерной тирадой, потому что хоть и говорил
Туз языком условным, но все же - радиотелефон есть радиотелефон, это ж
понимать надо.
- Ты, падло, офонарел совсем! Ты где?
- У парка... Победы...- Туз уже еле ворочал немеющим языком, с лица его
градом катился пот.
- Выходи поближе к метро, тебя подберут! - рявкнул Антибиотик и тут же
спросил о водителе Паше: - А где этот... маленький? Вы ж на колесах были?
Симоненко обтер рукавом лоб и выдохнул:
- Он... уехал... Совсем...
- Ну!..- Антибиотик, казалось, просто задохнулся от возмущения и отключил
телефон.
Туз вывалился из будки и, шатаясь, пошел по направлению к станции метро
"Парк Победы". Но сделать он сумел всего несколько шагов - в боку что-то
словно лопнуло, дыхание перехватило, и Симоненко упал лицом в асфальт.
Сердобольные прохожие вызвали "скорую", но Туз не видел и не чувствовал,
как его грузили, как везли в больницу имени Костюшко, как укладывали его на
операционный стол, как извлекали пулю... Очнулся Симоненко лишь через
несколько часов. Открыв глаза, Туз сразу увидел над собой два лица,
принадлежность к "мусорне" которых не вызывала ни малейшего сомнения. Это
были опера из "убойного" отдела Гоша Субботин и Саша Пименов.
- Очнулся? - сухо спросил Туза Субботин.- Ну, и хорошо. А теперь давай по
порядку - кто ты, откуда, кто на "работу" подрядил... Ну?
Туз устало закрыл глаза. Вот и все. Вот и лоб в "зеленке"... Когда-нибудь
так и должно было все закончиться.
- Ты что, "крестничек",- голос второго опера заставил Туза открыть глаза,-
язык проглотил? Разговаривать разучился?
Симоненко с ненавистью посмотрел на него и прошептал:
- Падлы... Падлы красноперые...
А на следующий день с Гошей Субботиным связался опер из пятнадцатого отдела
РУОПа Вадим Резаков, который, выполняя поручения начальника отдела Никиты
Кудасова, хотел взять образцы голоса Туза - чтобы сравнить их с голосом
неизвестного на магнитофонной пленке, которую Валера Ледогоров подкинул
РУОПу.
- Нет проблем,- ответил Гоша Вадику.- Все одеваем в лучшем виде - с тебя
стакан и пончик.
Предположение начальника пятнадцатого отдела Никиты Кудасова техническая
экспертиза подтвердила - именно с Тузом Антибиотик разговаривал об убийстве
Бурцева... Заключение экспертизы было получено 1 июня - когда Андрея
Обнорского уже перевезли в "бункер". Сам Антибиотик, кстати, о пленке узнал
- стукнули ему проплаченные люди из прокуратуры, но Виктор Палыч если и
встревожился, то не очень, потому что ему скормили "дезу" - старик был
уверен, что Туз умер в больнице.
В последние дни мая оперативники из отдела Кудасова вообще поработали
просто очень хорошо, и Никита Никитич уже не сомневался, что убийство
Бурцева было напрямую связано с похищением со склада фирмы "ТКК" партии
шведской водки "Абсолют"... В принципе, основания для задержания Говорова
имелись достаточные, правда, не была выявлена "привязка" самого Антибиотика
к похищению водки... Но во второй половине дня 1 июня у Кудасова состоялся
странный телефонный разговор с одной не пожелавшей представиться дамой. Эта
женщина сообщила очень много интересного и, в частности, настойчиво просила
проверить следующую информацию - по ее словам, минувшей ночью некий аноним
сообщил по телефону "02" о том, что будут взорваны два склада - на них,
якобы, и хранилась украденная из порта водка... Женщина утверждала, что
угроза взрывов - всего лишь легенда, которая должна была навести
правоохранительные органы на контейнеры с водкой...
Закончив разговор, Никита Никитич начал немедленно проверять услышанную
информацию - и она полностью подтвердилась. Действительно, 30 мая в 20.13
служба "02" отфиксировала звонок неизвестного мужчины, сообщившего о том,
что ночью будут взорваны два склада - коммерческое хранилище у
мясокомбината в Московском районе и бывшая Калининская овощебаза.
Мотивировка взрывов - хранение краденных контейнеров с водкой "Абсолют".
В преддверии "Игр Доброй Воли", которые должны были состояться летом, любой
сигнал о взрывах проверялся самым тщательным образом. Информацию об угрозе
спустили в соответствующие районные управления внутренних дел, на "землю".
Там ответственные дежурные немедленно приняли одинаковые решения - на места
возможных происшествий были направлены оперативно-следственные группы,
кроме того, естественно, уведомили и оперативников ФСК из службы "Т".
Когда речь идет об угрозе взрыва какого-либо объекта, то для проникновения
на этот объект оперативно следственной группе не требуется специальной
прокурорской санкции на осмотр помещений. Звонивший по "02" аноним, видимо,
хорошо это понимал...
Оперативно-следственные группы подъехали к складам, вступили в контакт с
охраной, потом вскрыли хранилища в присутствии понятых, запустили туда
собачек (коккер-спаниелей, специально натасканных на взрывчатку) и стали
дожидаться прибытия взрыво-технических бригад из ФСК.
Первое, что сделали руководители взрыво-технических бригад по прибытии на
места - это затребовали текст звонка с угрозами. Работать-то предстояло
именно "комитетчикам", а они отлично знали, сколько важной информации может
содержаться в самих формулировках угроз. У оперативно-следственных групп
распечаток со звонка анонима не было, пришлось запрашивать службу "02"...
Когда же, наконец, тексты были получены - "комитетчики" сразу
сориентировали своих людей на поиск контейнеров с определенной
маркировкой...
Поиски взрывных устройств, начатые уже после полуночи (то есть, фактически,
1 июня), оказались, как и следовало ожидать, безрезультатными - никаких
бомб на складах не оказалось. Более того - на бывшей Калининской овощебазе
не нашли и никаких контейнеров с водкой, о которых говорил аноним. Эти
контейнеры обнаружили во втором адресе, в Московском районе, а там пришлось
обследовать более десяти помещений.
Этими контейнерами сразу же заинтересовался опер-бэх, входивший в состав
оперативно-следственной группы [Бэхи - сотрудники БХСС; позже аббревиатурв
была изменена на ОБЭП - отдел по борьбе с экономическими преступлениями].
Он затребовал у "ночного директора" хранилища документацию на партию водки,
а документации, естественно, не оказалось... А дальше уже начал работать
нормальный механизм оперативно-следственных мероприятий.
ОБЭП Московского района давно уже имел ряд своих вопросов к директору
хранилища, некому господину Бутову: имелись веские основания полагать, что
сей достойный гражданин помимо всего прочего использовал складские
помещения для операций по разливу нашего родного отечественного машинного
масла в пластиковые канистры с "фирменными" этикетками - вот только взять
Бутова с поличным все никак не удавалось, его словно кто-то постоянно
предупреждал о всех, готовящихся в отношении его "бизнеса", мероприятиях. А
тут вдруг - "левая" водка...
Опер-бэх просто не мог упустить из рук такой подарок судьбы. Днем 1 июня он
начал плотно "работать" с господином Бутовым - собственно говоря,
"кладовщику" в разных вариациях задавался один и тот же вопрос: "Откуда
водка, и где документация на нее?" Бутов в ответ морщился, жаловался на
плохую память, потом вдруг вспоминал, что документацию украли - в общем,
нес всякую ахинею... И видно было, что господин Бутов чего-то очень сильно
опасается - он никак не мог припомнить, какая же именно организация
поставила ему этот чертов "Абсолют" в хранилище... Впрочем, вполне
возможно, что Бутов бы и сумел как-то договориться с ОБЭПом Московского
района - может быть, и документация на водку "нашлась" через денек-другой,
но... В разгар задушевной беседы "бэха" с Бутовым в разговор вмешался
приехавший "руоповский" опер - Виктор Савельев, работавший в отделе у
Никиты Кудасова.
Савельев пошептался о чем-то с оперком-бэхом в коридоре минут пятнадцать, а
потом зашел в кабинет и сказал Бутову без особых китайских церемоний:
- Вот что, красавец... Ты, похоже, не очень понимаешь, в какое говно влетел
с разбегу. Лично меня твое мелкое или крупное воровство интересует мало - я
из другого ведомства, мы другими вопросами занимаемся. Так вот - для
прояснения ситуации и освежения твоей памяти: двадцать пятого мая в Летнем
саду был застрелен Дмитрий Максимович Бурцев, генеральный директор фирмы
"ТКК". Той самой фирмы, у которой неизвестные злодеи похитили контейнеры с
"Абсолютом" - те, что у тебя на складе всплыли... Бурцева убили из-за этой
партии водки. Киллера мы взяли, но он сдох - подстрелили его. А нас, по
секрету тебе скажу, имеют сейчас во все щели, чтобы мы и заказчика нашли и
"приземлили" - нужен, понимаешь ли, положительный пример полного и
красивого раскрытия заказного убийства, а то общественность уж больно
сильно возмущается, пресса правоохранительные органы критикует - министры
только отфыркиваться успевают... Смекаешь? Очень нужен нашему начальству
заказчик, чтобы па'сти крикливые всем заткнуть. И сдается мне, гражданин
хороший Бутов, что ты просто исключительно на роль этого заказчика
подходишь. Водку у тебя нашли? У тебя. Значит, ты и Бурцева заказал. Усек?
А разные "шероховатости" мы доработаем. Зато - прикинь, какое раскрытие
красивое будет! И общественность успокоится... А? Ты чего так
расстроился-то, родной мой? Сердечко прихватило? Ничего, в "Крестах" тоже
медпункт есть, которые из сидельцев хорошо себя ведут - им и валидол дают
пососать...
Господин Бутов мгновенно оценил все перспективы, которые развернул перед
ним грубый и неласковый Витя Савельев. И память у коммерсанта как-то сразу
обострилась - можно сказать, полностью восстановилась. В частности, Бутов
"вспомнил" и назвал человека, который поставил ему водку на хранение.
Просьбу такую выказал некто Говоров Виктор Палыч - известный бизнесмен,
меценат и прочая, прочая, прочая.
- Я же не знал, что за этой водярой столько "мокрого",- искательно
заглядывая в глаза Савельеву, причитал господин Бутов.- Поверьте, я ничего
не знал! Я за других отвечать не желаю! Я честный коммерсант, и никогда...
Я - никогда... Вы верите мне?
- Разберемся,- хмуро ответил Савельев,- Давай-ка, голубь, для начала твои
показания официально оформим.
К вечеру 1 июня у начальника пятнадцатого отдела РУОПа Никиты Кудасова были
"железобетонные" (как он любил выражаться) основания для задержания
Антибиотика. Странно, но никакой радости Никита Никитич от этого не
испытывал - даже азарта охотника, настигшего наконец-то дичь, не было. Были
сильная усталость и какая-то пустота в душе... Может быть - охота вышла
слишком долгой? Или дичь попала на мушку слишком неожиданно? Казалось ведь
временами Кудасову, что его противостояние с Антибиотиком будет
продолжаться целую вечность... Но, скорее всего, дурное настроение Кудасова
было вызвано другими причинами - Никита имел основания предполагать, что с
его другом, журналистом Андреем Серегиным, случилась беда. Кудасов гнал от
себя черные мысли, но он был опером, который не привык обманывать сам
себя... А расклад выходил такой, при котором шансов на выживание у Андрея
не было. Почти не было - потому что один сумасшедший шанс есть даже у того,
над чьей шеей уже занесен топор палача...
- Народоволец хренов! - выругался Никита Никитич и только по удивленным
взглядам Вадика Резакова и Вити Савельева понял, что выругался вслух.
Кудасов вздохнул и сказал, обращаясь к Резакову: - Давай, Вадим Романович,
готовь группу из наших ребят и закажи еще группу поддержки из СОБРа... Надо
задерживать дедушку нашего... Где он, установили?
Резаков кивнул:
- Да, он у себя, в Репине... Днем выезжал куда-то из города, а сейчас
вернулся... У нас готово все, минут через пятнадцать СОБР подтянется.
- Хорошо,- пристукнул ладонью по столу Кудасов,- Значит, через двадцать
минут выезжаем...
Резаков и Савельев переглянулись - как-то уж очень буднично все
происходило, словно не самого Антибиотика они задерживать собирались, а
обычного мелкого вымогателя. Впрочем, так оно часто бывает - порой кажется,
что долгой и кропотливой работе конца-края не видно, а потом вдруг раз - и
вот он, финиш уже совсем рядом. Хотя - не вдруг, конечно, не вдруг. "Вдруг"
- оно только в сказке бывает, когда Серый Волк из кустов выбегает... А в
нормально поставленном оперативном процессе случайность играет роль пусть
непознанной, но закономерности...
Задержание Антибиотика прошло быстро и без неожиданных сюрпризов, почти как
в учебном фильме. Охрана резиденции Говорова в Репино, состоявшая, в
основном, из бывших сотрудников милиции, и не думала сопротивляться.
- Мы что? Мы - ничего... Нам платят - мы охраняем. Мы закон не нарушаем,-
твердил опешивший от свалившегося, словно снег на голову, СОБРа, Игорь
Царицын, старший охраны и бывший майор ОМОНа.
Самого Антибиотика к моменту начала операции по его задержанию ублажала
профессиональным массажем некая Карина Мотылева - между прочим,
преподаватель Института физической культуры.
Когда Кудасов прошел в "массажный" кабинет - Виктор Палыч, нахохлившись,
словно воробей, зябко кутался в белый махровый халат с золотым вензелем на
нагрудном кармане. Массажистка Карина прикрывала себя простыней, на которой
минуту назад лежал ее клиент - никакой другой одежды на институтской
преподавательнице не было.
Кудасов встретился глазами с Антибиотиком, и они долго молчали, глядя друг
на друга...
- А на каком, собственно, основании?! - наконец заблажил, словно
опомнившись, Виктор Палыч.- Кто позволил, кто пустил, почему?!!
Никита Никитич протянул старику бумагу:
- Вот постановление на обыск, ознакомьтесь... Санкционировано прокурором
Дзержинского района.
Антибиотик взял бумажку, начал читать про себя, шевеля губами. Дочитав, он
глянул Кудасову в лицо, потом снова опустил глаза к строчкам постановления:
- "Поручить проведение обыска пятнадцатому отделу РУОПа..." Ага... У вас
там, по-моему, начальник Никита Никитич такой?
Виктор Палыч прекрасно знал, как выглядит Кудасов, видел его фотографии не
единожды - но официально-то они знакомы не были, вот и валял старик
"ваньку".
Никита Никитич кивнул сухо:
- Кудасов моя фамилия, я начальник пятнадцатого отдела. Одевайся, Виктор
Палыч, поедешь с нами...
Антибиотик заулыбался:
- Очень, очень приятно познакомиться. Давно о вас слышал. Хорошо работаете,
говорят. Может быть, чайку?
Кудасов хмыкнул:
- Одевайся, одевайся... После почаевничаем, время будет и на чай, и на
разговоры...
Виктор Палыч недоуменно повел головой, снова улыбнулся - бесхитростно так,
можно даже сказать, радушно:
- Так ведь одно другому не помеха, почему бы и здесь не поговорить, а?
Кариночка нам сейчас чайку заварит, она по-особому умеет, с добавками
травяными... А людям вашим, может, кофеечку лучше? Время-то позднее, а они
ребята молодые, небось, спать уже хотят, кофеек-то как раз и взбодрит...
Кудасов молча смотрел на Антибиотика, и старик принял его молчание за
согласие - он резко повернулся к Карине и гаркнул по-хозяйски властно:
- Оденься, лахудра! И - живо кофе сваргань гостям нашим уважаемым!
Карина вздрогнула, торопливо кивнула и шмыгнула в угол кабинета, где,
сбросив с себя простыню, начала торопливо одеваться, не обращая внимания на
евших глазами ее шикарное тело "собровцев".
Кудасов кашлянул и скучным голосом нарушил интимность момента:
- Перед проведением обыска предлагаю добровольно выдать оружие, наркотики,
боеприпасы...
- Да Господь с вами, Никита Никитич,- махнул рукой Виктор Палыч и искренне
рассмеялся,- Отродясь у меня в доме такой ерунды не водилось... Я - честный
бизнесмен, вы меня с кем-то путаете... Разрешите мне пару звонков сделать -
и вам все объяснят...
- А мне и так все ясно с тобой...- усмехнулся начальник пятнадцатого
отдела.- Ты свои объяснения для следователя прибереги, Виктор Палыч.
- Ну зачем вы так сразу, Никита Никитич,- укоризненно протянул Антибиотик.-
Причем тут следователь? Давайте с вами вдвоем поговорим, порешаем все, что
накопилось...
Кудасов, сохранявший с самого начала выражение спокойного равнодушия на
лице, вдруг быстро прикрыл глаза, потому что ему нестерпимо захотелось
ударить Говорова с маху кулаком по улыбающейся харе и потом взять старика
за горло и давить, пока он не сдохнет...
Через секунду Никита Никитич глаза открыл, скользнул прежним равнодушным
взглядом по Антибиотику:
- Поговорим, поговорим... Ты пока память свою освежи...
- А я на нее пока не жалуюсь,- пожал плечами Виктор Палыч, но Кудасов уже
повернулся к Вадику Резакову:
- Ладно, Вадим Романыч, проводи обыск. А я - на "базу". Как закончишь,
Говорова сразу ко мне...
Резаков кивнул, и Никита Никитич вышел из кабинета, спиной чувствуя
ненавидящий взгляд Антибиотика. Оглядываться Кудасов не стал.
В Большой дом на Литейном Виктора Палыча доставили часа через четыре, когда
уже занималось утро 2 июня. Впрочем, ночи-то все равно не было - в июне в
Питере светло круглые сутки...
Как ни странно, Антибиотик, препровожденный в кабинет, занимаемый
пятнадцатым отделом, выглядел просто молодцом - несмотря на бессонную и
нервную ночь (в его-то возрасте!), Виктор Палыч был бодр, энергичен и свеж,
в отличие от Кудасова, осунувшегося и словно постаревшего на несколько лет
за последние двое суток.
Антибиотик гоголем вошел в кабинет и, увидев Кудасова, расцвел, как майская
роза:
- Доброе утро, Никита Никитич! Пока не забыл - перво-наперво искренне хочу
поблагодарить вас за то, что ваши люди провели все положенные мероприятия у
меня в доме исключительно корректно и культурно. Просто молодцы ребята -
тактичные, выдержанные, ни малейшего намека на хамство... Я считаю, что во
всем этом - ваша личная заслуга, все ведь, в конечном итоге, от
руководителя зависит, от того, как он воспитывает своих людей, от того,
насколько сам себя уважает... Да! Ну-с, а теперь - я готов ответить на все
ваши вопросы, чтобы поскорее урегулировать возникшие недоразумения. Я
понимаю - у вас работа сложная, нервная. Кто-то в чем-то и ошибиться
может... Но вы-то, Никита Никитич, вы же - умнейший человек! Я, поверьте,
всегда радовался, что люди, подобные вам, еще встречаются в наших
органах... Уверен, что вы сумеете беспристрастно и объективно во всем
разобраться...
Все это Антибиотик выпалил с самого порога, глядя прямо в покрасневшие от
хронического недосыпа глаза Кудасова. Никита выслушал монолог Виктора
Палыча абсолютно невозмутимо, кивнул, указывая на стул перед своим столом:
- Разберемся, Виктор Палыч, разберемся. Ты присаживайся, располагайся
удобнее. А разобраться - мы во всем успеем, хоть и не рад ты этому.
- То есть, как это не рад? - возмутился Антибиотик, усаживаясь на стул и
одергивая, чтобы не помять, дорогие светлые брюки,- Я, как раз, всегда рад
органам помочь - и в целом, и конкретным сотрудникам. Вот, я гляжу,
кабинетик у вас тесный, неудобный, а такой большой человек, как вы, должен
совсем в других условиях работать, чтобы эффективность возрастала...
Нет-нет, вы не подумайте чего плохого - я просто, между нами говоря, всегда
старался деятельности РУОПа способствовать по закону, только по закону.
Может, вы не в курсе, но я спонсировал ремонт некоторых помещений в вашей
организации - не напрямую, правда, но все-таки... Слава-то мне не нужна,
интересы дела важнее...
Кудасов катнул желваки по скулам и сухо сказал:
- Ну, тем более, раз дело важнее - давай к делу и вернемся... Я думаю, мне
не стоит напоминать тебе, что чистосердечное признание смягчает
ответственность?
Виктор Палыч округлил глаза:
- Какая ответственность? В чем мне признаваться? В том, что я честный
бизнесмен и патриот своей страны и своего города?
Никита Никитич хмыкнул:
- Ну, по поводу твоего бизнеса - об этом отдельный разговор будет и не со
мной, кстати... У следствия есть свои соображения, да и вопросов немало
накопилось - по поводу водки "Абсолют", например...
- Водки? - брови Антибиотика недоуменно подпрыгнули вверх, но как-то уж
очень театрально.- Да я вообще водкой не интересуюсь, не для моего возраста
уже забава. Я больше винцо красное люблю - причем наше, грузинское, а не
французско-итальянские компоты. В нашем-то, в грузинском - натуральности
больше, там живой солнечный свет... А водка? Даже не знаю, что и сказать...
А вы что имели в виду, Никита Никитич, когда об "Абсолюте" спросили?
- Я не спрашивал,- покачал головой Кудасов.- Это следователь тебя спросит,
вот ты ему лекцию о культуре потребления алкоголя и прочтешь, а мне не
надо... У меня к тебе сейчас один только вопрос - где Андрей Серегин?
Антибиотик сморгнул, дернул головой недоуменно:
- Серегин? А я-то тут при чем? Я вообще не знаю такого...
- Не знаешь? - подался вперед Кудасов, упирая тяжелый взгляд старику в
переносицу.
Виктор Палыч взгляд выдержал, улыбнулся снисходительно:
- Нет, ну слышал, слышал, конечно. Есть писака такой, газетчик, кажется...
Но в глаза я его никогда не видал, чего мне с ним кроить-то, ей-богу...
- Ты Бога оставь в покое,- очень тихо, но жестко сказал Никита.- И запомни:
если с головы Андрея хоть один волосок упадет... другой совсем разговор у
нас с тобой будет... Понял?
Виктор Палыч откинулся на спинку стула, скривил губы, сощурился:
- А вы мне не угрожайте, Никита Никитич, пустое это... И вообще, грех над
старым человеком измываться... Всю ночь спать не давали, теперь
угрожаете... Не хотите по-людски говорить - базаров нет! Устал я, пусть
меня в камеру отведут, коли я задержанный. А потом пусть следователь все
положенные вопросы мне задаст - и я на них отвечу. Вот так.
Антибиотик прикрыл глаза, показывая, что говорить он больше не будет.
Кудасов кивнул и сказал Резакову, сидевшему тут же за своим столом:
- Давай, Вадим Романович, отведи его и оформи.
Выходя из кабинета, Виктор Палыч оглянулся на Кудасова и доброжелательно
улыбнулся ему.
Никита Никитич на улыбку не ответил...
Начальник пятнадцатого отдела питерского РУОПа Никита Кудасов, конечно, не
случайно задал Антибиотику вопрос об Андрее Обнорском. Никита имел все
основания полагать, что журналист сыграл очень важную роль во всей этой
истории с водкой "Абсолют" и серией убийств и покушений, приведших в конце
концов к задержанию Виктора Палыча...
Первичная "информация для размышления" появилась у Кудасова еще в середине
апреля.
А вышло так: однажды Виктор Савельев, оперативник из пятнадцатого отдела,
просматривал по какой-то своей надобности фототеку и случайно наткнулся на
фотографию Екатерины Дмитриевны Званцевой. Витя обладал очень хорошей
визуальной памятью - и ему показалось, что он уже где-то видел "вживую"
лицо, изображенное на фотографии... Савельев с Екатериной Званцевой никогда
не сталкивался, с женой убитого в июне 1993 года под Лугой бандита Олега
Званцева работал когда-то покойный Степа Марков [См. роман "Адвокат"] - но
почему, откуда тогда возникло ощущение, что он встречал ее где-то?
Савельева "зацепило", он промучился целый день и, наконец вспомнил - да,
это было 13 ноября 1993 года, в день, когда проводилась "уличная" на Сенной
с киллером Кораблевым. Старика тогда снял снайпер, началась "отработка
жилмассивов", и он, Савельев, проверял одну квартиру на четвертом этаже в
доме номер 2 по Московскому проспекту - Виктору почудилось некое движение в
окне этой квартиры сразу после того, как Кораблев, ходивший перед магазином
"Океан" и ждавший заказчицу, получил пулю.
Правда, "отработка" этой квартиры ничего не дала, потому что там Савельев
натолкнулся на известного журналиста Андрея Серегина - голого и с какой-то
женщиной... Так вот, лицо Екатерины Званцевой очень напоминало лицо той
женщины, которая была в квартире с Серегиным - она лежала голой на тахте.
Детально Савельев ничего проверять тогда не стал и некогда было, да и
Серегин никаких подозрений не вызывал - поговаривали, что этот журналист
был личным другом Директора, так что... Странно, конечно, что он поблизости
от места проведения операции оказался, но, с другой стороны, всем известно,
что Питер - город маленький, в нем все постоянно друг с другом в самых
неожиданных местах пересекаются... Трахался парень с бабой и трахался - не
виноват же он, что "любовное гнездышко" окнами на Сенную выходило...
Андрей попросил тогда не говорить никому про то, что его "застукали" с
женщиной. Виктор и в этой просьбе ничего предосудительного не усмотрел,
поскольку журналист намекнул, что его "пассия" - чужая мужняя жена... Так
бы и "умерла" та история в душе Савельева, если бы спустя пять месяцев не
наткнулся он на фотографию Екатерины Званцевой...
Витя целый день думал, как ему поступить, но, в конце концов, все-таки
подошел к Кудасову и, смущаясь и запинаясь, рассказал ему все. Никита
Никитич отнесся к рассказу Савельева очень серьезно, ругать опера не стал,
лишь крякнул досадливо:
- Что же ты паспорт у нее не проверил!
- Паспорт? - растерянно переспросил Виктор.- Да она голая совсем на тахте
лежала... Какой там паспорт, откуда бы она его вынула... И потом - с ней же
Андрей был... Я подумал...
Опер виновато опустил голову, а Кудасов не стал его "добивать", попросил
лишь установить, кто в настоящее время проживает в той квартире. Савельев
хату "пробил" быстро - доложил через два дня шефу, что коммуналка
практически вся расселена, осталась только одна бабка, которая, по словам
соседей, еще в конце прошлого года уехала куда-то на Украину - погостить к
родственникам.
Никита Никитич хорошо знал Андрея, а потому, конечно, не поверил в
случайность его появления в квартире, выходившей окнами на Сенную - причем
находился там журналист как раз во время проведения "уличной" у "Океана".
Если Савельев не ошибся, если с Обнорским действительно была Званцева,
то... То все это просто более, чем странно...
Кудасов сразу же подумал, что именно Екатерина Званцева могла быть той
таинственной заказчицей покушения на Антибиотика, которую так и не удалось
взять... Но почему же Обнорский ничего не рассказал? Кудасов понимал, что
если Андрей не счел нужным что-то объяснить сразу, то давить на него и
спрашивать впрямую бесполезно. Серегин просто отшутится, скажет, что
Савельев все перепутал, что опер в тот ноябрьский День не в лицо женщине
смотрел, а на ее фигуру и вообще, темновато, мол, в квартире было... А при
необходимости Андрей найдет и какую-нибудь красотку, которая скажет, что
это она была с журналистом в тот день - для Обнорского такая "обстава" не
проблема...
И все же Кудасов решил при случае выяснить все подробно - да вот случай все
никак не представлялся, Обнорского было никак не поймать, да и у самого
начальника пятнадцатого отдела разной суеты и текучки хватало...
А в мае 1994 года в Петербургском порту начали твориться очень странные
дела - собственно говоря, Кудасов заинтересовался ситуацией, складывавшейся
вокруг фирмы "ТКК" и "водочного контракта", сразу после исчезновения
Плейшнера. Некрасов все-таки был достаточно заметной фигурой в бандитском
мире Питера, а отдел Никиты Никитича как раз и занимался разработками
лидеров преступных группировок.
Время шло - интрига вокруг партии шведской водки "Абсолют" постепенно
оборачивалась настоящей мясорубкой. Кудасов напрягал все свои "агентурные
возможности" и постепенно все больше и больше укреплялся в подозрении, что
его приятель Андрей Обнорский может иметь какое-то отношение ко всему
происходящему...
Швеция... Никита вспомнил о том, что Серегин в последнее время как-то
зачастил в Стокгольм. Андрей, правда, говорил, что его поездки связаны
исключительно с журналистскими надобностями - фильм он там какой-то со
шведами монтировал... Швеция... А ведь партия водки, из-за которой
"мочилово" в городе пошло - она тоже из Швеции... А еще в свое время, после
смерти старика Кораблева, в одежде убитого был обнаружен некий листочек -
план, который киллер набросал непосредственно перед уличной операцией...
Вадик Резаков вспомнил, что Кораблев просил у него бумагу и карандаш -
хотел почертить что-то "по хозяйству". На схеме отсутствовали какие-либо
надписи, только один квадратик был помечен крестом. Кудасов с Резаковым не
поленились съездить в Кавголово, к дому старика, и, руководствуясь
схемой-планом, обнаружили тайничок, располагавшийся, кстати, за границами
участка Кораблева... А в тайнике лежали деньги - и деньги крупные, без
малого пятьдесят тысяч долларов там было... Видимо, Кораблев спрятал в
тайник полученный за "контракт" на Антибиотика аванс, собственно, старик
так и говорил Кудасову: "цена" Палыча составляла пятьдесят тысяч долларов
до "работы" и столько же - после... Для чего Кораблев нарисовал план
расположения тайника прежде, чем идти на "уличную" у "Океана"? Похоже,
старик предугадал свою гибель и не хотел, чтобы доллары попросту сгнили,
киллер оставил чертеж, как завещание... Кстати - доллары Кораблева лежали в
большом фирменном конверте стокгольмского отделения "Око-Банкен" - еще один
"шведский след"... Не многовато ли стрелок сходилось "случайно" на этой
скандинавской стране? Найденные доллары Кудасов и Резаков оприходовали и
сдали, как положено, только шведский конверт Никита, повинуясь какому-то
наитию, оставил себе...
В конце мая 1994 года, когда уже был убит Бурцев, когда взяли раненного
Туза - Кудасов несколько раз пытался найти Обнорского и поговорить с ним
начистоту, но журналист, казалось, намеренно избегал встреч с начальником
пятнадцатого отдела РУОПа.
И вдруг - 13 мая, вечером, Андрей неожиданно позвонил Кудасову сам.
Обнорский был явно в возбужденном состоянии, он предложил Никите
встретиться в одиннадцать вечера для очень важного разговора. При этом
Серегин открытым текстом сказал, что располагает важной и "горящей"
информацией, касающейся "разборок" в порту. Кудасов, естественно,
встретиться сразу же согласился...
В 23.00 начальник пятнадцатого отдела уже прогуливался вдоль магазина
"Океан" - именно в этом месте Серегин предложил встретиться, и это
обстоятельство уже не удивляло Никиту, Кудасов был уверен - Андрей решил
раскрыть карты, потому и место встречи предложил с намеком на ту "уличную",
в ходе которой погиб старик Кораблев.
Кудасов ходил перед магазином "Океан", ждал, время от времени поглядывал на
часы и думал, думал...
"Разборка" между бандитами и бывшими "комитетчиками" вокруг партии
"Абсолюта" стала своеобразным детонатором, спровоцировавшим ожесточенную
грызню внутри самой "империи" Антибиотика - агентурная информация,
поступавшая из "империи" Кудасову, была противоречивой, подчас
взаимоисключающей, но Никита, опытный агентурист, почувствовал за
сообщениями источников некую "фигуру умолчания" - агенты не специально
скрывали ее, они ее просто не ощущали, не видели со своего уровня... Кто-то
явно сознательно спровоцировал драку между крысами, но кто и зачем? Бабуин?
Нет... Он не стал бы рисковать и разрабатывать такую сложную и долгую
комбинацию, Валера, скорее, мог воспользоваться кем-то уже заваренной
бодягой...
Кудасов стиснул зубы - этим ударившим по шарам кием вполне мог быть и
Андрей Обнорский, такое предположение вполне укладывалось в психологический
портрет журналиста. Но как он сумел? Если, конечно, это все-таки Серегин
заварил кашу в порту, а не кто-то другой. Но интуиция подсказывала Никите,
что в разборках в порту без участия Андрея все-таки не обошлось.
Именно поэтому Кудасов ждал встречи с Обнорским с таким нетерпением. Никита
Никитич прохаживался вдоль магазина "Океан", время от времени посматривая
на часы и внимательно оглядывая редкие фигуры прохожих. Серегин опаздывал
уже на двадцать минут, и начальник пятнадцатого отдела почувствовал смутную
тревогу. Андрей, конечно, не был таким пунктуальным, как служащие
швейцарских банков, но на все встречи старался приходить вовремя, а тем
более на те встречи, инициатором которых был он сам... Прошло еще
пятнадцать минут - Обнорский по-прежнему не появлялся.
Кудасов выругался сквозь зубы - может быть, у Андрея случилось что-то с его
"вездеходом"? Нет, не в этом дело... Если бы у Серегина сломалась "Нива" -
он доехал до места встречи на попутной "тачке"... Так куда же он делся?
Никита дошел до таксофона на углу Сенной и Садовой и набрал номер домашнего
телефона Обнорского. Длинные гудки в трубке встревожили Кудасова еще
больше... Когда до полночи осталось всего десять минут, Никита уже не
сомневался в том, что Андрей попал в беду... Пятьдесят минут опоздания - не
бывает таких опозданий. Серегин ведь не барышня, решившая подразнить
незадачливого ухажера... Кудасов сосредоточился и попытался детально
воспроизвести в памяти весь последний разговор с журналистом.
"Так... Андрей сказал, что нужно срочно встретиться и поговорить - я
ответил, что сам давно ищу его... Он хмыкнул и в обычной своей манере
заявил, что у дураков мысли сходятся... Я спросил, нельзя ли встречу
перенести на утро - Андрей ответил, что дело срочное, до утра никак не
терпит... Голос у него был явно взволнованный... Потом он спросил - слышал
ли я что-нибудь про нынешние разборки в порту? Я уточнил, имеет ли он в
виду суету вокруг одного водочного контракта - Андрей сказал, что именно
обо всей этой компании и идет речь, и добавил, что сможет рассказать мне
кое-что интересное... Я предложил встретиться немедленно - он ответил, что
ему предстоит еще одна встреча, короткая, а после нее, в двадцать три
ноль-ноль, он будет ждать меня на Сенной у "Океана". Я поинтересовался -
почему именно на Сенной, и Андрей объяснил, что так нужно, что нам придется
еще зайти в одно место... Зайти в одно место... В какое место мы должны
были с ним зайти на Сенной в одиннадцать часов вечера?.."
Никита обвел площадь взглядом, и глаза его непроизвольно остановились на
окнах четвертого этажа дома номер 2 по Московскому проспекту... А что, если
Обнорский хотел зайти в ту самую квартиру, в которой он находился с похожей
на Званцеву женщиной во время проведения "уличной" с Кораблевым? Может
быть, Андрей использует этот адрес в качестве конспиративной квартиры?
Кудасов еще раз взглянул на часы - уже миновала полночь, наступил первый
день лета 1994 года... Ждать Обнорского дальше у "Океана" не имело смысла.
Никита решительно зашагал в сторону первого дома на четной стороне
Московского проспекта, вспоминая на ходу номер квартиры, которую
"отрабатывал" Савельев...
Войдя в темную и загаженную котами и людьми парадную, Кудасов на всякий
случай достал из наплечной кобуры пистолет, а из кармана джинсовой куртки -
фонарик.
Подсвечивая себе под ноги, чтобы не споткнуться на разбитых ступеньках,
начальник пятнадцатого отдела поднялся на четвертый этаж и остановился у
двери, покрытой рваным коричневым дерматином. Несколько минут Никита
прислушивался, но за дверью было тихо, как в могиле. Кудасов попытался
нажать кнопку звонка - но звонок, конечно же, не работал. Тогда Никита
тихонько постучал - никакой реакции не последовало.
Кудасов потоптался на месте, оглянулся - он был в подъезде один. Начальник
пятнадцатого отдела тихо матюгнулся сквозь зубы и, неожиданно для самого
себя, принял решение вскрыть дверь... Никита уважал Закон - иногда, может
быть, даже больше, чем этот Закон того заслуживал, все в Управлении знали
эту его "слабость", даже подшучивали над Кудасовым, называя его иногда за
глаза "буквоедом". А Никита просто очень хорошо знал, каким силам ему
приходиться противостоять - эти силы сразу же использовали бы против него
любое, даже незначительное нарушение Закона. Именно поэтому Кудасов всегда
очень тщательно "обставлялся" и того же требовал от своих сотрудников...
Наверное, опера из пятнадцатого отдела очень удивились, если бы увидели,
как их педантичный шеф без ордера и, в общем, без достаточных на то
оснований вскрывает швейцарским офицерским ножом (подаренным ему, кстати,
все тем же Обнорским) дверь в частную квартиру - то есть незаконно
проникает в чужое жилище... Кудасов и сам себе удивлялся, но ковырять
лезвием ножа хлипкий замок его заставила все растущая тревога о судьбе
Андрея...
Наконец замок щелкнул, и дверь открылась. Никита быстро скользнул в
прихожую и осторожно прикрыл за собой дверь. Несмотря на белые ночи, в
прихожей было темно, потому что окна в ней отсутствовали. Кудасов повел
лучом фонарика вдоль коридора: из пяти комнат четыре были заколочены
наглухо, а пятая казалась более обитаемой, потому что дверь в нее была не
заколочена, а всего лишь закрыта на замок... На всякий случай Никита
осмотрел туалет, ванную и кухню, отметил, что в ванной висело на гвозде
полотенце, а на столе в кухне стояли чашки с недопитым кофе и пепельница,
полная окурков. Кудасов ковырнул окурки пальцем - так и есть, "Кэмел".
Обнорский курил только эти сигареты... Кудасов вернулся в прихожую, постоял
перед запертой дверью, вздохнул и снова достал швейцарский перочинный нож...
Через десять минут он уже методично "шмонал" комнату, выходившую окном на
Сенную площадь.
Удача улыбнулась Кудасову - в покосившемся шкафу у стены под каким-то
тряпьем Никита нашел толстую папку. Развязав тесемки, начальник
пятнадцатого отдела начал перебирать листки, покрытые убористым почерком.
Никита никогда специально почерк Обнорского не изучал, но журналист иногда
при нем делал кое-какие пометки в своей записной книжке - Кудасову
показалось, что почерк на листах из папки напоминает каракули Серегина... А
записи на этих листках были более, чем любопытными. Собственно говоря,
папка эта представляла из себя настоящее досье на Плейшнера и его бригаду,
отдельный раздел посвящался общей обстановке в порту, а дальше начиналось
самое интересное - дальше расписывалась детально "разводка" с партией
"Абсолюта"... Нет, имени самого Обнорского или, скажем, Званцевой нигде не
упоминалось, но создавалось впечатление, что человек, писавший досье, знал
слишком много, чтобы быть в этой истории просто сторонним наблюдателем...
Никита оторвался от бумаг, вытер рукой лоб и, зажмурившись словно от боли,
сказал вслух шепотом:
- Ну, бля... Ну, народоволец хренов... Уши тебе оборву, засранец!
Внезапно Кудасов осекся - уши Обнорскому можно будет оборвать только в том
случае, если он жив... Да и за что обрывать? За то, что ему, Никите, ничего
не сказал? А мог ли он сказать? Ведь он, Кудасов, как-никак, должностное
лицо... Никита вдруг почувствовал что-то вроде зависти к Андрею - а может,
так и надо этих псов давить, у которых все схвачено и закуплено?
Кудасов скрипнул зубами, заставил себя подавить все эмоции, аккуратно
сложил листки в папку, вышел из расселенной коммуналки и поехал в
управление...
Телефон дома у Обнорского не отвечал всю ночь, в ходе которой Никита не
сомкнул глаз. Днем 1 июня Андрей на работе в газете также не появился -
впрочем, в редакции уже привыкли к его неожиданным исчезновениям, поэтому
там никто никакой тревоги не выказывал.
А Кудасов нервничал все больше, потому что не знал, что делать - объявить
Андрея в официальный розыск он не мог, ведь тогда пришлось бы объяснять
мотивы. И тогда потом, если бы Серегина нашли - журналисту пришлось
официально отвечать на очень многие неприятные вопросы, потому что его
действия явно выходили за рамки Уголовного кодекса. Обнорский получил бы
"предъяву" из целого букета статей УК... С другой стороны, и просто сидеть,
сложа руки, Никита не мог - он начал спешно "напрягать" самых ценных своих
агентов, пытался выйти хоть на кончик информации о возможном похищении
журналиста...
А где-то около четырех часов дня по "особому" телефону Кудасова (номер
которого знали далеко не все) позвонила какая-то женщина. Она рыдала в
трубку и умоляла Никиту Никитича спасти Андрея Обнорского, который попал в
беду из-за того, что располагал детальной информацией об обстоятельствах
похищения у фирмы "ТКК" крупной партии шведской водки "Абсолют".
Не пожелавшая представиться женщина и сама знала очень много подробностей -
таких, будто она читала досье, обнаруженное Кудасовым в расселенной
коммуналке... Впрочем, звонившая сообщила и кое-что новое. В частности, она
рассказала, что у Обнорского вечером 30 мая состоялась неприятная встреча
со старшим оперуполномоченным УФСК Аркадием Назаровым - по ее словам,
"комитетовский" майор сам был замешан в проведении "водочной сделки". А еще
женщина рассказала об угрозе взрыва двух складов, на которых могла
храниться похищенная водка... На предложения представиться и встретиться
звонившая не прореагировала...
Проверка адреса "входящего" звонка показала, что женщина звонила не из
Петербурга и даже не из России, а из Швеции, из Стокгольма. Кудасов этой
информации абсолютно не удивился. Он догадывался, кто ему звонил. Круг
замкнулся... Вот только Андрей выпал куда-то за пределы этого круга...
Вечер 1 июня выдался бурным - Никита просто еле успевал переваривать
валившуюся на него информацию. Попытки навести осторожные справки о
"комитетчике" Назарове закончились в буквальном смысле "убойно" -
оказалось, что накануне вечером опер ФСК при непонятных обстоятельствах
застрелил Диму-Караула и Женю Травкина и погиб сам.
А потом Витя Савельев принес известие о показаниях Бутова, и Кудасов понял,
что может "железобетонно" задерживать Антибиотика... Учитывая несомненную
причастность старика ко всей кровавой водочной истории, Кудасов рассчитывал
через него выйти на след Андрея...
Очутившись ранним утром 2 июня в камере следственного изолятора, Антибиотик
некоторое время находился в состоянии полной прострации.
"Как же так? Столько денег ушло мусорам, прокурорам этим яйцеголовым - и
все сипом пердячим в воздух ушло? Меня, Виктора Палыча Говорова, какой-то
упертый руоповец приводит в КПЗ, как крадунца мелкого?! А ведь говорил,
говорил я много раз этому долбоебу Генококу Петровичу - угомони Кудасова,
угомони... Как чувствовал... Сам виноват, дожать надо было... Прав был
Иваныч - с этим Никиткой вопрос только "кардинально" решить можно, его
тупые мозги только на пулю и среагируют... Знать бы, что так все
обернется... Гена-мудила уже червей кормит, я в "хате" закрытый... На кого
ты руку поднял. Директор херов?! Ты еще сто раз об этом пожалеешь, падла, я
тебя сгною, сгною мусорскими же руками, бля буду, землю жрать стану, а
сгною тебя, Никитушка, чтоб я пидором стал... Ты, сучонок краснопузый, еще
увидишь, что делают деньги, ох, увидишь, тварь цветная... Я всю мусорню по
второму разу закуплю, а покоя тебе не дам, гнида запогонная... Только бы
выйти, только бы выйти... Ведь все есть, все - и "бабки", и власть,
настоящая власть, а не педерастическая, как в Смольном... Весь Питер по
нашим понятиям живет, а ты, Никитушка, не хочешь, самый умный ты у нас,
самый чистенький... Один ты, стало быть, против всех, против народа
нашего... Нехорошо это, дорогой Директор, очень нехорошо... Икнется тебе
денек сегодняшний, так икнется, что кровавой блевотой подавишься,
Никитушка... Мне бы только выйти... А я выйду... Выйду! Чего там у него
против меня имеется? Бурцев... Да, с этим "конторским", конечно, лажа
вышла... Какая ж сука нас с Тузом писала? Да какая б сука не была - шутил
я. Шутил. Пьяный был... Туз, падла, опалился, как сявка... Говорят, сдох в
больничке у "лепил" на руках... А если мутят мусора, если жив Туз? Ничего,
мы и Туза побьем козырной шестеркой, дел-то... А козыри я сам мастить
буду... Так что Туз, живой он или мертвый - это все туфта дешевая... А что
еще? Что-то еще должно быть у мусорков в припасе, иначе не нагличали бы
так... Кто-то "стукнул", кто-то показания дал... Кто? Узнаем, все одно
узнаем... А узнаем - разберемся... Был человек и сплыл - мало ли, что он
раньше сказал... Сказал, а "следак" его не так понял, и все... Ничего, мы
еще подергаемся... А с тобой, Никитушка... Нет, нет, родной мой, героев у
нас не убивают, героев у нас обсерают так, чтоб другим "героить" неповадно
было... Так-то вот..."
Антибиотика понемногу "отпускало", он вышел из ступора, расслабился, обмяк,
прилег было на шконку, но тут же снова подскочил: "Ах, бля... Вот где еще
улика мусорам может выставиться... Серегин. Журналист этот херов... И
Череп, как назло, с ним в "бункере", меня ждет... Нет, ну Череп-то не
дебил, он подождет-подождет, увидит, что я не еду, начнет в город звонить,
ему кто-нибудь скажет, что меня "закрыли" - и "комитетчик" сразу же "полную
приборку" сделает... А если не успеет? Кудасов-то ведь не случайно про
Андрюшку-выдумщика спрашивал... Знает что-то, падла гнойная... Вот ведь
блядство-то..."
Виктор Палыч понял, что расслабляться рано, и начал повнимательнее
присматриваться к обитателям камеры.
Через пару часов Антибиотик уже сидел рядом с пацаненком лет восемнадцати,
увлеченно рассказывавшим, как "посыпалось" его дело. В камеру паренек попал
за соучастие в квартирной краже - да только умысел ему "навесить" не
смогли. Пацаненок был еще не битым, потому рассказывал, дурачок, доверчиво
и радостно:
- Я, короче, стою в хате, сумка с вещами рядом, а тут хозяйка... И все,
пиздец - крик, шум, вонь, лягавка... А меня как осенило. Говорю одно: шел,
мол, по лестнице, смотрю - квартира открытая... Дай, думаю, зайду -
посмотрю, кто это людям замок сломал... И все, и слопали это... Трое суток
я своих отдолдонил, и вот она - свободушка...
Антибиотик "крутил" часа два этого шустреца, "пробивал" его по-всякому,
проверял, не "кумовской" ли... Но пацанчик казался чистым. Глуповатым он
был, это точно, но глупость в данном случае только на руку Виктору Палычу
играла... Антибиотик пообещал пареньку, которого звали Саней Костюковым,
что возьмет его к себе работать в охранную фирму - так Саня этот чуть ли не
пятки готов был старику лизать.
Охранная фирма - это ж круто, это ж... И форма, и дубленка, и разрешение на
"ствол"... И денжищ сколько - долларов пятьсот в месяц, не меньше...
Обнадежил Антибиотик мальца и попросил записочку в один адресок доставить.
А записка та была самая невинная: "Привет, Кириллыч. Со мной недоразумение
вышло, думаю, что ошибка милицейская, но на несколько дней в изолятор я
загремел. Ты загляни к Фаине, скажи, чтоб не волновалась, чтоб ждала меня и
не блядила, чтоб хату в чистоте блюла. Мне пусть хлебца пришлет, конфеток и
еще чего - сама решит. Человека, передавшего письмо, отблагодари по
совести. Витя".
Рисковал, конечно. Антибиотик, но не особенно. Даже если малец этот
"кумовской" - все равно мусора ничего из записки не поймут, нет в ней
криминала. А время - дорого, нет его почти, времени-то... Лишь бы Череп
известие получил, лишь бы "в хате прибрался"...
Виктор Палыч, конечно, даже не подозревал, что на момент написания "малявы"
Череп уже бы никак не мог лично заняться "приборкой в хате".
А в "бункере" вскоре после отъезда оттуда Антибиотика произошли достаточно
интересные события...
Обнорского больше не били, не заковывали в наручники - его, наоборот, поили
бульоном, какими-то травами, а потом ему даже дали поспать. Грач даже
подушку журналисту под голову подложил и оберегал его сон всю ночь, хотя
Серегин все равно бы сбежать не смог - куда сбежишь со сломанными ребрами и
перебитой ногой? Обнорского даже нужду справлять не выводили, а практически
выносили из "бункера". Но Череп любил во всем порядок, и потому велел,
чтобы кто-то из его людей постоянно находился при Андрее... Утром 2 июня
Грача сменил Пыха, а минут через пятнадцать после "смены караула" в бункер
зашел Череп. Бывший "комитетчик" постоял над лежащим на полу Серегиным,
помолчал, разглядывая журналиста, и, наконец, сказал:
- Ну что, Андрей Викторович... Я надеюсь, вы отдохнули, поднакопили сил,
так сказать... Пора за работу приниматься... Ручка и бумага у вас есть -
так что давайте, описывайте подробненько: где, когда, при каких
обстоятельствах вы познакомились со Званцевой, как пришла в голову идея
устроить "разводку" с "Абсолютом", как конкретно осуществляли все на
практике... Задача ясна?
Обнорский медленно кивнул, и Череп улыбнулся одними губами:
- Ну, и чудесно. Только перед тем, как начнете выписывать подробное эссе -
будьте любезны, напишите-ка мне стокгольмский адрес и телефончик
Званцевой... Лады?
Серегин завозился на полу, сел, прошамкал, прерывисто дыша:
- Зачем?.. Ее все равно уже нет по этому адресу... Я же говорил...
Голос Черепа построжал:
- А вот это уже не ваше дело, милейший... Зачем - мы сами знаем, зачем.
Ваше дело написать. А наше - проверить достоверность информации... Кстати,
хочу вас обрадовать - к вечеру здесь будет доктор, который начнет с вами
работать по своей методе, так что рекомендую до его приезда написать
побольше... А с медицинской помощью мы и посмотрим, насколько искренне вы
решили сотрудничать с нами... Я доступно излагаю? Надеюсь, цирк со
внезапными провалами в памяти вы устраивать не будете? Мои хлопцы, знаете
ли, не всегда понимают юмор, а если и понимают, то очень по-своему...
Обнорский прикрыл глаза, якобы от внезапно накатившего приступа боли. "Ну,
вот и все,- подумал Андрей.- Вот и приехали..."
Давая согласие на "сотрудничество" Антибиотику, Андрей, конечно, просто
рассчитывал потянуть время, надеясь неизвестно на что. Отрицать знакомство
с Катериной было просто глупо, Обнорский это понял... Палыч не врал - он
действительно располагал информацией о контактах между ним, Серегиным, и
Званцевой в Стокгольме. Андрей сразу же вспомнил стриженного "бычка",
который пялился на Катерину вечером 3 января. Не зря все-таки тогда сердце
тревогу почуяло...
Серегин понимал хорошо и то, что любая правдивая информация о Катерине,
выданная им Черепу, даст возможность начальнику "контрразведки" Антибиотика
взять верный след. Казалось бы - что такого, если Андрей назовет номер
стокгольмского телефона Кати и ее адрес? Перед последним отъездом из Швеции
Обнорский строго-настрого проинструктировал Катерину: при малейшем сбое,
при малейших признаках опасности она должна немедленно сменить квартиру. В
старом адресе ее уже, конечно, никто не найдет, все это так, но...
Для нормального оперативника и старый адрес даст море зацепок и информации
- через него можно будет, например, установить имя, которым Катя
пользовалась в Швеции, и тогда искать уже начнут Рахиль Даллет... По
старому адресу можно определить банк, через который проходили платежи
Рахиль Даллет... Грамотно отработав соседей, легко устанавливаются марка и
номер автомобиля, на котором ездила беглянка... В общем, информации собрать
можно много, а собрав, не так сложно будет наметить уже и комплекс
конкретных поисковых операций... Это ничего, что искать придется в столице
Швеции - если у тех, кто ищет, с головой все в порядке, конечно... Можно
ведь и такую комбинацию провернуть, после которой к поискам Рахиль
подключится и неподкупная шведская полиция... А все просто - надо только
"сляпать" некое преступление, а "концы" на эту Даллет вывести, и сыскари
стокгольмские сами начнут подметки рвать, не поняв, что их "разруливают
втемную". Ну, а чтобы узнать, где и как эту Даллет возьмут - надо
организовать "утечку" о "страшном преступлении" в шведскую прессу. Дальше -
сиди и жди, наблюдай, как две машины работают. Одна машина ищет, другая -
контролирует поиск и читателей информирует. А найдут Рахиль - пока
разберутся, пока все проверят... Короче, когда она из камеры-то выйдет -
тут ее соотечественники и встретят... И это ведь - только один из вариантов
системы поиска, а хороший розыскник таких комбинаций с десяток нарожать
может... Понимал все это Андрей, а потому знал - никакую истинную
информацию Черепу отдавать ни в коем случае нельзя...
Почти всю минувшую ночь Обнорский не спал, а думал. И к тому времени, когда
Череп поинтересовался адресом и телефоном Катерины, Андрей уже выработал
план - рисковый, отчаянный, но так ведь и его положение было отчаяннее
некуда...
Серегин открыл глаза и, постанывая, продиктовал Черепу семизначный
телефонный номер, а потом нацарапал на листке бумаги адрес латинскими
буквами. Телефонный номер немного отличался (двумя цифрами всего) от номера
телефона Ларса Тингсона, а адрес был и вовсе липовым - то есть улица-то
такая в Стокгольме, конечно, имелась, но вот Катерина на ней никогда не
жила. 400
Череп кивнув, взял бумажку и, уже выходя из подвала, сказал Обнорскому:
- Работайте, Андрей Викторович. Желаю вам творческих успехов. Пыха, услышав
этот "прикол", заржал, но мгновенно осекся под ледяным взглядом своего
шефа...
Когда Череп вышел из подвала, Обнорский положил к себе на колени блокнот,
взял ручку и начал старательно писать на первой странице: "Когда я впервые
увидел Екатерину Званцеву, я не знал, что она Екатерина, и что Званцева -
тоже не знал..."
Андрей писал, лишь бы что-то писать, ему нужно было, чтобы Пыха
расслабился, чтобы не заметил в действиях пленника чего-нибудь
подозрительного. Впрочем, сотрудник "контрразведки" вообще, казалось, не
обращал на журналиста никакого внимания - чего за ним смотреть, за
полудохлым?
Серегин вдруг дернул ногами и громко застонал, а потом задышал часто-часто.
Блокнот упал с колен Обнорского на пол. Пыха недовольно засопел и посмотрел
на журналиста:
- Э! Ты че там? Че мумишь? Писатель хуев...
А Серегин выглядел уже и вовсе жалко - стон его перешел в скулеж, Андрей
дергался так, будто что-то вошло ему сзади между ребер.
- По-а... По-омоги... помогите... гвоздь... ой, по-а-а... гвоздь...
- Чево?! - искренне удивился Пыха.- Какой гвоздь, ты че? Эй, писатель? Ты
че дергаисся-то, а?
Пыха соскочил со своего табурета и вразвалочку направился к Андрею. Подойдя
вплотную, он наклонился:
- Какой гвоздь, че ты гонишь?
- Сзади...- скулил журналист,- сзади... По-а...
Пыха наклонился еще больше, а именно этого-то и добивался Серегин. На
коротком выдохе Андрей ударил стриженного амбала костяшками пальцев левой
руки под кадык. Почти одновременно с этим ударом Обнорский засадил
металлическую шариковую ручку Пыхе в горло. Андрей бил изо всей силы,
надеясь попасть либо в яремную вену, либо в сонную артерию... Судя по алому
цвету крови, фонтаном забившей из горла Пыхи, ручка пробила все-таки сонную
артерию... Бандит захрипел и, поливая Обнорского кровью, начал заваливаться
вперед - Андрей качнулся ему навстречу и ударил Пыху лбом в основание носа.
Туша, весившая около центнера, рухнула на журналиста, и Серегин едва сам не
потерял сознание от дикой боли в сломанных ребрах и отбитых внутренностях.
Те, кто утверждает, что от раны в сонную артерию смерть наступает
мгновенно,- ошибаются. Пыха, хрипя и дергаясь, агонизировал несколько
минут, показавшихся Обнорскому вечностью...
Когда амбал, наконец, затих, Андрей трясущимися руками, словно слепой,
начал обшаривать его тело в поисках оружия. Вытащив из-за ремня брюк
убитого пистолет Макарова, Обнорский торопливо снял его с предохранителя и
передернул затвор - звякнувший о бетонный пол патрон показал, что
необходимости в этой операции не было... Андрей смотрел на пистолет в своей
руке и неверяще тряс головой - получилось, все-таки получилось... На
реальную возможность побега из "бункера" Обнорский не рассчитывал, но он
все равно встал и шагнул к двери. Если кто-то еще не пробовал ходить со
сломанной ногой - то, поверьте на слово, и пробовать не стоит...
Закусив губу до крови, Андрей не дошел и даже не доковылял, а скорее
допрыгал до двери на целой ноге, приволакивая за собой перебитую...
Обнорский, наверное, был в шоке, он вряд ли смог объяснить, зачем его
понесло за дверь, на ступеньки, которые вели к выходу из бункера. Далеко
упрыгать на одной ноге Серегин все равно бы не смог, ему надо было просто
запереться в "бункере", и все - но Андрей полез наверх. Может быть,
нормальный человеческий инстинкт гнал его подальше от тела умершего
страшной смертью Пыхи, может быть, Обнорский рассчитывал добраться до
телефона в доме.
Серегин не сумел даже до конца преодолеть ступеньки, отделявшие
"предбанник" от собственно "бункера" - в подвал зашел Череп... Нет,
начальника "контрразведки" Антибиотика не встревожил шум в "бункере" - если
бы это было так, то бывший комитетчик не пошел в подвал один, и уж, по
крайней мере, он бы обязательно извлек оружие из кобуры... Череп просто
возвращался к Обнорскому после того, как позвонил своему человеку и дал
задание на проверку стокгольмского адреса и телефона... Конечно, бывший
подполковник КГБ очень удивился, увидев залитого кровью журналиста с
пистолетом в руке. Но ведь Череп был профессионалом - еще не испытав даже
всей глубины удивления, он уже автоматически выхватил свой "ствол". Для
того, чтобы достать оружие, сбросить его с предохранителя и выстрелить
навскидку, Черепу понадобилось примерно столько же времени, сколько
Обнорскому - просто для нажатия на спусковой крючок. Они выстрелили почти
одновременно, и оба попали, только начальнику "контрразведки" повезло
меньше - пистолет Пыхи выхаркнул пулю ему прямо в сердце, выстрел же самого
Черепа ударил Серегина в левую половину груди, чуть ниже ключицы...
Андрея швырнуло вниз, обратно в бункер, и боль от падения на бетонный пол
была намного сильнее боли от пулевого удара. Сознание Обнорский не потерял,
наверное, только потому, что за последние сутки он уже немного привык к
боли - если к ней, конечно, вообще можно привыкнуть. Что-то бессвязно
бормоча, Андрей перевернулся на живот, и снова пополз по ступенькам вверх.
Добравшись до двери, Серегин увидел лежавшего в "предбаннике" лицом вниз
Черепа. Обнорский свел брови (кожу лица неприятно стягивала подсыхающая
кровь Пыхи) и словно задумался о чем-то, словно решал что-то важное.
На самом же деле в голове Серегина ни одной целой мысли не было, он впал в
полукоматозное состояние... Лишь страшным усилием воли Андрей заставил себя
встряхнуться и вернуться к реальности. Тщательно прицелившись, Обнорский
выстрелил Черепу в голову. У входа в подвал послышался какой-то шум.
Серегин, оскалившись, качнулся назад, в "бункер", и навалился на тяжелую
стальную дверь...
Эту дверь закрывали редко - надобности не возникало, поэтому металлическая
плита реагировала на усилия окровавленного человека довольно вяло... Но
Андрей все же успел завернуть запирающее колесо замка прежде, чем в дверь
начали колотить ногами с другой стороны. Обнорский обессиленно опустился на
ступеньки и засмеялся - вот только сторонний наблюдатель вряд ли бы
идентифицировал его жуткое хриплое перхание с нормальным человеческим
смехом. А Серегин действительно смеялся... Раненный и искалеченный, он
смеялся потому, что сумел победить. Да, бежать было некуда. Да, он сам себя
замуровал в "бункере". Но при всем при этом Андрей освободился от страха,
измучившего его за последние сутки сильнее боли. Обнорского ведь никогда
прежде не пытали, и специальные химические препараты, подавляющие волю, к
нему не применяли - и Андрей совсем не был уверен в том, что он сумеет все
выдержать и не сдать информацию о Катерине... Намного больше физической
боли Серегина за минувшие сутки измучил страх собственного предательства.
Второго июня в дежурной части ИВС [ИВС - изолятор временного содержания]
ГУВД на свою предпоследнюю перед уходом на пенсию смену заступил старый
прапорщик Иван Васильевич Рыжиков. Настроение у Ивана Васильевича было
приподнятым, думал он уже об организации "отвального" банкета - а и то
сказать, тридцать лет в органах отбарабанить, это ведь не шутка. Служил,
надо сказать, Рыжиков честно, вот и в этот день предлагали "дембелю" домой
пораньше уйти, а он, наоборот, старался выполнить все обязанности с особой
тщательностью, чтобы уйти красиво - в том смысле, как он сам это понимал.
Именно Ивану Васильевичу и выпало оформить выход на волю Сани Костюкова -
пацаненка вертлявого, залетевшего в изолятор по квартирной краже, да
соскочившего с крючка дуриком. Саня освобождению простодушно радовался, а
радостью не побрезговал и с Иваном Васильевичем поделиться:
- Все, дед, свобода! Сегодня - пью, завтра - по бабам, а потом - в Ялту.
Или в Сочи... Гульну там...
- Это ж на какие деньги-то? - ворчливо поинтересовался Рыжиков, а про себя
подумал: "Да, плохо оперки работать стали, раньше-то - поди попробуй
"откинуться" через трое суток, если тебя прямо на хате взяли... А теперь...
Демократия - так чего ж не воровать-то... Вот и этот щегол - ишь, как
радуется..."
Глянул Иван Васильевич в свою тетрадку и припомнил, что просил его звонить
по поводу всех освобождающихся один оперок из пятнадцатого отдела - Вадик
Резаков, кучерявый такой, чисто как Анжела Дэвис...
В РУОПе-то - известное дело, свои темы, свои секреты... Не иначе, "дорогу"
хотят кому-то из изолятора перекрыть. Рыжиков за тридцать лет работы
навидался столько всяких разных тем и комбинаций, что уже ничему не
удивлялся. Знал Иван Васильевич, что именно таких, как вот этот
придурковатый Санек, могут гораздо более серьезные люди в своих интересах
использовать.
Пригляделся Рыжиков к огольцу повнимательнее и даже усмехнулся внутренне -
точно ведь, тащит пацаненок что-то, "конем" работает, ишь как в полу
кур-тешки своей вцепился...
Иван Васильевич, не торопясь, охлопал Костюкова - вроде как лениво и
формально ошмонал, а на самом-то деле - ущупал старший прапорщик клочок
бумаги за подкладкой куртки пацана. Впрочем, извлекать спрятанную "малявку"
Рыжиков не стал - вернулся к столу, начал перебирать какие-то листки, а
потом огорошил Саню:
- Ты погоди радоваться-то. Костюков твоя фамилия? Ну, вот. Подъедут сейчас
из розыска, опознавать будут...
- Ты че, дед?! - опешил Костюков.- Да мне ж на волю пора! Какое, блин,
опознание, а?
- Пора, пора...- ворчливо откликнулся Рыжиков.- Сталина на вас нет, на
засранцев... А про опознание - я не знаю. Говорят, похож ты на одного,
который неделю назад бабеху одну ссильничал...
Саня даже задохнулся от негодования, но Рыжиков не стал обращать на его
вопли никакого внимания. Через полчаса примерно в дежурку прибежал
взмыленный Резаков - он пошептался о чем-то с Иваном Васильевичем, а затем
вконец обалделого Саню переодели в чей-то пиджак, нацепили зачем-то очки на
нос и куда-то повели, потом он долго сидел в неуютной пустой комнате, куда
позже привели еще четырех парней - и всех их оглядела какая-то
коза-посекуха, сказавшая в результате:
- Нет, среди этих людей его нет...
- Конечно, нет,- радостно бормотал Саня, когда его вели обратно в
"дежурку".- Вот люди... Лишь бы подлянку какую сделать, хоть и напоследок...
Костюков, конечно, даже не подумал, что весь спектакль с "опознанием" был
разыгран только для того, чтобы Вадим Резаков смог ознакомиться сИ играли спектакль до тех пор, пока Кудасов, "регулировавший" вопрос с
контролированием Костюкова, не позвонил Вадику в ИВС и не дал "отмашку":
- Все, Вадим Романыч, запускай нашего Берлагу... [Берлага - персонаж романа
Ильфа и Петрова "Золотой теленок"]
Саня, выйдя из изолятора "на свободу с чистой совестью", повел себя
грамотно - он оглядывался и озирался, проверяя, нет ли за ним "хвоста". И
немало позабавил этим "наружку". Саня, видимо, имел представление о
"наружном наблюдении" только по кинобоевикам - а потому с чистой душой
отправился он на Литовский проспект, где посетил Валентина Ивановича
Григорьева - скромного бухгалтера АОЗТ "Русское поле", которого лишь очень
немногие люди знали как Иваныча, человека, лично приближенного к самому
Антибиотику.
Иваныч, получив "маляву" от "брошенного в застенок" босса, сильно
встревожился, начал звонить куда-то в Новгородскую область... Разговор,
когда бухгалтер дозвонился, вышел совсем коротким, Григорьев занервничал
еще больше и через некоторое время вышел из офиса, сел в свою скромную
"шестерку" и куда-то поехал.
Дальнейший контроль показал, что ехать Иваныч, судя по всему, собрался
именно туда, куда и звонил - то есть в глухую деревеньку, расположенную на
границе между Ленинградской и Новгородской областями...
Кудасов, которому доложили, как развивается ситуация, принял решение:
контроль продолжить и усилить на случай непредвиденных ситуаций группу
поддержки.
Таким образом, за "шестеркой" Иваныча по шоссе вскоре двигался (на
приличном расстоянии, конечно) целый караван машин, державших между собой
хорошую дистанцию - Никита отправил на "усиление" чуть ли не половину
своего отдела, а потом не выдержал и сорвался с "базы" сам...
Выскочив из Большого дома, Кудасов подбежал к вишневой "девятке", ожидавшей
его на Шпалерной улице, и скомандовал водителю пятнадцатого отдела Алексею
Семенову:
- Гони, Леша... Гони к выезду из города на Новгород.
- Понял,- откинулся Леша и нажал на газ. Глянув на измученное лицо
начальника, Семенов захотел его как-то отвлечь от мрачных мыслей и сказал:
- Никита Никитич, гляньте... Интересная какая штука получается - вот мы
сейчас к Смольному собору едем, а кажется, что он от нас удаляется...
- А? - встрепенулся Кудасов и присмотрелся.- Да, действительно. Никогда не
замечал... Странно.
Леша оживился:
- А мне это Витя Савельев показал, мы с ним ехали как-то, вот он и обратил
внимание... Мистика прямо...
- Да,- кивнул Кудасов.- Интересно...
А про себя Никита подумал, что точно такой же эффект бывает и в его работе.
Иногда кажется, что чем больше делаешь, тем дальше и дальше становится
цель, а потом вдруг - раз, и вот она уже прямо перед тобой, только руку
протянуть осталось...
Дальше Кудасов молчал почти всю дорогу, лишь время от времени он выходил на
радиосвязь со своими людьми из группы поддержки.
Но когда Иванычу оставалось доехать до "бункера" всего километров двадцать
- случилось непредвиденное.
Машину, в которой ехал Виктор Савельев, вдруг подрезал и сбросил в кювет
большой красный джип, летевший по шоссе по направлению к Петербургу. По
счастью, экипаж Савельева, оказавшийся на тот момент первой машиной за
"шестеркой" Иваныча, не пострадал, но из преследования они выбыли, потому
что в других автомобилях мест не было и подобрать ребят не смогли. Никита,
выслушав доклад Савельева по рации, лишь скрипнул зубами, пообещал, что
заберет Витю сам, и начал отдавать необходимые распоряжения для того, чтобы
попытаться задержать загадочный красный джип. Интуиция подсказывала
Кудасову, что "шестерку" Савельева сбросили с шоссе не случайно - и, надо
сказать, абсолютно права была интуиция Никиты.
В скрывшемся красном джипе сидел Грач, оставшийся после гибели Черепа и
Пыхи за "старшего" в бывшем доме писателя Алексея Рожникова...
Расклад такой получился: когда Грач и Чум прибежали на звуки выстрелов в
подвал и увидели там мертвого Черепа и медленно закрывающуюся дверь
"бункера" - они, хоть и не были великими аналитиками, но довольно быстро
ситуацию расчухали. По всему выходило, что писарчук, падла, умудрился
каким-то образом "сделать" Пыху и взять у него "ствол". Дальше "писателю"
повезло меньше: он пытался бежать, но нарвался на Черепа - "загасил" его,
понял, что по-тихому соскочить не удалось, и закрылся в "бункере". Грач с
Чумом сгоряча попинали дверь, даже пальнули в нее пару раз в сердцах,- но,
ясное дело, стальная плита как стояла мертво, так и продолжала стоять.
В доме, кроме Грача и Чума, находились еще двое "быков" - совсем
"отмороженных" и не богатых мозгами. "Братаны" побились немного с дверью и
вскоре осознали, что помочь им в их проблеме может либо взрывчатка, либо
автоген. Автогена в доме не было, да и пользоваться им никто не умел.
Имелось, правда, несколько гранат-"эргэдэшек" - но, опять-таки, никто из
"великолепной четверки" в подрывном деле не разбирался... Гранаты, конечно,
можно было попытаться взорвать в связке - но что это даст? Бог его знает,
какая должна быть мощность взрыва, чтобы эту чертову дверь вышибить... А
если при взрыве этот малахольный писарчук скорытится? Во будет кино!
Приедет Антибиотик (боевики Черепа не знали, что Виктор Палыч уже лишен
возможности свободно перемещаться в пространстве) - и что ему докладывать?
Так, мол, и так - имеем трех покойничков: Черепа, значит, Пыху и
"писателя". Вот старик обрадуется-то... Молотки, скажет, пацаны, все вы тут
клево устроили... И ведь Палычу не объяснишь, что лопухнулись Пыха и сам
Череп - у Антибиотика разговор короткий, с мертвых не спросишь, а вот с
живых...
Поняв весь ужас положения, Грач, на которого, как на "старшего", с надеждой
смотрели трое остальных членов "коллектива", сильно затосковал.
Он попытался даже вступить с Обнорским в диалог - через переговорное
устройство, установленное по обе стороны двери "бункера". Грач то пугал
"писателя" муками жуткими, на которые тот сам себя обрек, то, наоборот,
сулил разные поблажки - если журналюга все-таки одумается и откроет дверь.
Грач предлагал Серегину и бухалово, и "ширево", и даже бабу на отсос обещал
организовать, клялся "честным пацанским еловом", что лично будет
ходатайствовать за Андрея перед Антибиотиком, что объяснит старику "все
путем" - мол, Череп с Пыхой сами виноватыми были... Уговоры не
подействовали. Этот гнус писучий, видать, считал, что терять ему нечего
(правильно, в общем-то, считал), посылал Грача вместе с его "пацанским
словом" на три известных буквы и вдобавок, тварь, рекомендовал позвонить в
милицию и сдаться - мол, зачтется при разборе...
Предложение о капитуляции Грач с "братками" восприняли нервно - они
побесились у стальной двери еще с полчаса, а потом Чуму неожиданно в голову
пришла дельная мысль: писарчук мусорков хочет? Надо сделать ему мусорков -
пусть откроет на предъявленную ксиву.
В деревне жил участковый - старший лейтенант Тарасов, которого давным-давно
на всякий случай прикупили с потрохами, чтобы не пугался под ногами, не
стучал, да и вообще, для порядку... Членом "коллектива" Тарасов, конечно,
не был, но водки в него было влито за годы "аренды" дома писателя Рожникова
- немерено, да и какой-никакой денежкой служивого баловали... Чум предложил
напрячь Тарасова - пусть отрабатывает мусор "капиталовложения". Грач за эту
идею уцепился, побежал к участковому и "чисто конкретно" объяснил, что от
него требовалось. Тарасов, конечно, поупирался, но быстро скис, потому что
Грач доходчиво растолковал ему, какие перспективы возникнут в случае отказа
от "сотрудничества". Тарасову налили стакан для храбрости и куражу, выждали
часок и запустили в подвал...
И ведь почти получилось все - участковый представился, показал в глазок
двери свою ксиву, сказал, что бандиты задержаны. Грач даже по искаженному
"переговоркой" голосу журналиста понял, что тот заколебался... Но умным
очень этот "писатель" оказался - стал вопросы разные Тарасову задавать, тот
растерялся, начал мычать что-то невнятное и оглядываться на притаившихся
сзади "братков"... Само собой - журналюга "въехал в тему", обозвал Тарасова
сукой, сволочью, пидором гнойным и еще многими другими совсем паскудными
словами, а напоследок проклял и пообещал даже из могилы участкового
достать... А потом "писатель" затих - то ли притомился, то ли отключился,
то ли вовсе сдох от злобы своей.
Тарасов что-то очень уж застремался, разнюнился, пришлось его водярой до
полной отключки накачивать и домой к жене бесчувственно волочь...
Время шло, "братва" грустила все сильнее, Антибиотик к "бункеру" не
подъезжал, ситуация оставалась патовой, и Грач уже собирался с мыслями и
прикидывал, кому бы позвонить в Питер, чтобы во всем покаяться... Нет, о
звонке в "мусарню" он и не думал - козе понятно, Грач хотел связаться с
кем-нибудь из "старших"... Но вот беда - все люди Черепа замыкались-то
только на него, и прямых выходов на других авторитетов не имели, такой
порядок сам покойный начальник "контрразведки" в свое время установил.
И тут позвонил из Питера Иваныч, его Грач знал, хотя - что значит "знал"?
Солдат тоже полковника знает... Иваныч затребовал Черепа к трубке, Грач
объяснил, что с Черепом - большие проблемы, да и не только с Черепом, а
вообще... Подробностей Иваныч слушать не стал, встревожился сильно, оборвал
Грача и сказал, что подъедет вскорости. Поинтересовался, правда - нет ли
шухера вокруг дома, на что Грач ему искренне ответил, что в самом доме лажи
много, но вокруг - все тихо и спокойно...
Поджидая Иваныча, Грач все отчетливее понимал, какие "предъявы" будут
сделаны ему лично, и все больше хотел "соскочить" куда-нибудь - вот только
повода для бегства не было... А попадать Иванычу, дядьке суровому, под
горячую руку очень не хотелось. Этот Иваныч - он кое в чем даже пострашнее
Антибиотика был... Нет, совсем "отрываться" и "соскакивать" с концами Грач
не задумывал - все равно найдут и шкуру снимут. Парню просто хотелось
отсидеться где-нибудь под благовидным предлогом до тех пор, пока не
отгремят первые громы, не отсверкают первые молнии и не остынет первый
гнев...
Предлог для бегства Грачу подсказал сам Иваныч - подъезжая к деревне, он
связался с "бункером" (по рации, а не по телефону) и сказал, что за ним
какая-то "тачка мутная" почти с самого Питера тащится... Иваныч всегда
отличался осторожностью и подозрительностью. Грач, чьи умственные
способности обострились в кризисной ситуации до крайности, тут же смекнул,
что к чему, ответил, что насчет "тачки" все понял, что меры будут
приняты... А дальше он прыгнул в джип, бросив свою команду и рванул Иванычу
навстречу - чтобы отсечь ту "мутную тачку". Возвращаться в дом Грач не
собирался - потом ведь можно будет сказать, что он, выполняя команду
"старшего", нарвался на "гаишников", пришлось спасаться бегством, "ложиться
на дно". А насчет "мутной тачки" Грач не очень беспокоился, скорее всего,
Иванычу просто показалось что-то, мусора - они бы по-другому действовали,
если что...
"Шестерку", в которой ехала группа Вити Савельева, Грач в кювет все же
скинул - а потом ударил по газам и на сумасшедшей скорости погнал в Питер.
Таким образом, когда Иваныч добрался до "бункера", его встретили только Чум
и еще два "отморозка".
К моменту прибытия в деревню Кудасова, подобравшего на трассе Савельева и
еще двух оперативников, Вадим Резаков уже больше часа скрытно осуществлял
наблюдение за домом писателя Рожникова, во двор которого въехала "шестерка"
бухгалтера АОЗТ "Русское поле". Дом этот стоял чуть в стороне от остальных
изб, его окружал добротный бетонный забор, по периметру которого внутри
бегали две немецкие овчарки.
- Ну, что там? - тихо спросил Кудасов, подходя к Резакову и пожимая ему
руку.
Вадим пожал плечами:
- Да, похоже, змеюшник приличный... Собаки у них там, "братаны" с
оружием... С автоматами я засек двух, может, их там еще человека
три-четыре, но не больше... Бухгалтер этот, как приехал - держался
по-хозяйски, пистонов за что-то пацанам навтыкал... У них там что-то явно
не складывается, какая-то "непонятка" происходит... Носятся все время
туда-сюда, в подвал постоянно забегают...
- В подвал? - переспросил Никита, и Резаков кивнул:
- И в подвал, и из подвала... Прямо, как пчелки - то в улей, то из улья!
- Понятно,- Кудасов помолчал немного и задал новый вопрос: - А отсюда никто
не отъезжал?
- Нет,- покачал головой Резаков.- Все в хате тусуются.
- Ясно...
Кудасов, хмурясь, думал о чем-то несколько минут, а потом сказал:
- Надо этот гадюшник - того... Осмотреть в деталях... Основания для обыска
у нас имеются... Ты, Вадим Романыч, свяжись со "следаком", нужно решить
вопрос.
- Уже,- откликнулся Вадим.- До следователя мы уже дозвонились, и машина за
ним пошла - через полчасика где-нибудь подъедет. Я и СОБР заказал - на
всякий случай.
Кудасов кивнул - когда люди долго работают вместе, а особенно на такой
"живой" работе, как оперативная, они вскоре начинают понимать друг друга
без слов... Или - перестают понимать друг друга вовсе...
Было уже около одиннадцати вечера, когда Кудасов начал проводить инструктаж
с имевшимся в наличии оперсоетавом и подтянувшимися бойцами СОБРа:
- Значит, так... Мудрить не будем. Витя и Наташа - вы у нас вечные
герои-любовники, стало быть, и здесь - изобразите парочку, сбившуюся с
дороги, подойдете к воротам, вступите в разговор, попроситесь переночевать
за деньги... Остальные рассредоточиваются вдоль периметра, стараясь не
шуметь до последнего. Дальше - по сигналу - пару "дымовух" во двор, и
пошли... Главное - взять "быков" с автоматами...
В группе вспыхнули легкие смешки - мужики начали было подкалывать Савельева
и входившую в его группу Наталью Карелину, но натолкнувшись на ледяное
молчание Кудасова, смешки быстро смолкли.
А Никите Никитичу было не до смеха - он думал об Обнорском и хотел только
одного, чтобы Андрей действительно оказался в этом доме и чтобы он еще при
этом был живым... "Шестое чувство" подсказывало Кудасову, что журналист
действительно где-то рядом, но это же чувство молчало про то, на каком
свете находится Серегин - на "этом" или уже на "том"...
А Обнорский в этот момент был уже не "здесь", но и еще не "там" - он
медленно угасал, лежа на ступеньках у двери "бункера".
Когда Андрей закрыл себя вместе с мертвым Пыхой в каменном мешке, в первые
минуты он ощущал. прилив энергии и сил, и непонятно откуда надежда робкая
появилась на выживание... Обнорский смог даже провести переговоры с Грачом
на сильном эмоциональном накале, но потом - потом стало хуже... Обрывками
футболки Андрей попытался перевязать свою сквозную рану в груди - она
кровоточила не так, чтобы очень сильно, но все-таки... В первые часы
"самоизоляции" Серегин осмотрел тщательно свою тюрьму, и настроение его
стало стремительно ухудшаться - воды не было, еды не было, средств связи не
было, и медикаментов не было тоже... Короче, отсутствовало все то, что было
необходимым для того, чтобы попытаться выжить хотя бы в течение нескольких
дней.
Потом у Обнорского вдруг разом заболело все, что только могло болеть -
Андрей и не подозревал, что на свете существует такая боль... Был момент,
когда Серегин даже схватился за пистолет - мелькнула мысль, что одна только
пуля сможет прекратить эту чудовищную пытку... Странно, но, наверное, страх
смерти смог притупить боль...
Андрей съел таблетку анальгина - ту самую, которую оставил "про запас" еще
со времени сидения в первой "тюрьме" - в "бревенчатом мешке"... Одна
таблетка, конечно, ничего не решала, но психологически ненадолго стало
легче.
Когда боль начала возвращаться снова, Серегину хотелось уже просто выть в
голос. Сопротивляясь этой боли, он быстро терял силы, и жизнь вытекала из
него, словно жидкость из треснувшей бутылки...
Дошло даже до того, что Серегин обыскал Пыху, надеясь найти в карманах
мертвеца какие-нибудь наркотики,- они ведь тоже снимают боль... Но покойный
Пыха либо не был наркоманом, либо просто не носил "кайф" с собой.
Еще один прилив надежды Андрей испытал, когда за дверью появился участковый
Тарасов - Серегин ведь почти поверил ему, и только возникшее в памяти лицо
Катерины заставило Обнорского проверить милиционера... Поняв, что за дверью
стоит либо ряженый, либо ссученный, Андрей чуть не сошел с ума от
ненависти, заглушившей на некоторое время боль... Потом он, видимо, потерял
сознание, а когда пришел в себя, то даже удивился - боль почти не
чувствовалась, правда, и тело тоже почти не ощущалось... Андрею чудилось,
что он лежит не на бетоне, а на песке где-то у моря... Постепенно в его
сознании бред начал мешаться с явью - то ему казалось, что мертвый Пыха
начинает шевелиться, то слышались какие-то голоса. Счет времени он потерял,
но это обстоятельство уже не очень тревожило Серегина...
Когда снова случился один из периодов "просветления", Андрей вдруг
испугался, что может не выдержать и откроет дверь в беспамятстве. Мысли
опять свернули к пистолету и одной единственной пуле, которая могла бы все
прекратить... Боролся сам с собой Обнорский очень долго - несколько минут,
пока снова не отключился. Интервалы между его выплываниями из небытия
становились все дольше, а удерживать сознание было все труднее и труднее...
Во время очередного "пробуждения" Андрей вдруг подумал о том, о чем очень
долго запрещал себе думать... Спокойно и уже как-то отстранено Обнорский
вспомнил, как завязывалась вся эта история с водочным контрактом... Может
быть, тогда он все же сделал неправильный выбор? Может быть, не имел он
права человеческими жизнями играть? И не воздается ли сейчас ему, Серегину,
по делам его? А еще Андрей вспомнил Катю и ее слова про то, что все ее
мужчины умирали не своей смертью... Обнорский вздохнул: вот сейчас и он
умрет, а Катерина - она ведь потом вовсе не сможет жить нормально.
Серегин почувствовал влагу на своих щеках, понял, что это слезы, успел
удивиться и вновь потерял сознание...
Захват бывшего дома бывшего писателя Рожникова прошел быстро и точно по
разработанному Кудасовым плану - Савельев и Карелина начали стучать и
звонить в ворота, обнимаясь и дурашливо смеясь. К воротам подскочил мрачный
Чум, он приоткрыл калитку и неприязненно спросил:
- Че надо?
- Браток! - широко улыбаясь, сказал ему Витя.- Нам бы заночевать... Мы тут
"попали" немножко - "тачка" сломалась, ночь подошла... Пусти в хату, мы
баксами отмаксаем...
- Валите отсюда, на хер! - угрюмо посоветовал парочке Чум, но закрыть
калитку уже не успел - во дворе что-то грохнуло, сверкнула необычайно яркая
молния, откуда-то повалил дым и сразу жалобно заскулили собаки... Чум
открыл рот от удивления, но сказать ничего не успел - Витя сбил его с ног
страшным коротким ударом в челюсть.
Через пару минут все было кончено - "быков" обезоружили, "обраслетили" и
уложили носами в землю. Бухгалтер сдался сам. У него оказалась хорошая
реакция - Иваныч громко верещал, что попал в это место по ошибке, что у
него все документы в порядке...
Между тем дом быстро обыскали, и к Никите, перелистывавшему паспорт
Иваныча, подскочил возбужденный Вадим Резаков:
- Никита Никитич, там в подвале еще одна дверь есть, похоже - заперта
изнутри. Там кто-то есть!
Кудасов посмотрел на Иваныча и спросил:
- Кто там? Серегин?
- Я не знаю! - затряс головой бухгалтер,- Клянусь, я ничего не знаю!..
Обнорский выплывал из забытья медленно и неохотно, его словно кто-то будил,
а Андрею уже не хотелось просыпаться... Серегин открыл глаза и удивился -
он увидел у дальней стены бункера Назрулло Ташкорова, Илью Новоселова,
Серегу Вихренко, Женю Кондрашова [См. роман "Журналист"]. И еще каких-то
знакомых людей... Все они старались что-то крикнуть Андрею, но он не слышал
ни звука - ребята шевелили губами, как в немом кино... Обнорский улыбнулся
им и пошел было навстречу, но потом вдруг задумался - они же все умерли...
Что же они кричат? Что они хотят сказать ему?
И в этот момент вдруг "включился" звук - Серегин услышал из переговорного
устройства очень знакомый голос:
- Андрей, Андрей! Если ты там - откликнись! Кто живой есть - отвечайте...
Андрей - это я, Кудасов... Андрей, ты меня слышишь?
Обнорский улыбнулся - голос и впрямь был похож на Никитин. Но нет, его не
может здесь быть, это все Череп придумал... Нет, Череп же умер... Умер - ну
и что? Он мертвый - взял и придумал...
А голос из "переговорки" продолжал надрываться:
- Андрей, Андрей, мы всех взяли, слышишь?!
Серегин вздрогнул и снова посмотрел в сторону дальней стены бункера - там
теперь стоял Челищев, который улыбался ему и показывал на дверь, убежденно
кивая.
Обнорский застонал и сказал в "переговорку":
- Пошли вы... Я все равно... не... откро...
За дверью на секунду стало тихо, а потом голос Никиты снова закричал:
- Андрей, это же я, ты в глазок посмотри, в глазок...
А Серегин уже не мог никуда посмотреть, у него перед глазами все дрожало и
расплывалось... И все-таки голос Кудасова сделал главное - он "разбудил"
Обнорского. Андрей снова начал чувствовать боль, а вместе с болью вернулась
и способность мыслить.
- Если... ты... Никита... Скажи, где мы с тобой перед Новым годом сидели...
Никита - помнит...
После такой длинной фразы Обнорский чуть было не "уснул" снова, но
отключиться ему помешал крик из "переговорки":
- В "Грете"! В "Грете" мы с тобой сидели, на Суворовском... Ну же...
Открывай дверь, Андрей!!
Серегин медленно и важно кивнул. Да, действительно. С Никитой они сидели
именно в "Грете". Хорошо сидели. Вино пили. Красное вино... Как кровь,
красное... Красное, красное, красное...
Андрея снова потянуло в туман, но тут он увидел Катино лицо - ее глаза
смотрели на него с надеждой, верой и любовью.
Серегин встрепенулся и пополз к двери... Ему казалось, что он откручивает
штурвал запирающего замка быстро, а на самом деле эта операция заняла целых
пятнадцать минут... И когда дверь начала открываться - Андрей облегченно
улыбнулся и лег на ступеньки как человек, заслуживший отдых после трудной
работы.
Его тело мешало открыть дверь, поэтому Кудасову пришлось провозиться еще
несколько минут, прежде чем он смог подхватить Обнорского на руки:
- Андрей! Андрюха, ты слышишь, нет? Не умирай, не смей, слышишь! Держись,
слышишь, я прошу тебя, держись!..
Но Серегин уже не слышал Кудасова...
Июнь-август 1994 года
Минуло больше двух месяцев с той ночи, когда начальник пятнадцатого отдела
РУОПа Никита Кудасов и старший оперуполномоченный Вадим Резаков привезли в
клинику военно-полевой хирургии ВМА почти неживого уже Андрея Обнорского...
За это время в Питере произошло много событий - и больших, и маленьких.
В Северной Пальмире с невероятной помпой прошли "Игры Доброй Воли". Правда,
городу они мало что дали - западные туристы почему-то особого энтузиазма в
плане приезда в Петербург не проявили, но зато мэр города везде и всюду
говорил о большом успехе. В Петербурге во время "Игр" было безлюдно и
спокойно, поговаривали, что милицейское руководство договорилось с
"братками", которые, чтобы "гусей не дразнить", дружно разъехались кто куда
- кто на Багамы, кто на Канары, кто в Анталию...
Странные и страшные события, развернувшиеся в конце весны вокруг поставки
партии водки "Абсолют", стали постепенно забываться - в некоторых кругах
даже начали уже "высказывать мнение", что никаких событий-то и не было. А
что, собственно, и было-то? Так, несколько уголовных проявлений - и кто
сказал, что все они связаны друг с другом?
Правда, видный предприниматель Говоров по-прежнему оставался в тюрьме - но
на него работали самые лучшие питерские адвокаты, которые надеялись в
скором времени изменить своему клиенту избранную прокуратурой меру
пресечения... Антибиотику в изоляторе совсем не нравилось - он начинал
понемногу утрачивать контроль над своей "империей", которой временно
управлял от его имени Валера Ледогоров... Сидел Виктор Палыч с
относительным комфортом, но очень многое его все же раздражало - например,
"вертухаи", которые с тупым упорством отбирали у Антибиотика телефонные
трубки сотовой связи, неизвестно как попадавшие в камеру...
Отвык Виктор Палыч от тюремной жизни, чего там говорить. А уж о "зоне"
Антибиотику думалось и вовсе с тоской, потому что боялся он - "предъявят"
ему в лагере многолетнее нарушение воровских "понятий"... Страшился этого
Виктор Палыч не без оснований - однажды нашел он у себя в камере непонятно
откуда взявшийся листок со стихами, после прочтения которых старика просто
затрясло. А стихи эти были простыми и незатейливыми:
Из года в год, из века в век -
стремился к счастью человек
И счастье строил разными путями.
Один - пахал, другой - писал,
а вор, конечно, воровал.
Но честь свою жигана соблюдал...
А если вор, как господин, весь навороченный
и ездит в "мерседесе"?
А если вор уж не крадет,
а лишь аферами живет?
Неужто это воровские интересы?
На сходе говорят - призвать к ответу
Того, кто в кайф живет, как буржуа,
Кто разменял - ну, как разменную монету -
Честь и достоинство российского вора...
Подписи под этими корявыми виршами не было, но Антибиотику все равно очень
плохо спалось ночью, потому что догадывался он, откуда ветер дует... У
очень многих бывших собратьев по воровскому клану на Витьку-Антибиотика зуб
имелся. И даже те из них, которые сами не раз нарушали "понятия" - даже
они, воспользовавшись ситуацией, помогли бы устроить в лагере воровской суд
над стариком.
Понимая все это, Виктор Палыч бросил все свои финансовые ресурсы на святое
дело собственного освобождения...
И результаты, надо сказать, не замедлили проявиться. В середине июня в
тюремном госпитале неожиданно скончался уже оправившийся было от ранения
киллер по кличке Туз. В медицинском заключении было сказано, что Николай
Захарович Симоненко умер от острой сердечной недостаточности. А ведь Туз,
надо сказать, никогда раньше на сердце не жаловался... В июле в результате
ведомственного бардака и неразберихи на несколько дней остался без
милицейской охраны особо ценный свидетель по "делу Антибиотика" -
коммерсант Бутов. Потом, правда, недоразумение разрешилось, но Бутов
почему-то все равно изменил свои показания: он вдруг заявил следователю,
что из личных мотивов оклеветал бизнесмена Говорова, который никогда не
просил его, Бутова, взять на хранение партию водки "Абсолют".
Уголовное дело в отношении Антибиотика еще не "развалилось", но уже начало
"потрескивать"...
Аркадия Сергеевича Назарова, Женю Травкина и Диму-Караула, погибших 30 мая,
похоронили в один день, но на разных кладбищах. Проводы в последний путь
майора ФСК были гораздо более скромными, чем бандитские похороны...
Результаты служебного расследования обстоятельств смерти майора Назарова
разглашению не подлежали - но, кстати, пенсию семье Аркадия Сергеевича все
же назначили.
К удивлению многих, фирма "ТКК" после всего произошедшего не прекратила
своего существования - правда, в ней несколько изменился состав
учредителей. В конце июня это предприятие возглавил некий господин Редькин
- бывший чиновник мэрии, еще раньше служивший в КГБ. В рекордно короткие
сроки фирма встала на ноги и даже смогла возместить убытки Косте Олафсону,
зарекшемуся иметь дела с российскими бизнесменами - и зря, кстати,
зарекшемуся. Господин Редькин, между прочим, вскоре после своего ухода из
мэрии на пост руководителя "ТКК" воплотил в жизнь новую классную "тему", по
которой в Россию можно было протаскивать товар большими партиями.
Дело обставлено так: фирма везет груз и на таможне "сдается". Груз уходит в
"конфискат", который быстро реализуется уже готовому покупателю - по
смешным ценам. Стоит ли объяснять, что "сдавшаяся" фирма и покупатель
конфиската действуют заодно? Важен результат - груз законно попадает в
Россию, где и реализуется. И никаких тебе диких акцизных сборов и
таможенных платежей...
Иваныча, задержанного в доме писателя Рожникова, пришлось вскоре выпустить
- следствие ничего не смогло ему предъявить. Зато трех "быков", взятых в
том же доме, "упаковали" в "Кресты" плотно.
Заместитель начальника РУОПа полковник Лейкин начал очень часто встречаться
с Вадиком-Пучиком, Даниил Серафимович расценивал Вадика как очень ценного
источника информации. Полковник, наверное, был одним из немногих людей в
Питере, кто доверял Пучику...
Сотрудников пятнадцатого отдела неожиданно осыпали благодарностями,
грамотами и ценными подарками. Вадиму Резакову предложили перейти из РУОПа
в ГУВД - на руководящую работу, но оперативник от этого предложения
отказался.
Никите Кудасову досрочно присвоили звание подполковника милиции -
начальника пятнадцатого отдела, вообще, вдруг стали очень ценить, его
постоянно посылали в ответственные командировки в Москву, вызывали для
консультаций в мэрию... Никите Никитичу иногда казалось, что его нежно и
безжалостно "душат в объятиях", не давая заниматься конкретной работой...
Журналист Андрей Серегин выжил, к удивлению многоопытных врачей
Военно-медицинской академии, один из которых даже начал писать по истории
болезни Обнорского научную работу. Кстати, вся история с похищением Андрея
особо сильного резонанса не получила. Серегин очень долго не приходил в
сознание, а когда все-таки очнулся - выяснилось, что журналист ничего не
помнит, у него образовался полный провал в памяти с вечера 30 мая... Врачи
объясняли такую амнезию характером полученных Обнорским травм.
Быки, взятые в доме писателя Рожникова, тоже никакой ясности в историю с
похищением не внесли - все они утверждали, что появились в деревне только
после того, как Серегин уже заперся в "бункере".
Позже в журналистские круги был запущен слух, что с Обнорским таким
экстравагантным образом сводил счеты какой-то ревнивый мух... Версия эта,
прямо скажем, особой проработанностью не отличалась - но, тем не менее,
многие в нее поверили, Тем более, что на очередном брифинге в ГУВД генерал
Локтионов на вопрос о "деле Серегина" ответил загадочно, но
многозначительно:
- Да, Серегин... Хм... Серегин. Я, по понятным причинам, уважаемые господа
журналисты, всего не могу вам рассказать - мы еще разбираемся... И
разберемся - будьте уверены... Но, вообще-то, ваш коллега... М-да... Я бы
сказал так - не стоит искать романтизм и героизм там, где их нет и в
помине. Некоторые ваши коллеги, господа, играют, играют - и заигрываются...
А потом бегут к нам же с криками о помощи... М-да... Писать - в том числе о
таких серьезных вещах, как преступность и борьба с преступностью - надо
тщательно и профессионально, опираясь на тех самых сотрудников милиции,
которых вы, господа, так часто незаслуженно шельмуете гуртом, чохом, под
одну гребенку - всех... И нормальных, то есть настоящих журналистов - их
много... Но есть такие, которым не правда важна, а сенсация, даже если они
сами ее и сочинили... Стоит ли удивляться, что у таких... гм... журналистов
рано или поздно возникают сначала какие-то непонятные отношения с
бандитским миром, а потом эти отношения перерастают в конфликты...
Из этого ответа генерала, всю жизнь прослужившего в ГАИ и в пожарных
частях, никто из журналистов ничего не понял - вполне вероятно, что генерал
и сам имел о "деле Серегина" информацию весьма смутную... Но, в принципе, у
коллег Андрея сложилось впечатление, что Обнорский сам в "чем-то таком
замешан". Именно поэтому данный конкретный случай "нападения на
представителя прессы" совсем не "раскручивался" питерскими средствами
массовой информации, которым не чужды были понятия "корпоративной
солидарности" и "чести мундира"...
Седьмого августа 1994 года подполковник Кудасов зашел в клинику
военно-полевой хирургии, чтобы навестить Андрея Серегина. Нет, Никита,
конечно, много раз забегал к другу и раньше, но поговорить нормально не
удавалось - сначала Обнорский находился в коме, потом был слишком слаб для
разговоров, затем самого Кудасова в командировку отправили.
В палате журналиста не оказалось, кто-то подсказал Никите, что Серегин
пошел прогуляться. Кудасов нашел Андрея в академическом садике - журналист
сидел на лавочке, смотрел на колыхавшуюся листву деревьев и о чем-то
сосредоточенно думал...
- Не помешаю? - поинтересовался подполковник, присаживаясь рядом с
Обнорским. Серегин улыбнулся, стараясь не разжимать губ, чтобы не
показывать беззубый рот, неловко обнял Никиту:
- Привет, старик... Спасибо, что заскочил... Очень рад тебя видеть...
Несколько минут они поговорили ни о чем, а потом Кудасов спросил:
- Тебя, говорят, выписывают скоро... Какие жизненные планы? Вернешься в
свою газету?
Андрей пожал плечами:
- Не знаю, честно говоря... Не уверен, что смогу работать, как и раньше.
Слишком я много нового и интересного узнал за последнее время... Понимаешь,
иногда лишние знания могут мешать нормальной работе криминального репортера
- все время начинаешь сомневаться в том, что пишешь...
- Понимаю,- усмехнулся Никита,- Чего ж непонятного.
Андрей искоса глянул на Кудасова и продолжил преувеличенно бодро:
- Подлечиться еще надо, зубы, вот, вставить... Хочу этим вопросом в Швеции
заняться, тем более, что мы там с Ларсом книгу собирались писать о "русской
мафии". Вот, как раз - будет на что гонорар потратить.
- Ага,- сказал Никита,- С Ларсом, значит?
- Да,- кивнул Обнорский.- Помнишь, я тебе рассказывал об этом шведе, мы еще
с ним фильм снимали...
- Конечно, конечно,- подтвердил Кудасов.- Как не помнить... Слушай, Андрей,
я все хотел тебя спросить: у тебя с ней серьезно или... как?
Серегин окаменел лицом, а потом выдавил из себя:
- С кем с "ней"?
- С Катей, с кем же еще,- хмыкнул подполковник и перевел взгляд на слегка
колыхавшиеся от ветра ветви деревьев - шелест листьев успокаивал и
расслаблял.
- С какой Катей? - упавшим голосом спросил наконец Обнорский, и Кудасов
ответил ему укоризненным взглядом.
Никита не стал рассказывать Андрею, что некая не желавшая представляться
русскоязычная гражданка из Швеции буквально оборвала ему в свое время
телефон на работе, справляясь о журналисте Серегине. Кудасов, как мог, ее
успокаивал, догадываясь, с кем именно говорит, но не называл клинику, в
которой лежал Обнорский. Потом звонки прекратились - Катя, видимо, пошла по
другому пути и узнала все либо через коллег Андрея, либо еще как-то - в
конце концов, она располагала достаточными материальными ресурсами для
успешного установления местонахождения раненного. А в том, что ее поиски
завершились успехом, Никита смог однажды убедиться лично. Он как-то раз в
конце июня, когда Андрей уже пришел в себя, хотел навестить Обнорского, но
у входа в клинику заметил женщину с очень красивым и очень знакомым лицом.
На этом лице странным образом сочетались выражение радости и страдания... В
тот день Никита не стал заходить в палату к Андрею...
(А Катерина, действительно, приезжала в Петербург - ей необходимо было
удостовериться, что Обнорский жив, потому она и пошла на довольно большой
риск. Серегин был еще очень слаб, увидев Катю, он, конечно, очень
обрадовался, но потом тут же изругал ее за приезд и успокоился только
тогда, когда она на следующий день позвонила ему уже из Стокгольма. Она,
вообще, стала звонить очень часто - Катя ведь подарила Андрею радиотелефон,
чтобы он всегда, так сказать, "был на связи"...)
- Ну, что молчишь-то, народоволец? - поинтересовался Кудасов, когда пауза
слишком затянулась.- Снова амнезия? Я же тебя спрашиваю: серьезно у тебя с
ней, или нет?
Андрей с усилием сглотнул и сказал:
- Серьезно.
А потом Обнорский протянул Никите свои сведенные вместе руки.
- Ты чего? - не понял Кудасов.
- Как? - пожал плечами Андрей,- Раз ты все знаешь... Надевай браслеты...
Никита долго моргал, глядя на протянутые ему руки, а затем покачал головой
и с некоторым даже восхищением в голосе сказал:
- Ну, ты и мудак... Нет, таких мудаков - можно даже не искать, таких просто
нет больше... Если бы не твое болезненное состояние, дал бы я тебе по
роже...
Андрей медленно опустил протянутые руки, помялся и выдавил из себя:
- Прости... У меня что-то действительно в последнее время с чувством юмора
не очень... А как... Как ты догадался?..
- "Догадался"! - фыркнул Кудасов.- Да ты сам с ней засветился в той хате на
Сенной... Витя Савельев заходил к вам, помнишь? А потом - уже спустя
несколько месяцев - он начал фототеку просматривать и случайно на лицо
одной симпатичной женщины наткнулся... Я кстати, когда ты на встречу у
"Океана" не пришел, заглянул в ту квартирку, нашел там твое досье... В
принципе, концы срастить не так уж сложно было... Тем более, что на
следующий день мне одна гражданка из Швеции звонила, вся в рыданиях... Идея
со звонками о заминированных складах - твоя была?
- Моя,- кивнул Андрей.
Никита вздохнул и покачал головой:
- Повезло тебе, народоволец чертов... Если бы водка на каком-то другом
складе была... Если бы Туза не взяли... Повезло тебе - круто повезло. Так
вообще не бывает, как тебе повезло... Если бы ты знал, как мне хотелось
тебе уши оборвать...
Обнорский кашлянул и виновато глянул на Кудасова:
- Никита, ты пойми... Я тебе ничего не говорил, потому что...
- Да ладно,- не дал ему договорить Кудасов.- Не объясняй, все и так
понятно... Сам-то Антибиотик к тебе туда, в "бункер", приезжал?
- Приезжал,- опустил голову Андрей.- Только мои показания об этом все равно
в суде не прокатят. Любой адвокат легко докажет, что я был в невменяемом
состоянии и просто бредил... А других свидетелей нет... Ну, а рассказывать
все, как было...
- Это понятно,- кивнул Кудасов.- Это-то как раз понятно...
Они помолчали, думая каждый о своем, а потом Серегин спросил:
- Никита... А как ты думаешь - Антибиотик, он сейчас надолго сел? Или
выпустят скоро?
Кудасов грустно улыбнулся и потер пятерней свой мощный стриженный затылок:
- Как тебе сказать... Я же не судья и не следователь. Я - опер... Раньше бы
он при таких раскладах сидел железно, теперь... Теперь многое изменилось и
в обществе - и в правоприменительной Системе... Я тебе так скажу: Палыч,
конечно, крутыми деньгами ворочает, но и мы не сидим, сложа руки...
Обставляемся потихоньку... Кое-кто в городе, между нами говоря, очень не
заинтересован в том, чтобы старик на волю вышел раньше времени...
Понимаешь? Есть "молодые волки", которые уже начали разные самостоятельные
деда делать... Все империи когда-нибудь разваливаются... Даже если
Антибиотик хотя бы год в тюрьме отсидит, а потом его выпустят - он уже не
жилец. Уберут его сразу - он ведь уже только мешать будет, причем почти
всем. Понимаешь, он лишним в раскладе окажется, люди-то, которые на воле
были - они успеют во вкус хозяйствования войти. Жизнь только
наладится-устаканится - и тут, прикинь, старый хозяин объявится, которого
уже никто не ждет... В их мире - все строго и быстро делается, и Антибиотик
сам это прекрасно понимает, от того и бесится...
Серегин вздохнул и хмыкнул:
- В их мире... Знаешь, мне иногда кажется, что у нас по всей стране теперь,
в том числе и в государственном аппарате, все делается быстро и строго...
Никита ничего ему не ответил. Помолчав немного, Кудасов задал вопрос:
- Ну, а... с ней? Как думаете-то? Она - там, ты - здесь... Или ты тоже туда
с концами собрался?
- Нет,- затряс головой Серегин.- Мое место здесь, в России... Это моя
страна, я ее никому оставлять не собираюсь... А насчет Катерины... Ой,
Никита... Сложно все... Я и сам, по-честному говоря, не знаю, как все
сложится... Одно дело - "фронтовая любовь", другое, когда серьезные
отношения начинаются... Все ты правильно сказал - она там, я здесь, ей сюда
пока хода нет и долго еще не будет... С другой стороны, она - миллионерша,
а я... Сам знаешь... Да и характеры у нас у обоих - дай Боже... Но она мне
снится все время...
Кудасов медленно наклонил голову:
- Миллионерша... Пока у нее эти деньги - ой, чует мое сердце, приключения
не закончатся... До больших денег всегда много охотников найдется, тем
более до денег темных...
- Кто бы это ей объяснил,- Андрей махнул рукой и вдруг улыбнулся какой-то
мысли и покачал головой.
- Ты что? - не понял Кудасов.
Андрей посмотрел ему в глаза:
- Да так... Знаешь, о чем я подумал? Какая все-таки жуткая и живучая тварь
этот Палыч, если только совместными титаническими усилиями
бандитки-миллионерши, шизанутого журналиста и "отмороженного" опера его в
тюрьму забить удалось... И скольким людям за это пришлось на тот свет
уйти... Мне по ночам в палате плохо спится - я часто про это думаю.
- Переживаешь? - спросил Никита, и Обнорский молча кивнул.- Ты особо-то не
переживай, не терзай себя,- Кудасов положил Андрею руку на плечо,- В этой
истории все покойники сами свой выбор сделали. Обнорский отвел глаза:
- Все? А Милка Карасева? Она же...
Серегин не договорил, оборвал сам себя взмахом руки.
Кудасов покачал головой:
- Выбор все делают сами... Даже те, которые не хотят себе в этом
признаться... Так что не рви сердце. Я не говорю - забудь, но сердце не
рви. Выводы сделай на будущее... Жизнь впереди еще долгая... Мы же с тобой
еще и не такие старые - у нас, можно сказать, все самое интересное еще
только начинается...
Обнорский достал из кармана рубашки пачку "Кэмела", вынул сигарету,
закурил. Поймав удивленный взгляд Никиты, Андрей торопливо пояснил:
- Мне уже можно, только понемножку... Слушай, а знаешь, какая у меня
задумка есть? Давай мы вместе книгу напишем про всю эту историю с
Антибиотиком, про тебя, про меня, про Катю, про Адвокатов - ну, про всех...
Представляешь, что может получиться?..
- Представляю,- поперхнулся воздухом Кудасов.- Ты что, с ума сошел?
- Нет,- досадливо сморщился Серегин.- Ты не понял... Я же не говорю, что
писать все нужно именно так, как в реальной жизни происходило... У нас
книжка будет художественная, такая, чтобы людям ее читать интересно было.
Понимаешь? Имена изменим - тебя, например, назовем Николаем, Антибиотика -
Витамином... Сюжетные линии - перекрутим, что-то добавим, что-то убавим...
Важно, чтобы суть настоящая осталась... То есть у нас будет не тот
Петербург, в котором мы живем, а немножко другой - но нормальный читатель
все равно все понять сможет... Даже если мы что-то присочиним - не важно,
главное, чтобы правда в книге была... Тогда ее и потом интересно читать
будет, когда все это блядство, что вокруг творится, закончится.
Никита задумчиво почесал в затылке, глянул на Андрея:
- А ты думаешь, что все это блядство скоро закончится?
Обнорский усмехнулся:
- Скоро не скоро, а закончится обязательно... Ну, не скоты же мы полные,
чтоб жить вот так-то... Люди понемногу просыпаться начнут, отходить от
угара. А чтобы процесс быстрее пошел - вот для этого и надо книги писать.
Только условие одно должно быть - пишем честно... А?
Кудасов еще поскреб в затылке и махнул рукой:
- Чувствую, втягиваешь ты меня в очередную авантюру... Ладно, где наша не
пропадала... Нет, идея-то на самом деле классная... Только работы будет...
Это ж нам сколько лет понадобится? Нам же любой сюжетный поворот придется
скрупулезно выверять и взвешивать - чтобы, с одной стороны, правдиво было,
а с другой... Ну, ты понял... Кстати - писать будешь ты. Я на себя могу
взять разработку комбинаций, мне это ближе... Нет, но работать-то сколько
придется? Ты хоть понимаешь, какую каторгу выдумываешь?
- Ничего,- улыбнулся Обнорский, глядя на "загоревшееся" лицо друга.- Лиха
беда начало... Зато - хоть душу отведем... Лично мне очень многое
рассказать хочется... И о себе, и о тебе, и вообще... И потом - чем мы
рискуем? Если наша книга получится скучной и неинтересной - ее не
напечатают, и никто ничего не узнает...
- Как это не напечатают?! - возмутился Кудасов.- Почему это не напечатают?!
Напечатают, и еще фильм потом снимут! Почему это у двух толковых мужиков не
должна книжка получиться - если они к этому делу с душой? Да к тому же,
если один из этих двух - журналист? Все у нас получится, даже не
сомневайся... Только ты эту идею обмозгуй как следует, ну и вылечись до
конца... В Швецию съезди - зубы там вставь, и... другие вопросы реши... А с
сентября и начать можно будет потихоньку... Годится? Ну, вот и
замечательно...
Кудасов взглянул на часы и заторопился:
- Все, Андрей, поправляйся, набирайся сил, а я побежал...
Они обнялись, Никита встал со скамейки и быстро зашагал по аллее. Кудасову
предстоял еще долгий и трудный день - у него как раз намечалась одна
интересная "реализация".
Журналист долго смотрел оперу вслед, а потом закрыл глаза и слегка
улыбнулся. Идея, высказанная Кудасову, не была экспромтом - книгу Андрей
задумал написать давно, только в одиночку ему все было никак не решиться на
это рискованное предприятие... А вдвоем-то... Да они с Никитой вдвоем -
горы свернут... Ну и что, что никогда раньше писать книги не пробовали?
Мало ли, кто чего раньше никогда не пробовал... Нет, получится книга.
Должна получиться...
Из состояния задумчивости Обнорского вывела трель звонка радиотелефона.
Андрей вынул трубку из кармана, нажал на кнопку приема:
- Да?.. Да, я, конечно, кто же еще... Здравствуй, моя ненаглядная... Как
там Стокгольм, стоит еще?.. Я? Нормально... То есть как - "чем занимаюсь"?
Естественно, только одним - мечтаю о тебе, лапушка ты моя зеленоглазая...
Не веришь? Кстати - зря... И знаешь, почему? Потому что в словах моих ни
капли лжи, а одна только истинная правда...
Петербург - Ялта - Карловы Вары
Закладка в соц.сетях
