Жанр: Детектив
Арестант. Мент. Мусорщик.
Андрей Константинов и Александр Новиков
Арестант.
Мент.
Мусорщик.
Андрей Константинов и Александр Новиков
Арестант
Часть первая. Заложник.
Часть вторая. Арестант.
Андрей Константинов и Александр Новиков. Арестант.
OCR Leo
К65 Арестант: Роман.- СПб.: "Издательский Дом ДНева"";
М.: "ОЛМА-ПРЕСС", 2000.- 415 с. (Серия "Русский проект").
ISBN 5-7654-0543-6
ISBN 5-224-00916-2
ББК 84. (2Рос-Рус) 6
Дорогой Друг!
Мы думаем, что вправе обратиться к тебе именно так - на ты, и именно так -
Друг. Мы позволили себе эту вольность потому, что наше знакомство
состоялось уже давно, в 94-м. Тогда, когда вышел первый роман Андрея
Константинова - "Адвокат"... А потом - "Журналист"... потом - "Сочинитель".
О-о, как давно все это было. Кажется, прошла эпоха!
Трилогия рассказала о некоторых сторонах жизни Петербурга начала девяностых
и некоторых страницах жизни военного переводчика и журналиста Андрея
Обнорского. Коли ты помнишь, мы расстались с ним на последних страницах
"Сочинителя" летом девяносто четвертого.
И вновь встречаемся осенью того же девяносто четвертого на страницах
"Арестанта".
...Итак - "Арестант". Этот роман мы, Андрей Константинов и Александр
Новиков, написали вдвоем. Мы собирались сделать это раньше, но наша
стремительно меняющаяся жизнь заставила взяться за другие темы... Работа
над "Арестантом" была отложена потому, что мы сели работать над романом
"Специалист". А после, когда казалось: вот! Вот сейчас!.. Вот сейчас-то мы
вплотную подошли к "Арестанту". И закатали рукава, и написали уже несколько
страниц... И снова жизнь подтолкнула нас к другой теме. Называется она -
террор. Мы стали работать над "Ультиматумом"... О, это совсем особенная
история! О ней нужно говорить отдельно...
"Ультиматум губернатору Петербурга" был закончен нами в середине августа
99-го. А уже в сентябре в Москве зазвучали взрывы! Честное слово, нам было
тогда здорово не по себе...
...И все же "Арестант" написан. Мы просто не могли его не написать. Когда
прочтешь - поймешь сам...
В заключение добавим только, что "Арестант" - это первая книга новой
трилогии.
Удачи тебе и - до новой встречи.
Санкт-Петербург
05.02.2000
Андрей Константинов
Александр Новиков
Часть первая. Заложник
Санкт-Петербург
5 сентября 1994 года
Тот, кто никогда не сидел в тюрьме, не сможет понять человека, в ней
побывавшего. Тот, за кем никогда не скрипели, выпуская на волю, тюремные
двери, не поймет красоты этого звука.
Пятого сентября девяносто четвертого года двери следственного изолятора
ИЗ-45/1 отворились, чтобы выпустить на свободу одного из многочисленных его
постояльцев. После того как адвокат привез постановление суда об изменении
меры пресечения, после муторного ожидания, пока спецчасть подготовит
документы, после нудного формального опроса (Ф.И.О.? Время и место
рождения? Место постоянного жительства? Место работы? Специальность и
занимаемая должность? Семейное положение? Предыдущие судимости? И т.д., и
т.п.), прозвучало наконец:
- Ну ладно, Говоров, пальцы катать не будем. Расписывайся.
Антибиотик расписался и получил "Справку об освобождении". Этот бланк
зеленого цвета, означающий, что освободили его в связи с изменением меры
пресечения, он держал в руках впервые. Низкий свод тюремного коридора еще
давил, но сквозь него уже просвечивало голубое небо. Такое же чистое, как
на гербе СИЗО "Кресты"... Лязгали замки на стальных дверях, суетились шныри
[осужденный из хозобслуги (жарг.)], индифферентным взглядом проводили
Палыча Демчук [Полковник С. Демчук - начальник ИЗ-45/1] и Павлов
[Подполковник В. Павлов - начальник оперчасти ИЗ-45/1].
После еще одного формального опроса на КПП Антибиотик вышел из "Крестов".
Светило нежаркое сентябрьское солнце, тусклая лежала в граните Нева,
плотным потоком катили по Арсенальной набережной автомобили. Они наполняли
воздух ревом двигателей и едким бензиновым выхлопом. Немолодому уже
человеку, который стоял у главного входа в "Кресты", воздух казался чистым
и прозрачным.
Виктор Палыч Говоров, он же Антибиотик, не первый раз в своей жизни выходил
на свободу. И не второй. И не третий... а привыкнуть не мог. Кто на себе
этого не испытал - не поймет. Виктор Палыч стоял возле "Крестов" и вдыхал
бензиновый чад. Старая петербургская тюрьма, легендарная, именитая,
построенная более ста лет назад, находится почти в центре города. И звуки
города, и запахи города легко проникают туда поверх темно-красных кирпичных
стен... но там они становятся другими. ТАМ ВСЕ ДРУГОЕ. Даже для опытного,
матерого зэка. Крытая [тюрьма (жарг.)] - на крытая и есть. Кто был - тот
знает.
Антибиотик не был ни сентиментален, ни глуп, ни слаб. А все равно -цепляло.
Он прижимал к себе Библию с вложенной в нее справкой об освобождении и
вдыхал пьяный воздух свободы. Над Питером плыли легкие перистые облака,
светило осеннее солнце, стремительно пикировали на невскую воду чайки.
В тюрьме Виктор Палыч провел девяносто пять дней. И вот вышел на волю.
С противоположного берега Невы за этим внешне заурядным, но очень
значительным для Санкт-Петербурга событием наблюдали двое мужчин. Оптика
шестикратных полевых биноклей "съела" несколько сот метров речного
пространства и приблизила бледное лицо Антибиотика. Рассмотреть в деталях,
поймать выражение было нельзя. Но двое мужчин в серой "семерке" на левом
берегу Невы и так знали это лицо во всех подробностях. Они видели десятки,
если не сотни фотографий этого человека. Да и вживую с ним пообщались
последнее время немало.
К Антибиотику подкатили два огромных джипа и - между ними - обычная
советская "Волга". Машины остановились под знаком "Остановка запрещена". С
позиции двух наблюдателей разглядеть номера было невозможно. Но мужчин в
"семерке" это не смущало - номера всех трех автомобилей они знали наизусть.
Правая передняя дверь "Волги" распахнулась, и оттуда быстро выскочил
высокий крепкий мужик. В кожаной куртке, в кепке, с массивной нижней
челюстью.
- А вот и Бабуин,- негромко сказал один из наблюдателей.
- Как же без Валеры? - отозвался другой.- Без Валеры, Вадим Романыч, никак.
- Так ведь правая рука. Можно сказать, продолжатель. Есть кому подхватить
знамя, а, Никита Никитич?
Вместо ответа подполковник Кудасов нецензурно выругался. Опер пятнадцатого
отдела РУОП Вадим Резаков взглянул на него удивленно: всему управлению было
известно - Никита никогда не матерится. Резаков понимающе вздохнул.
На правом берегу Невы Бабуин и Антибиотик сели в "Волгу", и три автомобиля,
быстро набирая скорость, рванули в сторону Литейного моста. Руоповцы
одновременно опустили бинокли. Никакой новой информации они не получили.
Впрочем, и не рассчитывали получить. Желание посмотреть, как Антибиотик
покинет "Кресты", было спонтанным и, в сущности, ненужным... пустая трата
времени.
- А скромно дедушку встречают,- сказал Вадим.- Для фигуры такого калибра
очень скромно.
- Скромность дедушку украшает,- буркнул Кудасов и повернул ключ зажигания.
Он уже злился на себя за то, что приехал на набережную, потратил полчаса
драгоценного времени, которого и так не хватает. А теперь, после выхода
Палыча на подписку, хронический цейтнот просто гарантирован. Сейчас
начнется, подумал Кудасов.
- Начнется сейчас мочилово,- вслух сказал Резаков.
Невзрачный пожилой мужчина, о котором говорили руоповцы, ехал в это время
на заднем сиденье черной "Волги" и держал на коленях Библию. Весь
криминальный мир Санкт-Петербурга знал о выходе Антибиотика из "Крестов".
- Сейчас начнется мочилово,- говорили между собой братки.
В камере следственного изолятора Антибиотик оказался три месяца назад, в
ночь на второе июня. Тогда это было для него шоком. Палыч давно уже занимал
такое положение, которое как бы автоматически ограждало его от уголовного
преследования. Он имел деньги, он имел связи... о, какие он имел связи! И в
прокуратуре, и в самом РУОПе, и в городской администрации. Адвокаты? Тут и
говорить нечего! Антибиотик мог покупать их и оптом, и в розницу. Причем
самых лучших. Еще он мог покупать депутатов. А еще журналистов. Ну, этих-то
совсем даром... иная проститутка дороже себя ценит! Хотя-Хотя именно с
журналиста все неприятности у Виктора Палыча и начались. С писаки мерзкого!
Да с Катьки-сучки. Спелись! Их дуэт оказался почти погибельным для
Антибиотика... Впрочем, даже не дуэт - трио. Без участия Никиты-Директора
журналистик был бы уже трупом...
Непроизвольно Антибиотик скрипнул белоснежными фарфоровыми зубами. Лидер
"тамбовских" Валерий Ледогоров по кличке Бабуин покосился на него.
Вообще-то Виктор Палыч всегда отлично владел собой, но уж больно велика
была ненависть его к троице Серегин - Катька - Кудасов, вот и не сдержался,
выдал свои чувства.
- Куда едем? - спросил каркающим голосом Антибиотик, продолжая держать
Библию на коленях.
- На Наличную,- быстро ответил Валера.- Хата подготовлена, Карина ждет.
- Нет,- сказал Антибиотик,- давай на Суворовский.
- Так ведь там не ждали...- начал было Бабуин, но Палыч жестко сказал:
- На Суворовский! Поблядошке позвони, пусть туда едет.
Бабуин нехотя вытащил телефон, отдал Карине команду срочно ехать в квартиру
на Суворовском проспекте. В этот момент ему хотелось задушить старика. В
квартирке на Наличной он подготовил для Палыча сюрприз. После ужина старый
не прожил бы и часа... И никаких следов. За порцию яда, заряженного в
бутылку "Хванчкары", Бабуин заплатил две тысячи баксов. Он давно метил на
трон Антибиотика, в мае этого года даже организовал на него покушение.
Тогда сорвалось. И сейчас непруха! Нюх у старого черта...
Валера по переговорнику отдал команду в головной джип, Игорю Царицыну,
бывшему майору ОМОНа, а нынче старшему охраны Антибиотика. Три машины резко
развернулись через двойную осевую напротив гостиницы "Ленинград". Опешивший
от такой наглости гаишник только покачал головой. Совсем бандюганы
оборзели, подумал он. "Волга" под прикрытием двух джипов поехала на
Суворовский. У Палыча было несколько квартир в городе. Он редко ночевал в
одной хате две ночи подряд.
От резкого разворота Антибиотика прижало к дверце машины. Он недовольно
поморщился, но промолчал и вернулся к своим мыслям. Вновь, в который уже
раз вспомнил события трехмесячной давности. Хотя на самом деле корни тех
событий уходили глубже, гораздо глубже. Они росли из августа девяносто
второго года, когда вынужденно пришлось ликвидировать одного барыгу.
Оттуда, оттуда корешки... А ведь потом пригрел его сынка, приблизил, в люди
вывел. Из мусорка бывшего сделал человека... Белого Адвоката.
Потом, правда, пришлось обоих Адвокатов - и Белого, и Черного
-перечеркнуть. Уже больше года прошло, как их под Лугой замочили. Так по
делам и воздалось. А Катька и с тем и с другим спала... сука! Зло затаила.
Не помнят люди добра, не помнят. Ведь спас ее от Гургена. А что взамен
получил? Черную неблагодарность и ненависть. Трех мужиков Катька сгубила.
И... тут же легла под фраерка этого - Серегина-Обнорского. Настроила его
против старого человека... Я людям худа никогда не делал, а платят
неблагодарностью черной...
Антибиотик поглаживал корешок Библии и не замечал, что лицемерит даже перед
самим собой. Лгать, лицедействовать давно стало у Палыча второй натурой. За
три последних месяца эта привычка еще более укрепилась.
За свою жизнь Виктор Павлович Говоров обокрал, ограбил или убил огромное
количество людей. Уже давно он делал это только чужими руками. Сам
оставался в тени, в стороне. Но в мае этого года не удалось: питерский
криминальный репортер Андрей Обнорский и Екатерина Званцева волею случая
объединились. И у Кати, и у Андрея были большие основания для мести
Антибиотику. Вдвоем они задумали операцию, которая должна была привести
Палыча на тюремные нары. Сложная, многоходовая комбинация вокруг партии
контрабандной шведской водки "Абсолют" была спланирована Обнорским толково,
но целый букет случайностей, ошибок, непредсказуемых действий участников не
позволил реализовать ее в полном объеме.
Говоров, однако, на нары попал, и, казалось, надолго. Однако совместные
усилия лучших питерских адвокатов и братвы позволили ему выйти из
следственного изолятора на подписку о невыезде. Это была еще не победа! Но
уже было сделано главное: свидетели - наемный киллер Туз и бизнесмен Бутов
- из игры выбыли. Туз замолчал навсегда. Дело трещало, а в перспективе
могло и вовсе развалиться.
Машины остановились у дома на Суворовском проспекте. Из джипов высыпала
охрана. Двое сразу вошли в подъезд. Четверо контролировали улицу.
Антибиотик сидел с каменным лицом, поглаживал кончиками пальцев переплет
Библии. Если бы у Палыча спросили, почему он отказался ехать в квартиру на
Наличной улице, он бы не смог ответить. Ехать на Суворовский ему подсказала
интуиция. Антибиотик ничего не мог знать о смертельной дозе яда в бутылке
"Хванчкары". Он не знал - не догадывался даже! - как сильно жаждет его
смерти сидящий рядом Валера Ледогоров.
Он принял внезапное, вроде бы немотивированное решение не появляться в
подготовленной к приему квартире на Наличной, и это спасло ему жизнь.
Охранник по переговорнику доложил, что все чисто. Можно входить. Бабуин и
Антибиотик вышли из салона "Волги". Охранники "простреливали" глазами
улицу. В любой момент они были готовы отразить нападение. В былые времена
так охраняли только членов Политбюро ЦК КПСС.
Антибиотик и Бабуин скрылись в подъезде. Охрана несколько расслабилась.
Через десять минут к дому подъехала личная массажистка Палыча - Карина.
Молодая брюнетка с сексапильной фигурой выполняла разные виды массажа.
Охранники проводили ее недвусмысленными взглядами и понимающе
переглянулись: ну, сейчас хозяина отмассируют!
В квартире Антибиотик выпил фужер любимой им "Хванчкары". (Если бы он
видел, каким взглядом смотрел Бабуин на благородную рубиновую жидкость!)
Антибиотик выпил, удобно откинулся в кресле и спросил:
- Каринка где?
- Скоро должна быть,- ответил Ледогоров, отводя глаза.
- Грязь с себя хочу смыть тюремную. Запах богомерзкий узилища... К шести
вечера - сбор. Всем передай.
- Понял, Виктор Палыч.
- Ну, коли понял, ступай. Сам приходи пораньше - потолкуем.
Раздался вызов "уоки-токи". Охранник снизу доложил, что прибыла Карина.
Бабуин вернулся к пяти. Антибиотик встретил его посвежевший, в барском
халате с кистями на поясе.
- Ну вот, Валера, смыл я дух тюремный, омерзительный.
- Так... чего ж...- неопределенно сказал Ледогоров. Он, по правде говоря, и
раньше, когда вез Антибиотика из "Крестов", никакого такого духа тюремного
не уловил.
- Присаживайся, дорогой,- радушно продолжал Палыч,- угощайся чем Бог
послал. Вина отведай. В виноградной лозе сила скрыта благородная.
Антибиотик собственноручно налил "Хванчкару" в хрустальный фужер Бабуина. И
снова не заметил, как у того дернулся кадык под мощной челюстью. Ледогоров
отлично понимал, что та, заряженная, бутылка стоит на Наличной, но никак не
мог отделаться от нехорошего чувства. Из темно-рубиновой глубины фужера
веяло могилой. Пересиливая себя, он все-таки сделал глоток. "Следов яда в
организме не будет уже через четыре-шесть часов,- говорил спец.- Более
того, остаточные токсины практически не подлежат идентификации... А диагноз
гарантирован: острая сердечная недостаточность". От этого яда уже умер в
тюремной больнице главный свидетель по делу Антибиотика - киллер по кличке
Туз. Диагноз был тот же.
Бабуин сделал глоток... Дернулся кадык. Палыч смотрел маленькими ласковыми
глазами.
- Ну, Валера, рассказывай. Хочу в дело до прихода остальных въехать.
Ледогоров сдержанно похвалил вино и начал свой доклад. Антибиотик,
собственно, не терял контроля над своей "империей" даже в тюрьме.
Контролеры в "Крестах" несколько раз отбирали у него сотовые телефоны. Но
информация все равно поступала. Причем шла в обе стороны. Все так! И тем не
менее, слушая Бабуина, Виктор Палыч на глазах мрачнел. Трехмесячное личное
отсутствие уже сказалось. Уже ощущался разброд, понизились взносы в общак,
братва стала позволять себе шалости. Три бригадира заявили о своей
автономии. А это уже серьезно!
Палыч не знал, что сепаратистские тенденции сам же Бабуин тайно и
подогревал, распространяя слухи, что из "Крестов" Антибиотик отправится на
зону. А оттуда уже не вернется. Ледогоров сознательно разваливал
криминальную "империю". Он был не ахти какой стратег, но верно предположил:
ослабляя империю, он ослабляет Палыча. А потом... потом он сумеет всех
поодиночке подмять под себя.
Бабуин излагал свою версию. Виктор Палыч мрачнел все больше. Три месяца,
думал он. Всего три месяца! А если бы упаковали на год? За это время его
место успел бы занять другой... трон пустовать не должен.
К шести часам вечера, когда собрался круг приближенных, Антибиотик уже имел
представление о том криминальном раскладе, который лег на карту
Санкт-Петербурга. И этот расклад Палычу сильно не нравился. Еще меньше он
стал нравиться после доклада "министра финансов" - Моисея Лазаревича
Гутмана. Дела-то, оказывается, обстоят еще хуже, чем изложил Валера
Ледогоров. А отвечать придется за все ему, Виктору Палычу. Большие люди с
него спросят. Не с Бабуина, не с Гутмана - с него!
Опыт подсказывал - порядок нужно наводить немедленно и железной рукой.
Только так можно восстановить утраченные позиции и вернуть уплывающие на
сторону деньги.
Трем отколовшимся бригадирам были назначены "стрелки".
Для большинства жителей Санкт-Петербурга арест Антибиотика прошел почти
незамеченным.
Обыватели посудачили об этом, решили: все равно выпустят,- и забыли. Когда
городские средства массовой информации сообщили о выходе Палыча на свободу,
об этом в очередной раз посудачили (А? Что я говорил?) - и снова забыли.
Но информированные сотрудники правоохранительной системы рассматривали этот
факт по-другому. Они понимали, что освобождение Палыча повлечет за собой
много событий, иные из которых можно спрогнозировать, иные - нет... В
питерской криминальной колоде Виктор Палыч Говоров был, несомненно,
козырным тузом.
Но больше всех и арест, и освобождение Антибиотика касались того самого
криминального мира, о котором сейчас так часто говорят и пишут. Так вот,
братва была обеспокоена. Не те рядовые быки, которые ездят на ржавых ведрах
и понтуют "золотыми" цепями да отключенными за неуплату сотовыми
телефонами. Их мнение, собственно, никого и не интересовало... Напряг и
беспокойство царили в среде серьезных людей. Авторитетов. Многие
предполагали, что в самое ближайшее время в городе начнется война,
"мочилово" на бандитском жаргоне, передел сфер влияния -на официальном.
Бойня - на обычном человеческом. Все притихли в ожидании.
Ждать пришлось недолго. Пятого сентября, в понедельник вечером, трем
пожелавшим самостоятельности бригадирам были назначены "стрелки". Первая
произошла ранним утром во вторник, шестого сентября.
Четыре автомобиля съехались на северной окраине города, в районе метро
"Девяткино". Место было глухое - с одной стороны тянулись поля совхоза
"Бугры", с другой раскинулся целый гаражный город. Тысячи унылых бетонных и
металлических коробок, построенных вдоль железной дороги, видом своим
навевали тоску. В семь утра было уже светло. Плыл над полем туман,
пасмурное небо сочилось мелким дождиком. На горизонте высились уродливые
контуры башен-градирен. В жидких кустах у назначенного места "стрелки"
затаились двое молодых мужчин в камуфляже. У каждого было по помповому
ружью и паре гранат Ф-1.
В 6.58 на левой обочине остановились две темные "девятки" с тонированными
стеклами. Прогрохотала электричка. Спустя минуту напротив, на правой
обочине, встали БМВ-725 и "девятка". Стекла этих машин тоже были
тонированы.
Ровно в 7.00 дверцы всех автомобилей почти синхронно распахнулись. Точность
при проведении "стрелки" - обязательное условие, своеобразный бандитский
этикет.
Дверцы машин распахнулись, и двенадцать мужчин - по шесть с каждой стороны
- ступили на плотно укатанную грунтовку. Водители остались в машинах.
Провести "стрелку" Антибиотик поручил Кащею. Бывший офицер-пограничник был
умен, хладнокровен и жесток. "Стрелка" изначально планировалась кровавая, и
Кашей для показательной акции устрашения подходил как нельзя лучше.
Они стоят - шесть против шести. Противники внимательно ощупывали взглядами
друг друга, пытаясь определить наличие стволов и бронежилетов... Шел мелкий
дождь, стояли на обочинах четыре темных автомобиля. Из салона БМВ доносился
голос Пугачевой. Старый добрый "Арлекино" заливался страшненьким смехом...
умирать не хотелось. А семизарядные помповые "ремингтоны" в придорожных
кустах уже приготовились к работе. На вороненых стволах конденсировалась
влага, оседали дождинки... Противники по-прежнему не сводили друг с друга
глаз. Высматривали оружие. В том, что оно есть, никто не сомневался. И
время, и место "стрелки" предполагали жесткий вариант. "Ремингтоны" в
кустах озябли... хотели огня.
Кашей сделал шаг вперед. Навстречу ему двинулся Илья-Счетчик, один из трех
мятежных бригадиров. "Арлекино" хохотал. Что-то жуткое было в этом смехе.
Лидеры сошлись посредине дороги, сдержанно поздоровались. На секунду
повисло молчание, только смеялся Арлекин.
- Ну? - негромко сказал Счетчик.- Какие проблемы?
- Предъява вам,- так же негромко ответил Кащей.- Палыч велел передать: от
чужого откусываешь. Не по понятиям живешь, Илья.
- Какая предъява, Валера? Чужого не брали, никому не должны. Просто жить
хотим самостоятельно.
- Предъява вам,- повторил Кащей. Он стоял, широко расставив ноги, руки - в
карманах черной кожанки.- За фирму "Тревел". Тебя ведь, Счетчик, к ней
Палыч подвел... Считай - подарил. Год назад ты с голой жопой бегал, на
убитой "шестерке" катался. А теперь, значит, заматерел? Ответил борзотой
Палычу на заботу отеческую.
- Не пойму, Валера, что мы перетираем? "Тревел"? Это наша была тема, тут
предъяв нет никаких и быть не может.
- Зря так думаешь,- сказал Кащей.- Палыч велел передать: хотите жить сами -
живите, а за "Тревел" придется отстегнуть сорок тонн отступного.
Это была провокация, откровенный вызов. Дело даже не в том, что цифра
"сорок тонн" завышена многократно. Просто условия выдвигались заведомо
унизительные, неприемлемые. Обозначался некий край, после которого либо -
война, либо - безоговорочная капитуляция. Формальность, конечно,
соблюдалась: тему перетирали, пытались со Счетчиком найти компромисс... да
он борзонулся.
- ...сорок тонн отступного,- сказал Кащей. И повисла тишина. Только хохотал
Арлекино, да нарастал шум поезда вдали. Умирать страшно не хотелось. А край
уже обозначился.
- А я не считаю нужным Палычу отстегивать,- хрипло сказал Счетчик. Этими
словами он подписал свой приговор.
Шум поезда нарастал.
- Значит, за братанскую идею пострадать хочешь? - ухмыляясь произнес Кащей.
В его голосе почти не слышалось вопросительной интонации. Он, скорее,
утверждал.- Ну что ж, твое право.
Правая пола его кожанки полыхнула желтым огнем. Толстая кожа смягчила звук
выстрела... Счетчик ощутил сильный толчок в левый бок. Снова вспыхнул
огонек. Вторая пуля попала в грудь. Счетчик упал на спину. Мгновенно все
пришло в движение.
Шансы противников изначально были не равны хотя бы потому, что люди
Антибиотика заранее настроились на бойню. Но самым серьезным фактором стали
два стрелка в засаде. Выстрелы Кащея послужили сигналом, и "ремингтоны"
заработали, выплевывая горячую картечь. Звуки выстрелов, лязг
передергиваемых ружейных механизмов растворялся, тонул в грохоте движения
груженного цементом товарняка. Выстрел - и опрокидывается на землю
здоровенный бугай по кличке Мясник, и рассыпается на куски боковое стекло
"бээмвухи" за его спиной. Выстрел! Вскидывает руки, хочет схватиться за
пробитое горло другой боец... но не успевает - вторая порция картечи
попадает ему в голову. Пытается выхватить пистолет третий, но свинцовые
шарики вспарывают в нескольких местах его кожаную куртку, и он валится на
тело Мясника.
"Девятка", на которой приехали бойцы Счетчика, резко рвет с места, задевает
левое заднее крыло БМВ, и очередная порция картечи попадает в лобовое
стекло. Изрешеченный триплекс покрывается густой сетью трещин. Хлещет
горячий тосол из пробитого радиатора. Грохочет товарняк.
На дороге беззвучно кричит раненый. Один из стрелков - крепкий мужик с
неестественно большими зрачками - азартно передергивает цевье и стреляет
ему в голову. Кащей и Петруха шмаляют из двух ТТ.
Только один из людей Счетчика успел выхватить пистолет. Выстрелил, но в
следующий момент в него попали заряд картечи и пистолетная пуля.
Акция продолжалась четырнадцать секунд. Когда машины с бойцами Кащея
уехали, на дороге остались только трупы, искалеченные автомобили, брошенное
оружие да стреляные гильзы.
Директор агентства "Консультант" Роман Константинович Семенов задумчиво
смотрел на картонный четырехугольник формата визитной карточки. Картон был
очень высокого качества, белый и плотный. Шариковой ручкой на
четырехугольнике было написано всего несколько цифр и букв: ‘ 164"355ZARIN.
Непосвященному эти цифры и буквы ничего не говорили. А для Романа
Константиновича они означали ни много ни мало шестьдесят миллионов долларов
США. Именно такая сумма лежала на счете ‘ 164"355ZARIN в банке "Cotthard",
Лозанна, Швейцария.
Лежала до сегодняшнего утра...
Семенов взял кусочек картона со стола и убрал в бумажник. Собственно
говоря, номер счета он знал наизусть. Уже шесть лет хранил его в голове. И
думал, что зря, что никогда не доведется воспользоваться...
Семенов протянул руку, снял трубку и набрал номер. Когда абонент отозвался,
Роман Константинович сказал:
- Зайди ко мне. Валя.
Директору фирмы с совершенно неопределенным названием - агентство
"Консультант" - было сорок пять лет. Свою нынешнюю фамилию - Семенов - он
носил чуть больше года. А до этого ему доводилось жить с разными фамилиями.
В конце восьмидесятых на Ближнем Востоке он носил фамилию Сектрис. В Литве
девяносто второго - Ефимов. Двадцать с лишним лет из своих сорока пяти
Роман Константинович отдал службе в секретном отделе ЦК КПСС. За
невыразительным названием "Отдел консультаций и перспективного
планирования" скрывалась самая секретная полицейская организация бывшего
Союза. Невидимая, не упоминаемая в документах... Достаточно сказать, что о
работе отдела знали только члены Политбюро ЦК. Несколько десятков офицеров
занимались вопросами коррупции в самых высших эшелонах власти СССР под
прикрытием этого отдела.
Отдел вел работу в поле, где паслись священные коровы: представители
партийной, военной, советской и хозяйственной элиты. Ни Комитету [Имеется в
виду КГБ СССР], ни Генеральной прокуратуре делать на этом поле было нечего.
Впрочем, никто туда и не рвался: любой сотрудник этих серьезных организаций
отлично понимал, как легко сломать карьеру, а то и шею на кремлевских
пастбищах. Нет, бесспорно, находились люди, которым в силу своей
профессиональной деятельности удавалось напасть на какой-нибудь след. Часто
это было не так уж и сложно - высокопоставленные функционеры настолько
уверились в своей исключительности и безнаказанности, что теряли и стыд, и
осторожность... Так вот, случалось, что сотрудники МВД или ГБ цепляли
какой-нибудь след, но тогда им быстро объясняли, что к чему. Непонятливые
или шибко настырные отправлялись служить куда-нибудь в
Задрючинск-Заполярный, где и спивались в лучших отечественных традициях.
Особо упорные попадали в психушки. А некоторые даже умирали внезапно. Но
это уже в крайнем случае. Их было немного.
Полковник Семенов много лет служил системе верой и правдой. Неоднократно
рисковал жизнью, был ранен. Не рвался ни к наградам, ни к званиям. Он
честно и добросовестно делал свое дело. Находясь у самого сердца системы, у
самого мозга, он видел, что и сердце это, и мозг уже глубоко больны...
терапия тут не поможет! Приход к власти в восемьдесят пятом году Горбачева
казался многим началом радикального лечения. Оптимистично настроенные массы
приветствовали молодого и решительного хирурга. А хирург оказался на
поверку патологоанатомом. Да еще и склонным падать в обморок... О,
перестройка! О, Горби! Западный "демократический" мир рукоплескал.
Тряпичный Миша раскланивался. Провинциалочка Раиса строила из себя первую
леди. Бульдозеры сносили Берлинскую стену, Россия стояла в очередях за
водкой. Пэтэушники осваивали клей "Момент".
С приходом к власти Горбачева "Отдел консультаций и перспективного
планирования" оказался загружен работой выше всех разумных пределов. Вот
только результаты этой работы, похоже, оказались невостребованными.
Поначалу это казалось издержками переходного периода. Потом вызывало
недоумение, потом... потом стало приходить понимание. А к девяностому году
все уже оформилось. Отдел продолжал работать, накапливать информацию о
коррупционерах, взяточниках, расхитителях, предателях. Но это по-прежнему
никому не было нужно.
Несколько раз руководство отдела направляло Генсеку аналитические справки,
подкрепленные обширными досье на его сподвижников. Результатом стала
отправка на пенсию начальника отдела. Уже тогда подполковник Семенов
довольно отчетливо представлял себе дальнейшее развитие событий. Уже тогда
появлялось искушение послать все к такой-то матери и написать рапорт. Но он
был русским офицером и продолжал работать.
Потом был август девяносто первого... Ощущение абсурдности достигло пика.
Потом - Беловежская Пуща. Потом - октябрь девяносто третьего. Ликующие
толпы мародеров во главе с косноязычным алкоголиком Ростроповичем
праздновали победу над Россией. Они поставили ее раком и насиловали долго,
самозабвенно, истово. Они испражнялись на тело России, били ее ногами и
аплодировали друг другу. Насильники, мародеры, извращенцы и уголовники всех
мастей глумились над ошеломленной жертвой.
- Теперь мы можем все! - кричали они.- Теперь все наше! А эта Россия всегда
была проституткой Блядью она была. И мы будем обращаться с ней как с
блядью. Мы отрежем ей груди, которыми она вскармливала красных, мы вырвем
ей язык, которым она пела им колыбельные.
А потом они построили огромную красивую арку с надписью: Капиталистический
Рай. И поставили рядом наглого рыжего привратника. Он раздавал бесплатные
входные билеты. Кажется, билет назывался ваучер.
Рыжий с глазами скупщика краденого давал каждому освобожденному россиянину
бесплатный ваучер и говорил:
- Туда! Вам - туда! В Светлый Капиталистический Рай. Там вы сможете вложить
свой ваучер в инвестиционный фонд. И он сделает нас богатыми!
- Фонд сделает нас богатыми? - жадно переспрашивали свободные россияне.
- Да! - горячо отвечал рыжий.- Он сделает НАС богатыми.
...После октябрьских событий девяносто третьего года полковник Семенов
оставил службу. Строго говоря, служба закончилась гораздо раньше, вместе со
смертью ЦК КПСС. Однако в отечественном бардаке отдел продолжал
существовать совершенно непостижимым образом с несколько измененным
названием в аппарате Президента. Никто не контролировал их работу, никто
даже не интересовался: чем занимаются три десятка чиновников, получая при
этом немалую зарплату? Итак, полковник Семенов оставил службу. Именно
службу. Работал он раньше, а последнее время очень плохо служил
государству, которого не признавал.
У Романа Константиновича больше не оставалось никаких иллюзий, никаких
идеалов. Зато остались глубокие профессиональные знания, навыки, опыт и
связи. И - огромный объем информации о власть имущих: ведь большая часть
функционеров советской эпохи просто пересела в другие кресла. Многие,
впрочем, не поменяли ничего, кроме "убеждений": и кресла, и кабинеты
остались те же самые.
Не использовать этот "стартовый капитал" было бы просто глупо: полковник
организовал фирму, которая даже в названии сохранила ностальгическую память
об отделе ЦК КПСС: агентство "Консультант". Костяк ее составили бывшие
сотрудники "Отдела консультаций и перспективного планирования". В уставе
этого загадочного агентства было обозначено много направлений деятельности.
Типа проведение маркетинговых исследований, аналитическая обработка
информации, оказание консультационных услуг.
За этими довольно-таки расплывчатыми формулировками те, кому подобные
услуги требовались, разглядели точный смысл. И клиенты в агентство
потянулись. Уровень и качество поставляемой "Консультантом" информации были
весьма высоки. Конфиденциальность гарантирована. Без работы люди полковника
Семенова не сидели.
...Раздался стук в дверь, и спустя секунду вошел мужчина лет тридцати пяти,
в отличном костюме. Лицо с чертами обычного сельского труженика совсем не
соответствовало европейскому костюмчику.
- Заходи, Валя, садись,- сказал Семенов. С майором Кравцовым они отработали
вместе около десяти лет. Роман Константинович считал его своим учеником,
доверял абсолютно.
Кравцов присел у большого стола шефа, посмотрел вопросительно. Полковник же
смотрел на него изучающе. Валентин Кравцов даже предположить не мог, что
Семенов сейчас решает для себя вопрос: до какого же предела простирается
доверие? Абсолютное доверие...
Молчание затягивалось... Наконец полковник улыбнулся и спросил:
- Ну, как дела идут, Валентин Сергеич? Кравцов попытался прикинуть, что же
именно интересует шефа, но Семенов тут же задал уточняющие вопросы:
- Насколько сильно загружена твоя группа? И как быстро вы сможете вылететь
в командировку в Вену?
Вот это была уже какая-то конкретика.
- Группа, как всегда, плотно загружена,- отвечал Валентин.- Разумеется,
если нужно, вылететь в Вену сможем прямо сегодня, но это означает
приостановку работы по теме "Шоу" и заказу Генерала.
- Да,- сказал Семенов негромко,- заказ Генерала тормозить нельзя. Это
серьезно. А "Шоу" подождет.
Сбор информации по названной теме был уже оплачен, сумма в валюте с
несколькими нулями выглядела весьма внушительно.
"Значит,- сделал вывод Кравцов,- есть что-то более срочное и серьезное. Не
слабо!"
- Не слабо. Роман Константинович,- сказал он вслух.
- Да, Валентин Сергеич, не слабо,- улыбнулся Семенов. Он закурил, выдохнул
дым и пристально посмотрел на Кравцова сквозь голубоватое облачко. Он
все-таки принял окончательное решение... тем более что обстоятельства не
оставляли ему других вариантов.
- Все, о чем я тебе сейчас расскажу, Валя,- начал полковник,- может круто
изменить нашу жизнь. И мою, и твою.
Он сделал паузу, сильно затянулся и произнес:
- Речь идет о сумме в шестьдесят миллионов долларов.
- Цифра мне нравится,- сказал бывший майор секретного отдела ЦК КПСС.
- Мне тоже,- отозвался бывший полковник.- Ты помнишь, как в восемьдесят
седьмом и восемьдесят восьмом мы обеспечивали переброску денег в Швейцарию?
- Да, конечно, Роман Константинович.
- Конечно... хотя нам и говорили: забудьте. Ты тогда, разумеется, владел
неполной информацией. Я-то знал побольше... но тоже в ограниченных
пределах. Однако именно мне довелось организовывать открытие некоего счета,
на котором к августу восемьдесят восьмого оказались аккумулированы почти
шестьдесят миллионов баксов.
Семенов встал, прошелся по кабинету и снова вернулся за стол.
- Да... шестьдесят миллионов. Счет ‘ 1б4"355 ZAR1N. Договор был составлен в
Цюрихе пятого марта восемьдесят седьмого, а подписан в Лозанне, в банке
"Gotthard", спустя два дня - седьмого марта. Согласно договору, владельцем
счета является гражданин Израиля Аарон Даллет. Он имеет право вносить
деньги на счет, снимать их, переводить на депозит и так далее. Последний
раз деньги поступали в сентябре восемьдесят восьмого, шесть лет назад...
Вчера днем, около тринадцати часов по московскому времени, почти вся сумма
была переведена на счет венского банка "Австрийский кредит". Вроде бы
ничего необычного... так, Валентин Сергеич?
- Я ничего необычного не вижу,- сказал Семенов.
- А вот я вижу,- отозвался Семенов. Он поднялся, прошелся по пружинящему
ворсу ковролина, остановился напротив Кравцова и продолжил: - Человек,
который значится в договоре банка "Cotthard" под именем Аарон Даллет, погиб
в Москве в сентябре восемьдесят восьмого.
- Значит, подставной? - спросил Кравцов.
- Нет, Валя, не подставной. Двойника, конечно, подобрать можно. В крайнем
случае с помощью пластической хирургии. И подпись подделать можно. А вот
отпечатки пальцев нельзя.
- А там что же, сверяют отпечатки пальцев?
- Нет,- ответил полковник.- В обычной банковской практике - нет. Но в
случае с нашим счетом имело место дополнительное соглашение: защита вклада
осуществляется по дактилоскопическому отпечатку правой ладони. При утрате
клиентом кисти правой руки в результате несчастного случая идентификация
проводится по левой. Вот так, Валентин Сергеич!
- Ну хорошо,- сказал Кравцов.- А в случае утери обеих рук? А, Роман
Константинович? Или - в случае смерти владельца счета?
Семенов вздохнул, и Валентин отметил про себя это недопустимое для
профессионала проявление эмоций. Слишком давно и хорошо Кравцов знал своего
шефа, чтобы не понять: полковник взволнован.
- Да,- сказал Семенов,- с методом защиты счета перемудрили. Но решение
принимал не я... Ты сам догадываешься, кто. (Полковник показал большим
пальцем наверх.) Однако факт налицо - шестьдесят миллионов долларов были
положены в швейцарский банк "Cotthard" на особых условиях. Почти сразу
владелец счета Аарон Даллет, а на самом деле Вадим Петрович Гончаров, погиб
в автокатастрофе и деньги оказались недоступны. Шесть лет вклад считался
безвозвратно утраченным... Вчера некий человек перевел деньги на новый счет
в Вене. Выводы, Валя?
- Выводы просты. Роман Константинович,- ответил Кравцов.- Либо мы
столкнулись с аферой, организованной самими банковскими служащими... Но
это, я думаю, крайне маловероятно. Либо ваш Даллет-Гончаров никогда не
умирал, либо, шеф, мы имеем дело с ошибочной информацией. Могу я узнать,
каким образом стало известно о движении денег со счета?
Раскрывать источник информации Семенову очень не хотелось даже многократно
проверенному Валентину. Однако ситуация требовала очень высокой степени
доверительности.
- Да, конечно,- кивнул полковник.- Информация пришла по каналам ФАПСИ
[ФАПСИ - Федеральное агентство правительственной связи и информации].
Достоверность гарантирована.
"Неслабо,- подумал Валентин.- Шеф, стало быть, сохранил крюки в ФАПСИ".
В советскую эпоху "Отдел консультаций и перспективного планирования"
запросто мог использовать для решения своих задач технические и оперативные
возможности милиции, ГРУ, КГБ, включая ПГУ [ПГУ - Первое Главное
Управление, ныне преобразованное в СВР - Службу Внешней разведки]. Рядовое
московское агентство "Консультант" официально таких возможностей не имело.
На практике, конечно, дело обстояло не совсем так. Неформальные контакты
сохранились. Иногда какая-то информация сливалась по дружеским
соображениям, иногда за деньги. Разложение уже коснулось даже элитарных ГРУ
и КГБ. Да по-другому и не могло быть: коррумпированная верхушка стремилась
реформировать "органы" так, чтобы сделать их неработоспособными. Сначала на
систему ГБ вылили ушаты грязи, затем ее начали "перестраивать". Перестройка
свелась к развалу, шельмованию, беспощадной травле нелояльных...
- ...по каналам ФАПСИ. Достоверность гарантирована, Валя.
- В таком случае. Роман Константинович, остается считать, что недостоверен
факт гибели нашего миллионера.
- Теперь я тоже так думаю. Вадим Петрович Гончаров, прикрывшись документами
гражданина Израиля Аарона Даллета, сумел перехитрить всех. Четырнадцатого
сентября восемьдесят восьмого он попал в автокатастрофу на Кутузовском
проспекте. Груженный песком КРАЗ смял его "Волгу" в лепешку. Опознания
тогда не проводили... опознавать было нечего, да и положение у Вадима
Петровича было уже немаленьким, без пяти минут замминистра. Неуместно
как-то. Хоронили в закрытом гробу.
- Где? - спросил Валентин.
- На Ваганьковском,- ответил Семенов.- Был в той аварии один интересный
момент, Валя. Водитель КРАЗа с места ДТП скрылся, а через три часа бросился
под поезд в метро, на "Павелецкой". Мне еще тогда все это очень
подозрительным казалось Вадим Петрович и с криминальным миром сотрудничал,
и в ЦК имел связи неплохие. Однажды нам удалось отследить одну его операцию
во Владивостоке. Я подал документы по этому делу Директору, но...
- Понятно,- отозвался Кравцов. В практике
"Отдела консультаций" такие случаи бывали. Нечасто но бывали. Без всякого
объяснения какое-либо дело по-тихому прикрывали.
- Думаю, что ты правильно понял, Валентин Сергеевич,- сказал
Семенов.-Деньги, которые лежат на известном счете, Гончарову не
принадлежат. Строго говоря, на данный момент они не принадлежат уже никому.
И знают об этих деньгах только четыре человека: ты, я, мой информатор в
ФАПСИ и один человек в Питере.
- Еще о них знает Гончаров-Даллет.
- Да, еще Гончаров-Даллет,- кивнул головой Семенов и внимательно посмотрел
на Кравцова. Большая часть того, что нужно было сказать, уже сказана.
Валентин уже все, или почти все, понял... Есть, разумеется, еще и этическая
сторона. Разве бывают деньги, не принадлежащие никому? Разве вымер тот
народ, у которого они были украдены?
Еще пять лет назад полковник секретной службы ЦК КПСС не взял бы ни
копейки, ни цента из этих денег.
Валентин выглядел спокойным, на его простом крестьянском лице не отражалось
никаких эмоций... Этическая сторона вопроса лежала в тени холма из
шестидесяти миллионов американских долларов. Тень от высокого зеленого
холма была черной и непроглядной, но иногда в ней слабо поблескивали
могильные плиты. Имен на могилах не было.
- Я думаю, что деньги переведены в Вену с одной-единственной целью - сбить
след. Из Вены он перекинет деньги еще куда-нибудь. Потом - еще раз... и
обнаружить их будет уже невозможно. Семенов сделал паузу и буднично
произнес:
- Гончарова нужно перехватить в Вене, Валя...
- Понял. Когда вылетать?
- Сегодня, Валя, сегодня.
Работа агентства "Консультант" была организована превосходно. Оно и понятно
- школа! Все сотрудники Романа Константиновича Семенова имели добротную
профессиональную подготовку. Прошли специальное тестирование, имели
необходимый опыт. И внешняя, и внутренняя деятельность "Консультанта"
строилась на общем для всех спецслужб мира принципе: секретность. В
"Консультанте" этого принципа придерживались железно. Сотрудники агентства
умели добыть, проанализировать и предоставить заказчику информацию на
блюдечке с голубой каемочкой. Строго соблюдая конфиденциальность. Утечка
информации на сторону теоретически исключалась... Но практика, как
известно, может сильно расходиться с теорией. И самая закрытая контора
становится прозрачной, если в нее внедрился крот.
Когда полковник Семенов перечислил Кравцову людей, осведомленных о вкладе,
он был прав: таковых в России действительно было четверо. Но уже через час
ситуация изменилась. О деньгах Гончарова узнали еще трое сотрудников
агентства "Консультант", а еще через час - некоронованный король
криминальной Москвы Гурген.
Первое звено в цепочке событий, которые позволили Гургену стать обладателем
этой информации, было случайным. Так часто бывает в оперативной работе.
А в основе всего лежала обычная человеческая жадность. Банально, но факт.
Банально, но подавляющее большинство предателей - жертвы своих слабостей и
пороков. С точки зрения сотрудников разведки и контрразведки слова
"жадность", "зависть" "похоть", "гордыня" нужно писать с большой буквы.
Пороки движут миром.
За полгода до описываемых событий один из сотрудников полковника Семенова
не устоял перед искушением легко заработать пять тысяч зеленых. Игорь
Соловьев -так звали сотрудника - выполнял стандартный заказ: собирал
информацию на одного средней руки коммерсанта. Работа была привычной,
Соловьев выполнил ее добросовестно и в срок. На этом можно было бы
поставить точку. Но... ах это "но"! Это мерзкое "но", которое вылезает, как
клоп из-под обоев в дешевой гостинице. В процессе разработки коммерсанта
Соловьев случайно снял информацию об интимной связи объекта на стороне.
Обычная, кстати, ситуация... Дело, как говорил вертолетчик Карлсон,
житейское. Но голодный клоп уже вылез из-под бледных гостиничных обоев и
посмотрел на Игоря Соловьева жадными глазками. Опыт шептал Игорю: нельзя!
Клопик смотрел не мигая. А жена в который раз завела разговор о шубе. Опыт
кричал: нельзя! А жена в который раз завела разговор о престижном, но
чудовищно дорогом лицее для дочки.
Игорь позвонил коммерсанту и предложил ему купить кассету за пять тысяч
баксов. Голодный клоп оскалился, обнажив сотню острых клыков. Его мягкое
подбрюшье сокращалось, отрыжка воняла коньяком... Коммерсант согласился
заплатить и быстро связался со своей крышей. Через два дня, при передаче
денег, Игорь Соловьев был захвачен людьми одного из бригадиров Гургена,
которые крышевали коммерсанта. Удостоверение агентства "Консультант",
обнаруженное в кармане Соловьева, сильно заинтересовало Резо,
возглавлявшего "контрразведку" Гургена. Игоря Соловьева профессионально
обработали, и он дал согласие сотрудничать с Гургеном. Так в агентстве
"Консультант" появился крот.
Через некоторое время он будет вычислен и уничтожен. А пока Игорь Соловьев
считается одним из лучших сотрудников "Консультанта". В гардеробе его жены
появилась норковая шуба. Его дочь первого сентября поступила в престижный
лицей.
В 10.40 Валентин Кравцов и двое оперативников из его отдела пришли в
кабинет Семенова для инструктажа перед вылетом в Австрию. Инструктаж был
короткий - не пацаны, сами все понимают. Роман Константинович только
напомнил, что времени на серьезную разработку нет и работать придется "с
колес".
- Я хочу напомнить вам о том, что Гончаров вполне мог изменить внешность.
Он умен, осторожен, предусмотрителен. Доказательством служит блестяще
проведенная им инсценировка собственной смерти.
- Я думаю. Роман Константинович, что ему помогли провернуть это дело в
восемьдесят восьмом,- сказал один из оперативников.- Вряд ли Гончаров смог
так обставиться в одиночку.
- Да, Сергей, ты, разумеется, прав. Без профессиональной помощи здесь не
обошлось. Однако сути это не меняет. Я хорошо знал нашего "покойничка"
лично и могу еще раз подтвердить: Вадим Петрович очень осторожен. Недаром
он сумел в течение шести лет оставаться в тени... Ваша задача, учитывая все
эти нюансы -чужая территория, работа с колес, необходимость жестких
действий - носит особенно деликатный характер.
Семенов инструктировал подчиненных, а сам все время думал: до каких
пределов распространяется доверие? Сумма велика. Сумма невероятно велика.
Устоят ли ребята перед искушением? У каждого, разумеется, остаются в России
семьи -родители, жены, дети. Заложники. И все же где предел доверию? На
кону шестьдесят лимонов зелени!
- Вопросы ко мне есть? - спросил полковник в конце разговора. Голос звучал
доброжелательно. Вопросов ни у кого не было.
- Тогда, ребята, с Богом.
В 12.24 Соловьев доложил Резо о срочной командировке группы Кравцова в
Австрию. Полной информацией он, конечно, не владел. Так, зацепил случайно
"хвост" разговора двух оперативников. Сам по себе разговор оперов о
предстоящей командировке в присутствии человека, не задействованного в
операции, был грубейшим нарушением режима секретности. Вот так в результате
случайностей, совпадений и непростительного для профессионалов легкомыслия
выстроилась цепочка с "мертвецом" Гончаровым на одном конце и московским
крестным отцом Гургеном -на другой.
- Группа из трех человек,- негромко говорил предатель Соловьев кавказцу по
имени Резо. Они встретились в кафе, принадлежащем одному из людей
Гургена.-Старший в группе - Валентин Кравцов. Вот его фото (Соловьев
подтолкнул в сторону собеседника конверт). Двое других - Сергей Вепринцев и
Александр Берг. Их фотографий у меня нет. Вылетают в Вену прямо сегодня,
срочно... Там объявился некто Гончаров.
- Кто-кто? - удивленно переспросил кавказец.
- Знаю только фамилию,- ответил Соловьев.- Гончаров. Суть интереса к нему в
том, что он обладает огромными деньгами.
- А ну-ка подробнэй расскажи,- сказал Резо. От бывшего контрразведчика не
укрылось возбуждение обычно невозмутимого кавказца.
- Больше никаких подробностей, Резо... Трое вылетают в Вену. Задача:
обнаружить некоего Гончарова. Предположительно речь идет о больших деньгах.
Все.
Резо смотрел на своего информатора с сомнением. Кавказец был недоверчив по
натуре, характер деятельности еще больше развил это качество... Сообщение
Соловьева звучало почти фантастически. Дело в том, что ему фамилия Гончаров
говорила о многом. А упоминание ее в сочетании с большими деньгами за
границей делало простое совпадение невозможным.
"Неужели жив Вадим? - думал Резо напряжено. Неужели жив? Если это так, то
информация Соловья стоит почти два миллиона долларов, которые Вадим сумел
умыкнуть у Гургена в восемьдесят восьмом... Поверить в это трудно, почти
невозможно, но оставить тему без внимания - глупо". Огромный кавказец
отхлебнул кофе и улыбнулся Игорю. Блеснули белоснежные зубы.
- Маладэц,- сказал он.- Узнай пра эта всо. Что можна - узнай.
- Навряд ли что-нибудь получится, Резо,- негромко ответил Соловьев.
- Нада пастараться, дарагой,- веско произнес кавказец, буравя своего агента
пронзительным взглядом. Обычно этот взгляд оказывал на людей серьезное
воздействие. Бывший контрразведчик выдержал его спокойно.
Игорь Соловьев был профессионал. Он уже давно понял, что рано или поздно
будет вычислен своими коллегами. И тогда... черт его знает, что будет
тогда. Но, скорее всего, с ним произойдет несчастный случай. Он никого не
винил... каждый выбирает свою судьбу сам. Он просто старался успеть
заработать как можно больше до "несчастного случая". Может быть, и удастся
выскочить...
- Навряд ли что-нибудь получится, Резо,- повторил он.
Вечером того же дня рейсом "Москва-Вена" "Боингом" авиакомпании "Austrian
Airlines" в столицу Австрии вылетели трое сотрудников агентства
"Консультант". Этим же рейсом летели четверо боевиков Гургена. Двое были
выходцами с Кавказа, а двое - русскими.
"Боинг-747" плыл в ослепительно чистом небе над Европой. Земля лежала
глубоко-глубоко внизу, до нее было почти десять километров. За
иллюминаторами лайнера свистел ледяной разреженный воздух, в тепле
комфортабельного салона негромко звучала музыка Штрауса. "Боинг" нес в
своем чреве страшных русских мафиози. Все они имели законное право ступить
на территорию Австрии - это право было заверено визами, печатями и подписью
консула. Штурм холма из шестидесяти миллионов долларов начался. В тени
зеленого холма еще оставались места для новых могильных плит.
Андрей Обнорский стиснул зубы. Он шел, слегка прихрамывая на левую ногу, и
ощущал затылком взгляд. Просторный зал аэропорта "Арланда" был наполнен
мягким осенним светом, звуками английской, шведской и русской речи.
Обнорский не слышал чужих голосов. Он шел к регистрационным стойкам
компании "САС", ощущая затылком взгляд зеленых Катиных глаз.
Огромный рыжий швед - служащий компании - бегло просмотрел билеты
Обнорского, вернул обратно. На его лице не читалось никаких эмоций.
Сентябрьское солнце высвечивало медный оттенок его шевелюры. Андрею вдруг
захотелось сказать что-нибудь хорошее этому бесстрастному шведу... однако
он ничего не сказал, молча вложил билеты в загранпаспорт и пошел дальше. На
"краснокожей паспортине" золотом было вытиснено название уже несуществующей
страны: Союз Советских Социалистических Республик. Обнорскому чудилась в
этом какая-то издевка.
Гражданин несуществующей державы стиснул свои новые шведские зубы. Катя все
смотрела ему вслед. Андрей не оборачивался, но точно знал - смотрит.
Через тридцать минут он уже сидел в кресле самолета. Вдали сверкало чистыми
огромными стеклами здание аэропорта. За одним из этих стекол стояла
странная женщина Рахиль Даллет... Катя. Родная, единственная... чужая.
Разделенные бетонной тоской летного поля, разделенные толстыми стеклами
иллюминатора и аэропорта, они не могли видеть друг Друга. Но их взгляды
пересекались в прохладном утреннем воздухе. И мысли пересекались. Искрили,
как соприкасающиеся провода, обжигали друг друга.
Останься. Останься, тебя там убьют... Я не могу, родная... Останься. Все,
кого я любила, погибли ТАМ... Я не могу. Там моя Родина, мои друзья. Мои
отец и мать. Мой брат. Я должен быть там... ТАМ убивают. Останься, Андрей.
Я прошу...
Он промолчал. И ее голос стал безжизненным, тихим.
А потом умолк вовсе... Чушь! Голоса близких не умолкают никогда. Просто
иногда мы их не слышим.
- Вам нехорошо? - услышал Обнорский вопрос откуда-то издалека. Он открыл
глаза и увидел миловидное женское лицо.
- Вам нехорошо? - повторила стюардесса по-английски с милым шведским
акцентом. Она смотрела в бледное лицо Андрея, пересеченное косой, еще более
бледной полоской шрама на левой скуле. На лице стройной и симпатичной
стюардессы в форме авиакомпании "САС" была приклеена доброжелательная
профессиональная улыбка. Эта улыбка входила в стоимость билета.
- Все оТкей,- ответил Андрей.- Мне хорошо. Мне очень хорошо.
Шведская бортпроводница прошла дальше. Со спины она удивительно напоминала
другую бортпроводницу - Лену Ратникову. Сделав несколько шагов по салону,
шведка обернулась. Сходство пропало. Обнорский снова закрыл глаза. Даже
сквозь сомкнутые веки он видел, как стюардесса продолжала улыбаться... Ты
не можешь этого видеть, сказал он себе.
Салон "Боинга" начал наполняться гулом и легкой вибрацией турбин. Бортовой
компьютер прогонял программу предстартовых тестов. Через несколько минут
самолет начнет движение по серому бетону летного поля. Мимо сияющей
стеклянной коробки аэропорта, мимо начинающих желтеть березок вдали, мимо
гранитных валунов среди берез, мимо автомобильной стоянки, где сидит в
своем "саабе" женщина с зелеными глазами. Гул турбин будет становиться все
сильнее, и тогда беззвучно зашевелятся губы сухонькой старушки в кресле
справа от тебя. Сухие, в пятнах возрастной пигментации, руки стиснут Библию
карманного формата. Слова, обращенные к Богу, долетят ли до Бога?.. Русский
журналист с паспортом несуществующей державы сидел с закрытыми глазами и
видел все, что происходит в самолете и вокруг него. Он видел, как
оторвались от бетона разогретые пробегом колеса шасси и высокоточная
гидравлика втянула их в фюзеляж. Он видел косяк гусей, летящих параллельно
самолету, и бородатое лицо командира экипажа. Потомок викингов сказал:
оТкей, ребята. Летим трахать русских девок. И захохотал.
Самолет набрал высоту, заложил вираж над фиордами с синей и серой водой, с
белыми корпусами катеров и яхт... губы старушки, обращающейся к Богу,
замерли. Вибрация стихла. "Боинг" лег на курс. Прошла мимо давешняя
стюардесса. Она бросила взгляд на странного пассажира со шрамом... спит.
Она ошиблась. Андрей не спал, он падал в тот глубокий, почти бездонный
колодец, который называется память. Ему было страшно. Он мог бы остановить
падение, но не хотел этого делать. Почему-то он знал: так надо. Падая, он
иногда различал в темноте лица людей. Живых и мертвых. Слышал голоса,
которые обращались к нему. На русском, арабском, английском. Голоса
принадлежали живым и мертвым... Почему так много мертвых?
Он достиг дна. Дно было мягким, теплым, ласковым... потом Андрей увидел
свет и услышал крик. И чей-то усталый голос сказал:
- Поздравляю вас, мамаша. Мальчик. А другой голос возразил:
- Может, мамаша девочку ждала, Сегодня аккурат Вера, Надежда, Любовь...
Третий голос, гортанный, низкий, произнес:
- Куллюна фи йад-улла! [Все мы в руке Аллаха (арабск.)].
Нет, это было потом, в другом месте, среди желто-розовых песчаных барханов
Шакра. Из песка торчали красно-коричневые скальные обломки, напоминающие
зубы дракона. В горячем воздухе пустыни они, казалось, шевелились. Внезапно
тишина раскололась. Остервенело молотили ДШК [ДШК - станковый пулемет
Дегтярев-Шпагин крупнокалиберный, обр. 1938 года] и ухали безоткатки Б-10,
завывали мины... Потом он шел по узкой улочке Шакра среди трупов, среди
треска автоматных очередей и смрадного запаха... Куллюна фи йад-улла...
"Вертушки! Вертушки, блядь, вызывай! У нас одного груза "200" выше
крыши..."
Трупный смрад. Подполковник Громов, протягивающий плоскую бутылку с
коньяком. Коньяк пах разлагающимися на жаре телами. Их было много, их было
невероятно много. Еще больше было мух. Жирных и черных. Мухи плотно
облепили тело полуголого мальчика без головы... Военный переводяга
Обнорский, льющий в себя теплый коньяк у развалин мечети, среди трупов.
- Это что - я? - спросил сам себя питерский журналист Серегин в салоне
"Боинга", летящего над серой водой Балтийского моря осенью девяносто
четвертого года.
- Ты, Палестинец, ты,- негромко ответил кто-то. И засмеялся мерзким голосом
капитана Кукаринцева... Бред! Куку ликвидировали люди полковника Сектриса в
Триполи еще в девяносто первом. Или люди Сандибада... какая разница? Все
равно они опоздали. Они спасли тогда Андрея, но не успели спасти Илью
Новоселова. Не успели вы, ребята... не успели.
Обнорский увидел себя на Домодедовском, у могильной плиты с гравировкой
"Капитан Новоселов Илья Петрович. 17.30.1962 - 25.08.1990". Почему так
много мертвецов вокруг меня?
Почему погиб Назрулло? Илья? Почему погиб Женька Кондрашов?.. Останься,
Андрей, тебя ТАМ убьют...
Наверно, когда-нибудь убьют. Наверное - так... Меня уже много раз убивали.
Меня убивали в ущелье под Гарисом. Тогда минометный осколок зацепил голову,
и подполковник Громов штопал меня обычной портновской иголкой... Меня
убивал капитан Кука в ста метрах от ворот советской сифары [Сифара -
посольство (арабск.)] в Адене. Меня убивали тунисцы в ночном Сук ас-Суляс
[Сук ас-Суляс - вторичный рынок (арабск.)]... И дома меня убивали не
единожды. Последний раз в мае этого года... Господи, как давно!
Турбины несли "Боинг" над серыми облаками. Цвет облачности почти не
отличался от цвета балтийской воды, мелькавшей в прорехах. Там, внизу, шел
дождь. Штормило. Рыл винтами воду паром "Эстония". Через три недели он
станет братской могилой. Курсы парома и самолета пересеклись... Обнорский
вздрогнул. Он ощутил обжигающий холод воды, услышал вой сирены, крики.
Паром остался позади. В широком кильватерном следе плыли замерзшие люди в
ярких спасательных жилетах... HELP!
Прошла по проходу шведская бортпроводница, посмотрела на странного русского
с белой полоской шрама на неживом лице... Спит. Она ошиблась, Андрей не
спал. Он медленно всплывал со дна самого глубокого в мире колодца, который
называется память. Он был уже у поверхности, он видел свет. Он задыхался. И
понимал - не выбраться. Не выбраться из этого бункера. Там, за стальной
дверью, его ждали боевики Черепа. И сам Череп с пулей в сердце. И Пыха,
которого Андрей убил ударом шариковой ручки в горло... Они ждали его за
стальной дверью.
Не выбраться, шептал Андрей разбитым ртом, и обломки передних зубов
царапали десны. Он не ощущал этой боли. Он уже не ощущал никакой боли: ни
сломанной голени, ни жжения сидящей под ключицей девятимиллиметровой
пээмовской пули, ни сломанных ребер... Обнорский видел себя со стороны,
окровавленного, почти безумного, словно в тяжелом приступе папатачи
[Папатачи - лихорадка. Сопровождается бредовым состоянием].
Он попытался сконцентрироваться, проанализировать те события, которые
привели его сюда. Мысли плыли, звучали чьи-то голоса, мелькали лица. В
большинстве хорошо знакомые, но он их не узнавал. Пока не высветилось в
темноте лицо Кати. Стоп, сказал он себе. Вот с Кати-то все и началось... С
их случайного знакомства, с ее желания отомстить Антибиотику за смерть
обоих Адвокатов -Белого и Черного. С желания отомстить за своего
нерожденного ребенка. Катерине хотелось отомстить, и Андрей встал с ней
рядом. Попытка физического уничтожения Антибиотика в ноябре девяносто
третьего закончилась неудачей, повлекла за собой смерть других людей.
Иногда и совсем невиновных...
А случайная встреча Катерины и Андрея переросла в любовь.
Ман Джадда - ваджадда... [Кто искал, тот нашел (арабская пословица)]
Их объединила любовь и... ненависть к господину Говорову - Антибиотику
-питерскому крестному отцу. Вот на этой-то чудовищной основе и образовался
союз "бандитки-миллионерши и шизанутого журналиста". Так определил это
явление сам Обнорский.
Он предложил убрать Антибиотика по-умному, стравив его с другими хищниками.
Если бы он знал тогда, сколько на самом деле будет и крови, и стрельбы!
Спланированная Андреем сложная многоходовая операция-капкан казалось им с
Катериной продуманной, логичной, беспроигрышной. Нет... не так... Конечно,
они понимали, что все гораздо сложнее, что успех ничем не гарантирован и не
может быть гарантирован. И, тем не менее, они решили рискнуть. Многоходовка
"бандитки-миллионерши и шизанутого журналиста" предусматривала поставку в
Петербург из Швеции партии водки "Абсолют". Сделка, даже проведенная
законно, принесла бы огромную прибыль. Но в традициях отечественного
бизнеса постсоветского времени честная деятельность не предусматривалась
вовсе. Этому способствовала безумная налоговая политика государства с одной
стороны и полная беспринципность, жадность, всеядность продажных
госчиновников с другой. Да и сами "бизнесмены" - зачастую вчерашние
комсомольские и партийные деятели - особо высокой моралью не отличались.
Они мгновенно усвоили все законы барыжно-криминального мира и с необычайной
лихостью начали кидать, обувать и разводить. В этой новорусской клоаке
напрочь исчезло понятие "порядочный человек". Его заменило слово "лох". С
веселым комсомольским огоньком шустрые ребята в малиновых пиджаках
рванулись кидать и партнеров, и конкурентов. "Ты комсомолец? - Да! - Давай
не расставаться никогда!" Ах, как шуршали еще недавно запретные баксы! Они
же - грины. Они же - зелень. Они же - бакинские... А на деревянные пусть
живут лохи... Ну что, совок, бабулек нет? А ты втюхай ваучер, аккурат
заработаешь на "Рояль". Гы-гы-гы...
Андрею была известна алчность Антибиотика, поэтому он был уверен, что все
получится как надо. Он нисколько не сомневался, что груз "Абсолюта"
постараются пустить леваком, не уплачивая налогов и таможенных пошлин. И
оказался прав - так все и вышло. Фирма, через которую ввезли в Россию
контейнеры со шведской водкой, не устояла перед искушением. Вот тут-то
Андрей и включил в дело Антибиотика. Ненавязчиво - тактично-случайно! - он
подсунул информацию о левой водке Виктору Палычу. И здесь расчет оправдался
- люди Палыча мигом просекли тему: водка левая? Левая. Значит, если ее
элементарно украсть, в милицию никто обращаться не будет.
И они ее украли. С территории порта по поддельным документам вывезли
двадцать пять контейнеров товара! Большой завертелся шухер, тяжелый,
нервный... Но если до этого момента все теоретические построения Обнорского
оправдывались, то после похищения водки все пошло вразнос. Он пытался
управлять ситуацией из-за кулис. Однако череда случайностей, ошибок,
опрометчивых действий с обеих противоборствующих сторон мгновенно сделала
ситуацию неуправляемой. Сумма похищенного затмевала разум.
Загремели выстрелы, пролилась первая кровь. А дальше уже события
развивались стремительно, страшно и необратимо.
Ошибки совершали все участники драмы. Все. И Андрей Обнорский не стал
исключением. Его вычислили, заманили в ловушку и стали выбивать из него
информацию классическими методами гестапо. Андрей, в принципе, был обречен.
Его спасла воля, спецназовская закалка, полученная еще в Йемене, и
профессиональная работа ребят из пятнадцатого отдела питерского ОРБ.
Обнорский убил двух боевиков и начальника контрразведки Антибиотика по
кличке Череп. Это ничего не меняло... он оказался в ловушке: и бандиты не
могли выкурить его из бетонного бункера, и он не мог выйти наружу. Когда
сотрудники ОРБ установили подвал, где люди Черепа пытали Обнорского, жизнь
в нем еле теплилась: проникающее пулевое, многочисленные ушибы и переломы,
травмы головы. Медики в ВМА сами удивились тому, что смогли спасти
журналиста. "Качество" и количество ран и травм казались критическими. А он
выжил.
В госпитале Андрей провел больше двух месяцев. Иногда он впадал в состояние
жесточайшей депрессии, замыкался в себе. В Питере стояло жаркое, засушливое
лето. С помпой прошли Игры Доброй Воли... Андрей Обнорский не замечал этих
событий. Сначала он не замечал вообще ничего - полз по нейтральной полосе
между жизнью и смертью. Изредка вспыхивали осветительные ракеты над
головой, выхватывали разрозненные эпизоды прошедших событий. Драматических,
жестоких, кровавых. Специалисты ВМА все же вытащили журналиста с проклятой
нейтралки на территорию, обозначенную словом Жизнь. Срастили перебитую
голень, сломанные ребра, но не могли заставить забыть. Депрессия давила,
как бетонный свод того бункера... Перелом произошел, когда из Стокгольма
прилетела Рахиль Даллет -Кат". После этого Андрей пошел на поправку. Самым
лучшим средством психотерапии стал подаренный Катей сотовый "Эриксон". Они
разговаривали теперь часто и подолгу. Если бы Обнорскому пришлось самому
оплачивать эти разговоры... нет, это не для российского журналюги.
В начале августа Андрея навестил начальник пятнадцатого отдела ОРБ Никита
Кудасов. После задержания Антибиотика Никите Никитичу досрочно присвоили
звание подполковника, стали "ценить"... В реальной жизни это обернулось
участием в бесконечных совещаниях, командировках, консультациях и т. д. и
т. п. и черт знает что еще. Работать Кудасову не давали.
После беседы с Никитой в садике Военно-медицинской академии Андрей
испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, Антибиотик в "Крестах",
обвинения, предъявленные ему, весьма серьезны. Часть его людей тоже на
нарах. Часть - на кладбище. Империя Палыча понесла финансовые убытки и
потери в живой силе. А по авторитету Антибиотика нанесен мощнейший удар -
развенчан миф о его непотопляемости. Молодые бандиты, рвущиеся к деньгам, к
самостоятельности, к власти, увидели перспективу. Старый маразматик с
Библией казался им теперь неопасным. Если бы братки читали Киплинга, они
могли бы воскликнуть: Акела промахнулся!.. Они не читали Киплинга.
Все так, но... Но даже Никита Кудасов сильно сомневался в том, что
Антибиотика все-таки удастся надолго закрыть. Деньги Палыча, связи и
высокая степень коррумпированности правоохранительной системы могли свести
на нет старания "бандитки-миллионерши, шизанутого журналиста и
отмороженного опера".
Кудасов, щадя Обнорского, умолчал о том, что дело уже начало
пробуксовывать, что адвокаты Антибиотика бьются над изменением меры
пресечения, что в газетах появляются заказные статьи. В них бизнесмен
Говоров предстает жертвой ментовского произвола... Ничего этого Никита
Андрею не сказал. Но Обнорский криминальную тему пахал давно - сам о многом
догадывался. На душе было тяжело. Психологически угнетало и количество
трупов во всей этой истории. Конечно, большинство из убитых заведомо были
обречены. "Все покойники сами свой выбор сделали",- сказал Никита... Легче
от этого не стало. Косвенно Андрей считал себя виновником. Или
инициатором... Все покойники сами свой выбор сделали... Нет, Никита, не
все. Милка Карасева, та самая проститутка, через которую Андрей подбросил
Антибиотику информацию о левой партии "Абсолюта", тоже погибла. Обнорский
сделал все, чтобы обеспечить ей новую жизнь, вывести из-под удара. Милка
погибла по собственной беспечности. Но и это не утешало...
В середине августа, сразу после выписки из ВМА, журналист городской
"молодежки" Андрей Обнорский, более известный читателю под псевдонимом
Серегин, вылетел в Стокгольм. Ему предстояла встреча с Катериной и работа
над книгой о русской мафии вместе со шведским тележурналистом Ларсом
Тингсоном. От обеих тем захватывало дух.
Шестого сентября Андрей сидел в удобном кресле "Боинга" авиакомпании "САС".
Он возвращался домой. В Швеции на место выбитых в подвале зубов ему
поставили дорогущую металлокерамику. Улыбка у Обнорского стала как у
кинозвезды. Вот только улыбаться он стал реже.
Лету до Питера из Стокгольма чуть больше часу. Для Андрея он прошел
незаметно. Совсем быстро он прошел - вместил всего одну человеческую жизнь.
Губы старой шведки в кресле справа беззвучно зашевелились, и Обнорский
услышал строгие слова молитвы. Они прорывались сквозь гул самолетных
турбин, заменяющих орган, и плыли под низким небом. Совершенство древней
латыни на высоте в девять тысяч метров сжимало сердце. Слова молитвы
выскальзывали из салона и звенели в морозном воздухе.
- Мы летим трахать русских девок,- прогудел штурман в кабине "Боинга". Он
засмеялся. И его слова тоже выскользнули наружу и прогремели над
Кронштадтом. Впереди, в дельте Невы, лежал огромный город. Он хотел
казаться живым. Но у него не получалось.
Милиция и прокурорские следаки еще не успели закончить осмотр места
преступления, еще стояли на обочине изуродованные машины, а слухи о бойне в
районе метро "Девяткино" уже расползлись по городу. Восемь трупов - не хрен
собачий. На место "стрелки" Кащея со Счетчиком собралось большое
милицейское начальство.
Толку от них здесь было немного. А если говорить начистоту - вовсе
никакого. Оперы убойного отдела УУР и РУОПа косились на группу полковников
и генералов не слишком приветливо. Дело-то реально работать придется именно
операм, начальство здесь находится постольку-поскольку. А дело, между
прочим, дерьмовенькое: следов полно, а вот свидетелей, похоже, нет.
- Странно,- говорил негромко один руоповец другому.- Раньше для таких
"стрелок", с кровушкой, братаны на Медное озеро ездили.
- Скоро они в центре города мочилово затеют,- хмуро отозвался его коллега.
Оба оперативника были злы. Час назад Никита Кудасов направил их на станцию
метро "Девяткино" поискать возможных свидетелей. Они опросили персонал
станции, опросили ментов, дежуривших в метро,- никто ничего не видел и не
слышал. Оба факта, конечно, имели свое объяснение: в утреннем тумане машины
не были заметны, а стрельбу мог заглушить звук проходящего поезда. Однако
операм нужны были свидетели, а не объяснения, почему их нет.
Когда они доложили о полученных результатах Кудасову, тот тоже высказался
насчет тумана и проходящих электричек. А потом посоветовал ребятам взять на
станции расписание всех пассажирских и грузовых поездов на период с 5.30 до
7 часов.
- Уже взяли,- хмуро сказал один из оперативников.- С пяти до семи утра
прошло восемь электричек и два товарняка.
- Задача ясна? - спросил начальник пятнадцатого отдела.
- Ясна,- отозвались опера и отправились устанавливать поездные бригады.
Если не удастся вытянуть информацию из машинистов, придется работать среди
пассажиров. Та еще работка: беготни много, а будет ли толк - неизвестно.
Никита Кудасов тоже был зол. Во-первых, потому, что нисколько не сомневался
- расстрел команды Счетчика напрямую связан с выходом из "Крестов"
Антибиотика. Во-вторых, он понимал - раскрыть дело будет сложно. А даже
если и удастся раскрыть, то как привязать к нему Палыча? В-третьих, Никиту
Никитича сильно раздражала группа приехавшего начальства. Кудасов давно
заметил, что присутствие руководителей каким-то непостижимым образом мешает
работе.
- Ну что, Никита Никитич,- покровительственно сказал первый замначальника
ГУВД полковник Тихорецкий,- когда дашь результаты по делу? Следов тебе
полно оставили.
Полковник широким жестом обвел картину последствий недавней бойни. Все
здесь было так же, как утром. Но теперь на обочинах дороги стояли еще
полтора десятка автомобилей: черные "Волги" начальства, "Жигули" и УАЗы
уголовного розыска и РУОПа, микроавтобусы "Скорой" и криминалистов.
Оперативники прочесывали кусты, эксперты колдовали со своими
штучками-дрючками... Вопрос был глупый. А учитывая, что Тихорецкий сам
когда-то работал в розыске,- глупый вдвойне. Количество следов не
гарантирует раскрытие. Номера на оружии спилены, и удастся ли экспертам их
прочитать - вопрос. Заключение баллистической экспертизы? Ну, привяжут
спецы конкретные пули и гильзы к брошенным стволам... и что? Шесть трупов
на дороге, два в расстрелянных автомобилях теперь уже никому ничего не
расскажут. Медики исследуют тела, напишут обстоятельные акты о характере
полученных ранений. Определят причину смерти. Прокурорский важняк нашлепает
на машинке стандартное: "Прошу поручить сотрудникам 15-го отдела РУОП
провести следующие оперативно-розыскные мероприятия с целью установления
лиц, совершивших преступление..." Далее последует список, который и Никита
Кудасов, и его подчиненные знали наизусть. Нет, количество следов не
гарантирует раскрытие... Начальник пятнадцатого отдела мог бы привести
массу примеров, когда перспективные вроде бы дела заканчивались привычной
отпиской: "...принятыми мерами розыска установить преступников по
уголовному делу ‘... не представилось возможным".
Нет, количество следов ничего не гарантирует. Бандиты уже позаботились о
своем алиби, вымыли руки спиртиком, поменяли резину на тачках... Кудасов не
исключал, что дело может быть "приостановлено согласно ст. 195 УПК РФ в
связи с неустановлением преступника".
В практике пятнадцатого отдела это случалось редко. Но, тем не менее,
случалось. Сейчас тоже наклевывался "глухарек".
Никита Никитич буркнул себе под нос что-то невнятное и пошел в сторону
изрешеченных картечью машин. Полковник Тихорецкий проводил его долгим
взглядом. Кудасов обошел труп Ильи-Счетчика и остановился рядом с
прокурорским важняком. Седой, с серым лицом, Егор Андреевич Быстров
диктовал своему младшему коллеге протокол осмотра и курил сигарету. Как и
десять лет назад - болгарские "Родопи".
- Ну, Никита, чего думаешь? - спросил Быстров.
- Чего тут думать, Егор? - ответил Кудасов.- Счетчик под Антибиотиком
ходил. А когда мы Палыча закрыли, захотел отколоться. Вчера, как ты знаешь,
Палыча выпустили под подписку.
Молодой следак, продолжая писать на капоте "восьмерки", поднял голову и
спросил:
- А не слишком ли быстро, Никита Никитич? Только вчера Антибиотик вышел, и
сразу такое мочилово?
- Нет, Сережа, для них "слишком быстро" не бывает... У Палыча положение
тяжелое, трон шатается. Ему нужно жесткие меры принимать. Принимать
моментально и демонстративно.
Быстров стряхнул столбик пепла себе под ноги и сказал:
- Понятно... а кто конкретно мог исполнять? Что думаешь?
Мимо них прошел оператор с видеокамерой "Sony" на плече. Он безразлично
жевал резинку.
- Если из наших, то, пожалуй, команда Кащея,- сказал Никита.- Такое дело не
всякому поручить можно. А Кащей подходит по всем параметрам: имеет
афганский опыт, умен, хладнокровен. Есть оперативная информация, что он уже
приводил приговоры в исполнение.
Со стороны гаражей быстро приближался Вадим Резаков. Вид у него был не
особо веселый.
- Еще один труп, Никита Никитич,- сказал он, подойдя к Никите.- Метрах в
тридцати отсюда... трупик, доложу я вам, интересный.
Втроем пошли к месту новой находки. В наполненной мутной водой канаве лежал
плохо одетый мужчина лет пятидесяти. Рядом плавало лукошко. В такие обычно
собирают грибы. На глинистом откосе четко отпечатались следы обуви. Видимо
-кроссовок. На носу покойника поблескивали очки в дешевой оправе, правая
дужка кое-как забинтована изолентой... Рядом с головой убитого вода в
канаве была розовой.
- Похоже, грибник,- заметил прокурорский важняк.- Сдуру под раздачу попал.
Не повезло мужику... собрал грибочков.
Руоповцы переглянулись.
- Это Пискунов Александр Иванович,- сказал Кудасов.- Кличка Пескарь.
Видимо, Счетчик посылал его на разведку.
Количество трупов выросло до девяти. Накрапывал мелкий дождь, грохотала
электричка. Аккуратно обходя лужи, приближалась группа полковников и
генералов.
Никита Кудасов смотрел в остановившиеся глаза Пискунова. Последний срок
-восемь лет за разбой - Пискун получил в девяносто втором. С зоны сорвался,
отсидев меньше года, с тех пор числился в розыске. Нашелся, значит,
Пескарик, думал Кудасов.
Подошел жующий резинку оператор, начал снимать. За годы работы в ментуре
подполковник Кудасов насмотрелся на трупы более чем достаточно. И все равно
каждый раз испытывал мерзкое чувство. Оператор был молод и абсолютно
невозмутим. Откуда в них это? - гадал Никита. Что это - безразличие?
Жестокость? Глупость?
Ответа подполковник не знал. Он смотрел на мокрое мертвое лицо Пескаря в
очках со сломанной дружкой и думал. Все? Или - нет? Если нет, то когда
продолжение?
Продолжение последовало в тот же день. Весь криминальный Питер уже был
наслышан о демонстрации силы, предпринятой Палычем. Реакция братвы
отличалась большим разбросом мнений: кто-то считал, что Антибиотик пошел по
беспределу. Зря ребят перебил, не стоила того тема. Да и менты после бойни
совсем борзые стали -на каждом перекрестке тормозят, тачки досматривают...
По "сотке" [Задержание на трое суток в порядке ст.122 УК РФ по подозрению в
совершении преступления] только так пацанов гребут, в ИВС пачками
запихивают.
Но были и такие, кто решительность Палыча одобрял. Все отстегивают,
говорили они. Чем Счетчик лучше других? Не выпендривался бы - делал лавэ,
как и раньше... Сам, братаны, виноват.
Что бы ни говорили, а все ждали продолжения. И оно последовало. "Стрелка"
второму мятежному бригадиру - Колобку - была назначена на девять вечера.
Место, где собирались тереть тему, называлось "Кричи-не-кричи". Есть такое
на Петроградской стороне... Неуютно стало Колобку, когда ему Валера
Ледогоров "стрелочку" в этом глухом месте забил. А еще неуютней стало после
известия о том, что случилось со Счетчиком. Толстый и наголо побритый (за
что и получил кличку) Колобок метался по кабинету принадлежащего ему
ресторанчика на улице Савушкина. В нем боролись жадность и страх. К трем
часам дня он велел собрать всех своих бойцов, а ресторан закрыть "по
техническим причинам".
Братаны дисциплинированно съехались к назначенному часу, стоянка перед
кабаком наполнилась машинами. Не приехал только ближайший соратник Колобка
-Кольт. (Позже выяснится, что он попал под ментовскую проверку и был
задержан по 218 статье: под передним сиденьем "девятки" омоновцы нашли
пушку. Утренняя стрельба у метро "Девяткино" уже сказывалась...) А пока
отсутствие наиболее приближенного, самого надежного человека в команде еще
более нервировало Колобка. Остальные члены группировки выглядели не лучше.
Бодрились, конечно, шутили. Но нервное напряжение сделало шутки натужными,
смех ненатуральным... Один из братков рассказал, что еще вчера вечером
видел Илью-Счетчика в казино. Счетчик был весел, выигрывал.
После этого рассказа стало еще неуютней. Получасовое обсуждение ситуации,
отсутствие Кольта, неуверенность братвы убедили Колобка в том, что тягаться
с Палычем не стоит. Он позвонил Валере Ледогорову и объяснил: осознал.
Готов искупить.
- ОТкей,- ответил Бабуин.- Я тебя, Олег, понимаю. Потолкую со стариком. Но
учти, формальность все равно должна быть соблюдена. Раз уж "стрелочка"
назначена - должна состояться.
- Ну спасибо, Валера. Я в долгу не останусь,- сказал повеселевший Колобок.-
Ты меня знаешь.
- Какие, на хер, счеты, Олег? - почти обиделся Бабуин.- Ты думаешь, мне вся
эта хуђвина нравится?
Колобок хлопнул сто граммов коньяку, вышел из кабинета в зал, где сидели
напряженные братки, и бодро объяснил, что решил вопрос. Прозвучало не очень
убедительно, но все равно вызвало заметное оживление... А Бабуин в это
время докладывал Палычу о покаянном звонке Колобка. Вот только излагал он
эту тему по-своему. Хоть и заявил, что ему мочилово не нравится, но сам-то
он был больше всех заинтересован в кровопролитии. Понимал: либо братва
Палычу предъяву сделает за беспредел, либо менты начнут землю рыть. В любом
случае, рассудил интриган Ледогоров, нужно подтолкнуть старика к яме.
- Значит, так Колобок на заботу мою ответил? - сказал Антибиотик, когда
Бабуин закончил свой рассказ. Валера смотрел честным, преданным взглядом.-
Ну что ж, пусть ему по делам воздается.
Питер встретил моросью, суетой аэропорта, бдительностью пограничников и
таможенников. Как и прежде, в любом въезжающем или выезжающем из страны
автоматически предполагали злоумышленника. С большим подозрением относилась
родина к своим сыновьям и дочерям. Ежели выезжает, сукин сын (дочь), то
непременно хочет вывезти что-нибудь этакое запретное, нелегальное. А когда
возвращается - ввезти.
На сотнях погранпунктов встречает родина своих детей хмурым взглядом
пограничника и продувной мордой таможенника. Тоскливо становится на душе, и
ты уже сам начинаешь сомневаться: а может, действительно виноват? Может, я
чего-то не того? Может, я по незнанию? А, ребята?
Строго смотрит на тебя таможенник, печально, похмельно: незнание,
гражданин, не освобождает от ответственности. Что ж вы так?.. Да я... Все
так говорят, гражданин. Вот смотрю я на вас, и за державу обидно! Стыдно,
гражданин!
А потом, когда ты уже отошел от стола таможенника и подумал: наплевать! И
плюнул, и повернул случайно голову налево, и увидел, как шествует, минуя
все контроли, какой-то мордастый, солидный, а шестерки тащат за ним
огромные чемоданы из натуральной кожи. И ты подумал: это как же так?.. Э,
брат, шалишь! Это - Большой Начальник! (Тут авторы заранее приносят
извинения господам редактору и корректору и просят оставить слова "Большой
Начальник" в авторском написании, хотя нормы русского языка этого и не
допускают.)
Большой Начальник в России - это вам не какой-нибудь VIP западный. Это...
да что ж говорить! Все уже сказано Салтыковым-Щедриным и Гоголем. Тьфу,
нигилизм какой-то!
Электорат, смир-р-рна! Чемоданы натуральной кожи исчезают во вместительном
багажнике "вольво-850", а в салоне - начальственная толстая жо... Извините!
Не то ляпнул. В общем - большой человек уехал. Вспышки "мигалки" исчезли
вдали... Вольно, электорат...
...Питер встретил Андрея Обнорского туманом и моросью. Говорят, дождь
-хорошая примета. Таксист заломил бешеные бабки, но Андрей уже получил в
шведском издательстве аванс и мог себе это позволить. Он швырнул на заднее
сиденье раздолбанной "Волги" дорожную сумку и сел вперед, в продавленное
кресло.
За такие бабки тачка могла быть и поприличней. Впрочем, Андрей знал
истинную причину неоправданно высоких тарифов. Весь пулковский извоз
контролировали бандиты. Таксисты им отстегивали не менее тридцати-сорока
процентов выручки. Со многими из бандюгов Обнорский был знаком, а с
некоторыми даже близко. С кем-то пересекался еще в те времена, когда
занимался борьбой, с кем-то свела работа в газете. Пишущий на криминальную
тему обязательно общается как с представителями правоохранительных органов,
так и с противоположной стороной. В принципе Андрей мог бы прямо в Пулково
найти кого-либо из "кураторов" гильдии славных извозчиков и запросто
договориться о поездке по себестоимости, а то и вовсе даром... он не стал
этого делать.
Машина, заскрежетав коробкой передач, тронулась. Дворники размазывали по
битому лобовому стеклу мелкие дождинки, мелькали начинающие желтеть березки
за окном, хрипел из магнитолы профессор Лебединский... Вот ты и дома!
- Откуда прилетел? - спросил водила. Вопрос был задан просто так, "для
разговору". Расписание рейсов "Пулково-2" он знал наизусть.
- Из Швеции,- ответил Андрей, глядя в окно.
- А-а... а чего там делал?
- Зубы вставлял,- усмехнулся Андрей и, растянув губы, показал водителю
белоснежный ровный оскал.
- Ну, блин! Дорого, наверно?
- Кому как... ты с твоими заработками можешь себе штук пятьдесят поставить.
- Какие заработки? - возмутился водитель.- Какие заработки? Ремонты,
бензин, гаишники душат. А в аэропорту и ментам нужно отстегивать, и
бандитам.
- А что, в Питере есть бандиты? - поинтересовался Андрей.
Таксист покосился на Обнорского, хмыкнул и ничего не ответил. "Волга"
неслась по мокрому асфальту мимо редких деревьев и рекламных щитов. Низко
прошел заходящий на посадку самолет. Сколько раз ты улетал из этого города?
Сколько раз возвращался?.. Много. Очень много. Каждый раз ты возвращался в
другой город. Или, может быть, ты сам каждый раз становился другим?
- Заработки,- пробормотал таксист,- заработки, блин...
Навстречу проехал похоронный автобус - на Южном кладбище добавится новая
могила.
- Бандитов, говоришь, нету в Питере? - произнес шофер.- Ага, нету! Вон
сегодня утром сколько народу набили. Не слыхал?
- Нет,- отозвался Андрей безразлично. И сам удивился - криминальная тема
была для него "родной". Вся информация такого рода им тщательно собиралась,
анализировалась, подшивалась. В Петербурге Обнорский-Серегин уже негласно
считался экспертом по криминальным вопросам. Да и не только в Петербурге.
- Нет, не слышал. А что случилось?
- Э-э... утром в Девяткино бандиты такую разборку устроили! Девять жмуриков
как с куста. Вся ментура на ушах стоит.
- Ну! Так уж и девять?
- Бля буду - девять. По радио базарили. "Волга" снижала скорость
-подъезжали к посту ГАИ. Омоновцы в касках, бронежилетах и с автоматами
осматривали БМВ. Двое быков стояли в раскоряку около милицейского УАЗа.
- О, видал! - бросил водила.- Вчера, говорят, из "Крестов" одного пахана
выпустили. И сразу разборки начались, мочилово.
- Это какого же пахана? - спросил Андрей. Ответ он уже предвидел. От этого
на душе стало мерзко.
- Антибиотик у него кличка,- сказал шофер.- Не слыхал?
- Нет,- ответил Обнорский.- Не слыхал.
Навстречу проехала еще одна похоронка. Вот ты и вернулся домой, журналист.
Если бы старший опер Вадим Резаков позвонил Колобку на несколько секунд
раньше, вечерняя резня в "Кричи-не-кричи" могла бы не состояться. Многое
могло бы быть иначе... Но Вадим позвонил в тот самый момент, когда Колобок
снял трубку, чтобы переговорить с Бабуином. На несколько секунд опоздал
старший опер. Всего на несколько секунд. У черной воды Малой Невки
затрепетала осина. Пожилой бомж, пьющий портвейн в "Кричи-не-кричи",
почувствовал странное беспокойство. А у журналиста Обнорского, который ехал
в раздолбанном такси из Пулково, вдруг сильно заболела голова. Мелькнула
перед глазами занесенная для удара бейсбольная бита и чье-то лицо с
раздернутым в крике ртом... "Кричи-не-кричи".
В трубке прозвучали частые гудки, и Резаков решил перезвонить попозже.
Второй раз он позвонил Колобку спустя минут тридцать, когда тот уже
переговорил с Бабуином. Всего на несколько секунд опоздал старший опер!
- Да, слушаю,- произнес бодрым голосом Колобок.
- Здравствуйте, Олег Дмитриевич. Резаков из РУОП. Есть потребность
поговорить.
- Здравствуйте, Вадим... э-э-э...
- Романыч,- подсказал Резаков.
- Здравствуйте, Вадим Романыч,- сказал Колобок. Казалось, он нисколько не
удивлен звонку. Колобок все еще пребывал в состоянии легкой эйфории после
разговора с Бабуином, когда удалось так легко разрешить все вопросы. Жить
ему оставалось пять с половиной часов.- Что же нужно РУОПу от скромного
коммерсанта?
- Я полагаю,- ответил Резаков,- что у вас возникли некоторые проблемы в
связи с выходом Антибиотика.
Вадим не мог видеть своего собеседника, но почувствовал, как тот напрягся.
- Не понял, Вадим Романыч, о каких проблемах речь?
- Вы знаете, что произошло сегодня утром в Девяткино?
- Нет... а что произошло сегодня утром в Девяткино?
Знает, понял Резаков по дрогнувшему голосу Колобка. Впрочем, и так было
очевидно, что знает. Информация об утреннем расстреле уже прошла по
радиоканалам. А у братвы есть свой оперативный телеграф. Знаешь, Колобок,
знаешь, подумал Резаков и произнес в трубку:
- Зря вы так, Олег Дмитриевич. Я ведь хочу вам помочь. Положение-то у вас
не очень завидное. Вы ведь Счетчика знали?
- Вот что, Вадим Романыч, я вам скажу: никаких проблем ни с Антибиотиками,
ни с пестицидами, ни с гербицидами у меня нет. Ежели у вас есть вопросы
-присылайте повестку. Я подъеду со своим адвокатом.
Колобок говорил уверенно, напористо. Резаков слушал и недоумевал. Он был
убежден, что Палыч уже назначил Колобку "стрелку", на этой волне можно было
наладить контакт. Братки вслух декларируют неприятие ментов, но, когда их
прижмет, запросто идут на сотрудничество. Странно ведет себя Колобок, думал
Вадим, очень странно. Вслух он сказал:
- Послушайте, Олег Дмитриевич. Если вы сейчас не один и вам затруднительно
говорить - намекните. Я пойму.
- Я один, Вадим Романыч. И у меня, повторяю, нет проблем с лекарственными
препаратами.
- Рад за вас,- сухо сказал Вадим.- Если передумаете - звоните.
Опер положил трубку. Нежелание Колобка разговаривать он объяснил себе тем,
что мятежный бригадир уже повинился перед Палычем и прощен. Ну что ж
вольному воля. По крайней мере, кровопролития не будет. На всякий случай
старший опер написал заявку в наружку на установление наблюдения за Олегом
Дмитриевичем Хлопиным, оперативная категория - авторитет. Кличка - Колобок.
Вадим посмотрел на часы, ругнулся и пошел подписать заявку к Кудасову. А
заодно и доложить о том, что Колобок на контакт не идет.
Никиту Никитича он перехватил в коридоре. Подполковник спешил на
внеплановое оперативное совещание у начальника ГУВД. Утренняя бойня в
Девяткино вызвала большой шум. Начальство топнуло ножкой и нахмурило брови.
Кудасову совершенно не хотелось тратить время на бессмысленную говорильню.
Реальная работа делалась на земле, а не в кабинетах высокого начальства.
После каждого громкого преступления, которых становилось все больше и
больше, начинался "разбор полетов". Составлялись солидные планы
"комплексных мероприятий", говорилось о "широком круге мер"... А сотрудники
пятнадцатого отдела сбивались с ног. Подполковник Кудасов считал, что они
занимаются пожарными делами. Эффективно бороться с организованной
преступностью, был убежден Никита, следует экономическими методами,
разрушая фундамент. Посадка на нары одного, двух, десяти авторитетов не
сделает погоды. На смену одному посаженному бандиту всегда приходит другой.
Подполковник Кудасов на ходу подписал заявку на наружное наблюдение. На
ходу выслушал рассказ Резакова о беседе с Колобком. И пошел на оперативное
совещание.
Представитель одного из малых дагестанских народов табасаранец Магомед
Магомедов по кличке Мага испытывал мощный прилив сексуального возбуждения.
Впрочем, это чувство в той или иной степени он испытывал всегда. Когда же
ощущал, что скоро прольется кровь,- сексуальное возбуждение резко
возрастало. Гордый сын гор мысленно уже вдыхал тошнотворный запах крови -
сорок минут назад он получил заказ на групповое убийство. Выходец из
грязного аула разглядывал проходящих по улице белых женщин сквозь
тонированное стекло черной "Волги". Всех белых женщин Мага считал
проститутками. А поскольку выговорить такое сложное слово ему было не по
силам, он называл их блядями.
- Вот эту,- сказал он, указывая пальцем на молоденькую девушку с ярким
красным зонтом. "Волга" прижалась к тротуару. Земляк, единоверец и
однофамилец Маги - тоже Магомедов, только Ибрагим, выскочил из машины со
схемой Санкт-Петербурга в руке.
- Вах, дэвушка, помоги пожалуйста,- начал Ибрагим.- Мы приезжие,
заблудились...
Девушка, почти девочка, сначала отшатнулась испуганно. Но табасаранец,
держа в руке схему, глядел так просительно. Она могла бы ответить
что-нибудь типа: извините, я спешу... Она могла бы просто пройти мимо... но
семнадцатилетняя студентка Политехнического подошла к задней дверце
"Волги". Ибрагим, оскалив в улыбке золотые коронки, молча схватил ее за
волосы.
- Садысь, билядь, быстро,- прошипел горец, выдыхая изо рта смрадный запах,
и, пригнув рукой белокурую голову, затолкал девчонку в машину. Он думал,
что после Маги тоже будет трахать эту белокожую, светловолосую. Он думал,
что волосы на лобке у нее тоже должны быть светлые. Жертва оцепенела. Она
была парализована страхом. Звери тоже ощущали этот страх. Он возбуждал их,
наполнял чувством превосходства, растекался горячей волной в паху. Дверца
хлопнула, на тротуаре остался лежать ярко-красный зонт. Победно зарычал
мотор "Волги". Машина уносила жертву и зверей на Комендантский аэродром,
где банда горцев снимала квартиру. Сдавший ее инженер уже больше года не
получал за нее ни копейки - его запугали до предела. Он никому не
жаловался. Он не заявлял и о том, что его жену и дочь изнасиловали у него
на глазах, он жил в правовом европейском государстве конца двадцатого века.
Благородные и бесстрашные горцы насиловали Наташу Смирнову три часа. Они
могли бы заниматься этим и дольше, но нужно было ехать на дело. Наташу
связали скотчем и прицепили наручником к батарее в ванной.
- Жды,- сказал Мага.- Вернемся - прадолжим, да?
Пятеро табасаранцев оставили жертву и спустились вниз, к "Волге". Через
двадцать минут они миновали Ушаковский мост и свернули на пустынную
Березовую аллею. Здесь к "Волге" подкатил замызганный, непрезентабельного
вида "Москвич". Из салона одной машины в другую перекочевала большая
спортивная сумка. Водитель "Москвича" сразу же развернулся и уехал. Этот
невзрачный на вид мужичок имел за спиной четыре судимости, почти семнадцать
лет лагерного стажа. Многое повидал, не боялся ни зэковской финки, ни
дубинок вертухаев... Но в глазах табасаранцев горела такая звериная злоба,
что матерому рецидивисту стало не по себе. Он отъехал на несколько сот
метров и остановился перекурить. Пальцы зэка слегка дрожали.
В "Волге" разобрали новенькие бейсбольные биты. Красивые, тяжелые, прочные,
сделанные из канадского клена. А пять ножей были, наоборот, разномастные,
самодельные. Не новые, но хорошо заточенные. Мага провел большим пальцем
правой руки по лезвию, порезался и сказал:
- А, билять! Паехали, пара. Через пять минут "Волга" была на месте. До
"стрелки" оставалось около двух минут.
После разговора с Резаковым Колобка охватило чувство тревоги. Мерзко было
на душе, неспокойно.
Он снова позвонил Ледогорову и получил заверения в том, что все оТкей... С
Палычем тема перетерта, не ссы, Олег, лучше столы в своем кабаке накрывай.
После "стрелки" отметим мировую.
- Так, может, сразу ко мне? - сказал Колобок.- Чего в "Кричи-не-кричи"
таскаться?
- Да я бы рад,- ответил Ледогоров,- но у старика свои заскоки. Сказал: как
договорено, так и делайте. Ты же его знаешь, упертый как танк.
Колобок и трое его боевиков поехали на "стрелку" в старенькой "двойке". Без
оружия, уверенные в мирном исходе. Впрочем, уверенности на самом-то деле не
было... "Кричи-не-кричи" такое место, что поневоле мандраж берет. Нехорошая
у этого места слава среди питерской братвы, кровавая, жестокая.
С улицы Савушкина до места "стрелки" ехать всего ничего. "Двойка" проделала
тот же путь, что и "Волга", и за минуту до назначенного срока выкатилась на
темную поляну, окруженную кустами. Слабо светилась слева невская вода,
шелестели мокрой листвой деревья. Стрелки часов показывали девять.
Вспыхнули фары "Волги". В расположенной неподалеку онкологической клинике
забеспокоился прооперированный больной. К утру он умрет.
Пять черных фигур вышли из салона "Волги".
- Пошли,- хрипло сказал Колобок. В ресторанчике на Савушкина накрывали
столы. Фары "Волги" слепили. Колобок не мог рассмотреть лиц приближающихся
людей. Мокрая листва шумела, блестела в желтом свете автомобильных фар.
После уютного тепла салона вечерний сырой воздух заползал под одежду
длинными холодными пальцами. Какого черта они не выключают фары? Черные
фигуры приближались. "Какого черта они..." - подумал Колобок. Но до конца
не додумал. Внезапно он все понял.
Взлетела бейсбольная бита, и гортанный голос выкрикнул что-то на чужом
языке. Все будет оТкей, сказал Бабуин.
Бита опустилась на левое плечо бывшего учителя русского языка и литературы
Олега Дмитриевича Хлопина. Хруст ломающихся костей был последним звуком,
который он услышал в своей жизни. Кусок прочного канадского дерева в руках
кавказского зверя взлетел снова.
Справа от Колобка стоял Костя-Спецназ. Кличка была не случайной - Костя
действительно служил в Чучковской бригаде армейского спецназа. Это было
давно, но навыки ведения рукопашного боя никогда не забываются. И побеждает
в рукопашной не столько техника и физическая сила, сколько воля и вера в
себя... Гортанный голос кавказца вонзился в сознание Спецназа, всколыхнул
афганскую память. Костя нырнул вправо раньше, чем бейсбольная бита Ибрагима
обрушилась на него. И ударил табасаранца ногой в колено. Его тело само
принимало решения. Мыслей не было вообще. В бою у спецназовца действуют
инстинкты. Костя автоматически добил врага ударом кулака в кадык и так же
автоматически подобрал с мокрой травы нож. Он мог бы схватить бейсбольную
биту, но выбрал нож. Слева от него усатый кавказец обрушил второй удар на
бритую голову Колобка, а через секунду Спецназ маховым рубящим ударом
рассек ему лучевую артерию. И вторая бита выпала на землю. Болевой шок
сделал врага неопасным... Спецназ, низко приседая с ножом в отставленной
руке, разворачивался для новой атаки... Он видел смуглую душманскую морду с
желтоватыми белками глаз. Атака! Константин переменил хват, нацеливаясь в
горло. В следующий момент выскользнувший из темноты Мага ударил его ножом в
поясницу. Ромбовидный клинок кортика пробил почку. Мага провернул и
выдернул кортик. Такая рана вызывает сильное внутреннее кровотечение,
раненый слабеет на глазах... Спецназовец обязан сражаться до конца -
Константин продолжил атаку... и не смог довести ее до конца. Кончик остро
отточенного лезвия только надрезал кожу кавказца чуть ниже кадыка, но так и
не достал до яремной вены. Питерский бандит, бывший боец спецназа ГРУ,
рухнул на землю, продолжая сжимать нож.
Костя был единственным из людей Колобка, кто оказал действенное
сопротивление убийцам.
Когда "Волга" с тремя живыми и двумя мертвыми кавказцами сорвалась с места
и уехала, Константин пополз по мокрой траве. За ним тянулся широкий
кровавый след. Силы таяли стремительно, в глазах темнело. Он не видел, куда
ползет, он просто боролся за жизнь. За минуту он продвинулся метров на
десять. А потом увидел яркий свет, услышал какие-то голоса и уронил лицо в
траву. В правой руке Костя-Спецназ по-прежнему сжимал нож.
Одним из первых звонков на свободе, который сделал Виктор Палыч Говоров,
был звонок Николаю Ивановичу Наумову. Многие знающие Антибиотика люди были
бы поражены, доведись им услышать разговор всесильного Палыча с заурядным
исполнительным директором не менее заурядного банка "Инвестперспектива".
Лишь немногие посвященные не удивились бы нисколько. Впрочем, этого
разговора никто не слышал. Никто, соответственно, не мог оценить
почтительно-уважительного тона Антибиотика и уважительно-ироничного тона
Наумова.
Виктор Палыч, рассыпаясь в комплиментах (...Я исключительно высоко ценю
Ваше время, дорогой Николай Иванович...), просил аудиенции. А Палыч редко у
кого просил. Пустое, отвечал банковский служащий, для вас время найду. Ну,
скажем, завтра, часикам к девяти подъезжайте.
- Утра? - спросил Антибиотик.
Наумов рассмеялся и сказал, что можно, конечно, и с утра. Но лучше все же
вечером. Что же вам, пожилому человеку, в такую-то рань визиты наносить?
Напоминание о возрасте, хоть и шутливое, укололо Антибиотика. Ему
показалось, что и не шутка это вовсе, а прямой намек: стар ты стал, Палыч,
стар.
Антибиотик в который уже раз заметил, что теряется в разговоре с Наумовым.
Это раздражало, сбивало с толку. Обычно перед Палычем люди терялись,
начинали заикаться. Но Наумов... о, Наумов! Антибиотик ехал на аудиенцию и
вспоминал их первую встречу. Это было в восемьдесят седьмом. В апреле? Нет,
в мае, кажется... Да, точно, в мае страшно далекого уже восемьдесят
седьмого. Понимающе люди уже тогда заглядывали далеко вперед, готовили
экономическую базу, подбирали кадры.
Говоров познакомился с Наумовым на загородной вилле одного... ну, скажем
"пенсионера союзного значения". Героя Социалистического труда. Круг был
узкий, люди респектабельные, разговоры... а вот по разговорам встреча
чем-то неуловимо напоминала воровскую сходку. Впрочем, может, это было
субъективное впечатление Палыча. Да и пробыл он там недолго. Наумов и еще
двое каких-то мужчин, которых Антибиотику представили только по
имени-отчеству, беседовали с Виктором Палычем около полутора часов.
Разговор был вроде бы пустым, так, трепались за бутылкой коньяка... Гораздо
позже прожженный Антибиотик поймет, что это были смотрины.
Но он никогда не узнает, что спустя два дня после этой встречи на стол
одного кремлевского небожителя ляжет стопка бумаги. Текст, отпечатанный на
импортной пишущей машинке, адаптированной к русскому алфавиту, начинался со
слов: "Справка. 17.05.87 года нами была проведена разведбеседа с Говоровым
(Зуевым) Виктором Павловичем (кличка - Антибиотик)..." Он никогда не
узнает, что один из присутствовавших на встрече мужчин составил подробный и
достоверный психологический портрет старого преступника. Палыч и сам был
хорошим психологом, знал, что интонация, взгляд и жесты человека говорят
зачастую больше, чем слова. Но все-таки Антибиотик был самоучкой, прошедшим
лишь лагерные университеты, а его собеседник основывал свои выводы на
секретных разработках АМН.
Да, в мае восемьдесят седьмого состоялись смотрины.
Вторая встреча Палыча с Наумовым произошла год спустя. Снова за городом, на
даче одного из будущих вице-мэров Санкт-Петербурга. Там-то Антибиотику и
объяснили, кто есть кто. Ни один из собеседников Виктора Палыча ни дня не
провел за решеткой, но Антибиотик внезапно и отчетливо разглядел в них
матерых лагерных паханов. В тот момент он ощутил себя салажонком, шкетом,
бакланом, впервые переступившим порог тюремной камеры. Антибиотику быстро и
доходчиво объяснили, кто он такой, а кто настоящий Пахан в областном центре
по имени Ленинград. А также кому и сколько он должен отстегивать.
Кортеж из двух джипов с охраной и "Волги" остановился у скромного особняка
господина Наумова. С бетонного забора их бесстрастно рассматривали
объективы телекамер. Из джипов выпрыгнули по два охранника. Один из них
направился к стальной двери в заборе. Он не успел поднять руку к кнопке
звонка, как из динамика раздался голос:
- Виктора Палыча приглашают пройти. Охрана остается снаружи.
Антибиотик услышал эти слова сквозь приспущенное окно "Волги", досадливо
крякнул и вылез из салона. В левой руке он держал неизменную Библию. На
улице Палыч в нерешительности остановился, потом вернулся к машине, положил
том в кожаном переплете на сиденье в салоне. Все-таки он был не очень
плохим психологом.
Щелкнул дистанционно-управляемый замок двери, и Антибиотик шагнул внутрь.
По выложенной декоративным облицовочным камнем дорожке, рассекающей
аккуратно подстриженный газон, навстречу ему быстро шел мужчина. Молодой,
подтянутый, в сером двубортном костюме, светлой сорочке и галстуке. Еще
двух человек с портативными девятимиллиметровыми ПП [ПП-пистолет-пулемет]
"Клин" Антибиотик не видел. Их скрывала темнота и кусты.
- Добрый вечер, Виктор Павлович,- негромко сказал мужчина в
костюме.-Николай Иванович вас ждет. Если у вас есть с собой оружие, лучше
сдать его мне.
- Господь с тобой, неразумный,- проворчал Антибиотик.
Мужчина одними губами улыбнулся. Наумов встретил старого уголовника, а ныне
видного предпринимателя Говорова в холле. Он был в скромном светло-бежевом
пуловере, серых брюках и мягких серых замшевых туфлях. Наумов посматривал
на Антибиотика внимательными веселыми глазами.
- Здравствуйте, Палыч,- произнес банковский служащий, окидывая гостя
веселым, цепким взглядом.- Рад вас видеть.
Мужчина, встретивший Палыча на улице, принял от него пальто и берет и
незаметно исчез.
Они обменялись рукопожатием, и хозяин провел гостя в гостиную. В камине
потрескивали дрова, на темных дубовых панелях висели картины. Искрился
хрусталь, огонь камина отражался в бутылке "Хванчкары".
- Прошу,- показал рукой хозяин на кожаные кресла у небольшого
сервированного стола. Сели, первое время разговор вертелся вокруг дел
незначительных: о погоде скверной петербургской, о вине... Антибиотик, с
бокалом в руке, произнес маленькую речь.
- "Хванчкара"! - сказал старый зек.- "Хванчкара", Николай Иваныч, это
подлинный дар небес... Красное полусладкое, делается из винограда сортов
Муджуретули, Саперави и Александреули. Оцените этот гармоничный вкус с
бархатистыми оттенками. Оцените выразительность сортового букета... А цвет?
Этот благородный темно-рубиновый цвет! А, Николай Иваныч?
- Э, Палыч, да вы поэт,- иронично произнес Наумов.- А я человек простой
-коньячку хлопну.
Хозяин сделал глоток коньяку и поставил на стол широкий коньячный бокал. Он
посмотрел на гостя умными, проницательными глазами и вдруг сказал:
- Ну, как же ты так лоханулся, Палыч? И все сразу встало на свои места.
Только что казалось: у камина сидят двое хорошо знающих и уважающих друг
друга мужчин. Сидят двое равных.
- Ну, как же ты так лоханулся, Палыч? Так у вас говорят, кажется?
Все стало ясно. Померкла "Хванчкара". За столом сидели Хозяин и Шестерка.
За столом сидели два хищника. Вот только породы они были разной.
Антибиотик поперхнулся "Хванчкарой". Ему вспомнился вчерашний намек на
возраст. Ему послышались слова: старый ты стал, Палыч, не справляешься. А
не справляешься - заменим.
- Враги,- сказал он негромко.- Враги кругом, завистники.
- Враги,- усмехнулся Наумов.- Если б вокруг были одни друзья...
Человеческий фактор, Палыч, самое слабое и уязвимое звено в любой системе.
Кадры требуют особого внимания и постоянного контроля. Неужели это
непонятно?
- Я, Николай Иваныч,- быстро отозвался Антибиотик,- постоянно контролирую
кадры. Да вот пришла беда, откуда и не ждали. Бесы блудни затеяли.
Наумов поморщился, и Виктор Палыч понял - сменил лексикон:
- Провокацию задумали враги нашего дела. Заправлял там писака один
-Серегин.
- Это из городской молодежки журналист? - уточнил Наумов.
- Он. Правдолюбец херов,- отозвался Антибиотик, понимая, что хозяину
известна канва событий и Наумов просто подталкивает его, намекает: излагай
точно.- Он, сучонок недобитый. Да сам-то он ноль без палочки. Но сумел
привлечь на свою сторону Никиту-Директора из РУОПа (Наумов кивнул) и
Катьку, блядищу заморскую.
- А это что за таинственная особа с романтической фамилией?
Антибиотик сделал глоток вина. Было заметно, что он волнуется.
- Есть одна такая блудница. Со мной работала, двух моих парнишечков
стравила, сбила с панталыку, погубила... теперь большими деньгами ворочает,
в Швеции живет. А до того, как ко мне попала, замужем была за покойным
Гончаровым... Вы ведь его знавали, Николай Иванович... покойничка-то.
Наумов нисколько не переменился в лице, ничем не выдал свою
заинтересованность. Но в мозгу у него вспыхнуло табло: "Внимание!" Он взял
в руки коньячный бокал, не спеша отхлебнул и спокойно спросил:
- Это о каком Гончарове речь, Палыч?
- О покойном Вадиме Петровиче. Вы же меня с ним и познакомили.
Припоминаете?
Припоминаю, подумал Наумов, еще как припоминаю. Забыть покойничка
Гончарова, который своей нелепой смертью перечеркнул счет в 60 000 000
долларов? Нет, господа бывшие товарищи, на тех деньгах мы поставили крест,
но не забыли... Вдова покойного Вадима живет в Швеции и заправляет
огромными деньгами. Откуда же у нее эти деньги? Что это может означать? Что
значит "огромные"? Интересно...
- Припоминаю, Палыч, припоминаю,- негромко и задумчиво сказал Наумов. А
потом жестко, требовательно, как лагерный кум, добавил:
- А ну-ка про Екатерину Гончарову все, что знаешь. Подробно, во всех
деталях.
В тот момент, когда Палыч начал свой рассказ, к ресторанчику Колобка на
улице Савушкина подъехала бежевая "пятерка". Машина остановилась в
прилегающем переулке метрах в пятидесяти от входа. Почти сразу в нее села
топтавшаяся неподалеку скромно одетая тетка с хозяйственной сумкой в руках.
- Ну что? - спросил ее огромный детина с перебитым носом. Он сидел рядом с
водителем, вяло покуривал.
- Замерзла, как сука последняя,- ответила женщина.
- Мне что, отодрать тебя, чтоб согрелась? - зло сказал амбал, не
оборачиваясь,- Докладывай дело, коза.
- Колобок как уехал полчаса назад, так и не возвращался,- быстро ответила
тетка. Она знала, что сердить мужика с перебитым носом нельзя.- С ним еще
трое. Уехали на "двойке". Остальные - человек восемь - внутри. Кабак
закрыт, на двери табличка: извините, мол, по техническим причинам. Снаружи
никакой охраны не видать.
- Ну, хорошо! - сказал амбал.- Давай сумку и вали отсюда по-быстрому. Все
забудь. Если кому чего ляпнешь - конец тебе, старая. Просекла?
- Да, Гришенька, не дура... А деньги-то? Гришенька нехотя вытащил из
кармана бумажник, достал Пятидесятидолларовую купюру. Не оборачиваясь,
протянул женщине. Она схватила деньги, быстро спрятала в карман старого
пальто и вышла из машины. На заднем сиденье осталась лежать потрепанная
хозяйственная сумка. Мужчина, который сидел сзади, молча вытащил несколько
тряпочных свертков. Тремя часами раньше он сам их заворачивал. Из тряпья,
как огромные насекомые из кокона, появились мерцающие вороненой сталью два
обреза охотничьих ружей и четыре гранаты РГ-42. Больше всего гранаты
напоминали консервные банки. Собственно говоря, их и делали во время войны
на консервных заводах. Внутри каждой банки находилось около ста граммов
тротила и свернутая в несколько слоев металлическая лента. Насеченная на
квадраты, она дает массу осколков... Устаревшие и давно снятые с вооружения
"консервы" РГ-42 все еще были вполне боеспособны.
Гришенька и напарник разобрали арсенал, разложили по карманам просторных
плащей.
- Ну, пошли, что ли? - сказал Гришенька буднично.
Напарник молча вылез из машины. Левой рукой он придерживал под плащом обрез
двустволки ИЖ-54.
Фасад ресторанчика украшало неоновое изображение автобуса и надпись "Gun
Bus" [Оружейный автобус (англ.)]. С внутренней стороны двери белела
табличка, в четырех окнах фасада горел свет, за шторами мелькали тени.
Порядок действий у боевиков Бабуина был оговорен загодя. Они остановились
метрах в семи-восьми от здания, вытащили обрезы, вынули из карманов и
положили на мокрый асфальт уродливые "консервы" с торчащими механизмами
взрывателей. В асфальте отражался неоновый профиль автобуса и зловещее
название ресторана... Почти одновременно ударили обрезы. Ба-бах! Посыпалось
вниз битое стекло огромных окон. Ба-бах! Стволы снова изрыгнули длинные
языки пламени и снопы картечи. Двойные стекла крайних окон смотрели
огромными дырами в обрамлении острых треугольных зубьев. Свисали посеченные
картечью и стеклом шторы. Гришенька швырнул в дыру ненужный уже обрез.
Первая граната влетела в окно, следом - вторая. Боевики синхронно бросились
наземь. Из нутра "оружейного автобуса" дважды жарко выдохнуло. В воздухе
просвистели стальные пластинки, битое стекло, деревянные щепки, еще что-то.
Вспорхнули обрывки штор. Вторая пара "консервов" улетела внутрь ресторана.
И снова из пустых рам донесся смрадный тротиловый выдох, и снова брызнули
стальные осколки.
Гришенька и его напарник вскочили и бросились прочь. Через несколько секунд
они были уже в салоне бежевой "пятерки".
На черном фасаде весело горела пророческая надпись: "Gun Bus".
Николай Иванович Наумов был представителем классической мафии советской
формации. Настоящей, партийно-номенклатурной, недосягаемой не только для
доблестной советской милиции и прокуратуры, но и для тогдашнего КГБ СССР.
Сотрудники правоохранительных органов просто не имели права вести
оперативную деятельность в отношении партийных, советских и крупных
хозяйственных функционеров. Потолком для правоохранителей становился
директор магазина, заведующий баней или председатель колхоза. Да и то не
всегда: если тот же председатель колхоза оказывался членом бюро райкома
КПСС - все! Он был уже из разряда неприкасаемых. А если он член бюро
обкома?
А если он кандидат в ЦК КПСС?
А если он кандидат в члены Политбюро ЦК? А если...
Никаких если!.. Да и как бороться с тем, чего нет в социалистическом
обществе? Ведь даже слово "коррупция" во всех словарях эпохи развитого
социализма трактовалась как "...подкуп, продажность общественных и
политических деятелей, должностных лиц в КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМ обществе". Вот
так! Нету у нас ворюг, хапуг и прочих. Есть только "...кое-кто у нас
порой..." А за пристойной этой декорацией уже с конца шестидесятых стала
формироваться самая настоящая мафия. Всеохватывающая, могущественная, почти
всесильная. Ее лидеры не значились ни в каких картотеках, кроме картотек
спецбольниц, спецраспределителей, спецсанаториев. Они не боялись власти,
потому что они-то и были властью. Им не нужно было с кастетом в руках
вымогать сотню-другую долларов с подпольного цеховика, как это делали
представители криминального мира... Нет, они сами производили продукцию.
Сами контролировали производство, завышая или, наоборот, укрывая объемы,
сами проводили ревизии, рапортовали о достижениях или о форс-мажорных
обстоятельствах, в результате которых погиб урожай, сгорел склад с готовой
продукцией, затонул пароход... Они вызывали на ковер милицейских
начальников и требовали от них усиления борьбы с несунами и нетрудовыми
доходами. Они награждали друг друга орденами, вручали переходящие знамена,
проводили сессии, заседания, съезды и воровали, воровали, воровали...
Николай Иванович Наумов был одним из них. Блестящий молодой экономист из
номенклатурной семьи. В тридцать один год доктор наук, а в тридцать три -
член бюро Ленинградского обкома. Умен, обаятелен, настойчив. В неформальный
мафиозный круг власть имущих он вошел легко и естественно. Он не был жаден,
материальные блага интересовали его постольку-поскольку. Но он очень любил
власть. А рычагами власти в советском обществе, как и в любом другом, были
деньги и связи. Возможно, именно "бескорыстие" Наумова позволило ему так
легко врасти в теневой мир Северо-Запада. В отличие от тех жлобов, которые
умели видеть только голую материальную выгоду, Николай Иванович запросто
мог пожертвовать разовым финансовым успехом с тем, чтобы убрать конкурента
или обрести союзника. Он так и не сделал партийной карьеры, хотя мог бы...
Он едва не сгорел во время андроповской чистки в восемьдесят третьем, когда
полетело много голов и партбилетов. Он выжил, он усилил свои позиции, он
приобрел новые связи и еще больший вес. К началу горбачевской перестройки
Николай Иванович Наумов стал, по существу, одним из самых влиятельных
теневых лидеров Северо-запада. Он не высовывался на телеэкраны, не трещал
на митингах, не давал интервью. Но серьезные люди знали, что решить вопрос
в исполкоме Ленсовета или в Совете Министров РСФСР проще всего через
товарища Наумова.
А в восемьдесят седьмом, когда многие партийные боссы уже задумались о
будущем, именно Николай Иванович Наумов стал куратором "золота партии" на
Северо-Западе.
Ax, пресловутое "золото партии"! Сколько копий было сломано вокруг него за
все эти годы!.. Ах, тайные счета в швейцарских банках! Ах, кейсы с
необработанными якутскими алмазами! Зачарованный обыватель ждал, когда же
все это найдется... Президент обещал! А уж наш Президент слов на ветер не
бросает... Искали-искали, искали-искали... ух, как искали!.. Не нашли,
только зазря запыхалися.
- Так, может, вы это... плохо искали? А? - допустим, спросил бы обыватель.
- Не-а, мы хорошо... по всем закуткам прошлись. Нету, бля! - ответили бы
ему.
- Ну ни хера себе! Может, его и не было?
- Видать, бля, не было... А на нет, братцы, и суда нет. Извиняйте.
Вот так: искали, а не нашли. Что ж, бывает... Особенно если копать не
слишком глубоко, не проверять источники инвестиций известных, малоизвестных
и вовсе никому не известных западных компаний, не интересоваться, на какие
деньги скупались вагоны ваучеров здесь, в России, не задаваться вопросом:
на какие деньги акционировались заводы, порты, гостиницы, нефтяные
скважины, обогатительные комбинаты, типографии, телевизионные каналы... А
на какие деньги проводились избирательные марафоны? А на какие деньги... Да
ладно, хватит! Не было "золота партии"?... Видать, не было, раз уж не
нашли.
Николай Иванович Наумов знал, что оно было. Что оно есть. Он знал, где и в
каком виде это "золото" работает. И какие приносит дивиденды. А как же
кейсы с алмазами? Были и кейсы.
Конечно, не они составляли основу. Алмазы, живые фунты-марки-доллары
-мелочь. Заначка на оперативные расходы. По приблизительным оценкам самого
Наумова суммы на этих счетах составляли не более одного процента от всех
спрятанных капиталов.
...Николай Иванович слушал доклад Антибиотика с особым вниманием. Ему
доводилось сотрудничать с покойным Гончаровым, и он отлично знал
существовании резервного счета на шестьдесят миллионов долларов. Договор об
открытии этого счета он, как и директор московского агентства "Консультант"
полковник Семенов, помнил наизусть. Но, в отличие, от Семенова, Николай
Иванович не знал о том, что нашелся владелец... Из довольно длинного и не
очень достоверного рассказа Антибиотика Наумов вычленил главное для себя: в
Стокгольме проживает вдова Гончарова, которая распоряжается очень солидными
деньгами. Питерский криминальный журналист Серегин-Обнорский состоит с этой
загадочной дамой в близких отношениях. Вся эта информация требовала
проверки, могла оказаться ерундой... Ну а вдруг? А? А вдруг покойничек
сумел передать весь капитал или часть его любимой супруге?
Через год с небольшим, в декабре, состоятся выборы в Государственную Думу,
прикидывал про себя Наумов. Выборы - это, в первую очередь, деньги. Если у
очаровательной Екатерины Дмитриевны есть ключик к швейцарскому счету... о,
это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Но проверить надо. Надо
проверить...
- И что же дальше? - спросил Наумов, когда Палыч иссяк.
- Дальше Кудасов определил меня в "Кресты",- почти жалобно сказал
Антибиотик. Наумов подумал, что старик все-таки постарел, сдает. На миг в
нем проснулось нечто вроде сочувствия. Но тут же он подумал, что по приказу
этого седенького, благообразного старичка сегодня утром спокойно
расстреляли восемь человек. Нет, даже девять.
- Я вас, Палыч, не про это спрашиваю,- сказал Наумов.- В ваших делах
разброд, поступления снизились. Контроль до известной степени утрачен...
таковы итоги.
За словами Наумова снова слышалось: не справляешься. Заменим.
Палыч чувствовал, что допустил слабину в разговоре., А этого делать никак
нельзя. Никогда. Ни перед кем. Тем более перед Паханом. Лагерный закон учит
строго: слабого - нагни. Наумов ни дня не провел на зоне, но... Палыч его
боялся. Он мгновенно собрался и решительно сказал:
- Замечания, Николай Иванович, справедливые. Ситуация уже исправлена, все
финансовые вопросы решу до конца недели. А контроль... контроль будет
восстановлен в кратчайшие сроки. Это я обещаю.
Наумов снова усмехнулся - слова старого зэка звучали как монолог на
партсобрании: "Благодарю коллектив за оказанное доверие и обязуюсь..."
- Ну-ну,- произнес Николай Иванович иронично,- только ты со своими методами
не перегни палку. Я сегодня с заместителем начальника ГУВД беседовал... там
очень недовольны, Палыч. Смотри. Сядешь второй раз - вытаскивать не буду.
Не обессудь.
- В белых перчатках, Николай Иванович, дерьма-то не разгребешь,- сказал
Антибиотик, и Наумов отметил, что в его голосе появились жесткие нотки.
Крепок еще старик.
- Согласен,- ответил он.- Но и край нужно видеть.
- Нельзя человека к краю толкать. Чтобы дело делалось, придется кого-то
убрать с дороги. Иначе никак.
Да, крепок старик, подумал Наумов и спросил:
- Кого же убирать будешь, Палыч?
Антибиотик секунду помолчал, потом посмотрел на собеседника пристально и
ответил негромко:
- Пока Никита-Директор и писарчук газетный со своей оторвой заграничной у
меня за спиной стоят... Пока они живые по земле ходят...
- Э, нет, Палыч,- перебил Наумов.- Такой хоккей нам не нужен. Убитый
журналист, как и убитый мент, сразу в герои попадает. Мы жертвою пали в
борьбе роковой! Такой хоккей нам не нужен.
Антибиотик молчал: Он понимал правоту Наумова, но не мог ее принять.
Николай Иваныч продолжил:
- Мы их, конечно, уберем, Палыч. Но сделаем это цивилизованными методами,
без лишнего шума.
- А блядь заморскую? Катьку-блудницу? - спросил Антибиотик. В его голосе
откровенно звучала ненависть.
- А вот о Екатерине Дмитриевне мы поговорим отдельно,- с расстановкой
произнес Наумов.
Рахиль Даллет сидела, подобрав под себя ноги, в большом кожаном кресле
просторной гостиной своего стокгольмского дома. По огромному - от пола до
потолка - окну стекали ручейки воды. В доме было тепло, но Катя зябла. Она
укрылась пледом и бездумно смотрела в окно. Штормовой ветер с Балтики
хлестал по стеклу... Ветер пришел с востока, оттуда, где за сотнями
километров темной воды лежал город Санкт-Петербург. Оттуда, куда улетел
сегодня странный и любимый человек.
Она вспоминала, как он уходил, прихрамывая на левую ногу. И как она
надеялась, что он обернется... Шумный аэропорт "Арланда" жил своей жизнью.
Андрей уходил. Он улетал в мертвый город на севере мертвой страны. Как ей
хотелось, чтобы он обернулся. Она молила Бога, чтобы он не оборачивался!
Почему-то казалось: если он обернется, то обязательно погибнет. ТАМ всех
убивают. Катя зябко передернула плечами. Он улетел... ее уговоры не
подействовали. Простились холодно, отчужденно. Ну почему? Хотелось
закричать своему неясному отражению в стекле. Струйки воды размывали его,
дробили, и Катя не могла понять: кто же там? Кого отражает стекло:
ленинградскую студентку Катю Шмелеву? Или жену столичного чиновника
Екатерину Гончарову? Или любовницу питерского бандита по кличке Адвокат?
Ее начала колотить дрожь. Адвокат?.. Какой Адвокат? Белый или Черный?
Черный или Белый?
Застонал в каминной трубе ветер. Захлебнулся., Затих. Вздрогнуло оконное
стекло, вздрогнуло размытое в нем отражение.
Чье? Питерской криминальной баронессы? Гражданки Израиля миллионерши Рахиль
Даллет? Или сиделицы из "Крестов"?
Вдовы!..- прогудел в трубе ветер.- Вдовы трех мужей.
Это не я!..
Ты,- оскалилось отражение в стекле,- ты.
И засмеялось, захохотало, выплевывая на ковролин гостиной зубы, подмигивая
пустыми глазницами.
Я не хочу!..
А кто же тебя спрашивает, вдова?
Я не вдова, у меня есть Андрей. Он улетел. Но он вернется...
Когда же он вернется, вдова?
Я... я не знаю. Он позвонит, он скоро позвонит...
И зазвонил телефон. Замурлыкал сыто, поскреб лапой по столику, выгнул
спину.
Катя стремительно метнулась с дивана. Упала - мешал укутавший ноги плед.
Выругалась по-русски, схватила трубку сработанного под старину "Эриксона":
- Алло, Андрей, алло!
- Guten Abend, Frau Dallet. Hier Ditter Fo:gelsang [Добрый вечер, госпожа
Даллет. Это Дитер Фђгельзанг (нем.)].
- Что? - спросила она ошеломленно, непонимающе.
Ветер завывал.
Бывший советский спецназовец полз по мокрой траве, сжимая трофейный нож.
Освобожденный по изменению меры пресечения предприниматель Говоров говорил
о достоинствах вина "Хванчкара".
Питерский журналист Серегин-Обнорский в одиночестве пил водку на кухне
своей однокомнатной квартиры.
- У вас все в порядке, Рахиль? - спросила трубка по-русски после паузы.
"Эриксон" в стиле ретро передал напряжение в голосе.
- Что? - спросила Катя. Она сидела на полу, потирала ушибленный лоб.
Хотелось заплакать.
- Если у вас что-то не так, Рахиль, намекните. Назовите меня господин
нотариус.
- О Господи, Дитер, что случилось? - спросила она.
- Ничего, дорогая Рахиль,- ответил немец,- Но у вас действительно все в
порядке?
- Нет,- сказала Катя.- Я лбом ударилась, Больно.
Трубка немножко помолчала, потом нотариус сказал:
- Вам следует обратиться к врачу.
- Да,- сказала она,- разумеется. Господи! Они здесь все чеканутые. Каждую
царапину они мажут йодом. Из-за каждого прыщика бегут к врачу.
- Да, Дитер, разумеется. Я схожу к врачу.
- Я звоню вам, дорогая Рахиль, потому что необходимо ваше присутствие
здесь, в Вене.
- Зачем? - спросила Катя.
- О, чистая формальность... необходимо подписать несколько документов.
- Но, господин Фђгельзанг, вы уполномочены вести все мои дела...
- Сожалею, дорогая госпожа, но для подписания этих бумаг требуется ваше
присутствие. Законы Австрийской республики весьма щепетильны в некоторых
моментах...
- Ладно,- сказала Катя устало.- Я прилечу. Когда подписание этих чертовых
документов?
- Послезавтра. В крайнем случае - в пятницу.
- Хорошо. Я позвоню, сообщу о времени прибытия. Auf Wiedersehen,
HerrFo:gelsang [До свидания, господин Фђгельзанг (нем.)].
- Auf Wiedersehen, Frau Dallet [До свидания, госпожа Даллет (нем.)]. Она
положила трубку и стиснула зубы. Пошел ты к черту, старый фриц... пошел ты
к черту.
- Пошел ты к черту! - закричала она и смахнула на пол телефон.- И ты,
Обнорский, пошел к черту!
Катя схватила телефон и швырнула его об стену. Пластмассовая коробка дала
трещину, но из трубки продолжали доноситься гудки. Ретро "Эриксон" был
сработан на славу.
Всхлипывая, Катя быстро набрала питерский номер Андрея.
Гудки... Андрей, Андрюшенька, сними трубку... гудки... сними, пожалуйста,
трубку, Андрюша. Я очень хочу тебя услышать.
...Чертов телефон звенел. Ему казалось, что он слышит женский голос.
Обнорский поднял стакан ко рту и проглотил водку. А телефон звенел. Голос
был похож на Катин. Бред какой-то! Обнорский начал пить, как только приехал
домой. Такого с ним не случалось давно. В молодости, во время учебы, и
позже, во время службы в Южном Йемене и Ливии, он попил изрядно. Да и
мудрено было не пить ТАМ. А потом как отрезало. Выпивал он нечасто и в меру
- не было ни времени, ни интереса.
А сегодня... чертов телефон звенел настойчиво. И непонятно откуда слышался
женский шепот. Слов не разобрать, а голос похож на Катин...
...Сегодня он узнал, что все зря. Зря погибли люди, едва не погиб он сам. А
Палыч-то снова на свободе!
Телефон наконец замолчал. Катя опустила трубку на аппарат и заплакала.
На свободе! И все зря. Ну и что, переводяга, мы имеем на данный момент? На
данный момент мы имеем водку... Еще мы имеем гору трупов. В прошлом и в
настоящем. А в будущем? Видимо, и в будущем тоже. Палыч на свободе и уже
убивает. И будет убивать впредь.
Андрей поднес бутылку ко рту и выпил прямо из горлышка.
Водка... с нее все и начиналось!.. Продолжилось кровью... а закончилось?
Так что - будем пить водку посыпать голову пеплом над телом павших иллюзий?
Дирижер в черном нервно и зло взмахнет палочкой - и зазвучит реквием.
Заплачут шуты, пьяные кирасиры уронят гроб, а премьер-министр высморкается
в креповую повязку...
Или мы вытащим из дедушкиного сундука большой топор и изрубим в щепы
криминальные тотемы? А потом спляшем тарантеллу?..
Андрей Обнорский не ответит сегодня на эти вопросы. Он допьет водку и уснет
прямо за столом. В тяжелом алкогольном бреду ему будет видеться бесконечное
заснеженное пространство и черный поезд на блестящих ниточках рельс... Куда
мы едем? Эй, куда мы едем? Ответит мне хоть кто-нибудь?
- В Нижний Тагил, кореш. В Нижний Тагил.
- Би-и-лядь! - выкрикнул Мага и ударил Наташу ногой. "Стрелка" в
"Кричи-не-кричи" закончилась совсем не так, как они предполагали. Даже
безоружные, не готовые к схватке люди Колобка оказали сопротивление. В
результате погибли двое земляков. Их убили русские. Эта девка тоже русская.
Русская проститутка... Значит, и она виновата в смерти двух правоверных
сынов Аллаха, настоящих табасаранцев.
- Кинжал! - крикнул Мага, и кто-то услужливо протянул ему нож.
Обнаженная, избитая девушка на полу ванной сжалась в комок.
А теперь мы поступим некорректно... мы частично процитируем заключение
судебно-медицинской экспертизы:
"При исследовании трупа Смирновой обнаружены следующие телесные
повреждения:
Множественные колото-резаные и резаные повреждения лица, живота и половых
органов: девять колото-резаных проникающих слепых ран живота с повреждением
тонкого и толстого отделов кишечника... полное отсечение части кишечника с
грубыми разрывами брыжеек тонкого и толстого кишечника... Одна
колото-резаная рана правой глазницы, две колото-резаные раны правой ушной
раковины. Множественные телесные повреждения, причиненные тупыми
предметами... Поперечно-циркулярные замкнутые странгуляционные полосовидные
кровоподтеки в области обоих лучезапястных суставов, которые образовались в
результате связывания рук или сковывания их наручниками либо подобными
средствами. Кровоподтеки на обеих щеках, в области нижней челюсти справа,
кровоподтек ни нижней губе слева и соответственно ему перелом третьего зуба
нижней челюсти могли образоваться при давлении на эту область тупого
предмета (рук человека) при насильственном закрытии рта потерпевшей..."
Конец цитаты, читатель. Извини.
Извини, но мы были обязаны привести здесь эту цитату.
В иллюминаторах заблестела широкая лента Дуная. Голос стюардессы предложил
пристегнуть ремни. "Боинг" заходил на посадку в венском аэропорту Швехат.
Вслед за объявлением посадки зазвучала простенькая мелодия Августина "Oh,
du lieber Augustin, Augustin, Augustin..."
Валентин Кравцов, заместитель директора агентства "Консультант", хмыкнул:
раз Августин - значит Австрия. Австрия - это Моцарт, Шуберт, Гайдн... это
Шуман, Кальман, Легар. Это "король вальса" великий Штраус... А вот любят
венцы незатейливую мелодию Августина.
Садилось солнце, на земле уже были сумерки, а самолет еще купался в
солнечном свете. Его серебристый корпус плыл в закатных лучах и медленно
опускался на бетонную ладонь аэропорта. Клавесин напоминал о судьбе
трактирного певца и пьяницы Августина. Валентин Кравцов смотрел в
иллюминатор и вспоминал свой последний вояж в Вену.
Это было в августе девяносто первого. Все было точно так же... "Oh, du
lieber Augustin, Augustin, Augustin..." - наигрывал клавесин. Капитан
спецслужбы ЦК КПСС с документами гражданина Израиля Натана Когля прилетел в
Вену из Москвы, где он был по коммерческим делам. В его чемодане лежали
детали новой модели бытового фильтра для воды.
До отеля "Хилтон" Натан Когль добрался на автобусе. Это стоило всего
семьдесят шиллингов, то есть раза в четыре, а то и в пять дешевле, чем на
такси. Менеджер фирмы, торгующей фильтрами, человек небогатый. Шиковать ему
ни к чему. В городе Натан прогулялся по Мариахильфер мимо бесконечной стены
витрин. Магазины были уже закрыты, манекены улыбались странными улыбками.
Казалось, они знали, зачем бедный еврей прилетел в Вену. Натан спустился в
метро на станции Западный вокзал и по линии U6 доехал до станции
Ваdenbergerstrasse линии U2. Это обошлось ему всего в семнадцать шиллингов.
Натан Когль вышел из метро и направился к гостинице. Отель "Ратхаус",
скромный, но добротный и элегантный, со старинной шарманкой под стеклянным
колпаком в холле, принял бедного еврея.
В номере капитан Кравцов позвонил по телефону. Он сказал только одну фразу.
Его собеседник тоже произнес всего несколько слов. Они разговаривали
по-немецки. После того как Натан Когль положил трубку, он шепотом загнул
длинную матерную фразу на русском.
Потом бедный еврей выкурил сигарету у распахнутого окна и раскрыл свой
чемодан. Черные пластмассовые детали фильтра для воды лежали в
полиэтиленовом пакете. Натан Когль быстро и умело стал собирать детали в
уродливую конструкцию. Отдаленно эта хреновина напоминала пистолет. Натан
положил конструкцию во внутренний карман пиджака, выкурил еще одну сигарету
и вышел из номера.
- Пойду прогуляюсь по Вене,- сказал он портье.
- Вы впервые в Вене? - спросил тот.
- К сожалению, да,- ответил Натан.- Еще хуже то, что я уже завтра улетаю.
- О, какая досада, дорогой господин Когль. Веной нужно дышать,
наслаждаться. Один день - это так мало.
Портье был намерен потрепаться, а капитан Кравцов нет. Он выслушал
несколько фраз о соборе святого Стефана, о Моцарте. О венской кухне и,
разумеется, о бедном Августине... Натан Когль кивал головой, вздыхал,
сожалея о том, что у него нет времени, чтобы ознакомиться с
достопримечательностями Вены. Сорок минут спустя ему предстояло убить
человека. Он вежливо кивал головой, улыбался, сокрушался и думал про себя:
чтоб ты сдох, мой дорогой герр Штаубе. Вместе с Моцартом, императрицей
Марией Терезией и Августином.
Спустя сорок минут бедный еврей Когль входил в двери дорогущего ресторана
"Schawarzenbery". Музыканты в белых париках с буклями играли "Розы с юга".
Колыхались огоньки свечей, в правом кармане Натана Когля лежала уродливая
пластмассовая конструкция. Она была изготовлена в спеццехе Тульского
оружейного завода и предназначалась для разового использования.
Официант в парике и камзоле подал Натану меню в кожаной папке с золотым
тиснением "Schawarzenbery".
С невозмутимым видом бедный еврей сделал заказ на сумму более девятисот
шиллингов. По меркам элитного венского ресторана это было не особенно
круто, по меркам же шикарных московских кабаков - вообще мелочь, меньше
сотни долларов.
- И, пожалуй, Morchelravioli [Сморчковые равиоли],- добавил Натан,
усмехаясь.
Официант почтительно склонил голову. Стоимость заказа перевалила через
отметку в тысячу шиллингов. Это означало, что его чаевые, которые будут
лежать в салфетке со счетом, составят около сотни шиллингов. Официант
удалился.
Музыканты заиграли "На прекрасном голубом Дунае". В зал вошла пара: молодая
дама и пожилой господин в сером костюме. У него было испитое, нервное лицо.
- Сюда, Нина,- сказал мужчина, показывая на столик справа от Кравцова.
- Если ты опять собираешься нажраться, как свинья.,- говорила женщина,- и
будешь потом стонать про свою печень...
- Ну что ты, Нинок,- ответил мужчина. Они сели за соседний столик, и Натан
Когль обрадовался: дальность действия спецпистолета "Б-6" не превышала
десяти метров.
- Ну что ты, Нинок... разве что глоток граппы. "На прекрасном голубом
Дунае" играли музыканты в белых париках. В ушах женщины, которую покойник
назвал Нина, блестели бриллианты. Изготовленный на ТОЗ спецпистолет ждал
своей минуты. Натан Когль вытащил его из кармана и положил на колени.
- Значит, опять нажрешься... Свинья!
- Ну что ты, Нинок,- сказал покойник. Капитан Кравцов нажал черную
пластмассовую кнопку. Удар сжатого воздуха колыхнул скатерть, и "В-6"
выплюнул отравленную иглу диаметром один и восемь десятых миллиметра.
- Чтоб ты сдох, свинья,- сказала Нина. Игла преодолела расстояние в четыре
метра. Мужчина с испитым лицом ощутил укол в ляжку левой ноги, широко
открыл рот и поднял руку к сердцу... Лицо исказила гримаса. Он начал
медленно валиться на свою спутницу.
Колеса "Боинга" коснулись бетона аэропорта Швехат. Кравцов вздохнул. Второй
раз в жизни он прилетел в Вену. И снова с тайной миссией.
- Чего, Валя, вздыхаешь? - спросил Серега Вепринцев.
- Да ничего, Сережа. Вспомнил свою предыдущую поездочку сюда. Три года
назад.
- А-а,- понимающе протянул Вепринцев. Он был воспитан в той же школе, что и
Кравцов, имел Сходный с ним послужной список. И отлично знал, каких нервов
стоили некоторые командировки. Разумеется, не все они были связаны с
кровью. Такие - напротив - были редкостью. Но практически все совершались с
чужими документами, с легендой, нелегально. И в случае провала ты на хрен
никому не нужен. Один из ребят сыпанулся в восемьдесят седьмом в
Португалии. До сих пор сидит... Наверно, ради торжества дела КПСС.
Таможенный и паспортный контроль "консультанты" прошли без осложнений.
Прямо в аэропорту взяли напрокат два автомобиля. Проще было бы добраться до
банка на такси, но машины арендовали с перспективой: охота на покойника
Гончарова была бы невозможна без транспортных средств.
Кравцов - единственный из тройки "консультантов", кто работал ранее в
Вене,- поехал впереди на скромном "фиате". Сзади - Вепринцев и Берг на
"бээмвухе" пятой модели. В машине Валентин включил магнитолу, и в салон
ворвалась мелодия вальса "Венская кровь". Ах, вальс! Странный вальс у
подножия холма из шестидесяти миллионов долларов. Из иллюминатора "Боинга"
компании "Austrian Airlines" холмик был не виден. Но теперь он стал ближе.
Высокий, как Монблан, и зеленый, как трава на альпийских лугах... Штраус,
вальс, парики и кринолины, мерцание свечей. Впрочем, президент Франклин,
известный также по кликухе ONE HUNDRED DOLLARS [Сто долларов. Портрет
Франклина изображен на стодолларовой купюре], занимал прилетевших из Москвы
посланцев полковника Семенова и Гургена значительно больше.
В плотном потоке отъезжающих из аэропорта Швехат автомобилей люди Гургена
красиво сели на хвост сотрудникам агентства "Консультант". Кавказцев
встретили представители диаспоры на своих машинах.
О великая сила землячества! За тысячи километров от вершин и ущелий Кавказа
боевиков Гургена встретила дружеская поддержка соплеменников. А это очень
много значит в чужой стране. Тем более если ситуация предполагает
проведение криминальной акции, но нет здесь возможности опереться на
купленных ментов, судей, прокуроров и народных избранников. Здесь все
против тебя. И если ты совершишь ошибку, то гарантированно сядешь на нары
старинной венской тюрьмы.
"Серый Дом" ["Das Graue Haus" - серый дом - следственный изолятор в Вене] -
это, конечно, не Бутырка и не "Кресты". Сидеть здесь можно с комфортом. И
даже получить профессию или приличное образование. Вах! Зачем учиться
умному и гордому горцу? Зачем, если можно все взять силой?.. Но не в
австрийской тюрьме. Здесь не удастся подкупить охрану. И никто не принесет
в камеру водку и порцию кайфа. Никто не пришлет гостинчик с воли. Не
подогреет.
Дикая страна эта Австрия, господа! Нецивилизованная, с дремучей
пенитенциарной системой.
Итак, "консультанты" на арендованных машинах поехали в Вену. Их
сопровождали целых четыре автомобиля представителей грузинской диаспоры.
Меньше чем через час сотрудники агентства "Консультант" сняли два номера в
отеле "Старый мельник" недалеко от бульвара Ринг. Спустя еще десять минут
четверо бойцов Гургена сняли два номера в соседнем отеле. Гостиницы
разделяла улица. Из окон обоих отелей открывался вид на площадь и
расположенный на противоположной ее стороне банк. Золотом сияла табличка у
входа. Банк был основан более трехсот лет назад. Трехвековая история банка
включала в себя пожар, две попытки ограбления и одно крупное мошенничество.
Среди его клиентов были коронованные особы, международные аферисты,
знаменитости всех мастей...
Пожалуй, впервые его клиентом стал воскресший мертвец - бывший советский
чиновник с криминальной подкладкой. Пожалуй, впервые охоту на клиента банка
вели бывшие сотрудники секретного отдела ЦК КПСС и одновременно группа
кавказских бандитов. Сияла золотом литая солидная табличка у входа.
Вращающаяся зеркальная дверь впускала и выпускала клиентов. Из-за шторы
отеля "Старый мельник" за входом в банк наблюдали внимательные глаза. Охота
на воскресшего мертвеца началась. Скоро, очень скоро в Вене произойдут
события, которые окажут роковое влияние на жизнь питерского журналиста
Серегина-Обнорского. И не только его.
Но об этом пока никто ничего не знает.
...Oh, du lieber Augustin, Augustin, Augustin...
Из одиннадцати человек, находившихся в зале ресторанчика "Gun Bus", в живых
остался один. Да еще уцелел повар. Он был в кухне, отделался шоком. Тот
бычара, что находился в зале, спрятался за колонну при первых выстрелах.
Остальные десять человек... Взрывы четырех гранат в ограниченном
пространстве не оставили им ни малейшего шанса.
Второй раз за день в городе произошла массовая бойня. На место очередного
происшествия съехались те же руководители ГУВД и прокуратуры. Стоянку у
"Оружейного автобуса" заполнили автомобили. Толпились возбужденные жильцы
дома, крутились шустрые ребята с телевидения и радио.
В подсобке разгромленного ресторанчика подполковник Кудасов допрашивал
уцелевшего бандита. Парень еще не отошел от пережитого, на вопросы отвечал
путано, со страхом поглядывал на перебинтованную руку - зацепило
рикошетом...
- Ладно,- сказал Кудасов. Он уже начинал сердиться.- Не знаешь так не
знаешь... Ладно. Но учти: не убили сегодня - обязательно убьют завтра.
- Это почему же? - спросил бычара растерянно. Кудасов хмыкнул. Старший опер
Вадим Резаков тоже зловеще ухмыльнулся. Прокурорский важняк Быстров,
закуривая очередную болгарскую сигарету, окинул бандита скучным усталым
взглядом.
- Ты чего, Витя, совсем дурной? - сказал Резаков.- Или тебе взрывами мозги
отшибло? Почему? Ну ђ!.. Антибиотик проводит показательную акцию. Сам
рассуди: ну зачем было ресторан взрывать? А? Можно было его взять под себя,
качать бабульки. Так нет - изуродовали, искалечили. Значит - что?
- Что? - повторил бык Витя непонимающе.
- Значит, Палыч хочет ужас навести,- ответил Резаков.- Продемонстрировать
абсолютную беспощадность. Он дал команду всю группировку уничтожить... а ты
живой. Думай, Витя.
- Где Колобок? - спросил Кудасов жестко.
- В "Кричи-не-кричи" поехал,- ответил Витя тихо.- На "стрелку".
Опера и следователь переглянулись. Кудасов крякнул и сказал:
- Ну что, мужики? Надо по-шустрому ехать на Петроградскую.
Быстров закашлялся, раздавил окурок в консервной банке, заменяющей
пепельницу, и заметил:
- Да уж теперь, Никита Никитич, спешить-то незачем. Там уже одни жмурики.
Все замолчали. Было совершенно очевидно, что важняк прав... Резаков
поднялся и вышел из подсобки. Через пятнадцать минут он позвонил Кудасову и
сказал:
- Подтвердилось... Как эксперты освободятся - присылайте, жду.
- Понял,- ответил Кудасов и - после паузы добавил: - Сколько, Вадим?
- Четверо, Никита Никитич,- сказал Резаков.
После того как откланялся и уехал Антибиотик, Николай Иванович Наумов
поднялся в свой рабочий кабинет. Ему требовалось обдумать информацию,
полученную от Палыча. Если вдовушка Гончарова крутит деньгами из тайной
партийной кассы... О, какие тут открываются перспективы! Негоже,
очаровательная Екатерина Дмитриевна, сидеть в сытой Швеции на мешке
ворованных денег. Надо бы вернуть их своей разоренной Родине. Отчизне, так
сказать. Не всей, конечно, отчизне: велика мать-Расея, всем не хватит...
Вернуть денежки нужно совершенно конкретному человеку, который сумеет ими
как следует распорядиться... И этот человек - я, Николай Иванович Наумов.
О, какие открываются горизонты!
Даже если речь идет не о шестидесяти миллионах долларов, а хотя бы о
половине этой суммы... Наумов быстро прикинул, как именно он распорядился
бы этими деньгами на предстоящих выборах. Внезапный вброс в оборот крупной
суммы в решающий момент подобен нокауту. Конкуренты ведь тоже не спят - они
подсчитывают твои ресурсы, отслеживают и технические возможности, и
кадровые. И, разумеется, финансовые потоки. А большие деньги всегда
оставляют след... Это только дяденьки из налоговой службы не умеют считать
доходы. Скрывают, понимаешь, олигархи свои бабки. И никак нам их за руку не
схватить. Серьезные же люди знают, как это делается. И делают.
Да, вброс тридцати-сорока-пятидесяти зеленых лимонов в нужный момент
позволит резко изменить предвыборный расклад. Если, разумеется, эти деньги
реально существуют... В таком случае будем считать, что Палыч сполна
расплатился и за освобождение из "Крестов", и за сохранение трона.
Наумов улыбнулся. Криминальный мир... авторитеты... воры в законе. Сколько
вокруг этого накручено всяких сплетен, слухов, страстей. Когда в девяносто
первом - девяносто втором казалось, что пушится и разваливается вообще все,
многие из них захотели самостоятельности. Чувство вседозволенности
вскружило головы... нет, ребята, так не бывает. Вы что же думаете: Система
развалилась? Нет, ребята, Система развалиться не может. Это вам не
Советский Союз... Тем, кто не понял, объяснили. Кому-то хватило просто
"душевного разговору". Кого-то пришлось переселить в тюремки. Если человек
начинал понимать свою ошибку, его освобождали. Ну а уж самых упертых и
тупых - извините! - учили снайперы. Особенно наглядно это все происходило в
Москве и Подмосковье. Там воров в законе покрошили дай Бог! Команда майора
Солонника свои бабки не зря получала...
А в Питере все проходило спокойней. Хитрый Палыч не стал бежать впереди
паровоза. Он спокойно осмотрелся, оценил ситуацию и, наученный примером
всяких Бобонов, Глобусов, Сильвестров [Клички убитых московских
криминальных авторитетов], понял: тягаться с Системой не стоит. Антибиотик
убедился: криминальный мир и Система могут сосуществовать параллельно.
Временами помогая друг другу, дополняя. Они, в принципе, живут по
одинаковым законам. Система не вмешивается в жизнь криминальных сообществ,
пока те соблюдают некие оговоренные правила и отстегивают положенный
процент. Ну и не беспредельничают, разумеется...
Наумов снял с базы трубку "Панасоника", набрал номер заместителя начальника
ГУВД Тихорецкого. Полковник в это время находился возле разгромленного
ресторана Колобка.
- Слушаю,- сказал в трубку Тихорецкий.
- Пал Сергеич, Наумов беспокоит.
- Да, слушаю вас.
Полковник никак не назвал своего собеседника, и Наумов понял: первый зам.
начальника ГУВД находится среди людей и не хочет афишировать их отношения.
- Слушай задачу, Сергеич,- сказал скромный банковский служащий.-Во-первых,
мне требуется вся информация, какую ты сможешь добыть, по некоему
Обнорскому Андрею Константиновичу. Он же - Серегин. Во-вторых, всю
информацию по Гончаровой Екатерине Дмитриевне. Сейчас, предположительно,
проживает в Швеции. Вероятно, под другой фамилией. Понял, Сергеич?
- Понял,- ответил полковник.- А сроки?
- Вчера,- сказал Наумов.
- Понял. Что касается первого персонажа, то, как говорится, подмогнем... А
вот по второму...
- Ты постарайся, Пал Сергеич.
Наумов положил трубку. Потом подумал и набрал еще один номер. Когда
собеседник отозвался, Николай Иванович бодро отрапортовал:
- Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант. Капитан запаса Наумов
беспокоит.
- А-а, Николай Иваныч... Рад тебя слышать,- сказал генерал и добавил,
обращаясь к кому-то еще: - Это Коля Наумов из Питера звонит. А у меня тут,
Николай Иваныч, Вольфыч сидит... Привет тебе передает.
- Ну и ему от меня передай хрен в жопу.
- Это я с удовольствием,- сказал генерал и, обращаясь к Вольфычу, произнес:
- Тебе, Владимир Вольфыч, взаимный привет. Горячий такой приветище.
- Я ведь к тебе по делу, Петр Захарыч,- сказал Наумов.
- Ну, излагай, капитан запаса.
- Нельзя ли по твоим каналам навести справочки о некоей Гончаровой
Екатерине Дмитриевне. Предположительно, проживает в Швеции, в Стокгольме.
Вероятно, под чужой фамилией.
- А это не вдова ли...
- Да, она,- перебил генерал Наумов.- Но ты ее при этом сыне юриста не
упоминай. Не хочу свой интерес афишировать.
- Понял, Коля. Постараюсь, но сам понимаешь...
- В долгу не останусь, господин генерал.
- Я не о том, Иваныч. Наши позиции в той стране не особенно крепки.
Возможно, не получится. Тут время требуется.
- И тем не менее, Петр Захарыч...
- Да, конечно, Николай Иваныч, постараемся.
- Ну, тогда больше не отрываю от государственных дел. А сыну юриста передай
еще один хрен в жопу. Горячий.
- Это я с огромным удовольствием.
Женщина, о которой говорили генерал СВР и питерский банкир, сидела в это
время на полу своего дома в Стокгольме и грустно смотрела на треснувший
телефон.
Журналист Обнорский-Серегин спал в кухне своей однокомнатной квартиры на
Охте. Эксперты-криминалисты, следователи прокуратуры и оперативники РУОПа
работали в "Кричи-не-кричи". Количество трупов в городе выросло в черный
вторник шестого сентября до двадцати трех. И было подозрение, что итог не
окончательный. На эту мысль наводил окровавленный нож в руке мертвого Кости
Спецназа.
Ни у кого из сотрудников правоохранительных органов не было сомнений, что
за всеми убийствами стоит Виктор Палыч Говоров - Антибиотик. Зато были
серьезные сомнения, что это удастся доказать.
Шел дождь, смывал кровь с тел, с травы и орудий убийства - ножей и
бейсбольных бит. В свете автомобильных фар работали усталые криминалисты. В
кустах мелькали фонари: оперативники осматривали местность в надежде найти
еще какие-либо следы. Все было обычно, знакомо, понятно. И все же
подполковника Кудасова не отпускало чувство нереальности. Бредятины
какой-то. Он слышал монотонный голос эксперта, описывающего труп,
автоматически запоминая и фиксируя детали. Сам отдавал положенные в таких
случаях указания... Вместе с тем он находился в каком-то ином измерении.
Двадцать три трупа! Боже мой... Что же это происходит? Как это стало
возможно? Как же мы это допустили? Двадцать три убийства за один день! А
человек, организовавший все это, на свободе. И я, подполковник милиции, не
знаю, как остановить этого человека. Если мы вот ЭТО называем правовым
государством... Если бандиты и убийцы правят бал, нагло и цинично бросая
вызов правоохранительной системе... Если это и есть движение к демократии и
свободе... Двадцать три трупа!
Обнорский с трудом разлепил веки. Первое, что он увидел, оказалось бутылкой
водки. Первым ощущением была головная боль. Андрей негромко застонал и со
страхом уставился на водочную этикетку. Все это было знакомо... путь
неудачников. Ты неудачник? Да, я неудачник.
Обнорский протянул руку к бутылке. Взял и поднес ко рту. Его передернуло от
запаха водки и отвращения к самому себе.. Будешь пить?.. Конечно, буду.
Значит, ты действительно неудачник и слабак.
...Ага! Это ты тонко подметил. Неудачник и слабак.
Он проглотил водку, справился с тошнотой и стал ждать, когда станет легче.
В окно кухни било солнце. Не было никаких признаков вчерашнего ненастья.
Это что-то меняет? Ни хрена это не меняет. Андрей закурил. Солнце
пробивалось сквозь зелень деревьев за окном. Как у Кати... там, в
Стокгольме. Он полетел к ней прямо после выписки из больницы. Он прихромал
на перебитой ноге навстречу своей новой потере. Он радостно улыбался
беззубым ртом. Веселенький дурачок Андрюшенька из мультяхи про мертвый
город Санкт-Петербург... Его встретила самая желанная и красивая женщина на
свете. Самая красивая и желанная на свете женщина заплакала, когда увидела
его лицо со шрамом и выбитыми зубами, когда увидела его ковыляющую походку.
Она плакала навзрыд посреди зала прибытия, посреди сытого скандинавского
рая, и граждане рая удивленно обходили их.
- Ну что ты. Катя? - говорил он.- Ну... все уже нормально.
И еще что-то такое глупое он говорил. И гладил ее по голове. И улыбался
беззубым ртом. А жители рая глазели на эту странную пару: плачущую
элегантную даму и какого-то бандитского вида верзилу.
А потом она сказала слова, страшного смысла которых он тогда не понял:
- Ты никогда больше туда не вернешься. Я тебя не пущу.
Он улыбался глуповатой улыбкой и кивал головой.
...Догоревшая сигарета обожгла пальцы. Обнорский закурил новую и сделал
большой глоток водки.
Швеция... Швеция - это такая страна. Там у всех все хорошо. Все - оТкей! И
тень Антибиотика не достает до ее берегов. И у русского журналиста Серегина
там тоже все было оТкей: и любимая женщина, и интересная высокооплачиваемая
работа. И даже, как в сказке, новые зубы выросли у него. В счастливом
неведении шел он к своей беде... расслабился в скандинавском раю,
журналюга. Размяк.
Когда Катя второй раз завела разговор о том, что возвращаться в Россию не
стоит, он опять не придал этому значения. Он еще не понимал, что беда уже
близко... Он отшутился. А она посмотрела странно. Как на больного. Он снова
не обратил внимания, не почувствовал, что в их отношениях появилась первая
трещинка. Такая это страна -Швеция. Здесь магически притупляется чувство
опасности...
- Ты это серьезно? - спросил Обнорский, когда Катя в третий раз завела
разговор о переезде в Стокгольм.
- Серьезней некуда, милый мой. ТАМ жить нельзя.
Андрей озадаченно молчал, всматривался в зеленую глубину Катиных глаз...
там жить нельзя... серьезней некуда, мой милый.
- И что же ты предлагаешь?
- Все просто, Андрюша... Я уже навела справки. Тебе будет нетрудно получить
вид на жительство здесь или в Австрии. Можно и в Израиле. Мой адвокат
подготовит все необходимые документы. А если мы оформляем брак, то
процедура еще более упростится.
- Ты что же,- вымученно улыбнулся Андрей,- берешь меня замуж?
- Нет, это ты меня берешь замуж,- засмеялась Катя.- Ну, решайся,
сочинитель... Я ведь невеста с приданым.
- Да, действительно, очень выгодный брак,- отозвался он.
Андрей и Катя лежали в постели. Утомленные любовью, расслабленные. В такие
минуты обычно возникает чувство общности. Единства. В этот раз ничего
подобного не было.
Нужно было что-то ответить, но Обнорский молчал. Он просто не знал, что
сказать. Не к месту вспомнился вдруг Леня Голубков. "Куплю жене сапоги!.."
Господи, глупость какая.
Катя привстала, потянулась за сигаретами. Андрей смотрел на ее загорелую
золотистую кожу, на идеальной формы грудь... Какая женщина! Девяносто
процентов мужиков приняли бы ее предложение не задумываясь... Куплю жене
сапоги!
- Я ведь серьезно, Андрей.
Она щелкнула зажигалкой, выдохнула струйку дыма. Приглушенный свет двух бра
золотился на загорелой коже.
- Но как же, Катя? Там мои родители, там друзья, брат... Там моя работа, в
конце-то концов.
- Брось, сочинитель,- обернулась Катя.- Какая работа? Страдания в местной
газетке за пятьдесят баксов в месяц?
- Действительно,- сказал гражданин с паспортом несуществующей
державы.-Действительно.
- Что - действительно? Что ты собираешься делать?
- Купить жене сапоги.
Катя посмотрела на него с изумлением. В тот день к этому разговору они
больше не возвращались. И потом оба делали вид, будто ничего не произошло.
Но уже было ясно: произошло. И уже проступила, змеится трещинка, и
неискренность поселилась во взглядах и словах... Толстый Мавроди вручил
Голубкову толстую пачку денег, и Леня побежал покупать жене сапоги. Вот,
ребята, радости-то будет... Андрей стал больше времени проводить с Ларсом.
Он возвращался в роскошный Катин дом все позднее. Работа двигалась хорошо,
уже был составлен подробный план книги. Ларе сумел организовать очень
приличный для Андрея аванс. Деньги по российским понятиям были немалые.
Обнорский обрадовался, как ребенок, и решил отпраздновать это дело с Катей.
Но потом подумал, что в сравнении с ее миллионами, с недвижимостью в Вене и
Стокгольме его аванс - мелочь, и сник.
...Леня купил сапоги жене. В темной подворотне его ударили кастетом,
сломали челюсть, отобрали коробку с сапогами и остатки денег. Радости не
получилось.
Для раскрытия и следствия по фактам кровавых событий шестого сентября была
создана оперативно-следственная бригада из сотрудников горпрокуратуры,
оперативников РУОП и убойного отдела главка. Сами же события получили
огромный резонанс в прессе и на ТВ. Железный Шурик Неглазов сделал репортаж
на эту тему. Как всегда скандально, псевдокомпетентно и забористо.
Никита Кудасов этого репортажа не видел. РУОП в те дни пахал как никогда. В
городе проходили массовые задержания бандитов. ОМОН шерстил кабаки, казино
и прочие злачные заведения. Кто-то, конечно, попадался, но серьезные люди в
эти дни вели себя осмотрительно. Попадалась всякая шелупень: отморозок с
гранатой, салажонок с самодельным пистолетиком, угонщик, беглый "химик".
Как всегда, при подобных "ювелирных" операциях под раздачу попадали
случайные посетители ресторанов. Если бы работу ОМОНа оценивать по
зуботычинам, ушибам, сломанным ребрам... о, действительно эффективная
работа!
В общем, шла обычная работа. Правда, осложненная нездоровой обстановкой
ажиотажа. Кто-то, конечно, под шумок зарабатывал очки, набирал политический
вес, со всей силой праведного гнева обрушиваясь и на РУОП, и на
прокуратуру, и на власти. Власти, со своей стороны, давили на руководство
ГУВД. Руководство, по нисходящей, снимало стружку с офицеров рангом и
званием пониже... Вся настоящая пахота шла "на земле", как говорят опера.
Вот они-то и пахали. Получая при этом выговоры, намеки "о неполном
служебном", зарабатывая язвы и инфаркты, набивая мозоли от многочасовых
обходов в поисках возможных свидетелей. В первые дни после катастрофы
шестого сентября Кудасов, Резаков и остальные сотрудники пятнадцатого
отдела РУОП спали в лучшем случае часов пять в сутки. Никита Никитич
пытался добиться санкций на задержание Антибиотика. В прокуратуре он
отклика не нашел. Более того, ему ясно намекнули: работать надо лучше,
товарищ подполковник. Вы вон в июне упекли господина Говорова в СИЗО... а
теперь что? Надо выносить постановление о приостановлении. Тогда у вас,
кстати, и свидетели были. А теперь что? Одни предположения...Работать надо
лучше!
Формально все это звучало убедительно. Правильно звучало... Но Кудасова не
отпускало ощущение бреда. Двадцать три застреленных, зарезанных, забитых
бейсбольными битами молчали. И смотрели страшными глазами.
Коммерсанта Говорова показали по городскому телеканалу. Он рассказал о
создании им фонда для детей-инвалидов. Сумма пожертвований Палыча на фонд
производила впечатление. Забота о детях - тем более... Никита Кудасов знал,
в чей карман текут деньги, которые выпрашивают малолетние нищенствующие
инвалиды. Знал, что их почти не кормят для придания более жалобного вида.
Знал, что их подсаживают на наркоту. Чтобы держать в еще большей
зависимости. Знал, что бывает с теми, кто утаивает выручку... Во время
телебеседы Виктор Палыч держал в левой руке Библию.
Впервые в жизни Никита Кудасов пожалел, что пресек покушение на Антибиотика
в ноябре девяносто третьего. Ребята повязали киллера-профессионала за
несколько минут до выстрела. Вадим Резаков предлагал ему не мешать, дать
возможность выстрелить. А профессионал с карабином СКС на дистанции
пятьдесят метров промаха не делает... Никита категорически отказался.
Сейчас он подумал: а может, прав был тогда Вадим? Если бы ты, подполковник,
поступил не по закону, а по совести, двадцать три человека, возможно, были
бы сейчас живы...
- А что вы, Виктор Палыч, можете сказать по поводу слухов о вашей
причастности к некоторым... э-э-э... криминальным разборкам в нашем городе,
которые имели место в последнее время? - спросил телеведущий, глядя на
Антибиотика преданными глазами.
- Грустно,- строго ответил Палыч.- Печально, когда сотрудники
правоохранительных органов становятся пешками. Становятся слепым орудием в
руках нечестных людей. Слава Богу, работники прокуратуры и суда разобрались
со сфабрикованным против меня делом. С Божьей помощью я снова на свободе.
Дело прекращено... И думаю я, всем воздастся...
Палыч строго посмотрел на ведущего. Тот энергично кивнул: конечно,
воздается!
- ...всем воздается по заслугам. И коррумпированным сотрудникам милиции, и
Продажным журналистам.
Палыч снова строго посмотрел на ведущего. Тот снова энергично кивнул: ух,
как воздается продажным! Себя он к продажным журналистам не относил.
Никита Никитич вдруг подумал: Обнорский. Андрюха Обнорский. Как же я о
нем-то забыл? Ведь это именно его имел в виду Антибиотик, когда угрожал
"коррумпированным ментам и продажным журналистам". Кудасов быстро набрал
номер Андрея. После шестого гудка положил трубку. Похоже, Андрюха еще в
Швеции. Если бы вернулся, позвонил бы обязательно.
Никита выключил телевизор. Антибиотик исчез. Вот как здорово, подумал
подполковник. Нажал кнопку - и нет человека. Исчез, растворился, пропал...
Именно так ОНИ и делают. Только вместо кнопки телевизора нажимают на спуск
автомата, пистолета или обреза. Или выдергивают чеку морально устаревшей и
снятой с вооружения РГ-42... А у тебя такого права нет. Ты - мент,
представитель закона. Того самого закона, который громогласно декларирует
презумпцию невиновности. И даже когда ты сам, и все твои коллеги, и судьи,
и прокуроры, и любой житель областного городка Санкт-Петербург точно
знаете: вот это бандит и убийца... Даже в этом случае требуется сначала
собрать доказательства и улики. А Палыч будет убивать. И запугивать. В том
числе - с телеэкрана. И тысячи (нет -десятки, сотни тысяч телезрителей!)
еще раз убедятся во всемогуществе Палыча: из тюрьмы вырвался, с непокорными
разобрался и ментов с экрана телевизора предупредил.
...Да, Андрюхе определенно грозит серьезная опасность, снова подумал
Кудасов. Пока он в Швеции - ничего. Навряд ли они рискнут проводить
операцию на чужой территории. Но вот когда он вернется... Никита с
сомнением посмотрел на телефон. Потом снял трубку и снова набрал номер
Обнорского.
- Але,- сказал хриплый и пьяный голос.
- Извините,- буркнул Кудасов.- Я, кажется, не туда...
- Никита! Это ты, Никита?
Значит, вернулся. Значит, еще одной головной болью у подполковника Кудасова
больше. С очень высокой степенью вероятности вырисовывается двадцать
четвертый труп. Причем в отличие от бандитов, погибших в разборках, речь
идет о человеке, близком по духу. Можно сказать, о друге.
- Это ты, Никита?
- Я, Андрюха, я. Как ты, варяжский гость?
- А я, видишь... пью,- нетвердо произнес журналист.
- Вижу,- глухо отозвался подполковник.- Давно пьешь?
- Не... второй день.
- А когда вернулся?
- Вчера, кажется... или сегодня...
- А кто знает, что ты вернулся? - быстро спросил Кудасов.
Он уже прикидывал, где лучше спрятать на какое-то время журналиста, какие
следует предпринять первоочередные шаги. У приличного опера всегда есть в
запасе варианты.
- А хер его знает, кто знает.
- Хороший ответ,- сказал Кудасов самому себе.
- Никита,- сказал Обнорский,- я слабак и неудачник.
Похоже, с прекрасной шведкой поссорились, довольно правильно поставил
диагноз подполковник.
- Нет,- жестко сказал он.- Ты не слабак и не неудачник. Ты нормальный мужик
в очень сложных обстоятельствах. В трудных, но не безнадежных, Андрей.
- Ты про Антибиотика? - неожиданно твердым голосом спросил журналист.
- Слушай меня внимательно, Андрей. Во-первых: не пить. Во-вторых: дверь
никому не открывать. В третьих: завтра утром приеду, поговорим. Откроешь
только мне. Запомни: только мне лично. Если придет кто-либо от моего имени
- не открывать. Будильник заведи на шесть. Понял?
- Ну, понял,- нехотя отозвался Обнорский.
- Повтори, пожалуйста.
- Много не пить...
- Не "много не пить", а вообще не пить, Андрей. Понял?
- Понял... дверь никому, кроме тебя, не открывать. Будильник на шесть.
"Вроде бы ничего, соображает",- подумал Кудасов с облегчением.
- Ладно,- сказал он.- Тогда до завтра. Подполковник страшно устал. Ему
казалось: уснет, как только доберется до койки. На самом же деле он около
часа пролежал без сна.
Обнорскому снились странные сны. Тревожные, неопределенные... Он был
реалист, в экстрасенсов, гадания-предсказания и прочее не верил. Он
воспитывался в советское время в нормальной семье. Естественно, он был
реалист... с невероятным налетом идеализма и цинизма. Такой интересный
сплав могла дать, пожалуй, только советская школа и советский вуз в
сочетании с организацией по кликухе ВЛКСМ.
Безвозвратно ушедшая великая эпоха оставила не одно поколение неисправимых
идеалистов-циников. Это были умницы и пьяницы, тоскующие по какой-то другой
жизни, которой на самом деле нет... Где же они теперь?
Реалист с паспортом несуществующей державы пал и видел странные сны.
Разменивал жизнь электронный будильник, заведенный на шесть, а по
бесконечной заснеженной стране мчался поезд. Он тянул за собой
длинный-длинный шлейф снежной пыли, в которой мелькали слабые тени
искалеченных судеб... Эй, скажет мне кто-нибудь наконец, куда мы едем?
- В Нижний Тагил, кореш, в Нижний Тагил.
У отравленного алкоголем Андрея щемило сердце. Грохотали колеса черного
поезда... Что-то странное происходило с ним после ранения. Он никому об
этом не говорил. Понимал: рассказать - ни один нормальный человек не
поверит. Или еще хуже - решит, что у Обнорского поехала крыша. Он и сам
иногда думал, что после ранения у него не все в порядке. Случались - редко,
к счастью, но случались - вдруг какие-то провалы в сознании или же
наоборот, "просверки" - когда у него появлялось предчувствие каких-то
событий. Взгляд в будущее, если хотите.
Еще при лечении в ВМА он был обескуражен одним происшествием. В палату, где
лежал выздоравливающий Андрей, пришел менять перегоревшую лампочку
электрик. Он поставил стремянку, сделал шаг на первую ступеньку...
Обнорский прикрыл глаза. После обеда тянуло вздремнуть. Услышал треск и
увидел лежащего на полу электрика с окровавленной рукой. Увидел сломанную
верхнюю ступеньку стремянки. "Накаркал, бля",- зло сказал работяга
Обнорскому. Андрей вздрогнул и открыл глаза: электрик поставил вторую ногу
на ступеньку совершенно целой стремянки. Придремал, подумал Андрей.
Привиделось.
- Смотри,- сказал он работяге.- Верхняя перекладина у тебя совсем гнилая,
сломается.
- А хер ли с ней будет? - беззаботно ответил мужик и полез наверх, к белому
матовому плафону. Одна ступенька, другая, третья... треск ломающегося
дерева. Окровавленная рука, злое лицо, косой взгляд на Обнорского:
- Накаркал, бля!
Сказать по правде, Андрей тогда удивился, но не придал этому особого
значения... Нет, не так! Совсем не так. Он тогда испугался. Он очень сильно
испугался и постарался загнать свой страх вглубь. Возможно, это получилось
бы. Но вскоре произошел аналогичный случай... потом еще один. Все они
носили характер мелких бытовых эпизодов. Хотя и негативных, но, в отличие
от случая с электриком, совершенно бескровных, безобидных.
Реалист с легирующими присадками идеализма и цинизма поспешил спрятаться в
стране, где все у всех оТкей. Куда не достает тень мертвого города. Где
ждет его интересная работа и самая желанная на земле женщина... Там он
понес еще одну потерю. И поспешил спрятаться в мертвом городе, без которого
ему не жить. Что он хотел найти в его сведенных подагрой мостах и дворцах,
пораженных склерозом?
Прямо в Пулково его встретила гигантская тень Антибиотика. И он поспешил
спрятаться в водке. Разве ты не знал, реалист, что это еще никогда и никому
не удавалось? Разве ты не знал, что обманчивая прозрачность алкогольной
акварели оборачивается похмельной чернотой гуаши? И более - ничем.
- В Нижний Тагил, кореш,- сказал охранник с лицом Лени Голубкова. Захохотал
и показал чек из магазина, где он купил жене сапоги... Вот радости-то было!
Стучали колеса, сердце реалиста Обнорского перекачивало насыщенную
алкоголем кровь. Лицо со шрамом кривилось в судорогах, скрипели новые
шведские зубы. Хотелось проснуться.
Пронзительно зазвенел будильник.
...Зазвенел будильник, и подполковник Кудасов оторвал тяжелую голову от
подушки. Он спал меньше четырех часов. Да и назвать это состояние сном
можно было с очень большой натяжкой. Мозг человека, решающего важную
творческую задачу, продолжает работать и во время сна. Работа оперативника,
бесспорно,-работа творческая.
Подполковник брился, завтракал, одевался... Все это он делал автоматически.
В голове, как в компьютере, перерабатывалась полученная накануне
информация. Ее было много. Очень много. "В рамках" оперативно-розыскных
мероприятий к начальнику пятнадцатого отдела РУОПа стекались сведения из
уголовного розыска, из ОМОНа, из войск МВД, задействованных в операции. Он
получал рапорты из ОБЭП и ГАИ. От служб УВО и патрульно-постовой службы.
Справки из вытрезвителей и паспортных столов. От участковых инспекторов. Из
прокуратуры. От служб, работающих с персоналом и постояльцами гостиниц. От
агентуры, в конце концов. В отличие от пресловутого компьютера в арсенале
опытного оперативника есть такая совсем ненаучная метода, которая именуется
интуиция. Никита Кудасов бегло "пролистывал" информацию и отбрасывал около
девяноста процентов ее. Оставшиеся десять следовало отработать. Скорее
всего, от этих десяти, в свою очередь, останется тоже не более десяти
процентов. Или пяти. Или ничего полезного для раскрытия дела вообще не
останется. Такая это работа...
В отличие от пресловутого компьютера человек не может оставаться
бесстрастным. Никита Кудасов считал даже, что бесстрастный опер -
потерянный опер. В условиях, когда чудовищный труд не приносит ментам ни
материального удовлетворения, ни общественного признания, могут работать
только фанаты. Коли уж ты бесстрастный-беспристрастный, иди служить в ГАИ.
Там как раз дефицит таких кадров.
Кудасов надел оперативную сбрую, вложил в кобуру ПМ и накинул куртку. Часы
показывали 6.30. Он ехал на встречу с Андреем Обнорским.
Город еще только просыпался, транспорта было немного. До дома Андрея
Кудасов добрался быстрее, чем рассчитывал... Он поднялся на второй этаж,
на" жал кнопку звонка.
Андрей распахнул дверь сразу. Никите это не понравилось. Было совершенно
очевидно, что журналист не посмотрел в глазок. И уж тем более не удосужился
спросить: кто? А ситуация к беспечности не располагала.
- Ну, здорово, варяжский гость...
- Здорово, абориген,- отозвался Обнорский, обдавая Кудасова густым
алкогольным перегаром. Двухдневная небритость делала его еще больше похожим
на "лицо кавказской национальности".- Кофе будешь?
- Давай,- согласился Никита, снимая куртку в прихожей.
Сели в кухне, беспорядок в которой служил доказательством двухдневного
запоя ее хозяина. Андрей распахнул форточку, в квартиру ворвался свежий
утренний воздух. Минут пять поговорили на общие темы. К главному, ради чего
Никита и примчался такую рань, переходить не хотелось. Наконец, отодвинув в
сторону чашку с недопитым кофе, подполковник сказал:
- Ты в курсе, что Палыча освободили?
- Первое, что я узнал, когда прилетел в Питер, была как раз эта
замечательная новость. Ты, Никита, только за тем и приехал в семь утра,
чтобы это мне сообщить?
- Нет, не только...
- Валяй, подполковник, добивай похмельного журналюгу до конца.
Никита невесело усмехнулся и сказал:
- Я приехал поговорить о твоей безопасности.
- О-о-о, серьезная тема! Боишься, что я стану десятым?
- Почему десятым? - удивился Кудасов.
- Я имею в виду девять трупиков в Девяткино. Они же за Палычем проходят?
- Тогда уж двадцать четвертым, Андрей Викторович,- сказал подполковник с
мрачной иронией.
Эти слова дались ему нелегко. Теперь пришла очередь удивиться Обнорскому.
- Почему двадцать четвертым? - спросил он.
- Потому что после расстрела в Девяткино люди Антибиотика забросали
гранатами ресторан Колобка на улице Савушкина... Десять трупов, Андрюха.
- Это "Ган бус"?
- Точно, "Ган бус"... А потом, или одновременно с этим...
- Стоп,- поднял руку Обнорский.- Стоп, Никита. В "Кричи-не-кричи" убили
шестерых. Бейсбольными битами и ножами. Так?
Никита смотрел на Андрея с удивлением. Информацию о расправе в
"Кричи-не-кричи" в средства массовой информации еще не давали. Это точно.
Утечки, конечно, не исключены. Более того - они несомненно имеют место. Но
откуда эта информация могла поступить к Андрею? Он два дня был в крутом
вираже (подполковник бросил взгляд на четыре пустых бутылки) и не мог знать
о событиях на Савушкина. И вдруг...
- Четверых,- сказал подполковник.- А откуда ты, собственно...
Обнорский откинулся к стене и прикрыл глаза. Подкатывала тошнота.
- Нет, Никита Никитич, убитых было шестеро. Два тела нападавшие увезли с
собой,- сказал Андрей после долгой паузы.
- Откуда тебе это известно? - требовательно спросил Кудасов.
- Я тебе потом объясню,- тихо ответил Обнорский. Он был бледен, сигарета в
сильных пальцах слегка дрожала. Щетина на бледном лице казалась особенно
черной, глаза ввалились.
- Нет, Андрей, сейчас. Ты, видно, не понимаешь, насколько это важно.
- Извини, Никита... но сейчас я просто не смогу объяснить. Есть некоторые
нюансы.
- Послушай внимательно, Андрей,- спокойно начал подполковник.- Я понимаю,
что у тебя есть свои источники. И не требую, чтобы ты мне их выдал. Но
ситуация слишком серьезна. Мы пытаемся ухватить любую зацепку. Поэтому мне
необходимо знать факты...
- Видишь ли, Никита,- снова перебил Обнорский, но подполковник характером
обладал твердым. Прерывать себя не давал даже генералам. Точно так же, как
Андрей полминуты назад, он вскинул руку и с напором сказал:
- Стоп! Во-первых: информацию о "Кричи-не-кричи" в СМИ мы пока еще не
давали. Знает об этом довольно-таки узкий круг людей. Человек двадцать...
ну, тридцать. Уже достаточно много, чтобы "потекло"... согласен. Но вот о
том, что трупов было больше, чем мы обнаружили на месте, знают всего
несколько человек. Даже я узнал об этом только вчера. Около полуночи мне
позвонил эксперт и сказал, что кровь на ноже одного из погибших бойцов
Колобка не принадлежит никому из четырех покойников. Поэтому можно
предполагать, что как минимум один из нападавших был ранен или убит.
Резюмирую: ты владеешь информацией, сообщить которую тебе никто не мог. Что
я должен об этом думать? А, Андрюха?
Обнорский закурил, потер лоб. Он не знал, как объяснить Никите свои знания.
Ход мысли подполковника был ясен: кроме самого Никиты и эксперта (ну,
допустим, еще двух-трех человек), о точном количестве жертв знали только
убийцы... Так откуда же я-то знаю? Знаю, и все... Андрей вспомнил, как
вечером, шестого, когда он в одиночестве пил водку, вдруг почувствовал:
дождь... свет фар. Ненависть!.. И жажда убийства! Шорох мокрой темной
листы... Гортанный голос. Жажда убийства... хруст костей. Страх... чье-то
лицо с желтоватыми белками... рев автомобильного движка... Чудовищная
боль... смертельно раненный человек с ножом в руке ползет по мокрой траве,
оставляя за собой кровавый след. Темнота.
Обнорский содрогнулся.
Но как объяснить все это Никите? Кудасов сидел напротив, смотрел спокойно и
требовательно. Андрей вздохнул, улыбнулся криво и сказал:
- Никита, это не то, что ты думаешь... Понимаешь, после ранения со мной
стали иногда происходить странные вещи. В это трудно поверить, но... но
временами у меня бывают "прозрения". Или что-то в этом роде.
- Как-как? - удивленно спросил Кудасов.
- Понимаешь,- Андрей замялся,- иногда я как бы вижу или ощущаю события,
которые могут произойти в будущем. Или наоборот - происходили в прошлом.
Или те, которые происходят в настоящее время, но в другом месте. Там, где
меня нет. Понимаешь?
Кудасов молчал. В открытое окно доносилось шарканье метлы дворника по
асфальту, звуки автомобилей. Дисплей электронных часов высвечивал время
07.07 и дату - 07.09.94... Ощущение бредятины не проходило... К веселой
компании двадцати трех покойников присоединились еще двое. Антибиотик
положил руку на Библию... Бред как-то тихо и незаметно стал заменять
реальность. Или это реальность стала такой бредовой?.. 7.08 высветил
дисплей. Цифры сменились как-то незаметно. Подполковник РУОП Никита
Никитович Кудасов не удивился, если бы на дисплее вдруг изменилась и дата:
день, месяц, год... Или если бы появилась надпись: "25 трупов".
Никита потер лоб, вздохнул и спросил:
- И давно у тебя эти... "прозрения"?
- Я серьезно, Никита,- негромко сказал Андрей.
- И я серьезно, Андрюха,- сказал подполковник.- Я совершенно серьезно хочу
понять: что с тобой? Что это: алкоголь? Последствия травм? Или и то и
другое?
- Вот именно потому я и не хотел говорить. Предвидел твою реакцию. Если уж
даже ты посчитал меня шизанутым алкоголиком...
- Я этого не сказал.
- Верно, этого ты не сказал. Ты просто сформулировал вопросы. Но
сформулировал их именно так.
По службе Кудасову несколько раз уже приходилось сталкиваться со всякого
рода "экстрасенсами" и "ясновидящими". Результатом этого общения стало
однозначное заключение: либо шарлатаны, либо психически больные люди. Один
деятель, правда, сумел помочь с обнаружением и опознанием трупа. Спустя два
месяца выяснилось - сам и убил.
Вот тебе и ясновиденье!
- Ладно,- сказал Никита.- Допустим. Допустим, все так и есть. Чем ты можешь
доказать, что у тебя дар экстрасенса?
- А... ничем,- растерянно ответил Обнорский.
- Вот видишь,- как бы с облегчением сказал подполковник. Он тоже был
реалист.- Может быть, есть смысл сходить к врачу?
Обнорский закурил неизвестно какую уже по счету сигарету и произнес:
- Нет смысла, Никита... нет.
Снова замолчали. После паузы Андрей сказал:
- Ну хорошо, ты мне не веришь. Это твое право. Я, если уж начистоту, и сам
себе не особо верю. Бред какой-то! Но чем ты все-таки объяснишь, что я знаю
про "Кричи-не-кричи", про количество трупов и способ убийства?
- А действительно, откуда ты знаешь? Андрей курил, молчал, смотрел сквозь
голубоватое облачко дыма с легким прищуром.
- Хорошо,- сказал, поднимаясь, Никита.- Извини, я пойду, времени у меня
совсем мало. А к тебе я заходил напомнить: Палыч на свободе. Я не знаю,
когда сумею его упаковать. Но ты, Андрюха, будь поосторожней. Лучше всего,
если сможешь уехать на недельку-другую. Есть куда?
- О, Никита, у меня домов, как у зайца теремов.
Кудасов посмотрел на Андрея испытующе.
- Ладно. А то смотри - помогу.
- Да на меня уже лимит смертный весь выбран. Я теперь почти что
бессмертный.
- Вот именно - почти,- сказал подполковник, надевая куртку в прихожей.
Голос его звучал угрюмо и как будто издалека.
- Ты извини, старик,- негромко пробормотал Обнорский.- Все, что я тебе
сказал,- истинная правда.
Он поколебался немного и добавил:
- К убийству бойцов в "Кричи-не-кричи" причастны кавказцы. Хочешь - верь,
хочешь - плюнь и забудь.
- Какие кавказцы? - автоматически произнес опер.
- Не знаю. Но мне... мне послышались реплики на языке, напоминающем
кавказскую группу. Ну, в смысле во время "прозрения".
Кудасов не ответил и взялся за ручку двери. Бред все-таки, подумал он.
- Никита,- позвал Андрей.
- А?
- Слушай, а что ты знаешь про Нижний Тагил?
- Про Нижний Тагил? - удивленно обернулся подполковник.- А что про него
надо знать?
- Да нет,- смутился Андрей.- Я так просто... к слову.
- Нижний Тагил он и есть Нижний Тагил. Зона там "красная". Ментовская зона.
Кудасов спускался по лестнице, что-то зло бормотал себе под нос и качал
головой. Он резко хлопнул дверцей машины и рванул с места. Когда он отъехал
метров на двести, навстречу попался автомобиль службы наружного наблюдения.
Интересно, подумал Никита, кого это наружка здесь выпасает?
А серая "копейка" службы НН остановилась неподалеку от дома Андрея
Обнорского. Один из разведчиков сразу перебрался на заднее сиденье, укрылся
стареньким пледом и уснул. Работа разведчиков наружки требует выносливости,
огромного терпения и умения расслабляться. "Объект - парень шустрый, но не
профессионал,- сказал полковник Тихорецкий.- Справитесь без труда, одним
экипажем".
В эти дни наружка работала с двойной нагрузкой. Людей остро не хватало. Но
Тихорецкий выполнял личное распоряжение господина Наумова, поэтому
"свободный экипаж" нашелся. А сняли его с той заявки, которую дал Вадим
Резаков на Бабуина.
Ждать разведчикам пришлось недолго, всего около часа.
Объект появился в дверях подъезда в восемь-десять.
- Вставай, проклятьем заклейменный,- сказал один разведчик другому.-Работа
началась.
Его напарник сразу проснулся.
Обнорский в защитной натовской куртке остановился на ступеньках подъезда.
Закурил. Несколько секунд задумчиво смотрел на свою "Ниву", затем махнул
рукой и направился к перекрестку. Там и встал, протянув руку... Разведчики
профессионально оценили некоторую припухлость лица и еле заметную
неуверенность движений. Клиент приехал с Большого Бодуна (есть такой
древний русский город), сделали они правильный вывод. Второй вывод был:
объект действительно не профессионал. Он не сделал ни малейшей попытки
провериться и сел в первую же остановившуюся возле него машину.
Дряхлый "Москвич" с Андреем Обнорским ехал в центр. Серая "копейка"
следовала за ним, то сокращая расстояние до двух-трех автомобилей, то
отпуская подальше. На набережной Фонтанки, напротив здания "Лениздата",
клиент расплатился и вышел. Все ясно, решили разведчики, прибыл на службу.
Из установочных данных им было известно, что Обнорский, он же Серегин,
работает в городской молодежке.
Но объект повел себя странно. Глядя на серую громадину издательского
комплекса на противоположном берегу, он выкурил сигарету, щелчком отправил
окурок в черную воду и пешком направился обратно, в сторону Невского.
При всем своем опыте, умении анализировать и прогнозировать поступки людей
разведчики никак не могли представить, что им придется более двух часов
"бесцельно" болтаться по улицам. Объект двигался без какого-либо
определенного маршрута, трижды заходил в питейные заведения. Минут двадцать
простоял на набережной канала Грибоедова. Выкурил за это время три сигареты
и выбросил пустую пачку из-под "Кэмэла".
Когда он двинулся дальше, один из разведчиков последовал за ним, а другой
еще минут двадцать наблюдал за брошенной пачкой. Ею, однако, никто не
заинтересовался. Разведчик нехотя вылез из салона и сам подобрал пустую
пачку с верблюдом. Подобное поведение объекта, за которым ведется
наблюдение, всегда настораживает. За внешней нелогичностью и
бессмысленностью действий может скрываться желание "срубить хвост" или
провести конспиративную встречу. Возможно - "моменталку". Объект, однако,
ни разу не пытался войти с кем-либо в контакт, как явный, так и скрытый. Ни
разу не попытался хотя бы элементарно провериться. А возможностей для этого
в центре города было полно...
В конечном итоге разведчики пришли к выводу: за бесцельным шатанием объекта
ничего нет. Клиент просто "прогуливается", вяло похмеляется и обдумывает
какие-то свои проблемы. Судя по мрачному выражению лица - не особо веселые.
Разведчики были правы. Андрей Обнорский действительно шел без какой-либо
определенной цели, Первоначальное намерение зайти в редакцию пропало, когда
он оказался напротив комплекса "Лениздата"... а ведь раньше он любил саму
атмосферу чумовой газетной жизни. Ее ритм, ее напряжение, непонятные
непосвященному... Он выкурил сигарету на набережной Фонтанки и пошел прочь.
Несколько раз он заходил в разливухи и понемногу выпивал. Андрей
всматривался в пропитые лица питерских алкоголиков. Ни в одной стране мире
вы не найдете таких лиц у пьяниц... Он шел по Санкт-Петербургу, и город уже
не казался мертвым. Город продолжал оставаться великой загадкой. Иллюзией.
Неожиданно для себя Андрей оказался возле Главного штаба, у центрального
переговорного пункта. Он колебался несколько секунд, потом решительно
вошел. "Ясновидец" Обнорский не заметил, что вслед за ним вошел серый
неприметный мужичок в поношенной джинсовой куртке. Он вообще ничего не
замечал.
...Оба Катиных телефона молчали. Он набирал номера раз за разом... Гудки.
Гудки. Гудки.
Андрей вышел из переговорного пункта, полез в карман за сигаретами. Из
дверей переговорника вышел мужчина... Сигарет не было, и этот пустяк
почему-то показался Андрею очень важным. Тревожным и неправильным... Нижний
Тагил - он и есть Нижний Тагил. А при чем здесь Нижний Тагил?
- Скоро узнаешь,- засмеялся Леня Голубков голосом капитана Кукаринцева.
Андрей стоял на углу Невского и Большой Морской. Его толкали. Он не
замечал. Как не замечал и внимательных глаз, наблюдающих за ним из салона
серой "копейки".
Он уже находился между огромными жерновами, которые перемалывают людей как
зерна, но еще не знал об этом. Его толкнули, обозвали алкоголиком... Он
засмеялся и повторил:
- Алкоголик. Шизанутый алкоголик... И двинулся к авиакассам на Малой
Морской. Когда он вышел из помещения касс с билетом авиакомпании "САС" в
руках, мужчина в серой "копейке" быстро переговорил с кем-то по мобильному.
Он даже не знал, с кем говорит. Полковник Тихорецкий дал ему номер для
экстренной связи на случай если объект попытается скрыться. Покупка
авиабилетов под такой случай вполне подходила. Разведчик наружки доложил об
этом неизвестному, которого звали Николай Иванович.
Жернова закрутились быстрее. Вместо муки из-под них текла человеческая
кровь, хрустели ребра.
Обнорский поймал такси и поехал домой. Около подъезда его и встретили. Двое
одинаковых мужчин одновременно шагнули к Андрею. Оба были в плащах,
костюмах, при галстуках.
- Обнорский Андрей Викторович? - утвердительно сказал один из них.
- Похоже, комитетские за парнишечку взялись,- сказал разведчик своему
напарнику в салоне серой "копейки". Они наблюдали за этой сценой метров с
семидесяти.
- Похоже, так,- скупо отозвался напарник. Он взял трубку и связался с
Николаем Ивановичем. Выслушав доклад, Наумов ответил:
- Все в порядке. Я знаю. Наблюдение можно снимать.
Эту команду разведчики выполнили с облегчением. Если парнишечку Комитет к
себе забирает, то уж лучше остаться в стороне. Тихорецкий, когда поручил им
пасти объект, намекнул, что задание особое... трепаться не надо.
- Обнорский Андрей Викторович?
- Я. С кем имею честь? - ответил Андрей, уже начиная догадываться. В ответ
он услышал именно то, что ожидал, и увидел красную с золотом книжечку.
- Федеральная служба контрразведки. Вам придется проехать с нами, Андрей
Викторович. Есть некоторые вопросы.
Андрей пожал плечами и шагнул к серой "Волге". Он не знал, что
удостоверение "комитетчика" - липа, а сам "сотрудник ФСК" не имеет к этой
организации никакого отношения. Хотя когда-то он и служил в КГБ СССР. Но
было это давно, в другой стране, в другой жизни... Уже более года бывший
майор КГБ возглавлял службу безопасности банка "Инвест-перспектива" и, по
совместительству, личную контрразведку Наумова. Бог ведает, которая из
сторон его деятельности была для майора более важной.
Обнорский сидел на заднем сиденье между двумя крепкими тренированными
мужиками. "Волга" нырнула под Литейный мост, но, к удивлению Андрея, прошла
прямо, дальше по набережной. Большой Дом остался сзади, слева, на
противоположном берегу Невы. Шевельнулось нехорошее предчувствие.
- Куда мы едем? - спросил Андрей.
- Не волнуйтесь, Андрей Викторович, мы едем на конспиративную квартиру.
Встреча носит неофициальный характер.
Противно заныло в затылке, вспомнилось предупреждение Никиты и собственный
самоуверенный ответ: на меня у смерти все лимиты выбраны.
Свернули на Кантемировскую. У моста стояла милицейская машина, гаишник и
двое омоновцев. А если...
- Бросьте, Обнорский. Глупости все это,- сказал один из "комитетчиков", не
поворачивая головы.- Раньше надо было думать.
У "Лесной" снова повернули. В глубине квартала возле неприметного здания со
стальной дверью машина остановилась. Никаких вывесок, табличек, только
телевизионная камера и переговорное устройство справа от двери. Щелкнул
дистанционный замок, Андрея провели внутрь. "Волга" отъехала. Щелкнула,
закрывшись, дверь за спиной.
- Извините, Андрей Викторович,- бесцветным голосом сказал "сотрудник ФСК" и
сноровисто обыскал Обнорского. После этого он ушел куда-то в глубь
коридора, а Андрей остался в просторном предбаннике под контролем второго
"комитетчика" и охранника в камуфляже. Охранник сидел за столом с монитором
и микрофоном. Вдоль другой стены стояли несколько стульев и стальной шкаф.
Больше в помещении ничего не было.
Через минуту первый "комитетчик" вернулся и сказал:
- Вас ждут. Следуйте за мной.
По зеленому линолеуму Обнорский пошел вслед за ним мимо одинаковых
коричневых стальных дверей без каких-либо надписей или номеров. Все они
были закрыты. Андрею почему-то казалось, что в помещениях за этими дверьми
пусто. Он ошибался - почти в каждом находились люди. Все они были заняты
серьезной работой.
- Сюда,- сказал Обнорскому его сопровождающий. Или конвоир?
Андрей шагнул внутрь, охранник вошел следом и плотно прикрыл дверь. Из-за
стола на Обнорского внимательно смотрел среднего роста мужчина лет сорока
пяти. Он рассматривал Андрея несколько секунд.
- Здравствуйте, Андрей Викторович,- сказал, поднимаясь из рабочего кресла,
хозяин кабинета. Обнорский смотрел на него с нескрываемым удивлением.- Что,
не ожидали? Или не узнали?
- Признаться - не ожидал,- выговорил Андрей после некоторой паузы.
- А лучше бы не узнали,- сказал Наумов весело.- Примета есть: не узнанному
богатым быть.
- Вы и так человек не бедный.
- Растяжимое понятие, Андрей Викторович,- живо ответил Наумов, обходя стол
и протягивая руку.- Субъективное... Зависит не от реального финансового
благополучия, а от вашего представления о нем... Давайте присядем. В
ногах-то правды нет.
- В жопе тоже,- сказал Андрей грубовато.
- Не понял,- Наумов посмотрел внимательными умными глазами.
- Поясню. Вы говорите: в ногах правды нет, и предлагаете присесть. То бишь
опуститься на задницу. Я полагаю, что и в ней нет правды.
Некоторое время Николай Иванович смотрел молча. Он пытался понять, что это:
хамство или грубоватый журналистский юмор? Потом весело рассмеялся и
показал на кожаный диван в углу кабинета:
- Давайте все-таки присядем. Они опустились на упругие подушки дивана. Лицо
у хозяина было приятное, дружелюбное. Андрей внезапно вспомнил, как они
познакомились. Он тогда только начинал работу в городской молодежке. Время
было странное... лопались дутые авторитеты, ломались стены запретов.
Угарное было время, азартное. В начале девяносто второго Андрей с группой
единомышленников организовали неформальное агентство журналистских
расследований. О, эта была интересная работа! Да и поле лежало перед ними
непаханное... Один из острых материалов той поры коснулся Николая Ивановича
Наумова. Разумеется, молодые журналисты даже представить себе не могли
истинной роли Наумова в негласной городской иерархии. В официальной же
Николай Иванович был фигурой незаметной. Дай Бог, коли входил он в первую
сотню власть имущих... А если и входил, то где-то в самом-самом конце.
Однако по сравнению с начинающим журналистом господин Наумов был колосс.
Вот этот-то колосс и пригласил (именно так! личным звонком) Обнорского для
беседы. Андрей считал - для разноса. На встречу с Наумовым он ехал
спокойно, даже с любопытством.
Их беседа продолжалась около полутора часов. Большой человек держался на
равных. Легко и непринужденно. О критической статье в газете упомянул
вскользь, шутя. Они проговорили полтора часа обо всем и ни о чем. Наумов
подробно рассказывал о себе, живо расспрашивал Андрея о службе на Ближнем
Востоке, о работе в газете. Об увлечениях, музыкальных пристрастиях...
Общаться с ним было легко.
В завершение беседы Николай Иванович сказал:
- Я ведь и батюшку вашего неплохо знаю. Даже как-то выпивать вместе
доводилось. Человек он достойный. От своры наших жополизов всегда
дис-танцировался. За что его многие и недолюбливают, мягко говоря. Уважают,
побаиваются... но не любят. Вижу, Андрей, и вас он с теми же изъянами
воспитал.
- Это почему же с изъянами? - искреннее удивился Андрей.
- Иметь принципы в нашем отечестве - большая роскошь, Андрей Викторович. За
это платить надо. Дорогой ценой платить...
- Вы считаете - лучше жить бесхребетным пресмыкающимся?
- Отнюдь,- сказал Наумов.- Пресмыкающихся в русском языке, как вы знаете,
называют гадами. Что ж хорошего быть гадом? Но чтобы прожить жизнь не
сгибаясь... нужно быть готовым платить. Помните, у Гребенщикова: "Мы стояли
очень гордо. Мы платим вдвойне"?
- Помню,- ответил Андрей.- А коли не секрет, Николай Иванович, зачем вы
меня пригласили? Разговор у нас с вами получился интересный, но
неконкретный.
- Помилуй Бог, Андрей Викторович... Просто хотел с вами пообщаться. Вы,
молодые, очень мне интересны.
Наумов произнес эти слова совершенно серьезно. В тот раз Андрей так ничего
и не понял. ...Они опустились на упругие подушки дивана.
- Вы извините, что я вас вот так, без предупреждения, сюда пригласил.
Обстоятельства неординарные, к сожалению.
- Вы меня пригласили? - Андрей выделил последнее слово.- А я думал,
арестовали.
- Э-э... научи дурака молиться - он лоб расшибет. Перестарались, значит.
Извините. Однако обстоятельства действительно форс-мажорные. Я вас хотел
видеть, чтобы поговорить о вашей судьбе и о судьбе Екатерины Дмитриевны.
Андрей почувствовал комок в горле. Сглотнул. Бешено забилось сердце, на лбу
выступила испарина.
- Не понял,- сказал он глухо, понимая, что говорит ерунду.- Не понял... о
какой судьбе? И о какой Екатерине Георгиевне?
Николай Иванович кивнул мужчине, который привел Обнорского, и тот вышел.
Наумов испытующе посмотрел на Андрея.
- Андрей Викторович, вы же серьезный человек, а ведете себя... Дешевые
приемы применяете. Зачем? Уж отчество-то очаровательной Кати вы знаете. А
то -Георгиевна... Бросьте!
- А что, собственно, вам от меня нужно?
- Вот это разговор,- Наумов откинулся, посмотрел Андрею в глаза.- Коньяку
хотите?
Андрею сильно хотелось выпить. Он покачал головой и ответил:
- Нет.
- Отлично. Тогда давайте перейдем к делу. Мне известно, что вдова Гончарова
распоряжается очень значительными средствами. Которые ей не принадлежат. Их
нужно вернуть настоящему владельцу. Вы понимаете?
- Нет, не понимаю,- сказал Андрей.- У меня после ранения некоторые проблемы
с головой. И с памятью тоже.
Наумов взглянул скептически, усмехнулся:
- Зря вы такую позицию заняли. Тем более что память мы можем освежить. Для
начала с помощью полиграфа.
- А вы знаете, что применение лай-детектора осуждено еще в пятьдесят
восьмом году на семинаре ООН по проблеме прав человека в уголовном
процессе?
Наумов рассмеялся и сказал весело:
- Нет, этого я не знал.
Обнорский тоже доброжелательно улыбнулся и добавил:
- Тем не менее это так. В резолюции применение полиграфа названо
средневековым варварством и унижением человеческого достоинства.
- О-о-о, это серьезно,- сказал Наумов.- Мы с вами люди цивилизованные,
живем в самом конце двадцатого века. Поэтому варварские средневековые
методы нам не к лицу.
Андрей улыбнулся и кивнул головой. Зря отказался от коньяка, подумал он.
- Поэтому мы сразу перейдем к последним достижениям фармакологии. Всего
одна инъекция стопроцентно восстанавливает память. Проверено.
...Зря отказался от коньяка. Зря не послушал Никиту. Не все, видно, лимиты
у смерти исчерпаны...
- ...но мне, честное слово, не хочется к этому прибегать. Выслушайте меня
внимательно, Андрей Викторович. Я хочу чтобы вы поняли: ни к вам лично, ни
к Екатерине Дмитриевне нет никаких претензий. Вопрос только в деньгах.
Ваша... э-э... подруга владеет не принадлежащими ей деньгами. Если
Екатерина Дмитриевна вернет шестьдесят миллионов долларов...
- Сколько? - переспросил Андрей изумленно.
- Шестьдесят миллионов,- повторил Наумов спокойно.
- Послушайте, Николай Иванович, да откуда такие деньги?
- Нет, это вы послушайте. Деньги реально существуют. Их происхождение для
вас совершенно неважно. В силу ряда обстоятельств хранителем их был
погибший муж Екатерины Дмитриевны. Он не имел права передавать их жене. Я
даже предполагаю, что его смерть может быть именно с этим и связана. Но это
только предположение. Денег, вероятно, больше. Не зря же Вадим-покойничек
был связующим звеном с криминальными структурами.
- Между криминальными структурами и кем? - быстро спросил Обнорский.
- А вы действительно способный журналист,- задумчиво сказал
Наумов.-Возможно, я смогу предложить вам хорошую работу.
- Спасибо,- отозвался Андрей с иронией.- Я подумаю.
- Ладно, мы отвлеклись. Итак, я полагаю, что у Вадима кое-что к рукам
прилипало. И сумма, которой владеет драгоценная,- Николай Иванович
усмехнулся,- во всех смыслах Катенька, может превышать обозначенные
шестьдесят лимонов. Впрочем, меня это не интересует. Но шестьдесят нужно
вернуть. Я даже готов пойти на то, чтобы выплатить вам, Андрей Викторович,
премию в размере одного процента от суммы. Это составляет шестьсот тысяч
"бакинских". Согласитесь - немало?
- Да, немало,- кивнул Андрей.
- Я рад, что мы друг друга понимаем без фармакопеи. Вы, кстати, когда
собираетесь лететь в Стокгольм?
- Я, собственно...- начал было Андрей, но Наумов перебил:
- Бросьте. У вас же билет в кармане. Обнорский мучительно размышлял. Он
пытался найти какое-то разумное решение и понимал, что сделать это не в
силах.
- Сегодня,- сказал он.
- Отлично,- отозвался Наумов.- Сегодня и полетите. Тянуть незачем, время -
деньги.
- А какие, собственно...
- Условия? - живо отозвался Наумов.- Правильно, давайте обсудим. Я,
разумеется, мог бы использовать вас без всяких предварительных условий. Вы
же понимаете, что вам даже Палыч оказался не по зубам. А уж тягаться со
мной... Короче, так: вы убеждаете свою королеву вернуть деньги. Получаете
свой комиссионный процент, плюс вам с Катериной Дмитриевной остается то,
что превышает шестьдесят лимонов. Плюс - не забывайте - я предлагаю вам
работу. И интересную, и высокооплачиваемую. А самое главное - я отдаю
команду Палычу вас не трогать. Ну, как?
Андрей сидел ошеломленный. Происходящее казалось совершенно фантастическим.
Напоминало главку из детективного романа не очень высокого пошиба. Или
бред. Или сон... Может быть, напряженно думал Андрей, у меня действительно
не в порядке с головой?
- А какие вы даете гарантии? - хрипло спросил он.
- Да помилуйте, какие же тут могут быть гарантии?
Либо я принимаю их условия (Обнорский и Наумов разговаривали тет-а-тет, но
Андрей почему-то воспринимал Наумова как часть какой-то невидимой
организации) и получаю призрачный шанс вырваться. Либо... либо я
отказываюсь, получаю укол тиопентала натрия. И тогда - все. Тогда уже точно
все!
- Я согласен.
- Ну и ладушки,- весело сказал Наумов.- Я вообще-то и не сомневался. Два
разумных человека всегда могут найти общий язык. И без всех этих киношных
ужасов - детекторы, сыворотка правды... Отношения, построенные на взаимном
доверии, гораздо более предпочтительны. Не так ли?
Наумов говорил что-то еще, но Андрей уже не слушал. Он ощущал странную
пустоту внутри. Ощущал, что столкнулся с чем-то более страшным, чем
Антибиотик. С организацией. Которая для решения своих задач может
привлекать даже спецслужбы.
- Значит, сегодня же и летите,- сказал Наумов.- Чтобы вам было веселей, с
вами полетят двое моих сотрудников.
Вот тебе и отношения, построенные на взаимном доверии, подумал Обнорский.
- Всегда рад приличной компании,- с иронией в голосе ответил Андрей. Он
посмотрел на часы и добавил:
- До самолета не так уж много времени. Мне нужно привести себя в порядок,
собрать вещи.
- Привести себя в порядок вы можете прямо здесь. За той дверью есть комната
отдыха, душ и прочее. Вещи? Я думаю, что необходимый минимум: бритву, щетку
и тому подобное - мы вам обеспечим. Так что прошу.
Наумов сделал широкий приглашающий жест в сторону двери в углу кабинета.
Вот тебе и отношения, построенные на взаимном доверии. Андрей поднялся и
прошел в комнату отдыха. По сути дела - в комфортабельную одиночную камеру.
Наумов вошел вслед за Андреем, молча выдернул из розетки шнур телефона и
взял его со стола.
- Через десять минут вам принесут бритву и необходимые туалетные
принадлежности. Через сорок минут завтрак. Отдыхайте, Андрей Викторович.
Наумов вышел. Повернулся ключ в двери. Андрей обессиленно опустился в
кресло.
Подполковник Кудасов уехал от Обнорского не в лучшем настроении. Да и было
от чего. Неужели у Андрюхи поехала крыша? Или это у него от стресса и
двухдневной пьянки?
Бог ведает. Человек-то творческий... а с этими творческими личностями
всегда что-нибудь этакое. С другой стороны - Обнорский журналист. Причем
работающий с криминальным материалом. Он привык мыслить трезво, конкретно,
с уважением относиться к Его Величеству Факту. Обладает аналитическим
складом ума. Такие люди в мистику не верят. Прозрение, ясновидение... чушь.
И все же Андрей совершенно серьезно и искренне заявил о "прозрении". Не
слабо. Что ж, попробуем опираться на факты.
А факты таковы: к семи утра журналист Обнорский располагал секретной
информацией, которую сам Никита получил накануне около полуночи. Вопрос:
откуда? Ответ: совершенно непонятно... Хороший ответ. Ладно, сказал Кудасов
сам себе. Попробуем по-другому. А не было ли это пьяным бредом? Кудасов
задумался. Нет, сказал он себе несколько минут спустя, не похоже это на
бред... Андрей точно указал место. Точно назвал орудия убийства. Количество
трупов? Ну, это еще не факт... А заодно упомянул неких анонимных кавказцев.
Тоже, конечно, не факт.
На утренней оперативке подполковник Кудасов сориентировал своих сотрудников
на отработку "кавказской версии".
- А что, есть какая-то зацепочка? - живо заинтересовался Резаков.
- Есть некоторая... агентурная информация,- сказал, отводя глаза,
подполковник.
В "Пулково-2" Обнорского отвезли на той же самой "Волге", на которой
доставили к Наумову. Напоследок Николай Иванович пожал Андрею руку, пожелал
успеха, богатства. Странно, но это у него получалось естественно, даже
как-то легко, весело. Что ж, общаться с людьми ты умеешь, сделал заключение
Обнорский. А потом... потом, глядя прямо в глаза, удерживая руку Андрея и
продолжая улыбаться, Наумов сказал:
- Ну и, разумеется, вы помните, что все ваши родные - и родители, и брат
-тоже с нетерпением ждут вашего возвращения... Присядем на дорожку?
Да, все у Наумова получалось легко и весело... Андрей резко высвободил
руку. Через минуту он сидел в "Волге". Было противно. Было ощущение, что
попал в капкан... На меня, Никита, у смерти все лимиты выбраны.
Водитель поставил на крышу машины мигалку - поехали.
Дорогу до аэропорта и то, как проходили таможню и паспортный контроль,
Андрей почти не заметил. Он все делал автоматически, продолжая обдумывать
свое положение. Он рассматривал его и так и этак, но вывод оставался
неутешительным: капкан. Родители и брат - заложники. А сумма настолько
велика, что можно оставить всякие иллюзии... Да и уровень Николая
Ивановича... Кто он, |этот Николай Иванович? Андрей не знал даже, подлинное
это имя или нет? Возможно, подлинное. Уровень этого загадочного человека
уже позволяет ему не скрывать ни свое лицо, ни свое имя. Не у всякого ходят
в подручных офицеры ФСК, не всякий решится среди бела дня захватить и
удерживать журналиста. Да и "Волга", на которой возили Андрея по городу,
имела номера ГУВД. Плюс мигалку... Кто же вы, Николай Иванович?
Разумеется, Обнорский-Серегин слышал разговоры о том, что существует и у
нас "настоящая" мафия. Но назвать конкретные фамилии, привести факты никто
не мог. Некоторые события косвенно свидетельствовали о существовании некоей
мощной структуры регионального уровня, но трактовать их можно было весьма
широко... Андрей привык работать с фактами. А фактов-то не было. По крайней
мере, до сегодняшнего дня.
Наконец он понял, что объем информации недостаточен и прийти к каким-то
определенным выводам он еще не может. К тому времени, когда я соберу
информацию, усмехнулся Андрей, выводы могут сделать за меня. Скорее всего,
это будет резолюция товарища Токарева, или Макарова, или Калашникова. Как
пишут в объявлениях о размене жилья: возможны варианты.
Подлетали к Стокгольму. Обнорский начал разглядывать своих попутчиков. Он
пытался определить, кто же из них приставлен к нему в сопровождающие. И не
смог. Мужчин подходящего возраста оказалось пятеро. Каждого из них Андрей
представил в роли разведчика Николая Ивановича и быстро убедился: при
желании черты тайного агента можно разглядеть даже в самом, по-видимому,
безобидном человеке. Такова цена подозрительности. Ладно, сказал он себе,
скоро разберемся... И оказался прав. На стоянке такси аэропорта "Арланда" к
нему подошел один из его попутчиков. Андрей оценил скоординированность его
движений. Очевидную уверенность в себе, неброскую внешность...
- Нам по пути, Андрей Викторович,- сказал незнакомец. Тут же подошел
второй. Такой же незаметный, крепкий, уверенный, в приличном плаще.
Андрей промолчал.
- Меня зовут Виктор Ильич,- невозмутимо продолжил мужчина.- Сейчас мы
возьмем такси и поедем к вашей знакомой.
Обнорский посмотрел на него с откровенной ненавистью.
- Нет-нет,- успокаивающе сказал Виктор Ильич,- мы, Боже упаси, не
набиваемся в гости. Нам просто нужно посмотреть на Екатерину Дмитриевну.
Сверить, так сказать, с фото с оригиналом. Убедиться. Потом мы уедем в
гостиницу. Вы меня понимаете?
- Да,- односложно ответил Обнорский.
- Вот и хорошо,- сказал Виктор Ильич. Втроем они сели в "сааб" с плафоном
"такси" на крыше.
- Так куда же нам ехать?
- В Гамластан [Район Стокгольма],- нехотя ответил Обнорский. Он чувствовал
себя предателем. Или подручным палача. Если бы дело касалось только его
жизни, он бы сумел принять решение. Но в мертвом Санкт-Петербурге остались
заложники: мать, отец, братишка... Николай Иванович Наумов не оставил ему
никакого выбора.
- Отлично,- сказал Виктор Ильич. И на хорошем английском поинтересовался у
водителя, понимает ли он по-русски.
- О-о-о,- сказал пожилой швед.-
Водка-мат-решка-хорошо-спасибо-бляди-Ельцин.
И захохотал. Попутчики Андрея тоже засмеялись.
- Да,- согласился Виктор Ильич,- водка, Ельцин и бляди - это хорошо. Вэлл.
- Вери вэлл,- отозвался швед, посмеиваясь и подмигивая в зеркало заднего
обзора. "Сааб" мощно и бесшумно мчался по отличному шоссе в сторону
Стокгольма.
- А теперь, Андрей Викторович, выслушайте меня внимательно,- обратился к
Обнорскому Виктор Ильич.- Вы, наверно, уже поняли, что мы люди серьезные.
Пытаться вести какие-либо хитрые игры не нужно. Задачу вам поставили
-выполняйте. Помните о судьбе близких вам людей. Желательно, чтобы вы
смогли убедить свою вдовушку. Желательно, чтобы прямо сегодня. В идеале
самый подходящий момент для этого сразу после любовных утех... они на
женщин действуют расслабляюще. Ну... чего вас учить? Вы человек опытный.
Виктор Ильич сбоку испытующе посмотрел на Обнорского.
- Мы будем ждать вашего звонка в гостинице "Sekgel-Plasa". Телефончик я вам
сообщу, звонить можно круглосуточно. Да, кстати... дайте-ка мне ваш
паспорт.
- Зачем? - спросил Андрей.
- На всякий случай, Андрей Викторович. Чтобы у вас не возникло лишнего
искушения. Страховка, так сказать.
Андрей молча протянул паспорт. Снова вспомнил слова Наумова об отношениях,
построенных на взаимном доверии.
- Вот и хорошо,- сказал Виктор Ильич, принимая "серпастый-молоткастый".-Я
рад, что вы адекватно оцениваете ситуацию. И надеюсь, что сумеете все
правильно объяснить своей подруге. Времени у нас немного - день, ну два. А
потом придется принимать непопулярные, как нынче говорят, меры. Вы меня
понимаете?
Андрей кивнул. Он слишком хорошо понимал, что в битве за шестьдесят
миллионов долларов этот человек с незапоминающимся лицом и глазами убийцы
не остановится ни перед чем. Господи, как хотелось Обнорскому, чтобы Кати
не оказалось дома. Чтобы она улетела в Австрию, в Израиль. В Австралию... к
черту на кулички! Главное - подальше.
Но Рахиль Даллет была дома.
Вечером банковский служащий Николай Наумов имел телефонный разговор со
Стокгольмом. Звонивший ему человек сообщил, что тетя Катя здорова.
Нисколько не изменилась, все так же хорошо выглядит. И с Андрюшей тоже все
в порядке ведет себя прилично, не капризничает. Хороший мальчик.
- А как у тети Кати финансовые дела? - поинтересовался Николай Иванович.
Его собеседник ответил, что - судя по всему - на уровне. Точно пока сказать
трудно, но, похоже, с финансами порядок.
Николай Иванович обрадовался. Чего же не порадоваться, когда у заграничной
тетки все хорошо?
- Ну, вы там за Андрюшкой присматривайте. А то он у нас мальчуган с
причудами,- сказал напоследок Наумов.
Его заверили: все будет оТкей. Баловаться мальчонке не дадим.
В течение дня подполковник Кудасов несколько раз пытался дозвониться до
журналиста Обнорского. Трубку никто не снимал. Это настораживало. Конечно,
Андрюха мог продолжать пить. Или отсыпаться после пьянки. Или поехать на
работу... Никита позвонил в редакцию городской молодежки, но там никто
ничего про Серегина не знал. Это было весьма неприятно. Кудасов помнил, как
Андрей неожиданно пропал в конце мая. И чем это кончилось.
Брось, уговаривал он себя, сейчас другая ситуация. Палыч, конечно, обозлен
на Андрюху до бескрая. Это так, но в данный момент ему не до Обнорского.
Есть дела поважнее. Ситуация вокруг Антибиотика весьма напряженная. Уже
некоторые братки обеспокоились - больно круто Палыч солит. А менты развили
вокруг него весьма активную работу. Он тоже должен это почувствовать -
подзатихнуть на время.
Кудасов не знал, что еще днем Антибиотику через третьи руки передали мнение
Наумова: уймись, Палыч. Ты что, совсем охренел? Куда это гоже - целый взвод
жмуриков?
РУОП в эти дни работал на чумовых оборотах. Сотрудники управления
перекачивали огромный объемТ информации. Результатов пока не было. А пресса
возмущенно галдела. Роптали обыватели. Начальство! обещало мощную волну
репрессий внутри правоохранительной системы. Как будто это могло что-то
изменить...
Никита хотел поговорить с Андреем по двум вопросам. Вновь вернуться к теме
его личной безопасности, это первое. И заострить вопрос на неких
"кавказцах" -это второе. Подполковнику было неловко даже самому себе
признаться, что эта информация его зацепила. Была она, можно сказать,
никакая, но то чувство, которое называют "оперативным чутьем", заставляло
Кудасова помнить о странных словах Андрея.
Он убеждал себя, что хочет потолковать с Обнорским только по первому
вопросу - о безопасности. И понимал, что лукавит.
Андрей проснулся как будто от толчка. Он лежал один посреди огромной смятой
постели. В комнате стоял утренний полумрак, за окном шел дождь. Андрей
прислушивался, пытаясь определить, где Катя. В доме было тихо, и внезапно
он отчетливо понял - ее здесь нет. От осознания этого факта сильно сдавило
сердце и слегка похолодели кончики пальцев.
Он вскочил, голый, быстро прошел по пустому дому. Часы показывали семь
утра. Куда она могла уйти в семь утра? На столе в кухне лежали ключи. На
деревянной столешнице два ключа с брелоком в виде слоненка. И-ни записки,
ни намека... Ничего. Андрей как был - голый - быстро выскочил на улицу:
машины тоже не было. Холодный дождь с ветром обожгли кожу. Он вернулся
обратно. Закурил. И окунулся во вчерашний день.
...Казалось, Катя нисколько не удивилась его неожиданному появлению. Да еще
в обществе двух незнакомцев. Своих конвоиров Андрей представил как
коллег-журналистов с питерского радио. Рахиль вежливо пригласила
"журналистов" зайти, попить кофе. Бледный Обнорский смотрел на Катю
пронзительными глазами. Коллеги чиниться не стали: зашли, кофейку выпили.
Вполне по-светски поболтали с хозяйкой. Андрей понимал - "коллеги" пытаются
оценить Рахиль... Можно было предположить, что увиденное - большой дом,
шикарный "сааб", дорогая мебель - им понравилось.
- Ну ты, Андрей, тему-то не затягивай,- говорил, глядя Обнорскому в лицо,
Виктор Ильич. После этого "коллеги" откланялись. Нужно признать, что
держались они отлично.- Ждем твоего звонка.
Андрей и Катя остались одни.
- Что ты такой бледный, Андрюша? - как будто издалека долетел до Обнорского
ее голос.
- Ничего особенного,- ответил он,- устал немного.
- Приляг, отдохни.
- Иди ко мне,- сказал он враз охрипшим голосом.
Она подошла. Через несколько секунд они оказались на полу гостиной. Так уже
было однажды - когда Андрей в первый раз прилетел в Швецию... Тогда им тоже
не хватило сил и терпения добраться до кровати, как это принято у
нормальных людей... Катя еще тогда разохалась по поводу своих стертых о
жесткое напольное покрытие коленей, а Обнорский смеялся, демонстрировал ей
свои локти и убеждал, что его травмы намного значительнее и серьезнее...
Когда это было? Словно много лет прошло с того дня... Целая жизнь прошла...
В одну реку нельзя войти дважды... Тогда они словно сошли с ума от того,
что все-таки решились шагнуть навстречу друг другу - шагнуть наперекор
всему и всем... И это было сладкое безумие, потому что у их чувств была
надежда на развитие и продолжение -несмотря ни на что... Несмотря на то,
что у них были разные судьбы и характеры, разные истории, разные
мироощущения и взаимоотношения с окружающим миром... Несмотря... Не смотря,
можно делать лишь первые шаги, а потом смотреть все равно приходится.
Человек не может постоянно уподобляться страусу, прячущему голову в песок.
"...Тьмы низких истин нам дороже..." Пушкин давным-давно открыл эту
формулу, но прагматичный XX век ввел в нее свои коррективы - долго
увлекаться "возвышающим обманом" стало нерентабельно, а подчас и просто
опасно.
Андрей умел задавать себе честные вопросы и давать на них честные ответы.
Даже тогда, когда ему очень не хотелось ни спрашивать, ни отвечать...
Обнорский давно уже не строил иллюзий по поводу их с Катериной будущего.
Андрей отчетливо понимал, что полюбил женщину из чужого племени... Ну что
тут поделаешь, так уж случилось... Он понимал, что это - тупик, тупик
объективный, и никто не виноват. Легче от этого понимания не становилось...
Ясно было, что Катя не сможет пойти за Андреем принять его жизнь и
органично угнездиться в ней - ни по финансовым соображениям (она ведь
привыкла к своему уровню трат и комфорта), ни по многим, многим другим - и
небезопасно для нее было возвращаться в Петербург, и сын у нее рос, и
характер у самой Катерины был чересчур самостоятельный, не терпел
подчиненности и зависимости... Судьба сделала из нее женщину, которой очень
трудно было бы перекроить жизнь под иное лекало ради (пусть даже любимого)
мужчины... А Обнорский? Ну, ты-то, разумеется, даже и мысли не допускал о
том, чтобы перекроить себя под Катину жизнь, и дело было даже не в том, что
у них были существенные мировоззренческие противоречия. Просто Андрей был
убежден (так его воспитали), что это женщина должна следовать за мужчиной,
а не наоборот. Однажды Катерина - в шутку - сказала, что ее денег вполне
могло бы хватить на двоих... Она даже сама потом испугалась, увидев
выражение глаз Андрея... Обнорский помолчал, а потом предложил Кате с
такими мыслями сходить на ближайший показ мод какой-нибудь известной фирмы
- там, мол, по подиуму много пи-дорасов ходит, им такие идеи очень
понравятся... Катя сделала вид, что надулась - сделала вид, потому что
понимала: полюбить она могла только такого мужика... Вот и получался тупик,
как ни кинь... Андрей, кстати, понимал и то, что даже если бы Катерина и
попробовала принять его жизнь, даже если бы и переехала к нему в
однокомнатную квартиру - и тогда все кончилось бы совсем не так хорошо, как
начиналось... Ларе Тингсон как-то рассказывал ему, как одна его знакомая,
корреспондентка CNN в Москве, влюбилась в русского оператора и вышла за
него замуж. Героическая американка мужественно прожила с суженым и его
родителями три года в двухкомнатной хрущевской квартире, где, кстати, на
шкафу в их спальне стояла урна с прахом дедушки оператора. Журналистка
обогатилась неоценимым опытом простой русской жизни, научилась стоять в
очередях, ругаться матом и выводить любимого из запоя - но все кончилось
тем, что она запустила урну с дедушкой в супруга и долго потом (уже в
Штатах) доводила до истерик своего психоаналитика...
Так что на полу в гостиной все было совсем не так, как в первый раз - не по
технике исполнения, разумеется, а по некой трудноописуемой психологической
атмосфере... А по технике-то - по технике все было как раз нормально -
Обнорский и Катерина словно с цепи сорвались и вытворяли такое, чего, как
выражался персонаж "Хождений по мукам" Лева Задов "Содом не делал со своей
Гомор-рой..." Он ее и ласкал, и насиловал одновременно, словно хотел
наесться впрок, словно понимал - это прощание... Хотя он и не понимал
этого. И уж тем более не говорил... А Катя... Вот она, наверное,
понимала... Или, скорее, чувствовала... Женщины, они чувствуют глубже и
тоньше, чем мужики... Но она тоже ничего не говорила, лишь стонала и
вскрикивала, позволяя Андрею делать с собой то, до чего у них раньше еще не
доходило. На них обоих словно какой-то "сексуальный жор" напал.
Андрей решил все разговоры отложить до утра. Даже не то чтобы решил, он
просто не смог завести разговор. Он не знал, что утром им увидеться не
суждено. Как не знал и того, что следующая встреча их произойдет только
через несколько лет... Потом они ужинали. И болтали о чем-то
незначительном. Потом снова любили друг друга. Андрей постоянно чувствовал
какую-то фальшь и неестественность во всем. В словах, в музыке, в зеленых
глазах Катиных. И-в себе.
Потом он уснул. Ему снова снился черный поезд в бесконечном белом
пространстве, слышались голоса... "Нижний Тагил - он и есть нижний Тагил.
Зона там "красная". Ментовская зона..." Кто это сказал? Леня Голубков? Или
это Никита сказал? Да, точно, это сказал Никита.
А чей-то незнакомый голос строго произнес:
"Спецэшелон ‘ 934 МВД РФ имени товарища Столыпина".
Андрей спал, вскрикивая иногда. Рядом сидела, обхватив колени руками, самая
красивая женщина на свете. В ее зеленых глазах стояли слезы. В ту ночь она
так и не уснула. А в шесть утра она поцеловала спящего Андрея, провела
пальцем по неровной полоске шрама и вышла из дома. Из вещей Рахиль Даллет
взяла только изящную дамскую сумочку. Все, что может понадобиться ей в
Вене, есть В ее венском доме. Вдова трех мужей уехала в аэропорт "Арланда".
...Питерский журналист Серегин курил в кухне теплого, уютного шведского
дома. Впрочем, теперь, без Кати, он не казался уютным. Дом наполняла
пустота. На столе перед ним лежали два хромированных ключа с брелоком в
виде неуклюжего смешного слоненка. За окном шел дождь. Черный дождь падал
из черной пустоты.
Андрей встал, быстро прошел в гостиную. Вместо "Эриксона" на столике стоял
современный кнопочный аппарат. Странно, что он не заметил этого вчера...
Андрей быстро, по памяти, набрал номер Катиного мобильного. Черные гудки
падали из черной темноты. Слабо светились изнутри полупрозрачные кнопки
телефона.
- Где ты? - почти выкрикнул он, когда после седьмого гудка Катя отозвалась.
- Доброе утро, Андрюша,- сказала она.- Я в самолете.
- Господи, в каком самолете? - спросил он, и госпожа Рахиль Даллет уловила
какое-то странное облегчение в его голосе. Беспокойство - и облегчение
одновременно.
- Я лечу в Вену, Андрюша. По делам. Ненадолго. Он молчал.
Высококачественная связь позволяла Кате расслышать даже его неглубокое
дыхание.
- Значит, в Вену? - спросил Обнорский наконец.
- В Вену. Ненадолго.
- Катя,- сказал он.- Катя...
- Да, Андрюша?
- Постарайся оставаться там подольше. Люди, которые были вчера со мной...
- Я, кажется, догадалась, кто эти люди.
- Вот как? И ничего не спросила у меня?
- Зачем?
Действительно, подумал он, зачем?
- Катя, постарайся спрятаться, затеряться. Тебя будут искать. А искать они
умеют.
- А ты? Как же ты?
- Я разберусь,- сказал он уверенным голосом.- Мне не впервой. Я сумею.
Сам он в это не верил. И Рахиль Даллет не очень в это верила. Шел черный
дождь. Он стекал крупными каплями по огромному стеклу гостиной. Он
размазывался по иллюминатору "Боинга", тяжело набирающего высоту над
Балтийским морем... Oh, du lieber Augustin!
На второй день большой охоты на Гончарова Резо окончательно убедился:
деньги здесь, в банке "Австрийский кредит". Это не вызывало сомнений - не
зря же "консультанты" поселились напротив банка и ведут постоянное
наблюдение за входом. Неоднократно кавказцы засекали блики в окнах номеров,
занятых "консультантами". Скорее всего - объектива фотоаппарата. Кавказцы
не ошиблись -не жалея пленки, "консультанты" фотографировали всех более или
менее подходящих по возрасту и росту мужчин. Затем сравнивали эти
фотографии с фотографией Гончарова. Специальная методика позволяла опознать
человека, изменившего внешность, с вероятностью около восьмидесяти пяти
процентов. В советские времена этот экспресс-метод был разработан для ПГУ
[Первое Главное Управление, занимавшееся внешней разведкой] КГБ СССР.
"Консультанты" работали профессионально. В первый же день они приобрели в
различных магазинах города (хотя все можно было купить в одном) комплект
профессиональной фотоаппаратуры "Кэнон", бинокль завода "Карл Цейсс", пять
радиостанций "Панасоник". Хотели купить и микрофон направленного действия,
но для приобретения микрофона требовалась лицензия частного детектива или
разрешение полиции. В России они запросто обошли бы любые запреты. А
здесь... дикая страна, господа! Пришлось довольствоваться. тем, что есть.
Но профессионал тем и отличается от дилетанта, что даже в жестких условиях
умеет наладить работу. "Консультанты" были профессионалами высочайшего
класса. Двухместный номер они превратили в наблюдательный пункт. Один
наблюдатель постоянно контролировал вход в банк и производил
фотографирование. Второй всегда находился в машине на одной из прилегающих
улиц. Для того чтобы не привлекать к себе внимания, они меняли автомобили и
"место дислокации".
За первый день наблюдений было сфотографировано девятнадцать мужчин. Анализ
показал, что Гончарова среди них нет. В восемнадцать часов банк закрылся. В
восемнадцать тридцать "консультанты" приостановили наблюдение. Если сказать
по правде, все они очень устали. Главным образом, из-за высокого нервного
напряжения. При всех принимаемых мерах конспирации нельзя же полностью
исключить возможность провала. Во-первых потому, что наблюдение велось -
как ни крути! -за банком. Неизвестно, нет ли у службы безопасности банка
каких-либо "фирменных сюрпризов". Во-вторых, нельзя было исключить особую
бдительность сотрудников гостиницы. И, наконец, в-третьих, они были здесь
чужими. Тем более из этой страшной криминальной России.
Все бывшие сотрудники отдела ЦК КПСС имели великолепную школу нелегальной
деятельности, опыт конспиративной работы. И все же на душе было неспокойно.
О самой главной опасности, однако, "консультанты" даже и не подозревали.
Люди, действительно представлявшие для них опасность, жили в соседнем
отеле... Резо долго размышлял, как именно он будет проводить операцию
стоимостью в шестьдесят миллионов. С одной стороны, все было предельно
просто: дождаться появления Гончарова. Захватить и вынудить отдать деньги.
С другой - им противостояла группа конкурентов. Теперь, когда они вывели
кавказцев на банк, "консультанты" стали не нужны. Более того, опасны. В
Москве Резо просто отдал бы команду перемочить их всех... но здесь-то не
Москва!
Резо размышлял. Он отдавал себе отчет, что сотрудники агентства
"Консультант" - профессионалы. Тягаться с ними и в обычных-то условиях
нелегко. А в необычных? Конечно, за счет помощи людей из диаспоры кавказцы
получили мощный количественный перевес. Более того, земляки чувствовали
себя здесь как дома: знали местные условия, имели вид на жительство... Резо
размышлял долго. Окончательное решение он принял только в конце второго дня
охоты на Гончарова: конкурентов необходимо вывести из игры до начала
операции.
И сделать это кавказец решил руками австрийской полиции. Нельзя сказать,
чтобы это было какое-то "ноу-хау". Наш преступный мир уже давно освоил эту
технологию: российская практика знает массу примеров, когда конкурентов
сдавали правоохранительным органам... Итак, в четверг восьмого сентября в
полицайпрезидиум Вены позвонил неизвестный. Он сообщил, что в отеле "Старый
мельник" проживают три русских террориста. Они готовят серию терактов в
столице. Дежурный офицер принял это сообщение в 18.10, а уже в 18.57 к
отелю "Старый мельник" начали съезжаться автомобили. В легковухах с чистыми
стеклами находились люди в штатском. В трех джипах с тонированными стеклами
сидели офицеры специального антитеррористического подразделения. Они были в
бронежилетах, с оружием, в шлемах. Автомобили съезжались с разных сторон и
не одновременно. Занимали позиции на соседних улицах и на стоянке у отеля.
Резо, прикрытый шторой, наблюдал за площадью из окна.
В 19.06 "Старый мельник" был полностью блокирован. Секретные агенты в
штатском уже находились в холле, баре и перед входом в отель.
Когда офицеры антитеррористической группы поговорили с персоналом
гостиницы, анонимная информация косвенно подтвердилась. Трое русских ведут
себя нестандартно: большую часть времени проводят в отеле. Разве туристы
ведут себя так?
Валентин Кравцов на арендованном "фиате" в этот момент въезжал на площадь.
Он возвращался с проявленной пленкой. Непрофессионал ничего необычного
перед старинным фасадом отеля не заметил бы: стояли несколько машин, да
крутились крылья бутафорской мельницы. У входа курили двое молодых мужчин.
Капитан Кравцов сначала ощутил какое-то смутное беспокойство. Вместо того
чтобы поставить "фиат" на стоянку, он повернул налево. И тогда увидел: за
огромным джипом "форд-эксплорер" стоит мужчина в бронежилете. Под левой
рукой у него висит портативный пистолет-пулемет. Кравцов мог бы поклясться,
чтс это девятимиллиметровый МП-81... Боец ROTE STATSSCHUTZ [ROTE
STATSSCHUTZ - антитеррористическое подразделение], понял Кравцов.
...Когда в дверь постучала, Сергей Вепринцев собирался убрать в шикарный
кожаный футляр профессиональный "Кэнон". Он ощущал усталость и был
недоволен результатами. Гончаров, похоже, опять не появился. Визуальным
наблюдением, по крайней мере, засечь его не удалось. Впрочем, скоро
вернется Валентин с напечатанными фотографиями. Тогда и посмотрим. В группе
капитана Кравцова именно майор Вепринцев отвечал за техническую сторону
работы. Он был отличный специалист, технарь. В группу попал до известной
степени случайно - благодаря наличию визы и знанию немецкого. Опыта силовых
акций у него было маловато, и в операции по захвату Гончарова Вепринцеву
отводилась чисто вспомогательная роль.
Валентин Кравцов проехал мимо джипа и укрывшегося бойца спецназа,
остановился поодаль. Вытащил из бардака радиостанцию и нажал кнопку вызова.
Когда в дверь постучали, Вепринцев держал в одной руке фотоаппарат, в
другой футляр. Одновременно со стуком замигал огонек радиостанции. "Видимо,
Валька вызывает",- подумал Вепринцев и негромко пробурчал, обращаясь к
двери:
- Пошли вы на хер, дорогие херры. Я сплю.
Радиостанция мигала желтым индикаторным огоньком вызова.
В нарядно-плюшевом коридоре, у двух рядом расположенных дверей,
сгруппировались офицеры антитеррористической группы. По сигналу старшего
двое одновременно постучали по филенке. Террористы находились в номерах, но
открывать явно не спешили.
- Начали? - скомандовал старший негромко.
...С треском отлетел дверной косяк, дверь распахнулась. Крупная мужская
фигура стремительно вломилась в номер. Черный сферический шлем с опущенным
забралом и бронежилет сильно искажали пропорции тела. В вытянутой правой
руке взлетел пятнадцатизарядный "Глок-19". Вепринцев инстинктивно отпрянул
и вскинул, прикрываясь, руку с остро блеснувшим объективом фотоаппарата.
Офицер группы захвата выстрелил не задумываясь. "Глок" выплюнул
девятимиллиметровую пулю. Имея близкие к ПМ габариты, "Глок" в полтора раза
мощнее. Пуля вдребезги разнесла фотоаппарат и отбросила тело майора
Вепринцева. В гостиничный номер ворвались еще трое бойцов группы захвата.
Они были полны решимости взять, а если потребуется, уничтожить террористов.
Александр Берг в соседнем номере не сделал ни одного лишнего движения. Он
медленно, спокойно поднял руки вверх. Это спасло ему жизнь. Его ловко сбили
с ног. Через секунду руки Берга были скованы наручниками.
Один из офицеров кивком головы показал старшему на радиостанцию с мигающим
огоньком вызова. После секундного колебания тот взял изящную коробочку
"уоки-токи" и нажал кнопку отзыва. В ответ доносилось только негромкое
потрескивание. Станция была бытовая, диапазона Си-Би [От "citizen band"
гражданский диапазон, не требующий разрешения], и в городе ее радиус
действия не превышал семисот метров. Значит, третий террорист находился
где-то рядом.
- Слушаю,- негромко сказал старший бесцветным голосом.
Скованный наручниками террорист вдруг громко что-то закричал на русском
языке. Старший быстро отпустил кнопку.
В сотне метров от гостиницы "Старый мельник" Валентин Кравцов услышал
сказанное по-немецки слово "слушаю", а затем громкий голос Сашки Берга
проорал: "Козлы?"
Валентин выжал сцепление и тронулся с места. Все было понятно. Он не успел
предупредить Сашку с Серегой. А вот Сашка постарался, обозначил опасность.
Спасибо, Саня.
Кравцов ехал, выдерживая курс "подальше от отеля". Радиостанция, лежащая на
соседнем сиденье, бормотала:
- Говорит старший офицер федеральной службы безопасности Карл Хавелка.
Ответьте. Пауза. И снова.
- Говорит старший офицер федеральной службы безопасности Хавелка. Я
предлагаю вам сдаться.
Кравцов выключил рацию, шепнул: "Жди" - и поддал газу. Через двадцать
секунд на дисплее радиостанции, которую держал в руках Карл Хавелка,
вспыхнул специальный символ. Он означал, что террорист вышел из зоны
контакта.
Старший офицер положил радиостанцию на стол и внимательно посмотрел на
Берга. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Сашка улыбнулся.
Резо праздновал победу. Конкуренты устранены, путь на вершину зеленого
холма открыт. Оставалось только дождаться появления Вадима.
Кавказец даже не предполагал, насколько непрофессиональны его действия. Он
не задумывался о том, что могло произойти, если бы захваченные
"консультанты" начали давать показания. Или если бы венская служба
антитеррора обнаружила пачки фотографий, запечатлевших клиентов банка
"Австрийский кредит". И в том, и в другом случае банк попадал под плотный
оперативный контроль. А это автоматически срывало операцию. Это могло
повлечь замораживание счета покойника Гончарова. Это... да Бог знает, какие
еще неожиданности могло повлечь "обдуманное" решение Резо.
Кавказец не был профессионалом, он был далек от тонкостей оперативной
работы. На счастье (или несчастье?), ему повезло. Сашка Берг косил под
придурковатого русского туриста. Никаких фактов против него не было. Убитый
Вепринцев вообще представлял для полиции массу проблем - никаких
доказательств его причастности к террористической и преступной деятельности
не обнаружили... Получалось, что мирный (невооруженный!) турист застрелен
сотрудниками полиции в гостиничном номере. В дикой, нецивилизованной
Австрии такие номера не проходят.
В службе антитеррора понимали, что три загадочных русских туриста, один из
которых, кстати, скрылся, не так безобидны, как могло бы показаться.
Нехарактерное для туристов поведение, наличие в номере средств радиосвязи,
фотоаппарата с мощным телеобъективом и бинокля говорило о многом. Однако с
точки зрения закона вменить всем троим было нечего. Закон Австрийской
республики не запрещает хранить вышеперечисленные предметы и безвылазно
сидеть в номере гостиницы, вместо того чтобы наслаждаться посещением
парков, музеев и театров Вены... Oh, du lieber Augustin!
Офицеры антитеррористической службы направили запрос в Интерпол. Полиция и
спецслужбы негласно проводили розыск Кравцова. Интенсивно велся допрос
задержанного Берга. Специалисты полиции и спецслужб нисколько не
сомневались, что результаты будут. Для этого они обладали достаточными
оперативными и техническими возможностями.
Пока же, во избежание ненужной огласки, пресс-служба полицайпрезидиума
подготовила невнятное сообщение о том, что в гостинице "Старый мельник"
застрелился некий польский наркоман. Возможно, он был убит своим приятелем,
который скрылся и сейчас разыскивается полицией.
Цюрихский адвокат Дитер Фђгельзанг положил трубку на аппарат и сказал:
- Это Катя. Ее самолет сядет через час. Не передумал?
- Нет,- мотнул головой Аарон Даллет.
- Зря, Вадим.- Адвокат говорил по-русски очень правильно. Но с заметным
акцентом.- Не нравится мне, что происходит вокруг.
- Ерунда. Что, собственно, происходит?
- Суета полиции вокруг "Старой мельницы" вчера вечером.
- Ну и что? Там застрелился какой-то поляк-наркоман.
Дитер покачал совершенно седой головой и аккуратно стряхнул пепел в
пепельницу с изображением собора святого Стефана. Он прошелся по
пружинящему паласу и остановился у окна. Отсюда был хорошо виден главный
вход в банк "Австрийский кредит". А дальше вздымался изображенный в
пепельнице собор. Его, впрочем, видно в любом из двадцати трех районов
Вены. Он огромен.
- Поляк-наркоман? Das ist mo:glich [Возможно (нем.)]... А те кавказцы,
которые поселились над нами?
- В России, Дитер, их теперь называют лицами кавказской национальности.
- Я знаю. При чем здесь это?
- А еще,- добавил, встав и подойдя к окну, Аарон Даллет,- их называют
черножопыми.
- Это дурно пахнет,- сказал бывший офицер абвера.- Это пахнет нацизмом. Не
так ли, Вадим?
Аарон Даллет молчал. Он смотрел на банк, где лежали его шестьдесят
миллионов долларов. Он смотрел в бесконечное голубое небо... Скоро оттуда
прилетит самолет, который несет его жену... Они не виделись почти шесть
лет. Стоят ли шестьдесят миллионов баксов шестилетней разлуки?
- Может быть, все же останешься? - спросил адвокат.
- Нет, я хочу ее видеть, Дима. Постарайся меня понять.
- Но...
- Брось, Дитер. Все эти кавказцы, поляки... Херня! Про меня давно уже
забыли. И про деньги забыли. Если бы они что-то знали, то уже началась бы
такая суета!
- Она началась,- ответил старый немец.- Ты просто не хочешь это видеть.
- Ты что, боишься? - резко сказал Аарон.
- Чего мне бояться? - пожал плечами адвокат.- У меня за плечами почти шесть
лет войны. Потом пять лет в сибирских лагерях. А потом без малого сорок
сотрудничества с вами. Я старый уже, Вадим. Мне послезавтра семьдесят семь
стукнет.
- А черт, действительно,- сказал Даллет.- Я и забыл.
Он пристально посмотрел в водянистые глаза старого немца, положил руку ему
на плечо. Два этих человека прожили совершенно разные жизни... но все же их
многое связывало.
- Я и забыл. Ну что ж... подарок в десять миллионов долларов будет как раз
кстати.
- Зачем они мне теперь? - пожал плечами Дитер.- Ладно, поехали встречать
Екатерину Дмитриевну.
Они вышли порознь. Первым - немец без Родины. Спустя пару минут - русский
без Родины. Если бы порядок был обратным, то многое в этой истории
произошло бы по-другому. В дверях отеля Дитер Фђгельзанг почти столкнулся с
Резо. Они вежливо улыбнулись друг другу и - разошлись. Через две минуты в
эти же двери вышел господин Даллет - он же Вадим Петрович Гончаров.
Сухопарую фигуру Дитера Фђгельзанга в жидкой толпе встречающих Катя увидела
сразу. Цюрихский адвокат стоял несколько в стороне. Почему-то она подумала,
что этот старик всю свою жизнь стоит "несколько в стороне". Катя даже не
знала, насколько она права...
Они встретились впервые в начале августа девяносто третьего. Она была тогда
почти сломлена... цепь потерь казалась бесконечной. За ее спиной уже была
нелепая смерть Вадима. И смерть обоих Адвокатов. И страшные питерские
"Кресты". И жуткое одиночество в Стамбуле. Не слишком ли много для одной
женщины?.. Оказалось - это еще не все. Впереди были новые потери:
нерожденный сын. И потерянный навсегда Андрей. Господи, прошептала она,
помоги Андрею! Сейчас ему очень нужна помощь.
- Frau Dallet!
Дитер приветливо взмахнул рукой с букетом хризантем. Она улыбнулась через
силу и легким шагом пошла через зал аэропорта к сухопарому цюрихскому
адвокату. Старик церемонно вручил ей цветы, церемонно поцеловал руку. Он
говорил какие-то слова, какие, видимо, и должен говорить солидный адвокат
состоятельной клиентке. Она отвечала... и все время ощущала затылком чей-то
внимательный взгляд... Да, спасибо, все хорошо... Долетели отлично. Погода
в Стокгольме? Хорошая погода...
Катя давно привыкла к мужским взглядам: откровенным, восхищенным,
раздевающим, робким... Этот взгляд в спину был другим. Каким? Она не могла
объяснить. Но отчего-то забилось сердце. Катя резко обернулась и... не
увидела никого. Какой-то араб таращился на нее. Но ТОТ взгляд был другим.
Она обвела глазами зал аэропорта.
- Сюда пожалуйста, фрау Даллет,- сказал Дитер. Потом он внимательно
посмотрел на нее и спросил: - С вами все в порядке?
- Да... со мной все в порядке.
Через две минуты они сидели в старомодном "мерседесе" Дитера со
швейцарскими номерами. Старик вел машину уверенно, спокойно. Временами
поглядывал в зеркало заднего обзора. Катя не знала, что старый разведчик
проверяется и смотрит, не отстал ли Гончаров на прокатном "пассате". Черт
его знает, какие тут машины дают напрокат? Сам Дитер прокатным автомобилям
совершенно не доверял. Но Гончаров не отставал.
- Куда мы едем, Дима? - по-русски спросила Катя, когда "мерседес" проскочил
поворот в пригородный райончик Вены, где у Кати имелся симпатичный
двухэтажный особняк, купленный еще покойным мужем. Она бывала в нем редко.
Предпочитала Стокгольм. Дом тем не менее всегда был в готовности встретить
свою хозяйку: там постоянно жили садовник и горничная.
- Сейчас, фрау Даллет, мы едем в Вену,- спокойно ответил адвокат.- В отель
"Роза и лев".
- Зачем? - удивилась она.- Что-то не в порядке?.. Мой дом сгорел? Или вы
подарили его юной любовнице?
- О-о-о, любовнице! Я слишком стар, очаровательная фрау Даллет. Вы смеетесь
над старым адвокатом.
- Вы не ответили на мой вопрос, Дима. Это тайна?
После некоторой - почти незаметной - паузы Дитер Фђгельзанг ответил:
- Теперь уже нет, Екатерина Дмитриевна. С вами хочет встретиться один
человек.
- Что за человек? - спросила она. И вдруг побледнела. Цюрихский адвокат
знал ее только под именем Рахиль Даллет. Назвать ее Екатериной Дмитриевной
он мог только в том случае, если... если.. Не может быть!
- Вадим? - медленно спросила она. И уже знала ответ.
- Да, Екатерина Дмитриевна. Вадим Петрович вернулся.
"Мерседес" въехал в Вену. На выезде из города стоял полицейский автомобиль.
Рядом с полицейским, проверяющим документы у водителя "рено", стоял мужчина
в штатском. Дитер включил радио, и по салону поплыл звук клавесина:
"Oh, du lieber Augustin, Augustin, Augustin".
- Он был сейчас в аэропорту? - спросила Катя через минуту.
- Да,- ответил адвокат. И ей стал понятен тот странный взгляд. И
собственное тревожное чувство.
- Где он сейчас?
- Едет за нами,- лаконично ответил Дитер. Он незаметно поглядывал на Катю:
опасался сердечного приступа. Или истерики. Или... черт их, женщин,
поймешь! На всякий случай в кармане у него лежали две упаковочки с
лекарствами. Черт их, женщин, знает!.. Oh, du lieber Augustin...
"Мерседес" пересек Гюргель, проехал мимо Бургтеатра и, спустя еще три
минуты остановился у гостиницы "Роза и лев".
- Мы приехали, фрау Даллет. Для вас здесь снят номер.
Адвокат Фђгельзанг посмотрел на Катю. Она выглядела совершенно спокойной.
Черт их, этих женщин, поймет!
- Благодарю вас, Дитер. А вы... вы разве не подниметесь?
- Нет. Я вынужден откланяться... Но я приду через (немец посмотрел на
циферблат "Лонжин")... через час сорок шесть минут.
Старый немец всегда был точен. Ах, как он был точен!
Катя вошла в отель. "Мерседес" со швейцарскими номерами отъехал. На его
месте припарковался "фольксваген-пассат". Несколько минут из машины никто
не выходил. Портье в холле несколько раз бросил в сторону автомобиля
внимательный взгляд. На этом арендованном "пассате" ездил один канадец,
который остановился в отеле два дня назад.
Человек уже не молодой... Может быть, ему нехорошо? Портье уже собрался
пойти проверить, когда Гончаров вылез из салона. Он был бледен, но на ногах
держался твердо. Портье успокоился.
...Катя сидела в кресле, сжав кулаки. Где же он? Дитер сказал, что он едет
за нами. Минуты текли... Почти шесть лет прошло с того момента, как
четырнадцатого сентября восемьдесят восьмого года Вадим поцеловал ее и
вышел из дома. Больше Катя его не видела. Даже хоронили ответственного
работника (без пяти минут заместителя министра!) в закрытом гробу...
Раздался стук в дверь.
- Войдите,- сказала Катя и не услышала своего голоса.
Дверь отворилась. Катя подняла глаза... дверь медленно отворилась... И Катя
подняла глаза. На пороге стоял незнакомый мужчина.
Резо начал беспокоиться. Шел четвертый день их пребывания в Австрии. Виза
пятидневная - завтра, хочешь не хочешь, придется улетать... а покойного
Вадима Гончарова все еще нет.
Резо позвонил в Москву, переговорил с Гургеном, доложил обстановку. Гурген
выслушал, потом мрачно спросил:
- А ты не мог его упустить?
- Нет,- твердо ответил Резо, но неприятный холодок все равно потек вдоль
позвоночника. Заныло простреленное три года назад плечо.
- Ждите,- ответил Гурген и отключился. Огромный кавказец вытер ладонью пот
со лба и вышел из телефонной кабины на Западном вокзале. Он прошел мимо
обменного пункта, про который земляк объяснил, что пункт очень хороший: и
курс подходящий - не то что в гостинице,- и открыт с семи утра до десяти
вечера... Резо почти не слушал. Все они здесь какие-то... гнилые. Земляку,
конечно, помогут... но все равно гнилые. Нельзя от корней отрываться.
- Давай назад в гостиницу, брат,- дружелюбно сказал он земляку, усаживаясь
в очень несвежий "мере". У самого Резо в Москве был новенький
"шестисотый"... Если упустил Вадима - Гурген не простит. Не будет ни
"мерседеса", ни квартиры. Вообще ничего не будет! Одному джигиту, который
провалил дело всего-то на пол-лимона примерно, Гурген приказал отрубить
ноги... А потом заставил собирать милостыню. Пока не отработает долг. Тот
парнишка отработать не мог (а кто бы смог?) и бросился под панелевоз.
От этих мыслей было очень неуютно. Ныло плечо. Гнилой австрийский землячок
нес ерунду. Резо его не слушал.
Дверь медленно отворилась.
На пороге стоял совершенно незнакомый мужчина.
- Здравствуй, родная,- сказал он голосом Вадима. Она вздрогнула и
заплакала... Ну что, вдова, ты наконец дождалась?
- Здравствуй, родная,- растерянно повторил мертвец Гончаров и сделал
несколько шагов.- Ну что ты? Я живой... и все хорошо. Все уже хорошо.
Родная... Катенька моя...
Вадим Петрович сделал еще шаг и опустился на колени возле кресла. Лица
оказались напротив друг друга. Слезы текли, рассмотреть лицо Вадима Катя не
могла. Оно дробилось, расплывалось, менялось...
- Но как, Вадим? Но... как? - выдавила она. И Гончаров тоже заплакал. Он не
плакал давно. Жизнь на нелегальном положении, с чужими документами, не
располагает к сантиментам. Вадим Гончаров был сильным человеком. В сентябре
восемьдесят восьмого он сыграл свою игру. Ставкой в ней были свобода и
деньги. Тогда, шесть лет назад, он выиграл. В закрытом гробу похоронили
другого человека.
Да, тогда он думал, что выиграл... очень скоро жизнь доказала, что выиграть
эту игру нельзя. Шесть лет он платил за свою победу одиночеством, тоской,
бессонницей. Он перехитрил всех! Круче всех он перехитрил себя.
Мертвец Гончаров стоял на коленях, сжимал руки любимой и преданной им
женщины и рыдал.
...Сначала его не узнал Дитер. Потом - Катерина. Так стоит ли загубленная
жизнь холмика из зеленых долларов? Не могильный ли это холм?
Катя гладила седую вздрагивающую голову. Целовала мертвеца в состарившееся,
высохшее, в морщинах лицо. Она верила - и не могла поверить. Она видела - и
не могла узнать. Жгли губы терпкие соленые слезы из выцветших старческих
глаз. Еще несколько часов назад она целовала этими губами другого мужчину.
Вадим потихоньку успокаивался. Плечи вздрагивали реже.
Огромные напольные часы в корпусе из красного дерева начали вызванивать
мотив бедного Августина. Золотом сияла табличка у входа в банк "Австрийский
кредит". В ослепительной голубизне над древней Веной ударил колокол на
соборе святого Стефана. Бывший немецкий, бывший советский разведчик
посмотрел на свой "Лонжин", удовлетворенно кивнул и вставил магазин в
рукоятку "Вальтера П-38".
Было предчувствие, что без стрельбы не обойтись. Он попытался вспомнить,
когда же ему в последний раз довелось реально использовать оружие. О Боже,
как давно!.. В шестьдесят восьмом, в Гонконге, на улочке, где собирались
голубые... четверть века прошло... Да, пожалуй, без стрельбы не обойдется.
Ну что же, Gott mit uns, Genosse Dallet [С нами Бог, товарищ Даллет
(нем.)]. Хотя, скорее, дьявол ведет тебя, Вадим.
Как бы там ни было, а старый цюрихский адвокат готов был пойти до конца.
Все дела, за которые он брался, он всегда доводил до конца. И не важно - с
Богом или с дьяволом заключен договор. Старик вложил "вальтер" в карман
плаща.
Над колокольней собора святого Стефана метались голуби.
В 1892 году английский антропометролог Гальтон издал солидный труд под
названием "Отпечатки пальцев". По его оценкам, вероятность совпадения
отпечатка одного пальца с другим составляет 1:4. А если у человека снять
следы всех десяти пальцев, то вероятность полного совпадения с отпечатками
другого человека составит 1:64000000000. Очевидно, что численность
населения планеты Земля абсолютно исключает даже однократное совпадение.
В служебном помещении банка "Австрийский кредит" эксперт-криминалист
венской полиции пил кофе вместе с начальником службы безопасности. Его
пригласили, чтобы произвести идентификацию дактилоскопических отпечатков
клиента. Шесть лет назад один чудак затеял таким образом защитить свой
вклад в швейцарском банке.
Двое солидных мужчин попивали кофе. Посмеиваясь, рассуждали о том, что
разные бывают чудаки. Эксперт поинтересовался: велик ли вклад? Начальник
службы безопасности загадочно улыбнулся. Эксперт понял свою оплошность и
рассказал, что сегодня утром снимал отпечатки пальцев у трупа одного
поляка-наркомана, который - вот совпадение - застрелился в отеле "Старый
мельник". Это ж прямо напротив, через площадь. Начальник службы
безопасности покачал головой и заметил, что эти наркоманы всегда кончают
плохо. Эксперт согласился: наркоман, да еще и поляк... фу, гадость!
До визита загадочного клиента оставалось десять минут.
Пунктуальный цюрихский адвокат постучал в Дверь номера ровно в четырнадцать
часов. Предварительно, однако, он позвонил из рецепции. Старый Дитер
Фђгельзанг предполагал, что после шестилетней разлуки супруги могут
увлечься друг другом... Он ошибся - никаких сексуальных отношений между
Катей и Гончаровым не было. Да и не могло быть: Вадим уже давно был
импотентом. Для возбуждения ему требовалось обильное грязное порно и услуги
проституток.
Дело, собственно, даже не в этом. Внезапная встреча после долгой разлуки
была наполнена нежностью. Пошло было бы оскорбить ее сексом. Катя и
Гончаров долго сидели молча, прижавшись друг к другу. Слова казались
лишними, бессмысленными, пустыми.
С необычайной ясностью Вадим Петрович понял, что он сам у себя украл шесть
лет жизни. Эта мысль уже давно сидела глубоко в сознании, но он боялся себе
в этом признаться. Теперь, когда он снова оказался рядом с Катей, не было
никакого смысла кривить душой. Или тем, что осталось от души...
Дитер постучал в дверь номера ровно в четырнадцать часов. До подписания
договора оставалось тридцать минут... Шесть лет - и тридцать минут!
Цюрихский адвокат быстро объяснил ошеломленной Кате ситуацию со счетом.
Предупредил, что не исключает возможность осложнений.
- Ерунда,- буркнул Гончаров.- Все будет оТкей.
Старый немец посмотрел на него внимательным взглядом и промолчал. До
подписания договора оставалось двадцать минут. Дитер надел свою старомодную
шляпу и вышел первым.
Спустя еще несколько минут гостиницу покинули Катя и Вадим Петрович. Дверь
банка была через дорогу.
...В номер Резо, расположенный как раз над апартаментами, которые занимал
Гончаров, влетел запыхавшийся Ваха.
- Резо,- выкрикнул он с порога.- Я ее видел!
- Кого? - медленно произнес Резо. Он смотрел неодобрительно.
- Ту бабу... ту, что на фотографии. С ней какой-то старик.
- Вадым? - быстро спросил босс и блеснул белым оскалом.
- Нет, не он,- ответил Ваха.- Но они вошли в банк.
- Когда?
- Сейчас. Я встретил их в вестибюле. Они вышли из гостиницы.
Резо, нахмурившись, посмотрел на наблюдателя у окна. Но потом понял, что не
прав. Если Катя и ее старик-спутник вышли из гостиницы, опознать ее
наблюдатель не мог. Он видел только спины. Да и вообще - людей
ориентировали на Вадима, фотографию Кати дали на всякий случай.
- Ты их видел? - спросил Резо у наблюдателя.
- Мужчина и женщина вошли в банк только что. Мужчина - ростом примерно сто
восемьдесят, седой. В светло-сером костюме. Женщина - блондинка, рост около
ста семидесяти. Плащ стального цвета, такая же сумочка и туфли.
Глаза у Резо азартно блеснули. Похоже, подумал он, добыча сама идет в руки.
- Женщина, которую ты видел, точно - жена Гончарова? - переспросил он у
Вахи. А сам уже чувствовал - она!
- Матерью клянусь, она!
- Значит,- сказал Резо,- она остановилась в гостинице. Что ж, тем лучше.
Сюда же она и вернется. Здесь ее и возьмем. А пока - все внимание на банк.
Гончар обязательно появится.
Наступал самый ответственный момент операции. Резо стал спокоен и собран.
Он верил в успех. Он устранил конкурентов, двое в венской полиции, третий
скрылся... но он не опасен. А добыча сама идет в сети.
Резо взял со стола радиостанцию. Щелкнул кнопкой вызова.
- Всем! - сказал он уверенно и веско. Он знал - его внимательно слушают
двое земляков в фургоне "форд" с надписью "Пицца Хат" на борту,
припаркованном в тридцати метрах от банка. И те трое, что стоят сейчас
рядом с ним.- Всем! Готовимся. Вадым где-то рядом. Возможно, уже в банке.
- Вы,- добавил он, обращаясь к своим боевикам,- тоже вниз. Всем смотреть
Вадыма. Появляется - берем.
Скрестив на груди руки, Резо застыл у окна. Сверху он видел площадь, вход в
банк, мерцающую золотом табличку у вращающихся дверей. Он видел фургончик
развозки "Пицца Хат" с двумя своими земляками внутри... Сейчас Резо
испытывал к ним теплые чувства: хорошо иметь поддержку земляков на чужбине.
Они помогли и советом, и транспортом, и оружием. Где бы он добыл оружие в
этой Вене? Здесь не Россия - строго! А земляки достали... Резо видел
зонтики открытого уличного кафе и того старика, с которым он сегодня едва
не столкнулся внизу, в холле. Старик степенно пьет кофе и читает газету.
Все тихо в старой доброй Вене. Все респектабельно и пристойно. Легкий ветер
с Дуная гонит в небе одинокое облако и шуршит стодолларовыми портретами
Франклина на вершине зеленого холма... "Oh, du lieber Augustin", наигрывает
старинная шарманка. У чисто вымытого окна стоит, скрестив руки на груди,
огромный мрачный кавказец. С высоты десяти метров ему открывается вид на
старинную, чистенькую венскую площадь. И на двери солидного венского банка
с трехвековой историей.
Натан Когль, он же Валентин Кравцов, смотрит на двери банка из салона
прокатного "фольксвагена".
...После своего бегства от блокированного службой антитеррора отеля Кравцов
бросил засвеченный "фиат". Он стер свои пальцы внутри салона, вывернул
наизнанку двухстороннюю куртку, заложил за щеки пластинки жевательной
резинки. Из машины он прихватил только пачку фотографий - результат
дневного наблюдения за клиентами банка "Австрийский кредит". На переднем
сиденье брошенной машины осталась лежать обертка от жевательной резинки.
Кравцов спустился в метро и доехал до Баден-бергштрассе. Он дважды
проверялся - слежки не было. Но настроение все равно было паршивое.
Операция, бесспорно, провалена. Каким образом полиция вышла на них? С этим
еще предстоит разбираться... Кравцов купил таксофонную карту и зашел в
кабину телефона. Со своим собеседником он разговаривал около минуты.
- Понял,- ответил знакомый голос. С этим же человеком Валентин общался в
девяносто первом, когда прилетал ликвидировать Банкира.- Понял. Ты где
сейчас?
- На станции Баденбергштрассе.
- Понял. Там прямо напротив есть кафе. Жди. Я буду минут через двадцать.
Подъеду на синем "ауди-100". Выйдешь.
Валентин вошел в кафе, заказал черный кофе с ромом. Молоденькая официантка
принесла кофе и обязательный стакан воды. В ее речи Кравцов уловил
славянский акцент. Он зафиксировал это машинально. Мозг капитана спецслужбы
работал над решением другой задачи: почему они провалились? И что можно
теперь предпринять?
Мимо витрины медленно проехал полицейский автомобиль. Валентин пил кофе,
курил сигарету и ждал... Через двадцать три минуты у кафе остановился
темно-синий "ауди-100". Кравцов положил на столик деньги и вышел на улицу.
Он прошел мимо машины и свернул в переулок. "Ауди" притормозил рядом,
"консультант" нырнул в салон.
...Сейчас Натан Когль сидел в салоне прокатного "фольксвагена" и ждал
появления Гончарова. Он уже знал о причинах провала, знал и о том, что
Гончаров нашелся. В той пачке фотографий, которую они отсняли накануне,
удалось четко идентифицировать Вадима Петровича. Невероятно состарившегося
за шесть лет, почти неузнаваемого. При традиционных в криминалистике
методах фотопортретной идентификации эксперты используют
двенадцать-четырнадцать топографо-анатомических точек лица "фас-профиль".
При этом желательно использовать аналогичные по ракурсу и масштабу
фотоснимки... Кравцов пользовался новой, высокоэффективной методикой,
разработанной в недрах научно-исследовательской базы КГБ СССР. Вадим
Петрович Гончаров был опознан стопроцентно. Накануне, в четверг восьмого
сентября, он посетил банк "Австрийский кредит". Провел там всего шесть
минут. За такое короткое время серьезные документы не подписывают. Это
означало, что Гончаров появится вновь. Двадцать минут назад Вадим Петрович
вошел в банк вместе с очень красивой блондинкой. Дождались!
Натан Когль сообщил об этом двум "консультантам", которые мирно попивали
кофеек в салоне минивэна "шевроле". Они прибыли в Австрию только вчера
поездом через Чехию. Это позволило доставить в Вену некоторый груз, который
невозможно протащить самолетом... Рано Резо посчитал конкурентов
неопасными. Профессионалы опасны всегда.
Старый адвокат Фђгельзанг сидел в открытом уличном кафе. Он снял и положил
на стол свою шляпу. Было тепло. Легкий ветерок слегка шевелил седые волосы.
Герр Фђгельзанг заказал двойной эфиопский кофе, заваренный с невозможно
малым количеством воды. Ему бы не стоило пить этот зверской крепости
напиток. Но он решил - сегодня можно. Он вспомнил, как тосковал по кофе в
Сибири... Давно это было. Тогда еще казалось, что вся жизнь впереди. И вот
она уже прошла... И -что?
Напротив гостиницы, неподалеку от входа в банк, прогуливались и не спеша
беседовали двое каких-то кавказцев. Деловые костюмы, галстуки, кейсы...
Видимо -кого-то ожидают. Через улицу вход в торговый пассаж. Оттуда изредка
выходят люди, входят люди... Цены в старой части Вены высоки. Венцы редко
покупают здесь. Дитер Фђгельзанг контролировал вход в пассаж поверх газеты.
Он не стал надевать очки и, когда смотрел на газетный лист, видел только
серые слившиеся полоски строк. Эфиопский кофе обжигал гортань.
Адвокат бросил взгляд на свой "Лонжин". Вадим выйдет через несколько минут.
Вадим Петрович Гончаров, он же гражданин Канады Пьер Даллет, встал и
протянул руку управляющему банком. Он с отвращением ощущал следы
дактилоскопической краски - эти банковские крысы затеяли повторную
проверку. Ощущение было ложным - после сличения дактилокарты он тщательно
вымыл руки.
- Благодарю вас, господин Зелински,- сказал Пьер Даллет на приличном
немецком.
- Напротив, херр Даллет, для нас была честь работать со столь солидным
клиентом. Уже сегодня ваш вклад и вклад господина Фђгельзанга будут
оформлены и в Канаде, и в Швейцарии. Нам, право, жаль, что вы не можете
далее продолжать сотрудничество с нами. Тем не менее банк "Австрийский
кредит" всегда к вашим услугам.
Управляющий обернулся к Кате:
- Фрау Даллет...
Катя улыбнулась. "Сказочно красивая женщина,- подумал управляющий.- Кем ей
приходится этот старик: муж или отец?"
- Благодарю вас, господин Зелински,- сказала Катя.
Пьер Даллет подхватил кейс, в котором лежали пять миллионов австрийских
шиллингов [Около миллиона долларов США].
- Вы уверены что вам не нужна охрана? Фирма предоставит ее бесплатно.
- Нет,- сухо ответил Пьер.- Нам не нужна охрана.
Управляющий покачал головой. Клиент казался ему безумцем. Сопровождаемый
управляющим, Вадим Петрович пересек холл и вышел из вращающейся двери банка
"Австрийский кредит". Дитер сидел в кафе с непокрытой головой... порядок!
- Двадцать пять,- негромко сказал в салоне "фольксвагена" капитан Кравцов.
И тут же услышал в небольшом микрофончике, вставленном в правое ухо:
- Плюс пять.
Резо увидел седого пожилого человека в дверях банка. Светло-серый костюм,
кейс в левой руке. Человек посмотрел по сторонам и поправил узел галстука.
Кавказец стиснул зубы: он узнал этот жест! Гончаров повернулся направо и
пошел в сторону пассажа. Резо узнал эту походку!
Он взял с подоконника черную "мыльницу" радиостанции.
- Вадым вышел,- сказал он напряженно.- Идет к пассажу... Двое - за ним. Не
вздумайте его упустить. Один ждет Катьку.
Вадим Петрович поправил узел галстука, повернул направо и пошел в сторону
пассажа. Ноги в мягких кожаных туфлях легко ступали по красноватой
брусчатке. Он ощущал вес кейса с миллионом долларов в руке. А еще он
ощущал, что помолодел на десять лет. А может быть - на двадцать. Вадим -
Пьер Гончаров - Даллет вошел в пассаж. На противоположной улице - осталось
пройти всего какие-то шестьдесят метров - его уже ждет загодя заказанное
такси. Через минуту он подъедет к дверям банка, заберет Катю и...
Кате было зябко. Она обхватила ладонями, локти и подошла к огромному стеклу
в холле банка. Элегантная, стального цвета сумочка с договорами - их и
Дитера -висела на левой руке. Солидная, с водяными знаками бумага стоила
пятьдесят миллионов долларов. Там стояло ее имя и имя Вадима - Пьера
Даллета. Второй, десятимиллионный счет, открыт на имя Дитера Фђгельзанга.
Почти невесомая сумочка оттягивала руку. Катя ощущала легкий озноб. За
поляризованным бронестеклом шли по улице люди. На противоположной стороне
стояла надменная, респектабельная гостиница "Роза и пев". Катя подняла
глаза к окнам номера, в котором она встретила погибшего шесть лет назад
мужа... Катя подняла глаза и ощутила странное беспокойство. Нет, не так...
не беспокойство. И даже не страх. Что-то другое. Большее, способное
парализовать... Она перевела взгляд выше - и увидела Резо. Катя
отшатнулась. Понимая разумом, что кавказец не может ее видеть, она все же
отшатнулась. Тот вечер, когда Резо с отморозками пришел за долгом Вадима,
она не сможет забыть никогда.
Напрочь забыв озапрете выходить из банка, пока Вадим не подъедет на такси,
Катя рванулась на улицу.
- Появилась баба,- бросил Резо в радиостанцию,- Не выпускать ее. Фургон ко
второму выходу из пассажа. Работаем основной вариант.
Внешне кавказец был спокоен, но внутреннего спокойствия не было. Он ощущал
какую-то пока неясную еще опасность. Мотнул головой, пытаясь отогнать это
чувство.
- Передвиньтесь на Кертнерштрассе, ко второму выходу из пассажа,- сказал
Кравцов.- Похоже, брать объект придется там. У него на хвосте двое.
- Принято,- ответили "консультанты". Мини-вэн плавно тронулся и скрылся за
углом.
Когда двое "клерков" резко, как по команде, повернулись и двинулись вслед
за Гончаровым, Дитер Фђгельзанг положил на столик купюру в пятьдесят
шиллингов. Он всегда придерживался принципа оставлять "на чай" десять
процентов от счета. Сейчас ждать сдачи было некогда. Старый адвокат встал,
подхватил со стола газеты. Но забыл взять шляпу. Официант удивленно
посмотрел на пятидесятишиллинговую купюру, на забытую шляпу.
- Господин,- крикнул он.- Господин, вы были свою шляпу.
Не оборачиваясь, Фђгельзанг пересек улицу в месте, неположенном для
перехода.. Официант мог бы догнать его, мог бы еще раз окликнуть. Он не
стал этого делать: он понял - старику не нужна его шляпа. Очень странный
старик!
Вадим Петрович Гончаров легко шагал по мраморному полу пассажа. Слегка
светились матовые стекла свода над головой. Блестел мрамор под ногами,
искрились со всех сторон десятки ярких витрин. Улыбались неживыми улыбками
манекены. Гончаров шел не спеша, помахивая миллионным кейсом... негромко
звучала музыка Моцарта. Он ни разу не оглянулся назад... Двое клерков шли
позади Гончарова. Они как бы конвоируют Вадима к выходу, где уже ждет его
фургончик "Пицца Хат"... Продавщица цветов в огромном кринолине, корсаже и
белом парике с улыбкой протянула букет фиалок одному из клерков. Кавказец
отодвинул ее рукой. Девушка недоуменно и слегка обиженно смотрит вслед
мощной фигуре в хорошем костюме.
Потом она оборачивается и встречается глазами с прямым, как доска, пожилым
господином. В глазах у старика плещется смерть. Сверкают витрины печально
поет скрипка... Быстрым стаккато врывается в нежную мелодию Моцарта стук
каблуков па мрамору.
- Вадим! - хотела крикнуть Катя... и не смогла. Прошептала.
Эхо отразилось от стеклянной крыши пассажа. Тревожное эхо прошелестело над
мраморным полом. Седой мужчина с кейсом в руках уже почти дошел до
выхода... "Вадим!" - ударило в спину, и он обернулся... Замерли клерки...
Приостановился на полсекунды седой старик с газетами в руках.
Один из клерков быстро сунул руку под пиджак. Раз в неделю он бывал в тире,
тренировался в "интуитивной" стрельбе... он неплохо стрелял и был уверен в
себе.
Ворохом рассыпались газеты, выпав из рук старомодного старичка. Обнажился
вороненый ствол "вальтера", губы адвоката тронула мимолетная улыбка.
Выстрел! Девятимиллиметровая пуля пробила голову специалиста по
"интуитивной" стрельбе и покалечила манекен с лицом Мэрилин Монро. рот
почти обнаженной голливудской дивы, рекламирующей нижнее белье, ощерился
раскрошенным пластиком. Фрагмент ярко накрашенных "губ" упал к ногам
продавщицы фиалок. Девушка пронзительно закричала.
Вскрикнула Катя. Гортанно заорал второй "клерк". Он пытался выдернуть
пистолет и, не отрываясь, смотрел на выплеск крови и мозга на блестящем
мраморном полу.
- Беги, Вадим! - по-русски закричал цюрихский адвокат Дитер Фђгельзанг и
перевел пистолет на клерка. Гончаров сделал неуверенный шаг к двери. Клерк
наконец справился со своей пушкой. Адвокат спокойно нажал на спуск, и
кавказец схватился за плечо. Венгерский "фроммер" образца двадцать девятого
года упал на пол. Визжит продавщица, сверкающее нутро пассажа наполняется
криком и грохотом. Бессмысленно пялится левой, сохранившейся половиной лица
Мэрилин Монро.
С двух сторон в пассаж вбегают люди.
- Беги, Вадим! - снова кричит адвокат. Сзади гремят выстрелы. Стоя на одном
колене, молодой жгучий брюнет стреляет короткими очередями из огромной
"беретты-93р". Пули мечутся по залу, разнося витрины, рикошетируя от пола и
колонн. Падает на прилавок с цветами продавщица, из простреленного корсажа
бьет струйка крови. На противоположном конце зала, в пятидесяти метрах от
стрелка с "береттой", взмахивает руками и безвольно, кулем оседает
гражданин Канады Пьер Даллет. Горячие гильзы звенят, ударяясь о мраморный
пол.
А "беретта" все выплевывает и выплевывает пули. С разбегу бросаются на пол
вбежавшие в пассаж с дальнего конца мужчины с кавказской внешностью. Рядом
с ними две пули вонзаются, чмокая, в тело мертвого Гончарова. Человеку,
объявившему себя мертвецом, нет места в мире живых. Один из кавказцев
протягивает руку к кейсу мертвеца... рикошетирующая пуля отбрасывает
чемоданчик в сторону. Дитер Фђгельзанг с равнодушным лицом трижды стреляет
в голову кавказца с бешеной "береттой" в руках. Становится тихо. В тишине
отчетливо слышен стук Катиных каблуков да хриплое дыхание раненой
продавщицы фиалок.
Сверху льется нежная музыка Моцарта. Старый адвокат сильными,
нестариковскими пальцами берет Катю за локоть и разворачивает к выходу.
- Иди отсюда. Катя. Беги,- говорит он, и Катя, послушно кивнув головой,
идет к выходу.
А герр Фђгельзанг медленно идет в другую сторону. Туда, где лежит мертвый
Вадим. Туда, где все еще продолжается охота на мертвеца. "Вальтер" в правой
руке смотрит стволом в пол. Хрустит битое стекло под ногами. Развратно
улыбается левой стороной лица Монро в черном кружевном белье на совершенной
пластмассовой плоти. Хрустит стекло под ногами немецкого солдата, который
начал свой путь в разведшколе Кенигсберга, продолжил среди подпольщиков
Варшавы, потом в Сибири. Потом в советской разведшколе под Киевом, потом...
...Кавказец схватил кейс мертвеца. Натан Когль ударил его кастетом по
затылку и выхватил у него из рук плоский, с вмятинкой от пули в боку,
мини-сейф Гончарова. Другой кавказец отшатнулся в испуге. Ринулся к своему
фургону. Второй "консультант" нанес ему короткий удар сбоку в челюсть, и
горец распластался рядом с Гончаровым.
Дитер Фђгельзанг все еще шел через пассаж, через свою странную жизнь, в
которой не было ни счастья, ни родины. Он медленно поднимал пистолет. Они с
Вадимом никогда не были друзьями... Дитер Фђгельзанг поднимал "вальтер".
Ему хотелось отомстить за русского номенклатурного чиновника, у которого
тоже не было ни счастья, ни родины.
...Майор Андреев легко выбил пистолет из руки бывшего обер-лейтенанта
немецкой и подполковника Советской армии. Кравцов пшикнул Дитеру в лицо из
аэрозольного баллончика. Через несколько секунд обмякшее тело немца
впихнули в минивэн. Урча мотором, "шевроле" уносил двух "консультантов" и
цюрихского адвоката в сторону Дунайского канала. Следом ехал в невзрачном
"фолькгсвагене" гражданин Израиля Натан Когль. На заднем сиденье лежал кейс
с пятью миллионами австрийских шиллингов.
Дитер Фђгельзанг медленно открыл глаза. Веки казались непомерно тяжелыми,
болела голова. Как будто с похмелья, хотелось пить. Но он не мог быть с
похмелья! Вот уже несколько лет герр Фђгельзанг выпивал только глоток
мозельского в Рождество. И глоток русской водки в годовщину смерти
Вареньки.
- Как вы себя чувствуете, герр Фђгельзанг? - спросил сбоку кто-то
невидимый. Человек говорил по-немецки правильно, без акцента, но Дитер
сразу понял, что немецкий - его неродной язык. Он не ответил и попытался
повернуть голову к говорившему. Сразу накатила боль, потемнело в глазах.
- Как вы себя чувствуете? - повторил человек чуть громче.
- Где я? - спросил старик.
- Среди друзей,- ответил человек. Старик разглядел крашеный дощатый потолок
над головой. На краске проступали пятна плесени. Он собрался с силами и
повернул голову. Он увидел лицо говорившего - и сразу все вспомнил! И
привычную отдачу "вальтера", и, гортанный голос кавказца, и мертвое лицо
Вадима. Старик застонал.
- У нас мало времени. Валя,- сказал кто-то рядом, и старик понял, что
говорят по-русски.
- Суки! - выдохнул он.
- О, запел землячок! - произнес человек, который интересовался его
самочувствием.- Значит можно разговаривать. Так, герр Фђгельзанг? Или мне
лучше называть вас "товарищ полковник"?
Он снова не ответил. Страшно хотелось пить. Его подхватили под мышки и
рывком посадили. В голове вспыхнула чудовищная боль. Рядом о чем-то
говорили. Он выхватывал только отдельные слова, Обрывки фраз: "не хер
чикаться... нельзя, помрет... накроет полиция..." И еще что-то... Потом все
разом замолчали.
Боль потихоньку отступала. Дитер осмотрелся. Помещение было маленьким,
тесным, грязным. Слева, в слабом свете двух электрических фонарей, он
разглядел задраенный иллюминатор. Вот оно что! Значит, я на каком-то катере
или барже. На Дунае... Видимо, здесь у них берлога.
Он сидел на старой панцирной кровати без матраца, прислонившись спиной к
стене. Двое мужчин расположились на сломанных стульях. Третий сидел на
верстаке с ржавыми тисками. Рядом лежал кейс Вадима.
В глаза старику ударил луч карманного фонаря. Он прикрыл веки. Накатывала
апатия. Старый разведчик уже понял, что эти люди - кто бы они ни были - в
живых его не оставят. Но это уже не имело значения. Жизнь, состоявшая из
одних потерь, подошла к концу. ...Сначала он верил в фюрера и в Рейх. Нет
ни Рейха, ни фюрера. Потом он поверил Варе. Вареньке-Варваре. И захотел,
как она, любить Союз Советских Социалистических Республик. И дело
Ленина-Сталина. И он честно работал на Союз и на дело Ленина-Сталина... А
потом Варю убили. И у него не осталось ничего... Ни Рейха, ни фюрера, ни
великого и нерушимого Союза вместе с делом Ленина-Сталина... У Вареньки
даже могилы нет. Когда "воскрес" Вадим, старому адвокату показалось, что
есть в жизни какая-то тайная справедливость. Может быть, она в том, что
очаровательная Рахиль (ах, как она на Вареньку похожа!) не останется
одинокой... Выстрелы в венском пассаже оборвали и эту надежду.
- Герр Фђгельзанг,- произнес негромкий голос,- выслушайте меня внимательно.
Мы не знаем, кто вы, мы только догадываемся... Это, в принципе, не важно. И
вам не обязательно знать, кто мы. Вы согласны?
- Дайте воды,- тихо сказал Дитер.
- Вот черт! Нет воды... Можем зачерпнуть из реки. Устроит?
- Да...
- Коля, сделай,- сказал невидимый человек. Потом оба фонаря погасли,
скрипнула дверь, показался на миг сумеречный проем с блеснувшей водой и
огнями вдали. Дверь закрылась, и один фонарь снова вспыхнул.
- Давайте продолжим,- сказал человек.- Меня зовут Натан.
Дитер Фђгельзанг усмехнулся, но тот, кто назвался Натаном, сделал вид, что
этого не заметил.
- Ситуация такова: несколько часов назад вы, Дитер Фђгельзанг, совершили
убийство двух человек в присутствии большого количества свидетелей. Если мы
сдадим вас полиции, остаток жизни вы проведете в тюрьме.
Раздался стук в дверь, и фонарь погас. Снова блеснула вода и огни вдали.
Дверь закрылась, вспыхнул свет. В желтом зыбком конусе появилась откровенно
грязная пивная кружка с водой.
- Спасибо, Коля,- выговорил с издевкой старик и припал к грязной кружке. Он
уже сто лет не пил воды из реки. Она показалась ему сказочно вкусной. Трое
мужчин терпеливо ждали, пока Дитер Фђгельзанг напьется. Все молчали.
Вздрагивал в такт глоткам кадык на морщинистом стариковском горле. Он выпил
почти всю воду и поставил кружку рядом с собой.
- Ну? - сказал он с вызовом.
- Нам очень жаль, что погиб Гончаров,- отозвался Натан.
- Да, конечно... вам очень жаль.
- Не хочу на вас давить,- сказал Натан,- но нам позарез нужна информация о
финансовых делах Вадима Петровича. Куда и на какие счета переведены деньги
со счета ‘ l64"355ZARIN?
- А если я не буду отвечать на ваши вопросы?
- Мы сдадим вас полиции. Вы адвокат и отлично понимаете перспективы.
Фђгельзанг рассмеялся. Он смеялся хриплым, каркающим смехом. Смех отдавался
болью в висках и затылке.
- Нет, мужики... в полицию вы меня не сдадите. Вам нужны деньги Вадима.
Какая же тут полиция?
- Ну что ж,- отозвался Натан после короткой паузы,- вы правы. Наши
дальнейшие шаги вы, как профессионал, можете предугадать.
Фђгельзанг равнодушно пожал плечами. Натан Когль сказал:
- Зря, честное слово, зря. Мне бы очень не хотелось...
- Мне тоже,- отозвался старик.
- Так в чем же дело? Вы отдаете нам эти счета. Взамен получаете свободу и
деньги. Здесь (Натан кивнул на кейс Гончарова) пять миллионов шиллингов.
- Мне не нужны деньги, молодой человек. А свобода... никакой свободы на
самом-то деле нет. Свобода - это миф. Это мечта. Вы молоды, и вам этого не
понять.
- Хватит,- сказал кто-то жестко.- Не хер нам выслушивать его бред, Валя.
Вся австрийская полиция на ушах. Давайте начинать, пока не спалились...
- Мне очень жаль,- повторил Натан и добавил:- Начинайте.
Сильные руки быстро и аккуратно сняли с адвоката плащ и пиджак. Каждое
движение отдавалось болью в голове. Где-то вдали послышался шум дизеля.
Фђгельзангу закатали рукав рубашки на левой руке. Тонко хрустнуло стекло
отламываемой горловинки ампулы.
- А я ведь могу помереть, ничего вам не сказавши,- ехидно произнес
старик.-Все эти препараты дают парадоксальные побочные эффекты. Бац - и
помер! Вот вы огорчитесь.
Звук дизеля нарастал. Трое мужчин молчали.
- Запросто помру,- продолжал издеваться Дитер.- Я ведь уже очень старый.
Блеснул шприц. Сильная рука схватила старика за плечо.
- Тут и вен-то ни хрена не найти,- сказал Коля, разглядывая бледную кожу
руки.
Игла воткнулась. Фђгельзанг почти не почувствовал боли.
- Есть,- сказал Коля и потихоньку начал давить на поршень. Он вводил
десятипроцентный раствор барбамила очень медленно, то и дело заглядывая в
глаза старику.
- Готово,- сказал он через две минуты и выдернул шприц. Фђгельзангу
показалось, что прошел час. Звук дизеля стал громче. Посудинку слегка
качнуло, и старик подумал: что это - волна от проходящего судна или уже
начинает действовать наркотик? Он боялся потерять контроль над реальностью.
Старенькую баржу качнуло еще раз, потом еще. Дунайская вода лизнула ржавый
борт. Заскрипели кранцы между бортом и заброшенным бетонным причалом.
Плескалась черная вода в полузатопленном трюме. Дитер Фђгельзанг
почувствовал тепло, приятный сухой жар, идущий изнутри. Коля еще раз
заглянул ему в глаза и отошел в сторону, в горячую темноту. Натан Когль
переставил шатающийся стул и сел на него верхом напротив Дитеpa.
"Начинается,- подумал старик.- Надо зацепиться за что-то. Надо привязаться
к какому-то реальному объекту, пока сознание не растворилось в наркотике".
Самым реальным предметом в этой грязной дыре оказались ржавые тиски,
привинченные к верстаку. Дитер впился в них расширившимися зрачками. Он все
сильнее ощущал жар, на лбу выступила испарина. Гортань была шершавой, сухой
и горячей. Тиски! Смотреть на тиски. Вставить руку в разинутую ржавую пасть
и начать вращать рычаг.
- Давайте поговорим, герр Фђгельзанг... Оборот рычага по часовой стрелке.
Челюсти тисков сдвинулись на несколько миллиметров.
- Кто была эта элегантная дама в пассаже? Еще оборот... стальные пластины с
насечкой коснулись кожи. Они коснулись тонкой кожи еврейского мальчика в
Варшавском гетто. Как его звали? Не помню...
- Кто она? Как ее имя?
Жарко... очень жарко... миндалевидные иудейские глаза расширились от ужаса.
Штурмбаннфюрер Беккер улыбнулся и слегка нажал на рычаг тисков... Как звали
этого мальчика?
- Она любовница Гончарова? Секретарша? Как ее фамилия? Говорите, герр
Фђгельзанг! Вам хочется говорить. Верно?
Рудольф Беккер снова нажал на рычаг тисков. Раздался ржавый скрип.
Еврейский мальчик прикусил нижнюю губу. Руди улыбнулся улыбкой истинного
арийца.
- Номер счета, господин адвокат! Шепните мне номер счета.
Бледный луч фонаря стал ярче, он резал глаза, вспыхивал тысячами искорок на
белоснежном снегу. Смотреть на тиски! Только на тиски! Там, за бьющим в
лицо прожектором, должны стоять тиски...
- Кто эта женщина? Отвечайте! Дитер попытался сосредоточиться. Это ржавое
пятно в углу - тиски? Да, это тиски с зажатой в них рукой еврейского
мальчика. Штурмбаннфюрер Беккер повернул рычаг еще на одну восьмую
оборота... Прекрати, Руди... Я только начал. Самое интересное впереди,
Дитер. Скоро этот жиденыш будет визжать, как свинья.
- Где вы должны встретиться, герр Фђгельзанг?
- В Варшаве,- простонал старик.- Это было в Варшаве.
- Хорошо,- быстро сказал Натан Когль.- А что было в Варшаве?
Огромные черные глаза еврейского мальчика и бледно-голубые прищуренные
глаза Руди... Еще на одну восьмую... сдавленный стон из плотно сжатых
детских губ.
- Вы встречаетесь в Варшаве? Когда? Где?
- Нет, в Квебеке...
Дитер Фђгельзанг не мог видеть, как переглянулись между собой
"консультанты". В кейсе Гончарова помимо денег они обнаружили канадский
паспорт. Клиент поплыл... Бывают, конечно, кремни, которым удается выстоять
даже под сывороткой правды. Но таких единицы. Старик хорошо держался. На
удивление хорошо. Но все же поплыл. Натан Когль закурил сигарету.
...Руди закурил сигарету. "Еще одна восьмая поворота тисков, и у тебя, юде,
захрустят кости. Понял? Ты запоешь, как твои братья!". Мальчик судорожно
сжал челюсти. И улыбнулся. И выплюнул на верстак гаража что-то розовое.
- Значит, в Квебеке... Когда? Где? Кто эта женщина?
Спасибо за науку, несломленный еврейский мальчик!
Благополучный цюрихский адвокат Дитер Фђгельзанг с силой сжал зубы. Он
победил! Он улыбнулся и вытолкнул изо рта блеклый старческий кусочек плоти.
- Что это? - спросил Коля ошеломленно.
- Язык, Николай Сергеич,- ответил Кравцов.- Язык.
На потном лице старого немца играла улыбка. Пузырилась кровавая пена.
"Шимон,- вспомнил он.- Мальчика звали Шимон".
- Во блядь! - ругнулся "консультант" Коля.- Инструктора никогда не говорили
о судорогах. Как же так?
- Это не судороги,- ответил Кравцов сухо.- Это личная парадоксальная
реакция товарища Фђгельзанга.
- Ты хочешь сказать, что он сознательно?
Кравцов ничего не ответил. По лицу старого немца тек пот и кровь. Беззвучно
шевелились белые губы... Старик выиграл свой последний бой.
Губы шевельнулись раз, другой... Замерли. Глаза с огромными зрачками
смотрели на тиски из глубины Варшавского гетто.
Спустя десять минут черная вода голубого Дуная приняла тело Дитера
Фђгельзанга. К правой ноге цюрихского адвоката была привязана половинка
ржавых тисков.
"Консультанты" молча курили в кубрике брошенной баржи. Изредка мимо
проходили какие-то суда, в борт плескала волнишка,, баржа покачивалась. Над
центральной Европой стояла глубокая ночь. Сотни венских полицейских и
сотрудников государственной безопасности проводили проверки отелей,
пансионатов, притонов и кварталов, где обитали выходцы из Турции,
Югославии, ближнего Востока. Кровавая перестрелка в самом центре Вены
вызвала у общественности шок.
Вечером Президент Австрийской республики вызвал к себе руководителей
полиции и госбезопасности. Разговор был, мягко говоря, не очень приятный.
Всем им предстоял "веселый" уик-энд!
- Давайте помянем старика,- сказал Кравцов, доставая из кейса покойного
Гончарова плоскую фляжку.
- Не о том думаешь,- резко сказал "консультант" Коля.- Нам теперь нужно
думать, как выбраться отсюда.
Валентин помолчал, сделал глоток виски. "Балдантайн",- определил он и
протянул флягу Николаю.
- Выберемся,- сказал он.- Не в первый раз.
Николай скептически хмыкнул, тоже сделал глоток и передал фляжку третьему
"консультанту".
Над Европой висела теплая сентябрьская ночь. В грязном кубрике брошенной
баржи у правого берега Дуная пили виски трое бывших сотрудников одной из
служб аппарата ЦК КПСС. В нескольких метрах от них лежал на илистом дне
старик с откушенным языком и половинкой ржавых тисков, привязанных к ноге.
В морге госпиталя святой Терезы лежали тела двух кавказцев и двух русских.
В боксах из нержавеющей стали они были уже неопасны. В камере следственного
изолятора полицай-президиума спал арестованный в гостинице "Старый мельник"
Александр Берг. Он чудовищно устал после одиннадцатичасового допроса. После
стрельбы в пассаже взялись за него крепко.
В одном из баров лондонского аэропорта Хитроу сидела стройная зеленоглазая
блондинка. Она пила русскую водку. В изящной сумочке стального цвета лежали
банковские документы, подтверждающие, что госпожа Рахиль Даллет является
владелицей счета в 50 000 000 долларов.
...Виски из кейса мертвеца пришлось как нельзя кстати. Нервное напряжение
отпустило. Все понимали, что ненадолго, но, тем не менее, это была
какая-никакая разрядка.
Кравцов даже начал тихонечко насвистывать песенку о бедном Августине.
Получалось довольно фальшиво.
- Слушай, Валя,- сказал Николай,- а какие там дальше-то слова в этой
песенке? Я, кроме первой строчки, ничего не знаю.
- Слова-то? Да простые слова... А ты вообще историю этого Августина знаешь?
Николай покачал головой. Через два дня, при попытке нелегального перехода
венгерско-молдавской границы, он будет убит молоденьким пограничником.
Кравцов закурил и сказал:
- Августин жил в семнадцатом веке. Был он пьянь, трактирный певец и
бродяга. Бомж, по-нашему... Однажды он напился так, что его приняли за
жмурика и сбросили в яму к помершим от чумы. Но он проспался и наутро вылез
жив-живехонек. Только что с похмела.
- Наш человек. А слова-то все же какие?
- А-а, слова... Простые слова. Ох, ты милый Августин, Августин, Августин.
Все пропало. Деньги пропали, люди пропали. Ох, ты милый Августин, все
пропало!
Часть вторая. Арестант
Возвращение в мертвый город. Бесконечное и бессмысленное возвращение в
мертвый город у стылой воды. Лайнер снижается, входит в облака, и солнечная
пустыня остается где-то наверху, за спиной. Туша "Боинга" прошивает
облачный слой и входит в серое пространство между тяжелой землей и низким
небом. Похожий на падение полет продолжается над плоским пейзажем: плохие
дороги, бетонные коробки с кариесом и похмельем, трубы котельных и заводов,
стада разномастных ларьков у метро. Петропавловский ангел смотрит скучно и
безучастно.
Ты снова дома!
...В "Пулково-2" Андрея Обнорского и его конвоиров встретила уже знакомая
"Волга" с мигалкой на крыше. В машине у него снова отобрали загранпаспорт и
телефон. Все происходило буднично, привычно, без эмоций. Один из конвоиров
(тот, что представился Андрею Виктором Ильичом) позвонил куда-то:
"Прилетели, везем... да... да. Да нет, нормально". После доклада он убрал
телефон в карман и посмотрел на Андрея долгим странным взглядом. Обнорский
отвернулся к окну. "Волга" с включенной мигалкой летела за сотню. Через
пятьдесят минут они уже были у знакомой стальной двери в районе "Лесной".
Щелкнул дистанционный замок, Андрей и Виктор Ильич вошли внутрь. На этот
раз процедуры обыска не было. Прошли по коридору мимо ряда одинаковых
дверей без табличек. Виктор Ильич постучал.
На этот раз Наумов и не подумал встать из-за стола, протянуть руку. Он
внимательно и как будто грустно посмотрел на Андрея и кивнул охраннику.
Виктор Ильич вышел.
- Садись, Андрей Викторыч... хоть ты и говоришь, что в жопе правды нет.
Садись.
Андрей сел в кресло. Некоторое время двое мужчин молча рассматривали друг
друга. Молчание было тяжелым, напряженным. Негромко тикали настенные часы в
безликом пластмассовом корпусе.
- Ну,- сказал наконец Наумов.- Объясни, на хера ты это сделал?
- Что именно? - пожал плечами Андрей.
- Сломал себе жизнь.
- А тебя, Николай Иваныч, это волнует?
- Нет, нисколько... хотя и жаль. Я ведь хотел предложить тебе
работу.-Наумов закурил, остро прищурился и продолжил: - Ты думаешь: помог
Катерине или себе? Ты думаешь: бабки останутся ваши? Чушь это, Андрюша!
Чушь. Сумма слишком велика, чтобы спустить дело на тормозах. Вы решили, что
Катерина Дмитриевна скроется, пересидит какое-то время и все будет забыто?
Э-э, нет... так не бывает.
- А как бывает? - равнодушно спросил Андрей.
- А я объясню. Хотя и странно растолковывать это тебе. Я ведь уже кой-какие
справки о тебе навел. Все считают, что у Серегина аналитический склад
ума... Я, кстати, тоже так считал. Но вижу, что перевешивает авантюрное
начало. Это прискорбно. Потому что против тебя лично я ничего не имею.
Напротив, ты мне даже симпатичен. Но ты попер против течения. Против
Системы. Не против Николая Наумова, не против полуграмотного Антибиотика.
Против Системы, Андрюша... Она даже меня способна перемолоть без особого
напряга. А тебя?
Наумов раздавил в пепельнице наполовину выкуренную сигарету и сказал:
- Деньги - это кровь системы. Это ее воздух, а ты наивно попытался отобрать
эту кровь и этот воздух. Глупость это... мальчишество. Пока ты и твои
коллеги пишете статейки обличительные да коррупционеров разоблачаете с
гневом праведным - тебе же никто не мешает. Пиши сколько влезет! Но ты
попытался деньги взять! А вот это - хрен! За это придется ответить. Ты сам
себя сделал заложником. И будешь им до тех пор, пока мы не найдем Катерину
Дмитриевну и не получим обратно свое.
Обнорский, не спрашивая разрешения, взял сигарету из пачки "Мальборо",
щелкнул крышкой "Зиппо" и прикурил.
- Зачем же вам столько денег, Николай Иванович? - спросил он с иронией.-Вы
же наверняка человек не бедный.
Наумов слегка прищурился:
- Мне-то? А мне, Андрюша, много не нужно. Достаточный уровень комфорта я
обеспечил. Яхты, ванны из золота, виллы на Багамах считаю ерундой... Деньги
интересны только как мощный управленческий рычаг. Как инструмент власти.
- Понятно,- выдохнул дым Обнорский.- Но власть-то ради чего? Во имя чего?
- А власть, Андрей Викторович, это сама по себе ценность. Возможно
-единственная абсолютная ценность. Ясно?
- Нет,- честно ответил Обнорский.
- Вот в этом-то основная разница между нами, Наумов смотрел на Андрея
серьезно, без обычной иронии.
- Ладно,- сказал он.- Иди.
- Куда? - спросил Андрей. Наумов пожал плечами:
- Домой. В кабак. Куда хочешь. Только глупостей не делай, бежать-то тебе
все равно некуда... найдем! Помни: кроме власти, есть еще одна абсолютная
ценность - жизнь. И собственная, и близких людей. А Катерине Дмитриевне
лучше позвони сам. Объясни ситуацию. Наши возможности достаточно велики,
чтобы достать ее в любой стране... Все, пожалуй. Иди.
Андрей встал, неуверенно пошел к двери.- Да,- окликнул его Наумов.- Ты со
звоночком-то своей миллионерше особо не тяни. Срок - сутки.
Из пяти человек, направленных полковником Семеновым в Вену, вернулся только
один - Валентин Кравцов. Берг сидел в тюрьме, Серегу Вепринцева убили про
попытке задержания в отеле. Судьба еще двух "консультантов" была
неизвестна. Шансы, что ребятам удастся выбраться, были... но время шло, а
информации от них не поступало.
Спустя три дня после возвращения Кравцова удалось снять информацию из
открытых австрийских и венгерских источников: двенадцатого сентября при
попытке нелегального перехода границы молдавским пограничником был убит
неизвестный мужчина. У сотрудников венской полиции есть веские основания
полагать, что неизвестный причастен к кровавым событиям девятого сентября в
центре столицы. На не очень качественной фотографии Семенов и Кравцов
опознали Николая Маркова... О судьбе пятого участника группы они так
никогда ничего и не узнают.
Такого разгромного провала агентство "Консультант" еще не знало. Как в
песенке про бедолагу Августина: "...деньги пропали, люди пропали". Семенов
переживал провал очень тяжело. Он ощущал личную ответственность за каждого.
Разумеется, все сотрудники агентства имели спецподготовку и опыт действий в
экстремальных ситуациях. Все выбрали свою работу сознательно. И, тем не
менее, поражение было горьким...
Утешением не могло послужить даже то, что виновник венской драмы -предатель
Соловьев - был вычислен и уничтожен. Сгорел Игорь Соловьев как раз из-за
высокой эффективности своей работы.
После того как он был завербован людьми Гургена, результативность его
работы значительно возросла. Объяснение простое - для создания большего
веса в конторе Резо начал "помогать" Игорю. Опытный Семенов обратил
внимание на этот факт, назначил негласную проверку. Шестого сентября
наружка засекла Соловьева во время несанкционированного контакта с одним из
подручных Гургена. Кроме того, было зафиксировано получение денег. А
восьмого числа предатель дал чистосердечные показания. Поздно - группа
Кравцова была уже уничтожена. Спустя еще сутки Игорь Соловьев был сбит
неустановленным автомобилем на плохо освещенной улице в Хамовниках.
Похороны агентство "Консультант" взяло на себя. Семье погибшего полагалась
солидная страховая премия. "Это, Лида, наше общее горе",- сказал вдове
Семенов. При этом он нисколько не покривил душой.
Майор Кравцов покинул Австрию через Германию и Финляндию. В Москве он
получил сутки на отдых и подготовку отчета. В кабинете Семенова он
появился, как всегда, спокойный, уверенный и невозмутимый. Отчет Натана
Когля о командировке в Вену был, разумеется, устным. Все перипетии венских
событий Кравцов изложил кратко, четко, емко.
Семенов выслушал его, затем перешел к уточняющим вопросам. Вообще-то полный
провал операции при одновременном исчезновении всех ее участников ставит
единственного уцелевшего в весьма двусмысленное положение. Опытный
профессионал, майор Кравцов отлично это понимал: Семенов просто обязан был
сомневаться. Разумеется, полковник не имел права принимать на веру ни
одного факта. Такова специфика контрразведывательной работы. При этом не
имеет значения ни их многолетняя совместная деятельность, ни тот факт, что
группу сдал конкурентам предатель Соловьев. Беседа, а правильнее сказать -
тактичный допрос, продолжалась около пяти часов. Валентин не обижался. В
аналогичной ситуации он и сам бы допросил своего шефа. Тут - или-или. Или
ты возвращаешься с победой и большая часть вопросов неуместна... Или -
полный провал. Тогда начинается совсем другой разговор.
В течение пяти часов полковник Семенов подробно расспрашивал майора
Кравцова о мельчайших подробностях каждого этапа операции, нюансах
поведения коллег и противников. Он задавал один и тот же вопрос по два, по
три раза. Магнитофон в рабочем столе директора фиксировал ответы начальника
оперативного отдела. А сам Семенов внимательно наблюдал за мимикой лица,
глазами, жестами и интонацией голоса своего визави. Полковник делал это
автоматически: Валентин прошел ту же школу, что и он сам. Рассчитывать на
то, что Кравцов проколется на непроизвольных психоэмоциональных реакциях,
было наивно. Случалось, что обманывали даже "детектор лжи".
Пятичасовой допрос изрядно утомил обоих.
- Ладно,- сказал наконец Семенов и улыбнулся.- Хватит. Выпить хочешь,
Валентин Сергеич? Есть "Джонни Уокер".
- С удовольствием. Роман Константинович,- отозвался Кравцов.
Семенов принес бутылку, бокалы, лед. Выпили, не чокаясь. Помолчали.
- Ты извини, Сергеич,- сказал полковник.
- Брось, Роман Константиныч,- отозвался майор.- Что я, институтка? Мы с
тобой старой закалки клинки.
- Ну и лады. Валя. Иди - отдыхай.
- Завтра на детектор? - спросил Кравцов осторожно.
- Завтра - отдыхаешь. Послезавтра - за работу. Никак не показывая своих
эмоций, Валентин поднялся из кресла. Семенов тоже встал, протянул руку.
После того как дверь за майором закрылась. Роман Константинович налил себе
виски и, выдвинув ящик письменного стола, нажал кнопку "перемотка". Ему еще
предстояло прослушать запись допроса. Возможно - не один раз. В принципе, у
него не было никаких оснований не доверять многократно проверенному
Валентину Кравцову. Но законы оперативной работы требовали иного.
Кассета перемоталась. Семенов выпил виски и нажал кнопку "воспроизведение".
После разговора с Наумовым Андрей Обнорский испытывал мощное желание
позвонить Кате. Возможно, что-то удастся изменить... он машинально вытащил
телефон из кармана. Подумал - и убрал обратно. Он даже приблизительно не
знал, что сказать Кате.
Механически переставляя ноги, он шел без определенной цели и определенного
направления. Он совершенно не замечал человека, следовавшего за ним. А
топтун даже не думал маскироваться. Около Финляндского вокзала Андрей как
бы очнулся. "Спокойно,- сказал он себе.- У тебя же "аналитическое
мышление"". Он осмотрелся, увидел вывеску "Рюмочная" и толкнул дверь. В
заведении было почти пусто. Довольно высокий уровень цен отпугивал синяков.
Обнорский присел у стойки, опустил на пол дорожную сумку. Заказал сто
граммов водки "Финляндия", стакан апельсинового соку. На молодого крепкого
мужчину, который сел рядом с ним, Андрей не обратил внимания.
Андрей проглотил водку, сделал глоток сока. "Чао, бамбино, сорри"
-доносилось из магнитофона. Обнорскому почудилась в этом какая-та скрытая
издевка. Он закурил и стал ждать, пока подействует водка. Справа от него
негромко беседовали два солидных мужика в длинных пальто. Звучали слова:
черным налом... накладные... гарантийное письмо... Слева безучастно сидел с
рюмкой в руке молодой мужик в коричневой кожаной куртке. Бармен листал
потрепанный "Плейбой" пяти-шестилетней давности. "Чао, бамбино, сорри..."
По телу разлилось приятное тепло, в голове прояснилось... Ну, что ты будешь
делать, журналюга?..-Не знаю...- Ну-ну! Вот тебе и аналитический склад ума!
Бармен заинтересованно разглядывал грудастую блондинку с теннисной ракеткой
в руках. Кроме кроссовок, на ней ничего не было. "Лев Моисеич берет всего
восемь процентов",- сказал один мужик в длинном пальто другому. Тот кивнул.
Надо поехать домой, принять душ и выспаться. Спокойно, без горячки. У меня
еще почти сутки... У меня ВСЕГО сутки! Двадцать четыре часа. Тысяча
четыреста сорок минут, приблизительно восемьдесят тысяч секунд... Всего
одни сутки. А что потом? Что они предпримут потом?
Бармен поковырял мизинцем в волосатом ухе и перелистнул страницу. Блондинка
стояла на четвереньках и сладострастно ела банан. "А накладные мы сделаем
на любую сумму",- сказало длинное пальто. Другое кивнуло.
...Если попробовать сорваться? Ночью оседлать "Ниву" и рвануть куда
подальше? Деньги есть, можно безбедно перекантоваться минимум полгода...-
Ну, ты умен, аналитик! А родители, а брат?..- Забрать и их с собой!..-
Молодец! Умница! Наумов, значит, такой лох, что даст тебе уйти? Да еще
вместе с родителями и братом-курсантом? Да у него весь Литейный, 4, с
ладони клюет. Вон -на задержание он сотрудников ФСК направляет. На "Волге"
с ментовскими номерами и "маячком". Ты видел, как они паспортный и
таможенный контроль в "Пулково-2" проходили? Видел? - Ну, видел...- То-то.
И не звезди! Даже если ты сумеешь вырваться из города, они мигом организуют
всесоюзный розыск. Куда ты без документов денешься?
Ярко-красные губы блондинки нежно обнимали белую плоть банана. "Все
схвачено, уверяю вас. Лев Моисеич был у вице-мэра..."
Обнорский с сожалением посмотрел на пустой стакан. Заказать еще? Не
стоит... лучше, пожалуй, все-таки поехать домой. Выспаться, принять душ и
обмозговать решение на трезвую голову. Андрей встал" подобрал с линолеума
свою сумку и направился к двери. Молодой мужчина в коричневой кожаной
куртке отодвинул почти нетронутую водку и двинулся вслед за ним.
У Финляндского Андрей сел в такси, а молодой человек в черную "Волгу" с
ментовскими номерами.
Водитель такси включил магнитолу. "Чао, бам-бино, сорри" - выдохнули
динамики.
В Питере у Антибиотика было несколько квартир, оформленных на подставных
лиц. Осторожный Палыч часто менял места своих ночевок. В любой момент любая
из квартир была готова к приему хозяина. Для обеспечения безопасности в
каждом адресе постоянно находился охранник. Это гарантировало защиту от
проникновения посторонних и установки записывающей или подслушивающей
аппаратуры. Периодически проводились проверки на наличие "жучков". Время от
времени проверяли лояльность самих охранников.
Систему мер безопасности разработал начальник контрразведки Антибиотика
Череп, бывший сотрудник ГБ. В конце мая Череп погиб в подвале деревенского
дома писателя Рожникова. А застрелил его Андрей Обнорский. Всю тяжесть этой
потери Виктор Палыч оценит гораздо позже. Умный, рациональный профессионал
(КГБ, сколько бы ни поливали его грязью, воспитывал настоящих
профессионалов) стоил дороже любого авторитета. После смерти Черепа, после
того, как упаковали в "Кресты" самого Палыча, дисциплина стала падать.
Жесткие меры безопасности уже не соблюдались. На принадлежащих хозяину
хатах начались пьянки. С выходом Антибиотика на волю все эти безобразия,
разумеется, прекратились. Но падение дисциплины никогда не проходит
бесследно.
...Вечером десятого сентября в квартире на Наличной оттягивались
"смотритель" хаты Игорь Ширяев и личная массажистка Антибиотика Карина
Мотылева. Еще три года назад эта брюнетка с шикарными формами преподавала в
институте физической культуры. Так что массажисткой она действительно была
профессиональной. Антибиотик, однако, использовал ее и как проститутку.
Себя Палыч горячо и искренне любил. Во избежание венерических заболеваний
Карине были категорически запрещены сексуальные контакты на стороне. До
посадки Антибиотика в мае именно так и было...
...Обнаженные массажистка и охранник лежали на смятой широченной кровати
Антибиотика. Они уже успели поупражняться в ванной, на полу, на бильярдном
столе и - утомившись - перебрались на кровать. Охранник был опустошен,
Карина -напротив - наполнена сладкой истомой. Сексуальные отношения с
Антибиотиком удовлетворения ей не приносили. Они строились по схеме:
стриптиз-минет-массаж. Трехмесячное отсутствие старика было для Карины
периодом свободы и большого кайфа. Но Палыч, как опытный волчара, сумел
вырваться из офлажкованного пространства. "Левый секс" массажистке снова
стал категорически заказан... Падение дисциплины, однако, не проходит
бесследно. Соблазн вседозволенности притягивает, манит, шепчет в ухо что-то
горячее, восхитительно-запретное.
- Что, лапуля, устал? - спросила Карина Игоря.
- Еще как. Ты любого загоняешь.
- Ничего. Сейчас для восстановления сил выпьем вина, потом примешь ванну,
потом я сделаю тебе массажик... Может, еще разок получится, лапуля.
Карина засмеялась низким грудным голосом, розовые соски вздрагивали в такт
смеху. Игорь тоже улыбнулся. Массажистка соскользнула с кровати и,
покачивая бедрами, пошла к бару. Охранник проводил ее взглядом. "Ух,
сладкая телка,-подумал он.- И за что старому импотенту такой кайф?"
Через минуту Карина вернулась. Она катила хромированный сервировочный
столик, на котором стояли открытая бутылка "Хванчкары", два хрустальных
бокала. В плетеной корзинке лежали фрукты. Женщина надела туфли на высокой
шпильке и повязала крошечный кружевной фартук. Белоснежный кусочек ткани
только подчеркивал наготу загорелого ухоженного тела красивой самки. "Вот
так же она и старому уроду подает",- с неожиданным уколом ревности подумал
охранник.
- Ну, лапуля,- игриво сказала Карина,- поухаживай за дамой.
Игорь приподнялся, взял бутылку вина из персональных запасов хозяина. Еще
совсем недавно он даже думать о такой наглости не смел.
Рубиновая жидкость медленно наполняла бокалы.
...В десяти километрах восточнее, в кухне своей однокомнатной квартиры,
журналист Серегин прикрыл глаза от внезапно нахлынувшей боли. Он отчетливо
видел струю густой кровавой жидкости с темными искорками смерти. "Нельзя,-
прошептал он.- ЭТО пить нельзя".
- Ну, лапуля,- сказала Карина.- За что пьем?
- За тебя,- отозвался Игорь и поднял фужер.
- И за твоего дружка. Чтоб он всегда стоял не сгибаясь.
Облака на краю Финского залива на миг разошлись. Солнечный луч подсветил их
снизу багровым, отразился в зеркале на потолке комнаты и в фужерах.
Хрусталь мелодично запел. Любовники выпили. Облака сомкнулись, красный луч
погас.
...Боль стала совсем чудовищной. Андрей застонал и уронил голову...
Потом Карина и Игорь вместе приняли душ. Женщина сняла туфли, но не стала
снимать фартучек. Под струями воды ткань сделалась прозрачной, сквозь нее
просвечивали подбритые волосы. Стоя под душем, глядя, как стекают струйки
воды по телу женщины, охранник снова испытал прилив возбуждения. Карина это
заметила. Засмеялась. Сказала:
- Э-э, нет... сначала массаж,
Потом они выпили еще вина и снова оказались а постели. Женщина оседлала
распластанное мускулистое тело и быстро заработала сильными ладонями.
Крепкий двадцатитрехлетний самец слегка постанывал. Он ощущал горячую
пульсацию крови, наполненной отравленным вином. У Карины напряглись соски,
ноздри молодой самки почуяли запах чистого мужского тела. Почуяли его
возбуждение.
...Их нашли на следующий день. Ситуация ни оставляла никаких сомнений в
том, что предшествовало смерти.
Антибиотик был в бешенстве. Он пинал мертвые тела и сыпал богохульными
словами. Бабуин с непроницаемым лицом стоял рядом. Вскоре Палыч устал,
опустился в кресло. На правом подлокотнике лежала Библия.
Палычу стало страшно.
Никита Кудасов тщетно пытался дозвониться до Обнорского. Странное
запойно-бредовое состояние журналиста в их последнюю встречу сильно
встревожило его. Еще более встревожило его исчезновение Андрея. Это могло
ничего не означать... Запил или закатился к какой-либо очередной подружке.
В отношениях с женщинами Андрюха образцом строгой морали служить никак не
мог. Все так... Но Никита не исключал и другого варианта: вконец
остервеневший Палыч сводит счеты. Исключить вероятность острой акции против
журналиста тоже нельзя.
Подполковник принял неофициальные меры к розыску Андрея. Через - опять же
-неофициальные каналы Антибиотику намекнули, что попытка свести счеты с
Серегиным будет серьезной ошибкой. Большего Никита сделать не мог.
Последние дни он был сильно замотан работой, спал по четыре-пять часов.
Расследование буксовало. Невзирая на огромный объем добываемой и
обрабатываемой рУОПом и УУР информации, ничего достоверного по делам о
расправе в Девяткино, "Кричи-не-кричи" и ресторанчике "Gun Bus" не
всплывало.
Слава Богу, хоть Палыч угомонился: после событий шестого сентября никаких
новых вспышек насилия в городе не происходило. Даже наоборот - ежедневные
сводки выглядели на удивление благополучно. За неделю, прошедшую с момента
выхода Антибиотика из "Крестов", резко снизилась уличная преступность,
сократилось количество квартирных краж, грабежей, разбоев, угонов. Только
"бытовуха" осталась на прежнем уровне. Оно и понятно - милицейские рейды и
облавы заставили притихнуть профессиональных преступников, но остановить
пьянку в квартирах и коммуналках Питера они не могли.
Шум вокруг двадцати трех убитых шестого сентября потихоньку умолкал. На
брифингах руководители ГУВД и горпрокуратуры заявляли настырным журналюгам,
что расследование идет полным ходом и у следствия есть очень хорошие
перспективы. Заодно разъяснялось, что все три кровавых эпизода никак между
собой не связаны. На вопрос о роли в этих делах предпринимателя Говорова
отвечали, что у следствия нет никаких оснований связывать имя Виктора
Палыча с этими событиями.
Оперы пятнадцатого отдела зло матерились, а Вадим Резаков в сердцах однажды
напомнил Кудасову, как тот помешал наемному киллеру поставить точку в
карьере Палыча. Никита Никитич посмотрел на Вадима сухими воспаленными
глазами. Вадим смутился и пробормотал:
- Да ладно... это я так, к слову.
Он взял папку с каким-то делом и убежал. "К слову...- подумал Никита.- К
какому слову?" Сказать по правде, он и сам иногда вспоминал тот эпизод с
сожалением. Но вслух об этом не говорил. Чего ж кулаками-то после драки?
Никита продолжал названивать Андрею. Безрезультатно. Дома трубку никто не
снимал, в редакции городской молодежки о местонахождении Серегина тоже не
знали.
Вечером в субботу Андрей наконец-то отозвался.
- Да,- сказал он в трубку напряженным, не трезвым голосом.
- Ну, нашелся,- выдохнул Никита с облегчением.- Ты где шлялся двое суток,
Андрюха? Я тебя ищу-ищу...
- В Швецию летал. А что?
Подполковник Кудасов мысленно обругал себя: тоже, понимаешь ли,
оперативник. Все варианты перебрал, а вот про то, что в Стокгольме у Андрея
есть зазноба, запамятовал.
- Да ничего. Я тебя ищу - с ног сбился. Обнорский молчал.
- Ну, чего молчишь-то?
- А чего ты меня искал?
- Ну ты артист, Андрюха. Тут мочилово идет - только держись. А ты уезжаешь
в Швецию, не сказавшись... Так порядочные ковбойцы не поступают.- Кудасов
помолчал, ожидая реакции Обнорского. Ее не последовало. Никита крякнул и
сказал: - Надо встретиться.
- Когда? - скупо спросил Андрей.
- Пожалуй, через пару часов как раз освобожусь. Как?
- Давай завтра в пять,- сказал Обнорский,- Сутки истекают завтра в пять
тридцать.
- Какие сутки? - удивился подполковник, но Обнорский положил трубку. Никита
рассердился и тоже грохнул трубкой. Поведение Андрея становилось все более
странным. За этим могло стоять либо психическое расстройство, связанное с
полученными травмами в пыточном застенке Антибиотика, либо... а что,
собственно говоря,- либо?
Отработка "кавказского следа", о котором намекнул Обнорский, пока ничего не
дала. Один слабенький фактик, правда, был. Но следующий день после того,
как Колобка и его людей перебили в "Кричи-не-кричи", один пьяный кавказец
круто гулял в "Советской" и орал, что отомстит за смерть своих братьев.
Звали кавказца Мага, был он представителем маленькой дагестанской
народности табарасанцы. Информация была слабой, более того - непроверенной.
Подполковник еще раз перечитал донесение об инциденте в "Советской" и
подумал: надо бы проверить.
Андрей Обнорский стоял у окна. Он с тоской смотрел на черную "Волгу",
припарковавшуюся бампер в бампер к его "Ниве". У "Волги" были ментовские
номера. Она появилась сразу после его возвращения от Николая Николаевича
Наумова. Встала, вывесила удилища антенн. Из приспущенных передних стекол
иногда курился дымок, вылетали окурки. Иногда появлялись и сами пассажиры
черной машины. Они выходили, разминались... не скрываясь, посматривали на
окна его квартиры.
Один, молодой мужчина в коричневой кожаной куртке, показался Андрею
знакомым. Он пытался вспомнить, где видел это лицо... и не мог. Но видел
определенно.
Стучали часы, отсекая секунды от назначенных суток. Черная машина стояла у
дома журналиста Обнорского.
...Чао, бамбино, сорри...
Полковник Семенов закончил прослушивание записи своей беседы с майором
Кравцовым около полуночи. Все в рассказе Валентина было логичным, все
стыковалось. Собственно говоря, Роман Константинович не сомневался в
надежности своего сотрудника. Он просто выполнял обязательную рутинную
работу. Если бы подобная проверка проводилась в прежние времена, когда
существовал ЦК КПСС и "Отдел консультаций и перспективного планирования" в
его недрах... О, тогда проверка была бы гораздо более масштабной. К ней
была бы обязательно привлечена венская резидентура ПГУ, а также средства
электронной разведки... Директор агентства "Консультант" такими
возможностями, разумеется, не располагал.
Семенов вытащил последнюю сигарету из пачки "Мальборо", плеснул себе виски
и поставил запись на стирание. Хранить документ такого горячего содержания
было по меньшей мере глупо. Спецдиктофон фирмы "Сони" негромко зажужжал.
Кассету, рассчитанную на трехсотминутную запись, он "стерилизовал" всего за
шесть минут. Семенов выпил теплое виски - за льдом вставать не хотелось - и
подумал, что уничтожение носителя информации никогда не решает проблемы
секретности полностью. Самый главный носитель - человек, и его память
нельзя стереть нажатием кнопки.
Догорела сигарета, умолк диктофон. Полковник устало поднялся из кресла.
Мысль о людях как о секретоносителях возникла в его голове не случайно:
капитан Берг сидел в венской тюрьме. Майор Андреев вообще пропал без вести.
Оба владели практически той же информацией, которую он только что стер...
Нет никаких сомнений, что сотрудники австрийской полиции связали появление
Берга в Вене с событиями вокруг банка "Австрийский кредит". Сейчас его
интенсивно допрашивают. В прошлые, советские времена Саня бы точно молчал
как рыба. А теперь? Как поведет себя Александр Берг теперь? Ответа на этот
вопрос полковник дать не мог... Роман Константинович надел плащ, сунул
скомканный галстук в карман и вышел из кабинета.
Дежурный сидел за столом в холле и изучал какие-то бумаги. При приближении
шефа он перевернул верхний лист лицевой стороной вниз. "Раньше надо было
соображать,- с неожиданным раздражением подумал Семенов.- И у Соловьева не
появилось бы возможности сдать Гургену ребят". Он тут же оборвал себя.
Понял, что не прав и в отношении дежурного, и в более широком плане. Режим
секретности в "Консультанте" соблюдался, пожалуй, серьезней, чем в
госструктурах. Случай с Игорем Соловьевым - скорее, случайность. Мотивацию
предателя понять было вообще трудно... он ведь и сам обязан был сознавать,
что рано или поздно будет обнаружен. И уничтожен... так и вышло.
Полковник попрощался с дежурным, шагнул в тамбур. Стальная дверь за его
спиной закрылась. Вторая, наружная дверь распахнулась только после того,
как была заблокирована внутренняя, а дежурный через наружные камеры
осмотрел улицу.
Роман Константинович вдохнул вечерний сентябрьский воздух, подошел к своей
"восьмерке". Разжиревшая Москва уже давно пересела на "мерсы" и джипы.
Советские автомобили были признаком "нищеты", в потоке сверкающих импортных
автомонстров они выглядели золушками. Полковник дал прогреться двигателю и
выехал со стоянки. На ближайшей улице он остановился возле таксофона и
сделал два телефонных звонка. Оба разговора были короткими, в обоих случаях
Роман Константинович договаривался о встречах. Одна была назначена на
завтра, а другую собеседник Семенова согласился провести прямо сейчас.
- Я в "Шаровне",- сказал он.- Подъезжай, раскатаем пару партий. Заодно и
обговорим твой вопрос.
Полковник сел в машину и двинулся к Садовому кольцу. Движение здесь не
стихало даже в полночь. Машины шли сплошным потоком.
Барыжно-бандитско-чиновничья Москва расслаблялась в уик-энд. Впрочем, для
большого числа этого насосавшегося денег быдла жизнь была одним сплошным
уикэндом. Сверкали бриллиантовые небеса, слегка припудренные кокаином,
извивались вокруг отполированного шеста стриптизерки, халдеи во фраках
несли виски и текилу. Шелестел долларовый листопад. Очумевшие от этой новой
сладкой жизни, от вседозволенности, от страха, что завтра всего этого может
и не быть, нувориши неслись по жизни без оглядки. Довольно часто их бег
останавливала пуля. На московских кладбищах вставали новые обелиски.
"Друзья по бизнесу" произносили над гробом косноязычные речи, падали в свои
иномарки и судорожно втягивали серебристый порошок. Ах, угарная жизнь
московская!
"Шаровня" была очень дорогой бильярдной, носила статус клуба. В последнее
время это стало модно. Стоимость членского билета в "Шаровне" составляла
полторы тысячи баксов. Директор агентства "Консультант" получил членский
билет почти даром - ему довелось однажды оказать серьезную услугу одному
партийному боссу. Бильярдной владел сынок партийного функционера. Роман
Константинович подъехал к дворику, перекрытому шлагбаумом, посигналил.
Вспыхнул прожектор, высветил номер, и полосатый, как жезл гаишника,
шлагбаум взмыл вверх.
На стоянке "Шаровни" "восьмерка" Семенова была единственной. Остальные
машины представляли собой продукцию ведущих автомобильных концернов мира.
Полковник втиснул свое авто между "мицубиси-паджеро" и "вольво-850"... В
просторном холле он сбросил плащ на руки швейцару, подтянутому строгому
мужчине лет сорока.
- Добрый вечер, Роман Константинович,- сказал тот.- Давно у нас не были.
- Да вот... дела. Петр Захарыч?
- Петр Захарыч ждет вас в третьем зале. Степанов взлетел по лестнице на
второй этаж, пересек зал с горящим камином, на ходу поприветствовал двух
мужчин, попивающих коньяк у стойки, и прошел в зал ‘ 3.
- Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант,- бодро отрапортовал он с
порога, вытягиваясь по стойке смирно.
- Брось, Рома,- сказал, не оборачиваясь, высокий мужчина в штатском. Он с
треском вогнал шар в лузу и выпрямился. На лице играла довольная улыбка.-
Брось ты меня званием-то попрекать. И без тебя мудаков с подначками
хватает.
Мужчины пожали друг другу руки. Полковник снял пиджак, повесил на плечики
рядом с пиджаком генерала.
- Что-то ты, Роман, совсем седой стал.
- Ну, это ты, Петр, и пять лет назад говорил. Служительница в строгом
деловом костюме принесла личный кий Семенова.
- Партейку? - спросил генерал.- Или сперва дело?
- Сперва партейку,- ответил полковник.- Давно, Петя, не играл.
Негромко разговаривая, подшучивая друг над другом, разыграли партию.
Семенов проиграл "восемь-семь". Он не расстроился - генералу он проигрывал
довольно часто. Петр Захарович играл почти профессионально. Полковник
положил кий и подошел к телефону без диска. Снял трубку, заказал "Джони
Уокер" себе и "Кровавую Мэри" генералу. После того как служитель принес
напитки и удалился, сели у небольшого столика в углу. Чокнулись, выпили,
помолчали.
- Ну, Роман, излагай, что у тебя за проблема?
- Да не то чтобы проблема, Петр... так, проблемка. Но без твоей помощи
никак. Ты помнишь покойного Гончарова?
Генерал-лейтенант слегка напрягся: второй раз за неделю его спрашивали о
погибшем шесть лет назад человеке.
- Ты не Вадима ли Петровича имеешь в виду, Рома?
- Как раз его. Припоминаешь? Автокатастрофа на Кутузовском в сентябре
восемьдесят восьмого.
- Помню,- ответил генерал. Недавно покойничком, вернее - его вдовой,
интересовался Наумов из Питера. Сегодня - Роман. В силу своего служебного
положения Петр Захарович знал, чем занимался Семенов в прошлые времена.
Вернее, догадывался. Знать о сути работы "Отдела консультации и
перспективного планирования" было позволен только членам Политбюро... Итак,
два разных чело века в течение одной недели вдруг вспомнили пр дело
шестилетней давности. Совпадение? Человек проведший тридцать с лишним лет
на разведывательной работе, в совпадения не верит.
- Помню,- сказал генерал.- А у тебя что за интерес?
Рассказать правду Семенов не мог. Лгать матерому разведчику было глупо. Да
и не хотелось - полковник по-настоящему уважал генерала. Ценил его как
профессионала и как человека.
- Извини, Петр, но сейчас ничего не могу рассказать.
Петр Захарыч покосился на. своего собеседника, крякнул.
Он бы мог при такой постановке запросто послать Семенова куда подальше. Но
дело в том, что генерал-лейтенант тоже уважал своего собеседника.
- Ладно,- сказал генерал.- А что конкретно ты бы хотел от меня?
- Понимаешь, Петр,- Семенов сделал паузу, посмотрел Петру Захаровичу в
глаза,- у покойничка осталась вдова. Есть основания предполагать, что она
проживает вне страны. Возможная фамилия - Даллет, подданство - Израиль или
Канада. Нельзя ли навести справки? Вот здесь (Семенов взял пиджак и вытащил
из внутреннего кармана нетолстый конверт) информация, которую я успел
собрать о Екатерине Дмитриевне Гончаровой. Фотографии.
Полковник протянул конверт генералу, но Петр Захарович не торопился взять
"досье" Гончаровой. Он внимательно смотрел в глаза Семенова. Рука с
конвертом застыла в воздухе. Внутри конверта улыбалась молодая Катя
Гончарова.
- Скажи мне откровенно, Рома... ты на себя играешь?
- Да,- кивнул головой Семенов.
- А Наумов? - спросил генерал.
- Что - Наумов? - переспросил полковник.
- Видишь ли, Роман Константиныч,- сказал Петр Захарович задумчиво, вертя в
руках стаканчик со следами томатного сока.- Видишь ли... другому бы не
сказал. А тебя считаю нужным предупредить: седьмого, нет - шестого числа,
вдовой Вадима Петровича Гончарова интересовался питерский Наумов. Понятно?
Полковник Семенов убрал конверт в задний карман брюк. В соседнем зале с
треском разлетелась пирамида.
Сутки, назначенные Наумовым, были на исходе. В черной машине под окнами
сменился экипаж. Утром Андрей решил посмотреть, как эти ребята поведут
себя, если он попытается скрыться. Он оделся и вышел из дому. Подошел к
"Ниве". В "Волге" сразу заработал движок. Пустился он легко, ровно.
Очевидно, его периодически прогревали. Обнорский задумчиво постоял возле
давно не мытой "Нивы", пнул ногой колесо. Из салона черной машины его, не
скрываясь, разглядывали.
Андрей резко повернулся и быстро пошел прочь. Сразу же за спиной хлопнула
дверца. Он обернулся: мужик в джинсах, джинсовой куртке и темных очках шел
за ним. Ну-ну... интересно, каков ты в рукопашной?.. Следом поехала
"Волга".
Светило неяркое солнце, было тихо. Город замер в предчувствии бабьего лета.
Прихрамывая на изувеченную левую ногу, по Охте шел питерский журналист
Андрей Серегин. Для тех, кто шел за ним, он назывался "объект". Вполне
вероятно, что ему присвоили какое-нибудь оперативное прозвище. Например:
Хромой. Или - Шрам. Или: Журналист... этого Андрей не знал. Это его не
интересовало.
Обнорский зашел в магазин, купил стандартный холостяцкий набор: сосиски,
масло, хлеб, помидоры. Усмехнулся... не много ли набираешь, журналюга?
Сутки быстро пройдут. Потом он взял бутылку водки и пару пива. Кажется все.
Джинсовый в темных очках постоянно крутился рядом.
На улице Андрей вытащил сигарету, похлопал себя по карманам - зажигалки не
было. Он обернулся к выходящему из магазина Джинсовому:
- Огоньку не будет?
Топтун без слов вытащил из кармана зажигалку, щелкнул, поднес к сигарете.
Андрей прикурил, сказал: "Спасибо",- и выдохнул струю дыма в лицо
Джинсовому. Тот невозмутимо убрал "крикет" в карман и сделал шаг в сторону.
С выдержкой у него все в порядке. Неожиданно для себя Обнорский рассмеялся
весело и беззаботно. Из черной машины на него пристально смотрел второй
топтун.
...Это было утром. Сутки, назначенные Наумовым, истекали. Андрей пил водку,
изредка посматривал на часы. Дисплей жизнерадостно отсчитывал секунды,
минуты, часы. Впервые Обнорский подумал, что часы измеряют жизнь. Банально
и страшно.
Когда зазвонил телефон, Андрей вздрогнул. "Катя",- понял он и протянул руку
к светлой пластиковой коробке. Снял трубку и действительно услышал Катин
голос.
Мужчина в черной машине под окном взял один наушник и услышал женский
голос. Беззвучно крутилась кассета в магнитофоне.
- Здравствуй,- сказала она.- Как ты?
- Нормально,- ответил он.- Слушай меня внимательно, родная. Я должен был
сказать это еще в Стокгольме... я просто не успел.
- Не нужно ничего объяснять, Андрюша.
- Нет, нужно. Слушай, Катя... ты сейчас в большой опасности, на тебя,
вернее, на твои деньги, скоро начнется охота...
- Она уже началась, Андрей. Они уже убили моего мужа.
- Ка... какого мужа? - оторопел Обнорский.
- Вадима.
- О-о Господи, Катя! Постарайся меня не перебивать. Я сейчас говорю о тех
событиях, что происходят сейчас, а не...
Он услышал всхлипывание, осекся.
- Вадима убили позавчера, в Вене.
Обнорский угрюмо молчал. Он не знал, как отнестись к сказанному Катей. Он
ощущал ее тревогу, видел родное лицо со слезинками в уголках зеленых
глаз...
- Шесть лет,- говорила Катя.- Шесть лет он скрывался от них. Но все равно
они выследили и убили его.
- Катенька, родная,- сказал он нежно.- Подумай, что ты говоришь.
- Я сейчас,- сказала она сквозь всхлипывание.- Я соберусь...
- Выслушай меня. Катя,- твердо произнес Обнорский.- На тебя идет охота.
Очень серьезные люди хотят получить твои деньги. Потом они возьмут и твою
жизнь... ты слышишь меня?
- Да,- прошептала она.- Я слышу, родной.
- Тебе сейчас нужно лечь на дно.
- Что? На какое дно?
- Катенька, соберись, пожалуйста. Тебе нужно исчезнуть, раствориться. Они
будут искать, и они умеют искать. Лучше всего сменить документы. В
Стокгольме и в Вене не появляйся ни под каким видом. А в России тем более.
Они будут пытаться заманить тебя. Ни под каким видом, ни под каким
предлогом не возвращайся. Возвращение - смерть. Ты поняла?
- Да, родной, я поняла...
- Смени телефон. Этот твой номер уже засекли. Они скоро будут знать, откуда
ты звонила. Выброси телефон и немедленно - слышишь! - немедленно покидай
этот город и эту страну. Возможности этих людей очень велики. Ты поняла?
- Да, Андрей, поняла,- тихо сказала Катя.- А как же ты?
- Я-то? - он засмеялся.- Я-то выкручусь. Я-то сам по себе никому не нужен.
Да и лимиты у смерти на меня все выбраны.
Он смеялся весело, искренне, заразительно. Он увидел, как Катя смахнула
слезинку и улыбнулась.
И еще он увидел, как скептически переглянулись двое мужчин в черной машине.
Спустя сорок две минуты запись перехвата прослушал Наумов. В кабинете
взорвалась бомба с долларовым эквивалентом 60 000 000 долларов.
- Идиот! - зло выдохнул человек с железной выдержкой и грохнул ладонью по
столешнице. Дрогнули карандаши в стаканчике, выточенном из карельской
березы. Колыхнулась долька лимона в стакане с чаем.
- Идеалист херов! - почти выкрикнул Николай Иванович, и это прозвучало еще
более презрительно, чем "идиот".- Ладно... ты пожалеешь! Ты еще сто раз
пожалеешь, когда тебя Палыч начнет на куски резать... Где он сейчас, писака
этот?
Начальник отдела внешней безопасности СБ банка "Инвест-перспектива",
которому и был задан последний вопрос, ответил:
- Должен быть дома. Если бы вышел, ребята обязательно сообщили. У них
инструкция: докладывать обо всех перемещениях объекта.
- Едем,- решительно сказал Наумов.- Навестим идиота.
Через две минуты его бронированный "мерседес" и "мицубиси-паджеро" с
охраной отъехали от офиса. В машине Наумов приказал выключить магнитолу -
верный признак дурного настроения. Водитель знал Николая Ивановича давно,
возил его еще в советские времена. Он мгновенно и правильно оценил
настроение хозяина. Помалкивал, хотя обычно любил поболтать...
А скромный банковский служащий Наумов принял решение отдать Обнорского
Антибиотику. Он редко принимал решения на одних эмоциях - серьезному
бизнесмену и политику это не к лицу. Это, в конце концов, вредно для
дела... Но сейчас Николай Иванович был откровенно не в себе. Шестьдесят
миллионов баксов исчезли, испарились, улетучились. Это было глупо и...
чертовски несправедливо!
- Боже, какой идиот,- прошептал большой бизнесмен и политик.
Водитель не повернул головы.
Судьба идиота-идеалиста была решена. Даже если он прямо сегодня сможет
из-под земли достать шестьдесят миллионов баксов - его судьба решена.
Благообразный старичок с Библией может точить свой ржавый нож. Приговор
окончательный. Обжалованию не подлежит. Дата. Подпись. Фиолетовый оттиск
печати.
...Если бы громкость звука была пониже - Андрей смог бы услышать звонок. Но
он не услышал - из динамиков звучали битлы. Он не услышал - он просто
"увидел" сквозь дверь трех мужчин. Двое - собраны и спокойны, третий в
высоком градусе эмоционального накала. Следовало встать, открыть дверь...
он сидел неподвижно.
- Открывай,- сказал Николай Иванович, и один из охранников вытащил из
внутреннего кармана отмычку. Он посмотрел на своего напарника. Тот пожал
плечами.
- Открывай,- повторил Наумов. Охранник вставил хромированную отмычку из
сингапурского магазина "SPY" [Шпион (англ.)] в прорезь замка. В Сингапуре
такие железки стоили раза в два дороже, чем в Европе, зато продавались
свободно. Второй охранник вытащил пистолет и довольно-таки бесцеремонно
отодвинул ОП [ОП - охраняемая персона] в сторону. Наумов промолчал.
Стальной бородок отмычки пошуровал в недрах замка. Обнорский сидел спиной к
двери. Он четко "видел" движение ригеля замка и слышал легкий щелчок
предохранителя ПМ. Он сидел неподвижно - сжимал в руке граненый стакан с
водкой. Самый обычный общепитовский граненый стакан. Те за дверью, не
собирались его убивать... Дверь распахнулась, и быстрое тренированное тело
скользнуло вперед. Человек был напряжен и готов к любым неожиданностям.
Дульный срез уперся в затылок Андрея Обнорского. Он усмехнулся, буркнул:
- Ваше здоровье!
И начал поднимать стакан с водкой ко рту,
- Сидеть,- негромко, но властно приказал человек с Пистолетом за спиной.-Не
двигаться.
Андрей выпил водку. Она была безвкусной и теплой.
Сбоку появился другой мужчина. Он быстро обогнул стол и ударил Обнорского
по руке. Стакан вылетел, вдребезги разлетелся от удара об стену. Мужчина
взял со стола нож и бутылку с водкой, отставил за спину, на подоконник.
Второй убрал пистолет, начал ощупывать Андрея. Он работал ловко, умело.
- Можно, Николай Иваныч,- сказал он наконец, и Обнорский понял, кто же этот
третий, "в высоком градусе".
Наумов вошел. Хрустнуло стекло под подошвой. Он по-бабьи подхватил полы
длинного светло-серого плаща и сел напротив Андрея. Презрительно покосился
на грубо вскрытую банку со шпротами, нарезанный ломтями черный хлеб.
- Эй, ребята,- сказал Обнорский,- баночку забыли убрать. А она тоже может
служить оружием. Охранник взял банку и поставил ее на подоконник.
- Выйдите,- коротко бросил Обнорский. Охранники переглянулись. Хозяин
посмотрел на них слегка сузившимися глазами. Оба охранника вышли и плотно
затворили дверь кухни, в душе крепко обложив своего шефа. Сквозь матовое
стекло они видели только силуэты.
- Выпить хотитe, Николай Иваныч? - спросил Обнорский.
- Зачем ты это сделал? - четко произнес Наумов.
Андрей усмехнулся, вытащил сигарету из пачки с верблюдом.
- Объясни-зачем ты это сделал? Это уже ничего не меняет, но я хочу понять
мотив.
Обнорский поднес сигарету ко рту... Дверь кухни резко распахнулась, влетел
охранник.
- Вон! - заорал Наумов.- Вон!
Дверь захлопнулась, Обнорский улыбнулся.
- Ну, что ты скалишься? Я считал тебя разумным человеком. Я что, плохо к
тебе относился? (Наумов потер лоб правой рукой.) Тебя, как щенка, поставили
на дорогу - иди! Показали направление - иди! Там - все: деньги,
перспектива, карьера... все! Ты хоть догадываешься, какие люди добиваются
моего расположения? А? Нет, ты не знаешь... Ты получил все на блюдечке с
голубой каемочкой. Ну, сейчас-то... сейчас, когда уже все равно, объясни -
ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?
Андрей щелкнул зажигалкой, затянулся, выпустил струйку дыма.
- Я объясню... вот только поймешь ли ты?
- Да уж как-нибудь постараюсь.
- Ну-ну... Ты, значит, Николай Иваныч, на дорогу меня вывел и направление
показал? Все верно... вот только не на дорогу, а на панель. Ты, значит, мне
карьеру предложил? Опять верно. Только это карьера проститутки.
- Идиот! Так устроена жизнь. Каждый так или иначе, но продается. Вопрос
только в цене.
- Нет, Николай Иваныч, вопрос не в цене. И продается не каждый. У человека
всегда есть выбор.
- У тебя, Серегин, его уже нет. Ты - труп.
Андрей весело засмеялся и ответил:
- Конечно, нет. Я его уже сделал. Да и выбор-то был простой: либо предать
человека и жить сладко-сладко. Либо...
- Умереть херовой смертью,- перебил Наумов.
- Да, наверно, херовой... Вот только жить сладкой жизнью предателя для меня
еще херовей. Ты можешь это понять? Ты можешь допустить, что не все такие,
как ты и Антибиотик? Что есть люди, которые не предают друзей?
И вдруг что-то изменилось в Наумове. Андрец понял это сразу. Он не мог
сказать, что изменилось. Но точно знал - что-то произошло. Так же текла из
динамиков "Желтая река", струился голубоватый дымок сигареты... а что-то
уже произошло. Лязгнули вдали сцепки вагонов спецэшелона ‘ 934 МВД РФ.
- Да,- сказал Наумов странным голосом. -. Я могу допустить, что есть люди,
которые не пре дают друзей.
Спецэшелон ‘ 934 тронулся. Николай Иванович улыбнулся.
- Очень даже могу, Андрюша...
Что-то было не так. Что-то происходило не так. Обнорский очень остро
понимал, что допустил какую-то фатальную ошибку. Вот только не мог понять
-какую? Где?
- ...очень даже могу. Что же я, монстр? Наумов подмигнул Андрею, улыбнулся.
Обнорский почувствовал холодок между лопаток. А в глазах Николая Ивановича
появилась обычная ирония.
- Благодарю вас, Андрей Викторович, за беседу. Она открыла мне глаза. Не
прощаюсь - мы еще встретимся. Всего вам доброго...
Наумов легко поднялся, шагнул к двери. В нем не было ничего от монстра.
Скорее, он напоминал калькулятор.
Вот тогда-то Обнорскому стало страшно по-настоящему.
А человек-калькулятор, насвистывая, спустился к машине. Он нашел решение.
Идиот-идеалист сам подарил Николаю Наумову простое и изящное решение:
калькулятор понял, что пока у него в руках Обнорский - у него в руках
заложник стоимостью в шестьдесят миллионов баксов. Собственно, мысль не
блистала новизной. Андрей и до этого разговора находился в роли заложника.
Однако человек-калькулятор считал, что реально журналист этих денег не
стоит. Ну кто за придурка выложит не то что шестьдесят, а хотя бы шесть
зеленых лимонов?
Бред- нонсенс. Полная, господа, дребедень. Но слушая горячий и одновременно
спокойный голос Андрея, Наумов вдруг осознал: та баба, которая ему так
нужна,-она такая же. Она тоже идиотка-идеалистка. И вся эта трескотня про
предательство для нее тоже имеет какой-то особый смысл.
"...Ты можешь допустить, что не все такие, как: ты и Антибиотик? Что есть
люди, которые не предают друзей?
- Очень даже могу, Андрюша. Что же я - монстр?"
Наумов шлепнулся на заднее сиденье. Водитель уже уловил перемену в
настроении хозяина, но пока помалкивал.
- Ну, Петруха, чего молчишь? - весело сказал Наумов.
- Так я ничего... Куда едем, Николай Иванович?
- Едем, Петруха, на Литейный. В домик номер четыре. А там мы пристроим на
длительное ответственное хранение одну куклу.
- Куклу? - машинально переспросил водитель.
- Да, Петруха, одну забавную куклу. Сперва я хотел оторвать ей головенку. А
потом понял, что лучше ее продать. Но пока, дружище, не нашлась
дура-покупательница на мою куклеху, ей придется полежать на пыльных полках.
В счастливой стране с романтическим названием ГУИН.
Смерть массажистки и охранника произвела на Палыча неизгладимое
впечатление. Не нужно быть великим детективом, чтобы понять: целили в
хозяина, а обслуга погибла случайно, от желания кайфануть на халяву, попить
винца из барских погребов. Тела Карины и Игоря сбросили в Финский залив.
Все продукты и все спиртное из квартиры отдали на экспертизу. Проводилась
она частным образом -за немалые деньги - и сделана была в высшей степени
качественно. Заключение экспертов было однозначным: никаких признаков
токсинов не обнаружено.
Их и не могло быть обнаружено. Во-первых, Бабуин зарядил только одну
бутылку "Хванчкары", а во-вторых, использованный токсин обладал очень
сложной химической структурой и почти не поддавался идентификации.
Антибиотик запсиховал. Сделался зол, раздражителен. Приказал уничтожить все
запасы спиртного и продуктов из всех своих нор. В результате были
безжалостно уничтожены несколько сот бутылок "Хванчкары", коллекционных
вин, коньяков, виски. Сотни килограммов продуктов были выброшены на свалку.
То-то праздничек бомжам!
Следствие, проведенное Бабуином, ничего не дало... Из предосторожности
заменили весь персонал, непосредственно обслуживающий квартиры. Та еще
эпопея... С каждым кандидатом Палыч беседовал лично. Душу выматывал,
глазками буравил. Кандидаты на роль лакеев уходили от Антибиотика в
полуобморочном состоянии. Начальник охраны Палыча - Игорь Царицын -
предложил купить за границей "детектор лжи". Палыч наорал на Игоря, заявил,
что никакой детектор ему не нужен: он сам детектор. При этом он брызгал
слюной и стучал кулаком по Библии. Бабуин кивал головой с квадратной нижней
челюстью... Среди братвы поползли слухи о новом покушении на Антибиотика.
Поговаривали, что к этому явно приложили руку менты. А может, и чекисты.
Слухи распускал Бабуин. Он же подкинул версию, что покушение не последнее,
что таинственная "Белая стрела" уже вынесла Палычу приговор. Он же
докладывал шефу о слухах.
Обстановка накалялась. Озлобленный Палыч подозревал всех, психовал,
метался, устраивал разносы налево и направо.
В воскресенье вечером он позвонил Наумову и попросил о срочной встрече.
Серый кардинал удивился, но дал согласие. "Приезжайте, Палыч",- сказал он.
Спустя сорок минут Антибиотик шагнул в калитку особняка Наумова. Охрана,
как и прошлый раз, осталась за оградой. Хозяин встретил гостя приветливо,
провел к столику, где стоял коньяк и... бутылка "Хванчкары". Палыч впился в
бутылку взглядом маленьких острых глаз. "А что если... а что если Наумов?"
- подумал он. От этой мысли стало холодно.
Виктор Палыч Говоров не был ни трусом, ни паникером. Слабак не может
руководить криминальной империей пятимиллионного города. Отбор здесь
покруче, чем в теории господина Дарвина. Слабого либо уничтожат, либо
поставят в подчиненное положение. Антибиотик был крепок, жесток,
хладнокровен... Но события последних дней определенно выбили его из колеи.
Он шкурой чувствовал опасность, чье-то незримое присутствие рядом.
- Присаживайтесь, Палыч,- радушно произнес Николай Иванович.- В ногах
правды нет. Хотя мне тут один острослов сказал, что ее и в жопе нет.
- Что? - спросил Антибиотик растерянно. Он не отрываясь смотрел на бутылку
"Хванчкары".
- Да ничего... шутка. Вашего друга Серегина, кстати...
- Серегина?
- Его, его... Ну, да что ж мы стоим-то? Располагайтесь. Вот "Хванчкара"
ваша любимая. Вы так о ней поэтично говорили.
Два людоеда опустились в кресла у столика. Палыч сглотнул.
- Я уж лучше... коньяку.
- Коньяку так коньяку,- отозвался Наумов и остро посмотрел на Антибиотика
сбоку. "Уже знает", понял Палыч.
Николай Иванович плеснул коньяк в пузатые бокалы, подал один гостю.
Янтарная жидкость содержала в себе тепло Франции, средиземноморский бриз и
бархатную глубину южной ночи. Палыч сделал маленький, птичий глоточек и
ничего этого не почувствовал.
- Меня хотят убить,- сказал он.
- Замечательно,- сказал, покачивая головой, Наумов.
- Замечательно? - оторопел Антибиотик.
- Это я про коньяк,- пояснил Николай Иванович, а Палыч кашлянул в кулак и
повторил:
- Меня хотят убить... сжить со свету.
- Какая низость,- покачал головой хозяин. Издевки Палыч не уловил. Он
скорбно кивнул. Наумов разглядывал Антибиотика почти что с изумлением! "Бог
ты мой,- думал Николай Иванович.- Законченный монстр. Руки по локоть в
крови... Даже cpeди уголовников считается беспределыциком. А поди ж ты -
себя жалеет".
- И кто же эти непорядочные люди? - спросил Наумов,
- Есть такая информация, что менты... "Белая стрела".
В криминальной среде, да и среди обывателей, ходили слухи о
законспирированной организации то ли ментов, то ли комитетчиков,
объединившихся для борьбы с бесконтрольно растущей преступностью.
Упоминались названия "Белая стрела" или "Белый орел". Вконец отмороженные
якобы менты взялись бороться "внесудебными методами", самостоятельно,
вынося приговоры и тут же их приводя в исполнение. Братву такие слухи
пугали, обывателя приводили в восторг. Николай Наумов знал, что разговоры о
существовании "Белой стрелы" совершенно беспочвенны. Бесспорно, каждый
удельный князек на земле Российской стремился иметь лично преданный аппарат
МВД. Опричников. Готовых хватать, сажать, карать, а при надобности -
воздействовать физически. Вот только все эти мэры, губернаторы, префекты и
прочие преследовали совершенно конкретные цели, направленные на усиление
личной власти, влияния, благополучия. Банды держиморд в милицейских или
прокурорских мундирах не имели ничего общего с мифической "Белой стрелой".
Робин Гуд давно уже отнес в ломбард свой лук и стрелы, напился эля и крепко
дрых под сенью дуба. Под соседней елью храпел Илья Муромец: Рядом с мощной
его десницей лежала пустая бутылка из-под русского народного напитка
-спирта "Рояль". Добрыня с Поповичем после службы бежали халтурить в кабака
и казино - охраняли культурный досуг новорусской нечисти.
...Какая, к черту, "Белая стрела"?
- Какая, к черту, "белая стрела", Палыч? - сказал Наумов.- Это детский
разговор.
Антибиотик и сам не шибко верил в нелегальную ментовскую организацию. Он
прекрасно представлял себе степень коррумпированности и разложения системы
МВД. Сам же и прикладывал к этому усилия, прикармливал не только
участковых, но и полковников из Управления. Не все, но многие на контакт
шли.
- Может, и не "стрела"... Но враги козни строят, яд подсыпают.
- Кто? Не тяни кота за хвост, говори толком.
- Главный мой недруг - Никита-Директор. Землю роет. Не успокоится гаденыш
никак. И подходов к нему нет никаких.
- Относительно Кудасова я в курсе. Мужик он, по общему мнению, серьезный...
Можно сказать - идейный. Принципиальный. Квалифицированный,- Наумов
закурил, посмотрел на Антибиотика с прищуром.- А вы что же, хотели, Палыч?
Выходите из тюрьмы и - пошло, поехало?.. За один день, можно сказать, целое
кладбище. Разумеется, РУОП реагирует нервно. Кудасов землю роет? Правильно!
Он и будет рыть.
- Вот и я про то же...
- Ну, а я-то чем могу помочь?
Антибиотик молчал. Потрескивали дрова в камине. Стояла посреди столика
проклятая "Хванчкара". Почему-то именно в бутылке еще недавно любимого вина
материализовалась для Палыча смертельная опасность. Валялось на ковролине
мертвое тело блудницы-массажистки с бесстыдно раздвинутыми ногами. Чернело
пятно разлитого вина.
- Ну, от меня-то что надобно?
- Убрать Никиту-Директора. С врагами внутренними я сам разберусь. А вот
Никитка...
- Э-э, Палыч... я не министр МВД. Увольнять офицеров РУОПа не в моей
власти. Я в банке служу. По финансовой, так сказать, части... Извините.
- Вы многое можете, Николай Иванович. Наумов усмехнулся, встал и подошел к
камину. Взял из корзинки аккуратное ясеневое полешко - подложил в
подкопченную пасть. Взметнулись искры. Пламя лизнуло желтоватую древесину.
- Вот что я на это отвечу,- сказал он, вернувшись в кресло.- Я вообще
ничего не хочу, да и не должен знать о твоих трениях с каким-то
подполковником. Ты в последнее время наделал тьму ошибок. У коммунистов в
былые времена была присказка: это хуже чем преступление - это ошибка...
Говорят, Берия ввел в оборот. Так вот, Палыч, ты громоздишь одну глупость
на другую...
- Я, Николай Иванович...
- Помолчи! - резко оборвал Антибиотика Наумов.- Помолчи и выслушай. Ты
наделал ошибок. А теперь приходишь ко мне и ноешь: ах, меня хотели убить!
Ах, мне жизни нет от этого Кудасова. Наделал - исправляй. Как ты
разберешься со своими проблемами - твой вопрос. И твой последний шанс. Срок
- месяц.
Антибиотик понял: это действительно последний шанс. Наумов не бросается
словами. Палыч медленно поднялся из кресла.
- Решай, Палыч, решай,- сказал Николай Иванович.- Либо ты найдешь с этим
подполковником общий язык. Либо... (Наумов остро посмотрел на Антибиотика)
переводи его на другое место службы.
Смысл последней фразы дошел до Виктора Палыча Говорова только спустя
несколько минут, когда он уже сидел в салоне своей "Волги". И стало ему
разом зябко и неуютно.
На уже почти вышедшем из употребления старом воровском жаргоне слова
Наумова означали разрешение на "мокрый гранд". В переводе на нормальный
русский язык - убийство.
Негромко бормотал двигатель "Волги". Пожилой благообразный старичок
поглаживал сухими пальцами переплет "Библии".
Сутки, назначенные Наумовым, истекли. Заканчивались вторые. Ровным счетом
ничего не происходило. Обнорский пил. Дважды он выбирался в магазин за
водкой. Так же, как и в первый раз, его сопровождали. К своему "почетному
караулу" Андрей почти привык, запомнил в лицо. "Скоро раскланиваться
начнем",- подумал он равнодушно. Во время последнего выхода в магазин он
увидел на улице ментовский "уазик", подошел, рассказал, что его преследуют
преступники. На небритого, опухшего, с запахом перегара Обнорского
посмотрели как на идиота. Но он вытащил из кармана редакционное
удостоверение. Представился. Молоденький сержант посмотрел с сомнением.
Однако все-таки подошел к топтуну. Козырнул, что-то сказал. Топтун показал
красную книжечку. Сержант снова козырнул и отошел. Видимо, ксива топтуна
произвела на него большее впечатление, чем ксива Обнорского. Да и номер
черной "Волги" тоже.
Андрей подмигнул своему конвоиру. В принципе, это была глупая мальчишеская
выходка. Сродни той, когда он выдохнул в лицо топтуну дым.
Прошли сутки, заканчивались вторые. Андрей Обнорский пил водку. Никто не
пытался ворваться к нему в квартиру с автоматом или с постановлением на
арест. Сентябрь плавно катился в бабье лето... В углу, на полу кухни
однокомнатной квартиры Обнорского, увеличилось количество пустых бутылок.
Иногда надсадно звонил телефон. Он не брал трубку, безошибочно определяя,
что это не Катя. До него пытался дозвониться из Стокгольма встревоженный
Ларе Тингсон. Его пытались найти из редакции. С ним хотел увидеться брат. И
Никита Кудасов. А также старые приятели и подруги. И еще какие-то люди,
которых он вовсе не знал.
И не хотел знать. В алкогольном ностальгическом бреду ему виделось Катино
лицо со слезинками в уголках зеленых глаз.
Черную "Волгу" под окном сменили серые "Жигули", но он и этого не заметил.
Утром следующего дня после беседы в "Шаровне" полковник Семенов отправился
на Большой Кисельный, в ФАПСИ. Внизу, на КПП, для него уже был заказан
пропуск. Прапорщик, отделенный от посетителей пуленепробиваемым стеклом,
выдвинул ящичек-шлюз, и Семенов положил туда свой паспорт. Ящичек втянулся
обратно.
Строгий прапорщик сличил фотографии с оригиналом, потом стал звонить
офицеру, выписавшему пропуск. Семенов ждал. Раньше он неоднократно бывал
здесь. Вместо паспорта предъявлял удостоверение сотрудника ЦК КПСС.
Прапорщик отдавал честь... Полковник усмехнулся. Спустя две минуты к нему
вышел начальник одного из отделов ФАПСИ. Именно с ним контактировал Роман
Константинович в ту пору, когда работал в "Отделе консультаций...". Тогда
полковник приезжал ставить задачи. Сейчас он прибыл как частное лицо. Да,
как частное лицо, имеющее целью склонить лицо должностное к преступлению за
материальное вознаграждение. Проще: взятку.
Полковник Семенов нисколько не сомневался в успехе своей миссии. Он,
во-первых, умел убеждать людей, и во-вторых - во внутреннем кармане пиджака
у него лежал конвертик с десятью стодолларовыми купюрами США. Тоже, знаете
ли, аргумент весьма весомый.
Через пятнадцать минут Семенов вышел из здания штаб-квартиры ФАПСИ.
Сотрудник сопротивлялся недолго. Пару раз он сказал: нет, это невозможно.
Это исключено. Несанкционированный доступ в банковский компьютер?
Нет-нет... Семенов объяснил, что тысяча долларов - это аванс. Второй
конвертик сотрудник получит после выполнения просьбы. Он так и сказал -
просьбы. Тогда сотрудник сказал: хорошо. Но я ничего не могу гарантировать.
Это все так сложно... ничего не могу гарантировать. Но конверт взял.
Спустя еще три с половиной часа он позвонил полковнику и назначил встречу.
Они встретились в подземном переходе. Обменялись конвертами. В одном лежали
восемь купюр по сто долларов и четыре по пятьдесят. А в другом компьютерная
распечатка, из которой следовало, что банк "Австрийский кредит" перевел
пятьдесят миллионов долларов США в канадское отделение банка "Торонто
кэпитэл" в Торонто. Счет ‘ B17260LGA открыт на имя Пьера и Рахиль Даллет.
А десять миллионов долларов вернулись в Швейцарию в банк "Gothard".
Владельцем этого счета стал цюрихский адвокат Дитер Фђгельзанг. "Вот значит
как",- подумал Семенов. Владелец этой кругленькой суммы лежал сейчас на дне
Дуная. Но даже то, что осталось в распоряжении мадам Гончаровой, внушало
уважение.
Дело было за малым - взять эти деньги. Семенов дважды прочитал текст и
разорвал "справочку ФАПСИ" на мелкие клочки. Рваную бумагу разбросал по
трем разным урнам... Да, дело за малым - разыскать мадам Гончарову-Даллет и
взять деньги. Совсем пустяк.
Если бы операция планировалась в старые добрые времена, когда возможности
"Отдела" были на порядок больше, когда к разработке можно было подключить и
наши резидентуры за бугром, и некоторые каналы МИДа и - при необходимости -
спецов из "Вымпела"... даже тогда аналитики отдела сказали бы, что
вероятность успешного решения - не более семидесяти-восьмидесяти процентов.
А нынче? Нынче эту цифру нужно поделить на два, на три, на пять... или на
десять? Да еще учесть один ма-а-аленький пустяковый фактик: вдовой
Гончарова заинтересовался питерский серый кардинал Коля Наумов. А Коля -
мужик не простой.
Полковник Семенов вышел на поверхность, закурил. По улице спешили москвичи
и "гости столицы". Не скрываясь, орудовали наперсточники. Двое "верхних"
легко и весело "выигрывали" у простоватого "нижнего". Азартно блестели
глаза у какого-то приезжего, ради которого, собственно, и разыгрывался весь
спектакль. "Дорогой гость столицы" возбужденно смотрел, как глупо простак с
"наперстками" -пластмассовыми стаканчиками - проигрывает деньги. Он
отмусоливал купюры из толстой пачки, и деньги исчезали в руках выигравших.
Гость столицы уже явно забыл те обещания, которые он давал дома перед
поездкой - не влезать ни в какие темные сделки. Он сунул руку в карман,
глаза горели.
Семенов ругнулся и подошел к наперсточникам. Нижний метнул на него быстрый
оценивающий взгляд. Роман Константинович взял гостя столицы за локоть и
коротко сказал:
- Быстро иди отсюда, мудак.
- А? - мужик одних с Семеновым лет смотрел непонимающе. В правой руке он
держал потертый кожаный бумажник. Роман Константинович нисколько не
сомневался, что в бумажнике не более трети денег. Остальное провинциал
зашил в подкладку поношенного пиджака и в трусы. Когда его толстая (или
тощая) жена провожала в столицу, то наверняка говорила: ты, мол, Коля, с
деньгами-то поосторожней... А он кивал, соглашался.
- А? - непонимающе посмотрел мужик на Семенова.
- Иди отсюда, пока тебя не ограбили, чучело.
- Э-э, мужик,- сказал один из "верхних" грубо.- Ты куда лезешь? Сам не
играешь - другим не мешай. Здесь все по-честному.
Гость столицы растерянно переводил взгляд с Семенова на "счастливого",
выигравшего у него на глазах уже кучу денег. Кто-то из "случайных
зрителей", подогревающих игру, поддержал - "верхнего".
- Все видят: честная игра. Деньги из рук в руки. Проходи, дядя, мимо. Не
мешай людям.
"Случайный зритель" смотрел точечными героиновыми зрачками... Кто-то быстро
прижался к Семенову сзади, и он ощутил несильный, но болезненный удар по
почкам. Одновременно ему наступили на ногу. Не оборачиваясь, полковник
ударил локтем назад. За спину. Раздался утробный, всхлипывающий звук.
Обратным движением Семенов "воткнул" два пальца в солнечное сплетение тому,
кто наступил ему на ногу. Молодой парень охнул и мгновенно осел, сложился.
- Извините,- сказал Семенов и пристально посмотрел на "нижнего". Тот
оказался самым толковым, все понял.
- Пардон, гражданин начальник, ошибочка вышла,- быстро пробормотал он,
поднимая с земли орудия производства: стаканчики и резиновый мячик. "Гость
столицы" стоял с растерянным видом, так и держал в руке бумажник.
Семенов повернулся, пошел прочь. Напоследок он "неловко" зацепил носком
ботинка колено придурка, который ударил его по почкам. Раздался вой
вперемежку с матерщиной.
- Извините,- еще раз вежливо сказал полковник. Он не спеша шел по улице,
подставляя лицо осеннему солнцу, и думал про себя: "Дурак. Донкихот сраный.
Чего ты ввязался? Тебе это надо? Одновременно в Москве работают сотни
"станков". Одновременно обувают сотни лохов... Ну и что? Наперсточники
просто повторяют то, что вполне легально делают "МММы" и "Властелины". То,
что делает со своими гражданами государство. Разница только в масштабах
изымаемых сумм..."
Семенов свернул за угол, осмотрелся, сел в свою машину, закурил. Вернулся
мыслями к миллионам Гончаровой-Даллет. Роман Константинович пытался
навскидку прикинуть возможные расходы предстоящей операции и вероятность ее
успешной реализации. Даже оптимистические прогнозы выглядели, мягко говоря,
не очень... Да еще "фактор Наумова". Именно под руководством Николая
Ивановича полковник Семенов осуществлял в восемьдесят седьмом - восемьдесят
восьмом переброску денег на Запад. Наумов был одним из четырех людей, кто
знал про счет ‘ l64"355ZARIN. Позже их осталось двое:
Гончаров погиб под КамАЗом, еще один носитель информации (пожалуй - самый
главный) выпал из окна в августе девяносто первого. Теперь Гончаров погиб
во второй раз. В борьбе за пятьдесят миллионов баксов остались всего два
претендента: скромный банковский служащий Николай Иванович Наумов и не
менее скромный директор агентства "Консультант" Роман Константинович
Семенов.
- Вот такие пироги, полковник,- сказал вслух Семенов и повернул ключ в
замке зажигания. Двигатель "восьмерки" негромко заурчал. То и дело
поглядывая в зеркала, Роман Константинович поехал в контору. Когда он
направлялся на встречу с сотрудником ФАПСИ, то проверялся гораздо более
тщательно.
...Итак, претендентов на первое место в турнире памяти Гончарова осталось
двое: Наумов и Семенов. А двое ли? Гургена ты, что же, со счета
сбрасываешь? Вопрос был непростой... полковник задумался. Гурген,
бесспорно, обладал огромными средствами, связями, влиянием. Точно
определить его возможности Семенов не взялся бы. Да и никто не взялся бы...
Нет, Гургена сбрасывать со счета нельзя. Значит, претендентов осталось
трое. Ну и плюс Резо. Он тоже в курсе этих дел.
Полковник напряженно обдумывал варианты решения. Один из лежащих на
поверхности был предельно прост: сократить количество соперников. И в
Москве, и в Питере продолжались гангстерские войны. Взрывы и выстрелы
никого не удивляли. Списать конкурентов под видом криминальных разборок?
Реально... вполне реально. Тем более реально потому, что никто не сможет
заподозрить в этом директора агентства "Консультант". Хотя... кто знает? О
пересечении интересов "Семенов -Наумов" известно генерал-лейтенанту П.
...Да, пожалуй, торопиться с решением о физическом устранении Наумова не
стоит. Цена ошибки в этом деликатном вопросе слишком высока. Иное дело
-Гурген... Откровенный уголовник. Вор законный. Даже в этическом плане
здесь легко найти себе оправдание. Семенов улыбнулся. Улыбка вышла
невеселой.
Ну а что решим с Николаем Ивановичем? В одной партии когда-то состояли.
Коммунисты-ленинцы. Марксисты. Интернационалисты.
"А с Колей-Ваней мы заключим союз,- подвел итог Семенов.- Если врага трудно
победить, стоит сделать его союзником".
Вечером полковник позвонил в Санкт-Петербург. Начался второй этап битвы за
несколько уменьшившийся, но все еще достаточно высокий долларовый холм.
Старший оперуполномоченный двенадцатого отдела УР капитан Виктор Чайковский
сидел над бумагами. Рутинная бумажная работа - бич оперативников.
Бюрократический молох требовал постоянной обильной жратвы в виде справок,
отчетов, рапортов, докладных и т.п. Любой опер, ежели вы посидите вместе за
литром водки с хорошей закуской (можно и вообще без закуски), признается
вам, что самое страшное в его работе - бумаги. Не риск, не психологический
пресс от общения с разной сволотой - бумаги.
Виктор Федорович Чайковский отпахал в розыске уже пятнадцать лет. Опыт по
отписке имел огромный, бумаги строчил легко и почти весело. Блестяще
образованный мальчик из профессорской петербургской семьи сознательно писал
длинными предложениями с многочисленными причастными и деепричастными
оборотами. Добраться до смысла фразы зачастую было очень нелегко.
Чайковский обильно уснащал текст многочисленными лексическими ц
грамматическими ошибками. Он развлекался, он представлял себе некий
карикатурно-кошмарный образ чудовища с названием "Гувд". Этот страшный
Гувд, покрытый чешуей генеральских погон, разевал пасть и проглатывал тонны
бумаги. Он был всеяден: жрал и бумагу, и человеческие судьбы. Ненасытный
Гувд обладал уникальным желудочно-пищеварительным аппаратом: переваривал
людей, а бумагу откладывал в архивную жировую прослойку. Человечки как
таковые интересовали Гувда очень мало - его прямая кишка выталкивала из
организма страшную зловонную массу из полузадохшихся, измочаленных,
изжеванных тел. Изувеченных физически и морально, беззубых, туберкулезных,
озлобленных... Гувд пожирал не только "спецконтингент", но и самое себя.
Страшная морда в сверкающей чешуе генеральских погон чавкала, отрыгивала
смрадно и снова раскрывала пасть.
Капитан Чайковский был блестящим оперативником... практически
невостребованным системой. Тот Виктор Чайковский, который пришел работать в
милицию пятнадцать лет назад, мало походил на седого, желчного мужика, что
строчил нелепый отчет пятнадцатого сентября девяносто четвертого года...
Опер поставил точку в конце абсолютно бессмысленного предложения из сорока
четырех слов, хмыкнул и откинулся на спинку стула. Он извлек из старенькой
"Москвы" лист бумаги и внимательно перечитал текст. "Полный идиотизм",-
подумал с удовлетворением.
Зазвонил телефон. Капитан снял трубку. Этот звонок окажет очень большое
влияние на его жизнь, но сейчас старший оперуполномоченный ничего об этом
не знает.
- Чайковский,- сказал он официальным голосом.
- Здравствуй, композитор,- ответил телефон весело, и Виктор узнал голос
полковника Тихорецкого. Ничего хорошего этот звонок не предвещал: нечасто
первый заместитель начальника ГУВД звонит рядовому оперу. Чайковский
поморщился и нехотя ответил:
- Здравствуйте, товарищ полковник.
- Что ты так официально, Виктор Федыч? Будь проще...
- Слушаю вас, Павел Сергеич, со всем вниманием.
- Уже лучше, композитор... Ты чем вечером занят?
- Да я как бы...
- Вот и хорошо,- перебил Тихорецкий.- Значит, часикам к двадцати двум
подгребай ко мне. Разговор есть с глазу на глаз.
Из телефонной трубки пошли гудки отбоя. "Скотина! - шепнул Чайковский.-Жди!
Хер ты меня дождешься". Он положил трубку на аппарат, достал из ящика стола
блок "Мальборо". Распечатал, шурша целлофановой оберткой... Закурил. Он
отлично знал, что идти на встречу с полковником все равно придется.
Звонок Семенова оказался полной неожиданностью для Николая Наумова. Нет,
он, конечно, сразу вспомнил мелкого чиновника из ЦК КПСС, которого ему
"прикрепили" в восемьдесят седьмом для организации тайных валютных
операций. Вспомнил - и удивился: шесть лет прошло с их последней встречи.
Но удивление свое скрыл.
- Ну как же, Роман Константинович,- сказал он.- Разумеется, узнал. Рад вас
слышать через столько лет. Как вы? Что вы? Где вы?
Голос из прошлого насторожил Наумова. Он понимал, что звоночек "чиновника"
связан с теми, давними, делами. Со счетом ‘ 164"355ZARIN. "Что происходит?
-пытался сообразить Николай Иванович.- Почему этот комитетский хмырь вылез
именно сейчас? Пронюхал что-то? Да уж не иначе..."
А Семенов ходить вокруг да около не стал.
- Николай Иваныч,- сказал он,- есть потребность встретиться и поговорить.
Вы, наверно, догадываетесь, по какому вопросу?
- Э-э... догадываюсь.
- Завтра я прилетаю в Питер. Сможем мы встретиться завтра?
- Завтра... завтра...- Наумов лихорадочно пытался сообразить: стоит ли
встречаться с этим странным человеком? Он тянул время, но уже понимал, что
встреча неизбежна, что несколько коротких деловых контактов шесть лет назад
должны иметь продолжение. Вот только какое?
- Если завтра вас не устраивает,- напористо сказал Семенов,- назначьте
другой день. Но откладывать надолго крайне нежелательно.
- Ну что же,- решился Наумов,- давайте. Вас встретят.
- Спасибо, не нужно. По приезде я вам перезвоню.
Николай Иванович понял, что отказ от встречающих - мера предосторожности.
Вспомнил, как вели себя помощники Семенова тогда, шесть лет назад...
конспираторы хреновы!
- Хорошо,- сказал Наумов.- Жду вашего звонка.
Он положил трубку и глубоко задумался. Все последние события, закрутившиеся
вокруг счета ‘ 164"355ZARIN, здорово его волновали. Сумма 60000000 способна
взволновать кого угодно. Всего неделя прошла с того момента, как
освободившийся из "Крестов" Антибиотик случайно вывел его на след
гончаровских денег. Тогда казалось, что взять их будет просто...
"Недооценил я этого щенка,- подумал Наумов про Обнорского.- Ошибся". А в
людях он ошибался редко... Теперь, после исчезновения вдовы Гончарова,
ситуация выглядела почти такой же безнадежной, как и в сентябре восемьдесят
восьмого: вдова скрылась, отмороженный журналист под контролем, но толку от
этого немного. Патовое положение, господа присяжные. И вдруг - звонок
Семенова. Что может за этим крыться? Кто может за этим стоять? Играет
псковский чиновник на себя или за его спиной прячутся более весомые фигуры?
Ответов на эти вопросы у Наумова не было.
"Красная стрела" прибывает на Московский вокзал в 8.25.
Добрая старая "Красная стрела"... В иные времена этот поезд был практически
недоступен для рядового советского человека. В невероятно чистых, уютных
вагонах с опрятными, приветливыми и трезвыми проводниками ездили в столицу
только партийные и советские деятели, профсоюзные и комсомольские холуи,
крупные хозяйственники, депутаты большого калибра, творческие и научные
работники... Номенклатура, короче. Темные костюмы, белые сорочки, неброские
галстуки.
В наши дни билет на "Красную стрелу" может купить любой желающий. Лишь бы
финансы позволяли. Теперь в этом поезде мелькают бордовые и зеленые
пиджаки, поблескивают золотые перстни на пальцах со следами выведенных
наколок, цепуры. Бывшие профсоюзные и комсомольские холуи, партийные
функционеры теперь называют себя бизнесменами. И деятели искусства тоже
ездят. "Ну, типа искусства, конкретно! Понял?" И они теперь называются
по-другому: звезды шоу-бизнеса. Во как круто! Здесь можно увидеть и группу
"Ну-На" великого Гарри Прибамбасова, и совсем новую вокальную безголосую
величину с испуганным лицом и повадками вчерашнего пэтэушника. И стайку
фанатеющих от него девах-минетчиц. В респектабельных вагонах явственно
ощущается запашок анаши, неумелого разврата, вседозволенности... Ах,
"Красная стрела"!
Утром четырнадцатого сентября из вагона "Красной стрелы" на перрон
Московского вокзала ступили двое мужчин. Полковник Семенов и капитан
Кравцов приехали на встречу с господином Наумовым. Из другого вагона вышли
еще двое сотрудников агентства "Консультант". Две эти пары держались так,
как будто совершенно не знали друг друга. Вторая двойка "консультантов"
двигалась немного позади первой. Цепкие глаза просеивали шумную толпу на
перроне. Вообще-то особых сюрпризов не ожидалось - Наумову полковник
сказал, что в Питер он прилетит самолетом, но исключить вероятность
необдуманных шагов со стороны питерского серого кардинала Семенов не мог.
Под одеждой у всех четырех москвичей были легкие бронежилеты с титановыми
вставками.
Тем же порядком - парами - они вышли с вокзала, пересекли территорию
станции "Москва-товарная" и оказались на тихой Миргородской улице. С
Миргородской повернули налево, на Кременчугскую. Там "консультантов" уже
ожидала невзрачная бежевая двадцать четвертая "Волга". Когда четверо
"консультантов" сели в просторный салон, водитель - молодой крепкий мужчина
- спросил:
- Меня зовут Андрей. Я в вашем распоряжении по просьбе Петра Захаровича.
Куда едем?
- Сначала нужно позвонить,- ответил Семенов. Водитель молча вытащил из
кармана черную коробку "Nokia".
- Нет,- мотнул головой Семенов.- Светиться ни к чему. Давайте поищем
таксофон.
- Этот аппарат куплен специально для вас. Можете смело звонить. После
окончания вашей операции мы перепишем его биографию.
- Разумно,- сказал Семенов. Он взял телефон, вышел из машины и набрал
домашний номер Наумова.
- Николай Иваныч,- произнес полковник.- Семенов. Я в Питере.
- О-о,- ответил Наумов.- Быстро вы. Не ожидал в такую рань.
- Кто рано встает, тому Бог дает.
- Верно. Есть и еще одна народная пословица: кто ходит в гости по утрам
-тот поступает мудро... Приезжайте, Роман Константинович. Жду. Адрес
знаете?
- Нет,- солгал полковник. Адрес он знал. Николай Иванович продиктовал адрес
и спросил:
- Вы, кстати, откуда звоните?
- Из Пулкова,- снова солгал полковник,
- Ага... Значит, у меня будете только через час. Ну что ж, жду.
"Волга" с "консультантами" была на месте уже. через полчаса. Она медленно
проехала по тихой улочке мимо особняка серого кардинала, свернула в
переулок метрах в трехстах и остановилась.
Здесь водитель отдал Кравцову техпаспорт, ключи от машины и доверенность на
имя Кравцова Валентина Сергеевича.
- В бардачке лежит "Алтай", настроенный на милицейскую волну. Это на всякий
случай. Карта-схема Питера. Вот здесь (он передал Семенову пачку
"Мальборо") мой телефон. Если понадобится помощь...
- Спасибо, Андрей, справимся сами.
- Понял. Когда тачка будет не нужна, оставите ее в любом месте и позвоните
мне. Удачи.
- Спасибо. Тебе - тоже.
Андрей вышел из машины и не спеша пошел прочь. Его не интересовало, кто они
и что собираются делать. Он легко распознал в них профессионалов. Таких же,
как и он сам.
Андрей ушел, а четверо "консультантов" еще раз обговорили свои действия на
случай неадекватных реакций Наумова и стали ждать. Требовалось "выбрать"
полчаса лишнего времени. С заднего сиденья "Волги" один из "консультантов"
постоянно контролировал вход на территорию особняка. За все время, пока они
советовались, никто не вышел из стальной калитки в бетонном заборе, никто в
нее не вошел. Включенная радиостанция "Алтай" доносила фоновые шумы и
обрывки будничных ментовских переговоров.
- Время,- сказал Семенов, посмотрев на часы.- Я пошел.
Хлопнула дверца "Волги", полковник легким, уверенным шагом направился в
сторону особняка Николая Ивановича Наумова. Ветерок гнал вдоль улицы первые
опавшие листья, светило солнце Полковник Семенов шел добывать пятьдесят
миллионов американских долларов. Или - по крайне! мере - половину этой
суммы.
Его ждали. Замок на двери щелкнул, и динамик произнес:
- Входите.
Семенов шагнул внутрь. Навстречу ему по выложенной декоративным камнем
дорожке стремительно двигался молодой мужчина. Высокий, в сером двубортном
костюме. "Скорее секретарь, чем охранник",- подумал Семенов. Он не видел
охраны, но не сомневался, что она есть.
- Здравствуйте,- произнес секретарь.- Вы - Роман Константинович. Полковник
кивнул.
- Николай Иванович вас ждет. Прошу. Они подошли к дому. Секретарь
предупредительно распахнул дверь. В холле, принимая плащ гостя, он сказал:
- Если у вас есть оружие, лучше сдать его мне. Семенов молча сунул руку под
пиджак и протянул секретарю ИЖ-70-100. Тот ловко принял пистолет и опустил
его в правый карман пиджака. Лаконично бросил:
- Благодарю.
- Не за что, право,- с иронией ответил Семенов. В дверях появился Николай
Иванович Наумов со слегка влажной после душа шевелюрой. Одет по-домашнему
-футболка и старые голубые джинсы. Наумов явно хотел создать обстановку
неформального общения. Посмотрим, как это у тебя получится, подумал
Семенов.
- Постарел, постарел, Роман Константинович,- сказал хозяин и улыбнулся.
- И ты моложе не стал, Николай Иванович,- ответил, принимая тон беседы,
гость. Они сошлись, крепко пожали друг другу руку. Наумов радушно улыбался.
Он умел лицедействовать, хорошо управлял мимикой. Но не настолько хорошо,
чтобы обмануть специалиста, прошедшего курс "Психофизиологические основы
личного контакта". Даже опытный в лицедействе человек способен
контролировать непроизвольные реакции лишь частично. Тренированный
наблюдатель фиксирует разницу между мимикой правой половины лица, которая
управляется левым полушарием мозга, и контролируется вполне прилично, и
мимикой левой половины лица, которая плохо поддается контролю, потому что
управляется правым полушарием, "эмоциональным",- именно с подачи этого
полушария все "переживания" четко отражаются на физиономии слева, и не
утаить их, как шило в мешке... Николай Иванович определенно хотел показать
радушие, уверенность в себе, спокойствие, а вот неконтролируемые реакции
показывали: встревожен, напряжен.
Они прошли в кухню - просторную, светлую и уютную. Посередине стоял большой
- человек на восемь - стол. Но Наумов и Семенов сели за маленький - на
двоих -столик у самого окна. Напротив усыпанной яркими гроздьями рябины.
- У меня сегодня блины,- сказал финансист.- Вы как к блинчикам?
- С огромным удовольствием,- ответил полковник. Вообще-то он был слегка
удивлен: ожидал от Наумова стереотипного европейского завтрака: булочки -
сыр -масло - джем - кофе.
- Ладушки,- весело сказал Наумов и позвал: - Люда, неси!
Молодая, симпатичная светловолосая женщина в простом платье принесла
тарелку с горкой блинов. Приятно улыбнулась и пожелала приятного аппетита.
Зазвонил телефон.
- Извини,- сказал хозяин и снял трубку "Панасоника".- Алло. Вас,- сказал он
удивленно и протянул трубку гостю.
"Интересно,- подумал полковник.- Ты и дальше собираешься называть меня на
"вы"? Или перейдешь на "ты""? В те времена, когда они перебрасывали
партийные деньги в Швейцарию, общались исключительно официально: на "вы" и
по имени-отчеству.
- Слушаю,- сказал Семенов. Через несколько секунд добавил: - Все в норме.
Через один час.
Он вернул трубку хозяину, и даже неискушенный в тайных играх Наумов понял:
ему намекнули о том, что гость не один, у него есть страховка. И если он не
выйдет из особняка через час... Николай Иванович не сомневался, что
возможности скромного бывшего чиновника ЦК достаточно велики. О характере
деятельности "чиновника" он не заблуждался.
...Часа для разговора им не хватило. Сначала оба осторожно прощупывали друг
друга, не раскрывая карт, но и не пытаясь делать вид, что они встретились
обсудить некие отвлеченные вопросы "текущего момента". Спустя пятьдесят
девять минут Семенов спросил:
- Вы позволите позвонить?
- Разумеется,- Наумов придвинул телефон. Роман Константинович набрал номер.
Кравцов отозвался сразу,
- Еще один час,- сказал Семенов.
- Понял,- спокойно ответил Валентин. В любой фразе полковника должно было
прозвучать слово "один". Отсутствие этого слова означало: полковник в
западне, нужно принимать меры. Трое "консультантов" были готовы к такому
повороту событий. В их распоряжении находились АПСы [АПС - автоматический
пистолет Стечкина], бесшумный девятимиллиметровый автомат "Вал",
светошумовые гранаты "Заря" и обычные - РГД-5. С этим арсеналом они смогли
бы взять резиденцию господина Наумова штурмом... Пока такой потребности не
было.
А Наумов с Семеновым к консенсусу все-таки пришли. После длительных
маневров, после взаимного зондажа, недомолвок и ухищрений - пришли.
- Ну что ж, Николай Иваныч,- подвел итог Семенов,- договорились. Вы
займетесь журналистом. Питер - ваша епархия, вам и карты в руки. А поиск
мадам Гончаровой-Даллет я беру на себя. Некоторый опыт в такого рода делах
у меня и моих людей есть.
- Верю,- кивнул головой Наумов. Семенов положительно ему нравился. Своей
спокойной уверенностью, умением слушать, быстро анализировать и вычленять
суть. Профессионал. Бесспорно - профессионал.
- Ну вот и хорошо,- отозвался полковник.- Вы убеждены, что сумеете
обеспечить контроль за Серегиным пока... (он на секунду замялся) ...пока
ваши люди не подготовят его изоляцию?
- Да, убежден. Они справятся. А вы, Роман Константинович, уверены, что
сумеете обнаружить Гончарову?
- Уверен,- ответил полковник. И солгал. Как профессионал, он отлично знал,
насколько сложны поиски человека, который не хочет, чтобы его нашли. Тем
более за границей.- Уверен. Все упирается только в фактор времени и
расходы.
- О расходах не думайте. А вот время... времени лишнего нет.
Попрощались почти по-дружески. Союз был заключен. И этот союз - финансиста
и спеца по тайным операциям - должен был дать положительный результат.
На двери дома, где жил первый замначальника ГУВД, стоял домофон. Явно
новенький, импортный. На свежепокрашенной светло-коричневой краской филенке
кто-то уже нацарапал гвоздем: "Нинка из квартиры 17 всем дает". Чайковский
набрал номер квартиры полковника Тихорецкого. Домофон мигнул желтым глазом,
запиликал. Через несколько секунд слегка искаженный динамиком голос
Тихорецкого спросил: "Кто там?" Чайковский назвался. Замок на двери
щелкнул, вспыхнул зеленый огонек.
В подъезде нового дома было чисто и даже висели на стене цветочки в ярких
пластиковых горшках. В чистом, неиспохабленном надписями лифте висело
целое, без отбитых краев и царапин, зеркало. В этом подъезде жили чиновники
и новые русские. Во всяком случае так предположил Чайковский. Еще он
предположил, что менты (кроме первого зама ГУВД) здесь не живут - в
противном случае Тихорецкий назначил бы встречу в другом месте. Навряд ли
полковник хочет афишировать их внеслужебные контакты. Лифт фирмы "Отис"
поднял майора на шестой этаж. Стальная дверь квартиры Тихорецкого
располагалась как раз напротив квартиры ‘ 17, где жила Нинка. "Везет же
полковнику",- усмехнулся Чайковский.
Негромко лязгнул стальной засов, и дверь распахнулась.
- Заходи, Виктор, заходи,- сказал Тихорецкий. Первый заместитель начальника
ГУВД был одет в спортивный костюм "Адидас". Он пропустил старшего
оперуполномоченного в прихожую, повернул рычаг "паука" - четыре стальных
стержня зафиксировали дверь в четырех точках. Такую хрен выломаешь.
Полковник протянул гостю крепкую руку.
- Раздевайся, разувайся. Тапочки слева - выбирай.
Прихожая была просторной, отделанной под красное дерево. Вообще квартирка
первого зама производила впечатление. На жилье бедного и честного
милиционера не очень похоже. Чайковский вспомнил супругу полковника - очень
симпатичную сероглазую шатенку - и крайне неприятное происшествие с ней.
Года два назад Анастасию Михайловну пытались убить. Напал на нее, кстати,
офицер милиции, капитан Сашка Зверев... Чайковский его неплохо знал. Сейчас
Зверев кантуется в Нижнем Тагиле.
История, впрочем, темная... о ней в ментовской среде разные слухи ходят.
- Проходи, Виктор, в кухню. Супруга, понимаешь ли, в гости к подруге
ускакала. Так что мы с тобой без помех посидим. Жрать будешь?
Полковник врал - он давно уже развелся с женой, но не любил это
афишировать.
- Спасибо, перекусил,- ответил Чайковский, "тяжело опускаясь на табуретку.
С того момента, как он ел последний раз, прошло более восьми часов. Вечером
тоже поесть не удалось - проводили рейд на правобережном рынке. Короче,
Чайковский уже ощущал голод.
- Ну, тады под легкую закусочку,- сказал полковник, открывая дверь
огромного, литров на пятьсот, холодильника. Он поставил на стол красиво
нарезанную твердокопченую колбасу, сыр, баночку красной икры, банку с
маринованными грибочками. Потом литровую бутылку "Посольской", несколько
баночек пива "Синебрюхов", стопки и высокие бокалы.
- Вот так,- удовлетворенно произнес полковник и почесал голую волосатую
грудь в распахе шикарного адидасовского костюма. От вида и запаха пищи есть
захотелось еще сильнее. Чайковский подумал, что зря отказался от чего-то
более основательного, чем грибочки...
- Вот так,- повторил полковник и налил водку в пузатенькие стопки.- Ну
давай, Виктор. Чтоб, как говорится, мы были толстенькие, а наши враги пусть
сдохнут.
Звякнуло стекло. Выпили. Чайковский подцепил вилкой грибок, а Тихорецкий
стал намазывать икру на булку. Татьяна Миткова рассказывала с экрана
маленькой "соньки" о нарастании напряженности в Чечне.
- Ну, как успехи по службе, Витя? - спросил полковник почти отеческим
тоном. Вопрос был формальным, явно никак не относящимся к тому делу, ради
которого он пригласил к себе майора.
- Нормально, Пал Сергеевич,- пожал плечами Чайковский.
- Петренко не зажимает?
- А чего меня зажимать?
- Ну-ну... а то ведь я всегда могу Александра Николаевича поправить. Ежели
щемить начнет... По второй?
- Можно.
Снова выпили. Теперь на экране разглагольствовал бывший советский генерал
Джохар Дудаев. Он что-то говорил о готовности независимой Ичкерии дать
отпор имперским устремлениям России.
- Прольется скоро кровушка,- сказал майор.
- Что? - спросил полковник невнятно. Он жевал бутерброд с салями, слегка
чавкал и причмокивал блестящими губами.
- Да вот,- мотнул Чайковский головой в сторону экрана, на котором что-то
скандировали седобородые аксакалы в папахах.
- А-а, это... Ерунда! Мы этих черножопых мигом раком поставим.
- Конечно,- согласился опер.
Иронии в его голосе полковник не уловил - он открывал банку с пивом. Пиво
потекло в бокал, поднимая белоснежную шапку пены.
- Это все херня, Витек... Ты мне лучше скажи: тебе фамилия Серегин знакома?
- Вы имеете в виду руоповского опера, которого во Всеволожске цыгане
порезали?
- Нет, Виктор. Я имею в виду писарчука одного из нашей городской молодежки.
Есть там некто Андрей Серегин. Он же - Обнорский.
- А-а, читал пару раз его материалы.
- И что думаешь? - спросил полковник и отхлебнул пива. На верхней губе
осела полоска белой пены.
Тихорецкий стер ее ладонью левой руки.
- Вроде ничего. Толково.
- Толково, значит? Обсирает он нас всех толково.
"Вот и обозначилась фигура,- подумал майор.- Только от меня-то что
надобно?" Он промолчал, ожидая продолжения.
- Говнище на нас льет твой Серегин. Бочками. Цистернами. Таким писарчукам
яйца рвать надо! Распустились, бляди, от полной вседозволенности. А мы с
ними цацкаемся, боимся, понимаешь, им хвост прижать... Верно, Виктор?
- С безответственных клеветников нужно, разумеется, спрашивать.
"Сажать нужно подонков. Однозначно",- сказал с экрана самый большой
либерал-демократ с мокрыми губами.
- Во! Слыхал? - сказал полковник и коротко хохотнул.- Даже этот пидор
отмороженный тему правильно понимает.
"Интересная темочка",- подумал опер. Вслух спросил:
- Ну а я-то какое отношение к этому имею?
- Прямое, Витя, прямое,- отозвался Тихорецкий и взялся за бутылку
"Посольской".- Давай-ка продолжим...
- Я, Пал Сергеич, вообще-то за рулем.
- Э-э, брат... Ты что, ГАИ боишься?
Павел Сергеевич налил водку в стопки-бочоночки.
- Поехали! Чтоб болт стоял и деньги были, как говорят халдеи.
Чокнулись, выпили, закусили.
- Так вот, вернемся к Серегину... Есть мнение, товарищ майор,- полковник
ткнул пальцем в потолок,- что этого говнюка надо закрыть для
перевоспитания, так сказать... Чтобы он тут воду не мутил, а изучил
материал изнутри. Глубоко, понимаешь ли, проник в тему. Журналист, так
сказать, меняет профессию...
Полковник засмеялся. Водка уже начала действовать, щеки у Тихорецкого
порозовели, в глазах появился блеск.
- Ну а я-то все же при чем. Пал Сергеич?
- Ты опытный опер, Виктор Федыч. Есть мнение, что справишься.
Чайковский промолчал.
Тихорецкий продолжил:
- Надоели эти трепачи-наркоманы-пидоры. Хоть бы помалкивал... так нет, сам
же по уши в дерьме, а норовит обосрать правоохранительные органы. И вся их
среда богемная такая же - каждый третий пидор, каждый второй - наркоша.
Каждый первый - урод, так сказать.
- У вас есть информация, что Серегин - наркоман? - осторожно спросил
Чайковский.- Или пидор?
- Займись, Витя... Копнешь поглубже - информация будет. Тебя учить не надо.
Теперь оперу все стало ясно: информации, компрометирующей журналиста, у
полковника нет, и ему, майору Чайковскому, предлагается ее найти. Скорее
всего: организовать искусственно. Ему стало ясно, что ссылки Тихорецкого на
чье-то высокое мнение - не более чем дымовая завеса. Если бы решение
принималось на неких этажах официальной власти, то полковник действовал бы
по-другому. Он вызвал бы начальника 12-го отдела УУР майора Петренко. И уж
Петренко, в свою очередь, поставил бы задачу старшему оперуполномоченному
майору Чайковскому. Или другому какому-нибудь оперу...
Тихорецкий,- решил Виктор Чайковский, разыгрывает свою собственную
комбинацию. Или, возможно, чей-то заказ... Но заказ в любом случае
неофициальный, если можно так выразиться. Левак.
- Понял вас, Пал Сергеич,- сказал майор.- А каковы сроки?
- Сроки-то? Сроки, Виктор, предельно сжатые. Нет-нет, горячку пороть не
нужно. Во избежание, так сказать, осложнений. Журналист все-таки, человек
известный. Но и тянуть нет никакого смысла. Понадобится помощь с моей
стороны -это всегда пожалуйста.
Первый заместитель начальника ГУВД и старший оперуполномоченный поговорили
еще минут семь, выпили по стопке водки. Потом Чайковский стал собираться.
Павел Сергеевич даже из приличия не стал делать вид, будто хочет, чтобы тот
еще посидел.
- Вот еще что, Виктор,- сказал он, когда одетый опер уже стоял в дверях.-Ты
о нашем разговоре никому не говори. Лишнее это.
Стальная дверь за Чайковским закрылась, четыре лапы "паука" с тихим лязгом
зафиксировали ее. Такую хрен выломаешь.
Через полторы минуты Виктор уже сидел в салоне своей "восьмерки" и слушал
гудение движка. Двигатель остыть еще не успел - можно было ехать. Но он
сидел и курил сигарету. Когда пятнадцать лет назад он пришел в милицию, то
попал в группу старшего опера, капитана Тихорецкого. Тогда Пашка был очень
заводной и рисковый. И многие старались быть похожими на него. Меняться он
начал после свадьбы на очаровательной Насте. Кто бы мог подумать?! Кто бы
мог подумать, что нормальный, толковый оперюга превратится в сволочишку? В
заурядного карьериста? А возможно, и в предателя...
Если уж говорить начистоту, то Чайковский нисколько не сомневался в том,
что мундир Павла Сергеевича имеет криминальную подкладку. Не в том дело,
что кого-то Паша крышует - крышуют многие. И сам Чайковский не без греха.
Поддавши, он сам о себе, бывало, говорил: "Я подл, но в меру". Но у
полковника Тихорецкого другой окрас, впору уже и УСБ [УСБ - Управление
собственной безопасности. Должно, в числе прочих задач, выявлять предателей
в милицейской среде] заинтересоваться. Только что-то не торопится УСБ - то
ли положение первого зама надежно ограждает полковника от неприятностей, то
ли есть оч-чень высокие покровители.
"Ладно,- сказал сам себе Чайковский.- Ты-то намного ли лучше? Тихорецкий
приказывает - ты исполняешь. А мог бы отказаться? Да, мог бы. Но ведь не
отказался..."
Майор вышвырнул сигарету в окно и медленно выехал из двора.
После того, как Наумов дал Палычу карт-бланш на физическое устранение
Никиты Кудасова, прошло почти двое суток. Не лучших для Палыча. То, чего он
так страстно хотел, вдруг оказалось возможным. И даже как бы одобренным
сверху... негромко, иносказательно, но одобрено: переводи, дескать своего
мента на другую работу, Палыч...
Ах, как хотелось Антибиотику перевести подполковника "на другую работу". За
три месяца, проведенных в "Крестах", Палыч не раз об этом задумывался.
Никитка-Директор мешал делу. Глупо было нести огромные финансовые потери
из-за какого-то строптивого мента. И человеческие потери тоже - то одного,
то другого бригадира пятнадцатый отдел РУОПа закрывал. Кого - на трое
суток, кого - на несколько месяцев, кого - на годы. В конце концов Кудасов
оборзел настолько, что упаковал в "Кресты" Палыча. А когда не смог пришить
дело - задумал отравить.
Убрать отмороженного мента Антибиотик хотел еще год назад. Тогда покойный
Череп отсоветовал, сказал: возможно все. Вплоть до ответной аналогичной
акции со стороны РУОПа в отношении Палыча и криминальной верхушки Питера.
Сказал, что последствия могут быть самые неожиданные... А где теперь Череп?
"Переводи на другую работу"... Двое суток Палыч не мог принять никакого
решения. Он стал зол и раздражителен. Окружение принимало это как реакцию
на несостоявшееся отравление. В этом, разумеется, была доля истины. Но
основная причина лежала в дилемме: убивать или не убивать подполковника
РУОПа Никиту Никитовича Кудасова?
Завалить лютого мента - и сразу отпадут некоторые щекотливые вопросы. Но
появятся другие, среди которых гнев уже и так достаточно Озлобленного
РУОПа. Оставить все как есть? И потерять остатки авторитета в глазах
Наумова... А ведь Антибиотик сам к нему пришел с просьбой по Кудасову.
Решай проблему, сказал Николай Иваныч. Сроку тебе - месяц.
Утром шестнадцатого сентября один из тех людей, кому Палыч еще более-менее
доверял, позвонил в Ростов-на-Дону некоему Валерию Мерзлову и передал
привет от Виктора Палыча. И еще сказал, что Палыч хочет заказать
профессиональный фотопортрет своего друга. "Хорошо,- ответил Мерзлов,-
можем сделать портрет. Профессионально. А что, это срочно?" - "Не особо,-
сказал звонивший,- но в течение месяца надо постараться".- "Сделаем,-
ответил Мерзлов,- ждите фотографа. Аппаратуру свою тащить или вы
обеспечите?" - "О чем разговор? Обеспечим".
Почти одновременно в Москве, в кабинете полковника Семенова, произошел
аналогичный разговор. Семенов и Кравцов сидели напротив друг друга, а на
столе между ними лежали серые конторские папки с завязочками. "Гурген" было
написано коричневым фломастером в правом верхнем углу на одной. На другой -
"Резо".
- Безусловно выполнимо,- сказал Кравцов.- Более того - руки чешутся. Эта
мразь уже давно поперек горла, но...
- Что "но"? - спросил Семенов.
- Но эта акция может вызвать большой шухер.
- Не "может вызвать", а обязательно вызовет, Валя. Но я в этом ничего
опасного для нас не вижу. Пусть они погрызутся между собой. Ты полистай
досье, освежи информацию. При всем его могуществе врагов у него полно.
- Это верно.- Кравцов взял папку.- Не зря же его братца расстреляли вместе
с Федей Бешеным на Якиманке. Кому-то он мешает. И Резо тоже.
- Вот-вот,- ответил Семенов.- Ты давай подработай несколько вариантов - и
начинайте. Времени лишнего нет.
- Понял,- сказал Валентин. Он вышел с папками, прижатыми к левому боку так,
чтобы надпись в правом верхнем углу была не видна. В своем кабинете Кравцов
сел за стол, закурил и открыл досье. Воровская биография кутаисского еврея
из многодетной семьи Гиви Чвирхадзе началась, можно сказать, в нежном
возрасте - он воровал с тринадцати лет. Время было тяжелое, голодное,
послевоенное. Милосердие и готовность поделиться последним запросто
уживались с готовностью изувечить пойманного воришку... Вокзалы и
бесчисленные толкучки разоренной страны наполняли бездомные, беспризорники,
инвалиды. Золото обменивалось на хлеб,| потеря продовольственных карточек
была катастрофой. Нечего удивляться, что вора, схваченного за руку, били
беспощадно. Вот в такое время начал воровать Гурген. Из Кутаиси он к
восемнадцати годам перебрался в столицу. О, здесь было где развернуться!
После сонного Кутаиси Москва казалась центром Вселенной. Воров всех мастей
здесь было полно. И оперов тоже. Так что школу Гурген прошел хорошую. В
двадцать два его короновали. А корону-то воровскую заслужить надо! И
делами, и сроками, и поведением на зоне. Гурген, бесспорно, заслужил: в
делах был удачлив, у хозяина достоинства не ронял... К шестидесяти годам он
имел четыре судимости с суммарным сроком двадцать три года. Первый срок
получил еще в сорок восьмом за карманную кражу. Потом была еще кража, потом
- ношение огнестрельного оружия. Последний срок вор в законе Гурген получил
в восьмидесятом. Тогда ему вменили вымогательство и срок - четырнадцать
лет. По идее, вор в законе должен был бы еще и сегодня сидеть. Тем более
что уже в СТ-2, зоне тюремного режима города Тулуна Иркутской области,
Гурген дважды получал "довесочки" по году. Вел он себя как крутой
"отрицала" и запросто пускал в ход кулаки. А всего за время отбытия срока
Гурген пятьдесят один раз нарушал режим, тридцать три раза помещался в ШИЗО
[ШИЗО - штрафной изолятор]. На полтора месяца переводился в помещение
камерного типа. Но не гнулся, держался как скала. Авторитет его в воровских
кругах был высок необычайно... А в не воровских? В среде уважаемых людей,
полезных членов нашего общества? О! Здесь авторитет Гургена был еще выше!
За вора в законе хлопотал всенародно известный певец Иосиф К. И всенародно
любимая актриса.
И поэт-лауреат. И депутаты народные хлопотали за Гургена. И в сентябре
восемьдесят девятого два депутатских запроса на фирменных солидных бланках
поступили в президиум Верховного Совета РФ и лично Ельцину - Председателю
Верховного Совета. В тот же день (!) запросы были переданы в отдел
помилований Верховного Совета. Спустя неделю в город Тулун уходит запрос с
предложением переслать в секретариат ВС РСФСР характеристику на осужденного
Чвирхадзе Г. А. для изучения вопроса о возможности изменения срока
наказания.
Чудны дела твои, Господи! Еще более чудны дела твои, заместитель
председателя Верховного суда РФ: в ноябре девяностого года четырежды
судимый вор в законе выходит на волю.
Ты удивлен, читатель? Тем не менее все в этой истории - правда. Все
приведенные факты относятся к жизни реально существующих людей... Опытный
Валентин Кравцов удивлен не был. Нисколько. Он сам мог бы рассказать
похожие истории. А может, и покруче.
С биографической справкой на Гургена Валентин ознакомился бегло. Его
интересовала только та часть жизни московского короля, которая началась
после освобождения. О, тут много было всего! Копии оперативных сообщений с
грифом "Совершенно секретно" рассказывали о связях Гургена на воле. Какие
тут имена встречались! Источники сообщали о контактах фигуранта с ворами в
законе, чиновниками, коммерсантами, журналистами и сотрудниками МВД. Какие
суммы взяток, поступлений в общак и из общака!
А какие экспортно-импортные таможенные льготы получали благодаря ему
различные фонды: спортсменов, инвалидов, ветеранов! Какие подписи стояли
под документами об этих льготах!
Кравцов читал досье без каких-либо эмоций - он просто изучал связи,
которыми обладал Гурген. Интересы Гургена простирались на торговлю
металлами, рудами, энергоносителями, технологиями и создателями технологий.
Он имел свой интерес в игорном бизнесе, в торговле человеческим телом обоих
полов, в рекламном и издательском деле. В оружии и наркотиках. Для Кравцова
было совершенно очевидно, что в одиночку полуграмотный вор в законе никогда
не смог бы создать эту огромную криминальную империю. Из-за его плеча
выглядывали другие люди. Респектабельные, никогда не сидевшие в тюрьмах и
лагерях. Умные, образованные, с замечательными манерами и знанием
иностранных языков. Некоторых из них мы видим на телеэкранах. Они вещают о
будущем страны, о борьбе с наступающим криминалом, о вечных нравственных
ценностях... Валентина Кравцова все эти крестные отцы сейчас не
интересовали. У него была конкретная цель -Гурген. Даже при беглом изучении
досье "бывший сотрудник одной из служб аппарата ЦК КПСС" пришел к очень
простому выводу: количество и разнообразие связей старого вора дает такое
колоссальное пересечение интересов опасных и влиятельных людей, что никакие
дополнительные меры по организации ложных следов не требуются. Желающих
пустить скупую мужскую слезу на похоронах Гургена будет более чем
достаточно. На классический вопрос: кому выгодно? - даже навскидку можно
назвать десяток фигур или организаций весьма крупного калибра.
Вечером Валентин доложил о своих выводах полковнику Семенову. Тот подумал
немного и согласился.- Хорошо, Валя,- сказал он.- Готовь операцию. Уже на
следующий день Кравцов и двое "консультантов" - спецов НН - начали изучать
распорядок дня и традиционные маршруты некоронованного короля столицы и его
правой руки - Резо.
Морда была опухшей, в многодневной щетине. Глаза мутные, в красноватых
прожилках. Андрей отвернулся от зеркала. Прошлепал босиком в комнату,
приложился к бутылке с пивом. Кто знает, что такое многодневный запой,- тот
поймет... Он пил, громко булькая горлом. Кадык судорожно ходил вверх-вниз.
Остановись, сказал он себе. И продолжал пить. Остановись. Надо
остановиться... бутылка опустела, и Андрей остановился. Сел на диван со
смятой простыней и выудил из пачки сигарету. Интересно, какой сегодня день?
Пошатываясь, прошел в кухню. Электронные часы высвечивали время 12.32 и
дату 17.09.94. "Так,- подумал он,- не слабо я попил... Надо тормозить".
- А стоит ли? - мерзким голосом спросил Леня Голубков из-за спины и
захихикал.
- Заткнись, урод,- ответил Обнорский. Потом он подумал, как выглядит сейчас
со стороны: опухший от пьянства, небритый мужик, который разговаривает сам
с собой... картинка!
Он перевел взгляд на окно: березы уже кое-где пожелтели. На пороге стояла
осень. Под одной из берез приткнулась машина с двумя волкодавами... снова
захихикал Голубков.
- Ага,- сказал он,- стоят. Ждут. Деваться тебе некуда, ур-р-род.
Андрей подошел к окну, отдернул штору. "Волги" внизу не было! Вместо нее
стоял какой-то безжизненный, замызганный, пыльный, серый "жи-гуль". Вот это
номер! Они сняли наблюдение? Андрей завертел головой - "Волги" точно нигде
в пределах видимости не было. Они сняли наблюдение!
Переднее стекло "жигуленка" опустилось, и из него вылетел окурок. За спиной
бесновался Леня Голубков. Он выл и хохотал, он повизгивал по-поросячьи,
катался по полу и дрыгал ногами.
Обнорский почувствовал озноб.
"Чао, бамбино, сорри",- пропел Голубков фальшиво.
После самого поверхностного - на бумажном уровне - ознакомления с личностью
Обнорского-Серегина майор Чайковский знал почти наверняка что к наркотикам
тот никакого отношения не имеет. Парень много лет занимался спортом, дорос
до уровня мастера по дзюдо. В городской молодежке работал весьма
интенсивно. Для наркомана это нехарактерно. Чайковский не поленился
полистать подшивку газеты и обнаружил среди прочих материалов Серегина
статью с названием "Наркотики- дорога в ад...". Ну, все ясно.
В жизни, конечно, разные повороты бывают. Мимикрия - понятие не только
биологическое, но еще и социальное, политическое, профессиональное.
Перекрасившихся сволочей вокруг полно. Но в случае с Серегиным сомнений не
было: какой он, к черту, наркот? Может, когда по молодости и баловался...
Может быть, во время службы грешок был. Восток - дело тонкое, Петруха. А
нынче - навряд ли. Вот со спиртным проблемы у журналиста явно имеют место
быть. Об этом Чайковскому и в университете намекнули, да и попадание в
вытрезвитель было зафиксировано по учетам ГУВД. Но для 12-го -
"наркотического" - отдела УУР бытовое пьянство не представляло никакого
интереса.
Пятнадцать лет службы напрочь лишили юношу из интеллигентной петербургской
семьи каких-либо иллюзий. Чайковский прошел по их хрустящим осколкам
босиком. Изрезанные ноги давно зажили и покрылись прочными мозолями
профессионального цинизма. "Я подл,- иногда говорил о себе старший опер.-
Но в меру". Жесткая, порой жестокая, ментовская работа быстро вышибает из
мозгов остатки романтической дури. Романтика - это, ребята, по другому
ведомству. В уголовном розыске надо пахать. Пахать, сталкиваясь ежедневно с
подлостью, с грязью, с человеческими отбросами... Мир опера - мир
подворотен, подвалов, чердаков и вонючих притонов. Мир жадности, похоти,
ненависти. И бесконечного убожества, подогреваемого водкой, травкой,
ширевом. Мир коммуналок и тюремных камер... Как все это далеко от того
телевизионного мира, где "следствие ведут знатоки".
Что, читатель, не нравится? Не шибко красиво? Дурно пахнет? В жизни еще
страшней... А пахнет... Пахнет анашой, переюром и провисевшим в петле целую
неделю телом...
Опера уголовного розыска (они же - менты, мусора, суки и "падлы вонючие")
разгребают эту кучу клждый день. Меньше она не становится... А как же
насчет романтики? А насчет романтики, читатель, туго - извини.
...Вечером семнадцатого сентября старший оперуполномоченный 12-го отдела
УУР майор Чайковский сделал первый практический шаг по привлечению
журналиста Обнорского к уголовной ответственности. Он вытащил из папки лист
писчей бумаги. На чистом листе стояли две подписи. В правом верхнем углу
Чайковский написал: "Сов. секретно". Потом минуту подумал и продолжил:
"Агентурная записка ‘...
Источник сообщает, что, посещая Некрасовский рынок, он часто видит там
известного журналиста по имени Андрей, которого запомнил по телевизионной
передаче о преступности. Источнику доподлинно известно, что Андрей иногда
приобретает наркотическое средство анаша у лиц кавказской национальности".
До подписи агента еще оставалось место, и опер дописал еще одну фразу:
"Указать фамилию журналиста источник не может". Теперь подпись пришлась как
раз. Чайковский хмыкнул и продолжил ниже:
"Задание. Установить конкретные данные Андрея следующим образом:
1. При возможности войти в контакт и обменяться телефонами.
2. Установить номер автомашины, которой пользуется Андрей.
3. В случае репортажа по ТВ установить время, канал вещания и фамилию
журналиста".
И снова подпись агента оказалась на месте.
"Мероприятия:
установить, кто из известных журналистов специализируется по криминальной
тематике на ТВ и радио.
Ст. о/у 2 отд. 12 УУР майор Чайковский. 17.09.94".
Вообще-то то, что старший опер только что сделал, было должностным
преступлением. И делать этого ему совсем не хотелось. Однако и отказать
полковнику Тихорецкому он не мог. Три года назад полковник очень сильно
выручил Виктора. Очень сильно. Теперь майор отдавал долг.
Сама по себе липовая "агентурная записка" - явление обычное, широко
распространенное. На это оперативников толкает сов. секретный приказ "008"
МВД РФ. Он регламентирует все аспекты общения с агентурой. Он же с чисто
бюрократической дурью планово определяет частоту поступления информации: от
каждого агента опер должен получать не менее двух сообщений в месяц, от
каждого доверенного лица - одно. Вот так!
А поскольку вся эта работа регистрируется в "Журнале учета агентурных
сообщений", оперативники идут на маленькие хитрости. На чистых листах
бумаги у агента загодя получают подписи. И - вперед. Есть информация -
порядок. Нет -опер придумывает ее сам. Все - и опер, и начальник отдела,
который прошел ту же самую школу - понимают, что ерунда, пустой перевод
времени и бумаги. Но -приказ!
С "агентурным сообщением" дело обстоит сложнее. В отличие от "записки" оно
должно быть написано агентом собственноручно. А агент чаще всего писать не
любит. Да и на встречу с ним в условиях хронического цейтнота у опера не
всегда есть время. А долбаный секретный приказ "008" предписывает получать
именно "сообщения"... Вот и крутись, оперюга!
Виктор Чайковский вложил липовый документ в папку. Он отлично сознавал, что
именно сделал.
Было противно... Противно, но привычно. Майор разделся, потом подошел к
бару и налил себе фужер водки. Залпом выпил.
Он сидел на разложенном диване в гостиной и смотрел в старинное,
потускневшее зеркало.
Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот - это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?
[В.Ходасевич. "Перед зеркалом"]
Десятизарядную снайперскую винтовку модели "Enforcer" изготовили на заводе
фирмы "Royal Small Arms Factory" в Энфилде. Прежде чем оказаться в
подмосковном лесу, винтовка сначала отправилась в Финляндию, в Тампере. А
уже в Тампере партию из шести единиц перекупила эстонская военизированная
"Лаанемаа Каайтселит". По подложным документам три винтовки у "Лаанемаа
Каайтселит" приобрел сотрудник фирмы "Спорти Агент". Он же перепродал их
неизвестному мужчине по имени Владимир без всяких документов... Далее
контрабандные винтовки и сто двадцать стандартных натовских патронов
7,62х51 пересекли русско-эстонскую границу в Пыталове. Картонные коробки с
оружием спокойно лежали внутри огромной фуры среди рулонов линолеума и
ковролина.
- Отличная машинка,- сказал, разглядывая мишень, старший лейтенант Бражник.
Все десять пуль легли в центр мишени. Разброс с дистанции сто метров не
превысил размеров среднего яблока.
- Отличная машинка,- повторил он.- Жалко будет оставлять. Интересно, как
она показала бы себя с родным прицелом?
На "Enforcer" снайпер "Консультанта" приспособил оптический прицел
питерского завода ЛОМО, потому что горячие эстонские парни решили
сэкономить и купили у финнов оружие без оптики.
- Плюнь, Коля,- сказал Кравцов,- Пойдем соберем гильзы.
По пружинящему под ногами мху "консультанты" вернулись к огневому рубежу,
собрали гильзы и упаковали винтовку в жесткий футляр, обшитый изнутри серым
велюром. Снайпер смотрел на оружие почти с любовью.
- Я из аналогичной модели - "L42" обзывается - еще во время учебы стрелял.
Тоже хорошая машина... но эта покруче. А вообще-то их общий дедушка -
добрый старый "энфилд". Простой и надежный, как наша трехлинейка.
Через несколько минут "консультанты" ехали по Ярославскому шоссе в сторону
Москвы. В багажнике старенькой "копейки" под мешком с картошкой лежала
английская винтовка с русской оптикой. Ей предстояло выстрелить еще три
раза.
Около полудня "Агентурная записка", состряпанная Чайковским накануне, легла
на стол начальника 12-го отдела УУР.
Петренко бегло просмотрел ее, присвоил номер и внес в "Журнал регистрации".
Потом скептически сказал старшему оперу:
- Тебе что, Виктор, больше заняться нечем? Ты бы лучше дожал тему с
кодеином на Садовой.
- По Садовой мы работаем, Николаич. А с этим... журналистом... хочу
посмотреть, что за конь. Уже больно они борзые стали: кто на ноздре, кто на
игле. А накатывают на нас. Чуть что - во всем виноваты менты.
- Ну-ну,- сказал Петренко.- Как знаешь. Но с Садовой не тяни.
Итак, первый камень в фундамент дела журналиста Серегина был положен. Потом
будет второй, третий... Если человека нужно посадить - его посадят. Особой
хитрости тут не надо. Требуется желание, терпение и профессиональный
подход. Два дня Чайковский крутился, как белка в колесе, занимался рутинной
работой. На третий день он написал следующее донесение от агента под
псевдонимом "Механик". Такой псевдоним агенту был присвоен потому, что он
действительно халтурил на авторемонте, а параллельно "раздевал" машины.
"Сов. секретно.
Агентурная записка ‘...
Источник сообщает, что сегодня, 20 сентября, на территории Некрасовского
рынка ему удалось войти в контакт с Андреем. Андрей оставил источнику свой
рабочий тел.: ..... В ближайшее время намечается встреча источника с
Андреем, т. к. последний проявил интерес к теме автоугонов и краж из
автомашин. В беседе подчеркнул, что работает журналистом, освещает
криминальную тему. Сам Андрей приехал к Некрасовскому рынку на автомашине
ВАЗ-2121 песочного цвета, госномер... Источник и Андрей вместе приобрели 2
спичечных коробка с наркотическим веществом анаша.
(Подпись).
Задание:
1. Установить степень зависимости фигуранта от наркотических средств.
2. Установить, может ли фигурант сам заниматься сбытом наркотических
веществ.
3. Установить круг связей фигуранта среди лиц, употребляющих наркотические
вещества. (Подпись). Мероприятия:
1. Выяснить, в какой организации установлен телефон.....
2. Проверить, работает ли в этой организации фигурант Обнорский Андрей
Викторович, 1963 г. р.
3. Установить принадлежность автомашины ВАЗ-2121, гос. номер...
Ст. о/у 2 отделения 12 отдела УУР майор Чайковский.
20.09.94".
Чайковский перечитал текст, закурил и вернулся к первой "Агентурной
записке". На ее обороте он написал:
"Справка:
установлено, что фигурантом сообщения может являться Обнорский Андрей
Викторович (псевдоним - Серегин), 1963 года рождения, проживающий по
адресу... журналист городской молодежной газеты.
Ст. о/у 2 отделения 12 отдела майор Чайковский 22.09.94".
Закончив писать, старший опер убрал бумаги в сейф и поехал домой. Дома он
вяло поужинал, потом выпил ежедневные сто пятьдесят водки и лег спать. Во
сне он ворочался и иногда вскрикивал.
Из Ростова-на-Дону прибыл вызванный Палычем киллер. В Пулкове его встретил
немолодой и невзрачный мужичок на старом "Москвиче", отвез на съемочную
хату. В дороге оба молчали: киллер потому, что был молчун по жизни, а
встречавший его Вася Шуруп сильно нервничал. У Шурупа за спиной был
огромный жизненный и лагерный опыт: четыре ходки, семнадцать лет сроку.
Блатного счастья Вася наелся до отвала и старость хотел встретить тихо. Но
прошлое не отпускало: время от времени Палыч привлекал его к своим делам. А
Палычу не откажешь... Шуруп нервничал. Злился на Палыча, на себя, на этого
молодого, коротко стриженного мужика, небрежно развалившегося на
пассажирском сиденье справа. Вася в принципе не одобрял убийство. Однажды
ему и самому пришлось лишить человека жизни, но это было вынужденно -
ситуация не оставляла Шурупу иного выхода. С того случая прошло уже без
малого двадцать лет, а он все еще помнил, как страшно умирал тот, другой...
Шуруп не одобрял убийства, не одобрял методов Палыча, но именно ему
пришлось заниматься мокрой темой. Антибиотик доверял старому сидельцу и
поставил его работать на подхвате у ростовского стрелка.
Так и не перекинувшись в дороге ни одним еловом, Шуруп и приезжий, который
назвался Геной, приехали в запущенную однокомнатную квартиру на Гражданке.
- Здесь будем жить,- сказал Шуруп угрюмо, когда гость брезгливо осмотрел
"апартаменты" с отклеивающимися грязными обоями и сто лет немытым окном.
Гена хмыкнул и сказал:
- Круто, Вася... Ну ладно, давай к делу: кого фотографировать будем? Когда?
Какая аппаратура в наличии?
- Спешишь больно,- отозвался Шуруп. Ему страшно не хотелось переходить к
конкретному разговору о мокрухе.
- А мне сопли размазывать некогда,- сказал Гена.- Отработал - получил бобы
- уехал. Что тут сидеть - в твоем клоповнике?
- Хата, может, и не барская, зато надежная, чистая.
- Да,- приезжий провел пальцем по подоконнику,- действительно, чисто, как в
операционной.
Палец прорыл глубокую борозду в толстом слое пыли. Не отвечая. Шуруп открыл
дверь старого холодильника "Минск", достал бутылку водки. Продукты, выпивку
и постельное белье он завез в квартиру накануне. Палыч, инструктируя
старого зэка, сказал, что дело, мол, в один день не сделается. Может, и на
неделю ростовский спец задержится. Ты, Василий, с ним поживешь...
- Будешь? - спросил Шуруп, наливая водку в чайную чашку с отбитой ручкой.
- Не пью,- сухо ответил Гена.
Шуруп опрокинул водку в рот, блеснул железными зубами. Приезжий поморщился.
Ему сильно не нравился этот старый зэк, эта убогая квартира да и
предстоящая работа - ему все не нравилось. Он был неприхотлив - запросто
мог спать на голой земле или в норе, выкопанной в снегу. Такой опыт
имелся... А здесь раздражали неряшливость, сомнительный и вдобавок пьющий
"напарник". Гена (на самом деле -Виталий, бывший офицер) дождался, пока
Шуруп прожует маринованный огурчик, и сказал:
- Ну так что же, Вася?
- Спешите больно, молодые.- Шуруп снова хотел налить водки, но Гена подошел
и крепко схватил его за руку.
- Хватит,- Сказал он жестко,- рассказывай дело по существу.
- Берданка твоя лежит под диваном,- ответил Шуруп.- А человек? Человечка
кличут Директор, подполковник мусорной. Понял?
"Понял,- зло подумал снайпер.- Понял. Чего ж не понять?"
- Где служит? - спросил он спокойно.
- В детской комнате милиции,- с насмешкой ответил Шуруп.
- Где служит? - повторил Гена.
- В РУОПе.
"Да, старший лейтенант,- подумала снайпер.- В большое говно ты вляпался".
Он не был трусом - успел повоевать, дважды исполнял заказные. И уже когда
сюда, в Питер, летел, знал, что ликвидация предстоит ответственная. Для
того чтобы завалить какого-нибудь лоха, не стали бы из другого города
исполнителя вызывать - нашелся бы свой мокрушник. А раз вызвали - значит,
дело серьезное. Но руоповский подполковник... да! Снайпер живо представил,
какой шухер поднимется после акции. Менты не любят, когда убивают их
человека. Тем более - в таком немалом чине. Ни слова не говоря, Гена
вернулся в комнату и задернул грязные шторы. Потом вытащил из-под дивана
сверток. Даже не разворачивая, на ощупь определил - СВД.
Шуруп в кухне опять забулькал водкой. "Тоже нервничает",- злорадно подумал
снайпер. Знакомая тяжесть оружия подействовала на него успокаивающе. Не
торопясь, Гена развязал тесемочки, извлек из грубого брезента винтовку. В
трех отдельных сверточках лежали магазин, прицел ПСО-1 и штык-нож.
- Штык-то зачем? - спросил Гена.
- Может, тебе пером сподручней,- с издевкой ответил Шуруп.
Киллер обернулся и пристально посмотрел на Шурупа. Но ничего не сказал. Он
осмотрел винтовку, прицел и магазин. Штык-нож обтер, завернул в тряпку и
бросил Ваське.
- Выбросишь,- коротко сказал он.
Шуруп пожал плечами. А Гена убрал винтовку под диван, сел и закурил.
- Ну, Вася, расскажи, что у вас уже готово: маршруты? Адреса, где
подполковник трется? Распорядок дня? Домашний адрес?
- Какие, на хер, маршруты и распорядок дня у мента? Адрес? Известен адрес
-Литейный, 4.
- Ты там был?
- Где? - спросил Шуруп.
- Дома у мента вашего, на Литейном... Васька ошалело уставился на снайпера.
Потом сообразил, что приезжему адрес "Литейный, 4" может ни о чем не
говорить. Шуруп кашлянул в кулак и сказал:
- На Литейном, 4, Геня, главная ментовка наша - ГУВД и чекисты. Большой дом
называется.
- Так. А домашний?
- Кто же его знает, домашний-то...
- Так вы что,- с недоумением посмотрел на Ваську Гена,- адреса клиента не
знаете?
- Вот мы с тобой этим и займемся,- невозмутимо ответил Шуруп.- Узнаем.
Ростовский спец негромко матюгнулся сквозь зубы: картинка стала ему
понятна. Неизвестный заказчик (о котором, впрочем, босс в Ростове отозвался
весьма уважительно) хочет обезопаситься как можно более полно. И решил
никого из своих не привлекать. Исключение - этот старый зек. Да и его,
вероятно, подчистят после операции. Ну что ж, решил снайпер, так даже
лучше. Чем меньше участников -тем меньше вероятность провала.
- Ладно,- сказал Гена.- Понял. Начинаем с нуля.
Водка уже подействовала - Шуруп стал мягче. Он вообще выпив становился
добрее. Если бы не многолетняя лагерная привычка контролировать слова и
поступки, Вася подшофе был бы замечательным собеседником. Но четыре
приговора и семнадцать лет срока приучили его "фильтровать базар". "Никому
не верь",- учила лагерная мудрость. Он и не верил никому. Он мог бы
привести десятки примеров, когда длинный язык отправлял своего хозяина на
нары или в могилу. Или в петушатник
- Видно, придется в вашем "Шератон-отеле",- Гена обвел рукой комнату,- на
несколько дней задержаться.
- Ничего,- сказал Вася.- В девятьсот четвертом группа Савенкова готовила
покушение на министра Плеве несколько месяцев.
Ростовский киллер посмотрел на старого зэка с нескрываемым удивлением.
Пара агентурных записок - маловато для заведения ДОР [ДОР - дело
оперативной разработки]. Ничего, лиха беда начало. Чайковский дело знал,
работать умел. Он потолковал с ребятами в отделе: нет ли информации на
наркоманов из журналистской братии? Нашлась, конечно... Не сразу и не
прямая, но нашлась. Саня Гаврилов вспомнил, что месяц назад прихватили
одного журналюгу во время рейда на Некрасовском рынке.
- Он какой-то весь стремный был,- рассказывал Саня, посмеиваясь.- Пустой
оказался, но точно могу сказать, Витя, он туда не за петрушкой пришел.
Шухер поднял: я журналист! Не имеете права! Хотел я ему разок по яйцам
приложить... но точно - газетчик оказался...
- Ну и?..- спросил Чайковский.
- А чего? Отпустили, конечно, хорька вонючего.
- А кто такой, Сань? Откуда?
Гаврилов потер лоб. У оперативников вообще-то память хорошая. Но избыточное
количество информации, огромное количество контактов, фактов, адресов,
фамилий, из которых процентов девяносто пять оказываются ненужными,
накладывают свой отпечаток...
- Погоди, ща соображу,- сказал Саня.- А тебе что нужно-то?
- Да есть, понимаешь, у меня по городской молодежке информация. Хочу
проверить.
- Точно! - Гаврилов щелкнул пальцами.- Ну, точно: этот урод из молодежки
был. Теперь ясно, чего он там крутился.
- А фамилия? - спросил Чайковский. Он уже понял - удача сама прет в руки.
Если бы не этот наркот из молодежки, нашелся бы кто-то другой: оператор с
"Ленфильма" или художник-декоратор из БДТ. Или еще кто-нибудь из
"творческой" тусовки. Это и к бабке не ходи - всегда кто-нибудь найдется...
но потенциальный наркоман прямо в редакции - просто подарок. В том, что
бесфамильный пока журналист принадлежит к этой публике, Чайковский не
сомневался: глаз у Сашки Гаврилова наметанный. А место и обстоятельства их
знакомства еще более укрепляли уверенность майора.
- Фамилия? Какая же у этого урода фамилия-то? - вспоминал Саня.- Смешная
какая-то...
Фамилию он так и не вспомнил, но сказал, что журналист ведет в молодежке
отдел культуры. А большего для начала Чайковскому было и не нужно. Он
полистал подшивку газеты и вскоре знал, что "культуру" в газете освещает
некто Владимир Батонов. Вот уже действительно смешная фамилия, подумал
Чайковский. Нашлась в газете и фотография обозревателя культуры. Похожий на
лысоватую черепаху, Владимир Батонов брал интервью у известного
театрального режиссера.
- Ну-ну, Вова,- сказал Чайковский,- скоро мы познакомимся поближе.
Потолкуем о культуре.
В тот же день редакцию газеты посетил агент Механик. Он потолкался по
кабинетам, курилкам, коридорам. Покрутился среди шустрой журналистской
братии, послушал разговоры, своими глазами посмотрел на Батонова и
Серегина. Андрей после долгого перерыва впервые вышел на работу. Он сидел в
кабинете бледный, взъерошенный, подавленный. В кабинет все время кто-нибудь
заходил и начинал расспрашивать Обнорского... Он смотрел на ребят странным
взглядом и отвечал односложно. Иногда невпопад. Коллеги потом, между собой,
говорили, что Андрюха совсем какой-то пришибленный... У Серегина Механик
поинтересовался, где ему найти журналиста Батонова? А у Батонова -
наоборот: где найти журналиста Серегина? Задал еще пару незначительных
вопросов. Главным здесь было то, что в редакции агент засветился, запомнил
расположение кабинетов и лично посмотрел на фигурантов.
А результатом его похода в газету стало "Агентурное сообщение", написанное
под диктовку Чайковского. Из него следовало, что журналист
Обнорский-Серегин в присутствии Механика передал журналисту Батонову две
папиросы "Беломорканал" явно нефабричной набивки. Деньги, сказал при этом
Батонов, я с получки отдам... А вот это уже могло квалифицироваться как
сбыт. С этим уже можно заводить ДОР.
Здоровье у Гургена было еще крепким. Шестьдесят лет - возраст серьезный.
Особенно если треть жизни провел в тюрьмах, пересылках и лагерях. Среди
воров законных до такого возраста редко доживают. Лагеря у нас любят
строить в местах суровых:
"Колыма, ты, Колыма - теплая планета. Девять месяцев зима, остальное лето".
Тут тебе весь набор экстремальных условий: низкие температуры, солнечный и
витаминный голод. Бывают такие места, где даже глазу не за что зацепиться
-тундра. Тундра, покрытая на тысячу километров белым снежным саваном и
продуваемая бесконечным, сводящим с ума ветром. Ветер метет, метет, метет,
гонит снежные валы из ниоткуда в никуда. Заметает бараки, заметает до
половины вышки с часовыми и лагерное кладбище за колючкой запретки, НА
ВОЛЕ. А если зона расположена в нормальном климатическом поясе, то и там
зэка ждут туберкулез и нехватка витаминов в скудном пайке. Больной желудок,
гнилые зубы и расшатанные нервы. Карцер, овчарки, стресс... Мало кто
доживает до шестидесяти.
Гурген дожил. И даже сохранил приличное здоровье. И берег его. Ни
наркотиками, ни алкоголем не баловался. Трижды в неделю обязательно посещал
баню. Понедельник, среда, пятница. С 16.00 до 17.45. Начальник охраны
Гургена неоднократно советовал менять режим, но некоронованный король
столицы пренебрегал этой мерой предосторожности. Все, чего удалось добиться
начальнику охраны,- изменение маршрутов. Конечная же точка -
Краснопресненские бани в Столярном переулке, 7,- оставалась неизменной.
Всего через неделю, наблюдая за перемещениями Гургена, сотрудники агентства
"Консультант" знали это точно. Понедельник, среда, пятница с 16 до 17.45,
Столярный, 7. А в соседнем доме отличная позиция для стрельбы. Что еще
надо?
Кравцов доложил ситуацию Семенову. Роман Константинович дал "добро". В
понедельник, двадцать шестого сентября, на чердаке дома 4/29 по улице
Краснопресненский вал появился человек в рабочей спецовке. Именно он
опробовал английскую снайперскую винтовку в подмосковном лесу. Старший
лейтенант Николай Бражник был абсолютно спокоен. У него не было никаких
сомнений морально-этического плана. И уж тем более не было сомнений в
исходе операции. Из нормального оружия Николай мог гарантировать
стопроцентное попадание в голову человека с дистанции в триста метров, а
здесь расстояние не превышало шестидесяти. Стрелять, правда, придется под
углом около сорока градусов.
Бражник посмотрел на часы: до выхода объекта из бани осталось минут
пятнадцать-двадцать. Он разобрал груду старого хлама в углу и вытащил
коробку с винтовкой. Кто именно доставил сюда оружие, он не знал... скорее
всего Кравцов. Старший лейтенант снял защитные футлярчики с линз
оптического прицела, потом взялся за рукоятку доброго старого
продольно-скользящего затвора. Движение идеально выполненного механизма
было почти бесшумным. Патрон с остроносой пулей плавно вошел в патронник,
оставалось только нажать на спуск.
Бражник встал на одно колено у маленького слухового окошка и аккуратно
открыл его. Двор перед входом в баню был теперь как на ладони. Два джипа -
один с охраной Гургена, другой - для самого, стояли прямо под слуховым
оконцем. До появления объекта осталось минут пять. Николай Бражник стоял на
одном колене и ждал. В такой не очень удобной позе он мог простоять
неподвижно несколько часов. Снайпер был абсолютно сконцентрирован на
выполнении задачи. Никогда и никому он не рассказывал, что именно ощущает в
момент выстрела по живой мишени. Да, пожалуй, он и не смог бы толком
описать это состояние: в тот момент, когда палец правой руки ложился на
спусковой крючок, Николай Бражник ощущал себя и стрелком, и оружием, и
пулей одновременно. Он никогда не испытывал этого чувства в тире. В
результате его результаты на тренировках всегда бывали несколько хуже, чем
могли бы быть... Полная, стопроцентная собранность наступала тогда, когда
там, за фиолетово-синеватой глубиной оптики, появлялась двуногая дичь.
Открылась дверь бани, на ступеньках появился охранник Гургена.
Человеко-прицел Николай Бражник плавным и быстрым движением поднес
"Enforcer" к плечу. Он не ощущал веса стали, оптики и дерева. Правый глаз
прильнул к упругой резиновой манжете прицела. Мир сузился, четко
сконцентрировался до размеров поля оптического прицела.
Вслед за охранником в это поле смерти шагнул плотный мужчина в длинном
кашемировом пальто зеленого цвета и белоснежном шарфе. Черные волосы густо
пробивала седина. Тонкие линии градуировки оптики захватили мясистое
горбоносое лицо. Все звуки для человеко-прицела замерли. Палец на
полированном спусковом крючке слегка напрягся. Механизм введения поправок в
мозгу подсказал: фаза наименьшего тремора. Человеко-прицел мягко надавил
спуск.
...Гурген ощутил какое-то странное беспокойство. Все было как всегда - Резо
стоял у предупредительно распахнутой дверцы "паджеро", приятно ласкало
чистую кожу шелковое белье, луч вечернего солнца вспыхнул между домами...
На скорости восемьсот сорок метров в секунду остроносая пуля весом девять и
пять десятых грамма без всякого усилия пробила лобную кость
шестидесятилетнего вора в законе. Он успел заметить странный фиолетовый
проблеск - и наступила темнота. Грохота выстрела он уже не услышал. Он не
услышал и не увидел, как всполошилась охрана, закричал водитель его
джипа... Гурген еще опускался на асфальт, а человеко-прицел на чердаке
мгновенно передернул затвор, выбросивший стреляную гильзу, поймал в прицел
голову Резо и снова нажал на спуск. Он не прицеливался - выстрелил
интуитивно - и, разумеется, попал. В этот момент он сам был тем, что
по-английски называют "small arms" [Стрелковое оружие], по-немецки
"Schutzwaffen", по-испански "armamento de infanteria" и по-французски
"armement d infanterie".
Красивые слова, если забыть, что они подразумевают убийство человека.
Спустя минуту телефонный эфир столицы пробил первый суматошный звонок.
Спустя две минуты о смерти криминального короля говорили уже по нескольким
телефонам. Количество взволнованных, испуганных, негодующих, встревоженных,
обрадованных, растерянных - каких угодно, только не равнодушных! - голосов
росло в геометрической прогрессии. О смерти короля говорили бандиты и
журналисты, бизнесмены, чиновники мэрии, политики, сотрудники милиции и ГБ.
Спустя пятнадцать минут о двух выстрелах у Краснопресненских бань сообщили
по радио. И теперь об этом заговорил уже и московский обыватель. О, он
заговорил!
Подлинное влияние Гургена на жизнь столицы стало значительно понятнее после
его смерти, нежели при жизни. Москва кипела. Трезвонили телефоны, десятки
репортеров ТВ, радио и московских газет кинулись в Столярный переулок.
Сотни навороченных иномарок запрудили прилегающие улицы. Взвод ОМОНа
перекрывал двор, в котором вспыхивали блицы фотокамер и сияли орлы на
фуражках милицейского начальства. Сверкали пуговицы на прокурорских
мундирах. Вспышки милицейских фотокамер отражались в густой красной луже,
растекшейся под головой мертвого короля.
О смерти Гургена очень быстро узнали "заинтересованные лица" в Нью-Йорке,
Торонто, Женеве, Берлине... Бог ведает, как много людей оказалось втянутыми
в орбиту деятельности старого вора. Все - от мелкого барыги до милицейских
генералов - ждали развития событий.
- Видишь, Александр Николаевич, не так уж и прост этот писака,- сказал
Чайковский начальнику 12-го отдела УУР майору Петренко. Он только что
доложил о "контакте Механика с Серегиным" и о "передаче" двух заряженных
"беломорин".-Там, как видишь, целое гнездо: даже при поверхностной проверке
выявили двоих наркоманов.
- Плюнул бы ты на них, Виктор,- сказал Петренко.- Среди этих гнилых
антиллигентов - каждый третий урод. Связываться с ними - вони не оберешься.
Они чуть что - в крик: душат демократию! Зажимают рот свободной прессе!
Тебе это надо?
Чайковский упрямо сжал губы. Петренко улыбнулся: такое выражение лица было
ему хорошо знакомо. Оно определенно означало, что старший опер недоволен...
Недовольство подчиненного начальником - явление заурядное. Можно сказать
-классическое. "Ты начальник - я дурак. Я начальник - ты дурак". Петренко и
Чайковский носили одинаковые погоны, имели одинаковый стаж работы. И если
сказать по совести, то правильнее было бы, чтобы отделом руководил
Чайковский, а не Петренко. Александр Николаевич признавал безусловный
профессионализм своего старшего опера и констатировал, что только черты
характера Чайковского не позволили ему круто взбежать по ступеням карьеры,
легко обогнав самого Петренко.
- Ну что ж,- сказал он,- заводи ДОР, коли тебя это так зацепило.
Он взял авторучку и наложил резолюцию: "Завести ДОР. Доложить. Петренко".
Подтолкнул бумагу к оперу:
- Держи, Федорыч. В общем-то, ты прав - распустили мы этих паразитов. А они
все больше борзеют... Если не давать укорот, совсем на голову сядут. Так
что -работай. Дуй к секретчице. Но смотри, Виктор, чтобы все чисто, чтобы
все тип-топ. Если не наберешь железных фактов, лучше и не затевать -
заклюют.
Чайковский улыбнулся: совсем недавно почти такие же слова ему говорил
полковник Тихорецкий.
- Все будет оТкей, Николаич. Закроем паразитов. Он направился к секретчице
и получил под роспись бланки задания в "семерку". В кабинете старший опер
быстро написал стандартное задание на имя начальника 7-го управления ГУВД
полковника Нечаева:
"...прошу провести оперативную установку гр. Обнорского Андрея Викторовича,
прописанного по адресу: ..."
Далее Чайковский подробно передал всю ту информацию, которую уже имел
относительно журналиста. Чем больше ребята-установщики из "семерки" будут
знать об объекте - тем легче им будет работать.
"Цель: установить образ жизни. По возможности установить, что за лица
посещают Обнорского дома и на работе. Не являются ли они потребителями или
сбытчиками наркотических веществ? По возможности установить: нет ли у
соседей и сослуживцев Обнорского подозрений относительно употребления или
распространения объектом наркотических веществ?" Дата. Подпись.
Точно такое же задание старший опер написал на Батонова. "А вот теперь,
господа журналисты, никуда вы не денетесь",- подумал он. Потом подписал оба
задания у начальника отдела и лично отвез на Литейный, 6. Там, на шестом
этаже, располагалось 7-е управление - "наружка". Теперь оставалось только
ждать -качественную установку быстро не проведешь.
Так старший оперуполномоченный майор Чайковский начал подталкивать к пасти
Гувда новые жертвы. Он твердо знал, что сумеет довести дело до конца, но
никакого удовлетворения от этого не испытывал.
Андрей ощущал странную пустоту внутри. И снаружи он тоже ощущал пустоту.
Нет, не так... скорее, он ощущал свою отстраненность от жизни. Его как
будто отделили от мира стеклянным колпаком. Преграда была прозрачной,
призрачной, но очень прочной. Она отсекала звуки и изменяла краски.
Изменяла очертания лиц и знакомых предметов.
Там, за стеклянной стеной, текла другая жизнь. Странные люди со странными
лицами скользили за ней бесшумно, как призраки. Они совершали абсурдные,
но, видимо, подчиненные какой-то своей логике поступки. Иногда Андрею
казалось, что даже время за стеклянными сводами течет по-другому - то
быстро, то медленно, то останавливается вовсе или начинает двигаться
вспять. Но люди там, снаружи, всего этого не замечали. Почему вы ничего не
замечаете?
Отдельные участки стены имели дефекты - они были способны искажать
изображение: уменьшать, увеличивать, искривлять. Они превращали людей в
маленьких кривоногих карликов с огромными головами. Они сплющивали,
сдавливали архитектурные шедевры Санкт-Петербурга, ломали стройные
классические колоннады. А люди снаружи все равно ничего не замечали.
Напоминая насекомых, они хаотично двигались по кривым улицам, вздымающимся
либо обваливающимся пролетам мостов и беззвучно разевали рты.
А некоторые участки стеклянной преграды были непрозрачными. За ними что-то
скрежетало, шуршало, разрушалось. Стекло покрывалось сеткой трещин, по нему
волной пробегала рябь. Другие были зеркальными. В зеркале Андрей Обнорский
видел мужчину со шрамом на смуглом лице, прихрамывающего на левую ногу.
Отражение было четким, но когда он пытался рассмотреть его детально, оно
рассыпалось на фрагменты, дробилось, исчезало. С зеркала осыпалась
амальгама...
Изоляция Обнорского не была абсолютной. Иногда стекло пропускало звуки:
человеческие голоса, обрывки музыки, шум улицы. Некоторые голоса
принадлежали уже мертвым, некоторые - еще не родившимся. Он слышал
выстрелы, стоны предсмертные и стоны любовные, шум ветра и шорох осенней
листвы. Он видел руки, умело снаряжающие магазин винтовки. И другие руки,
которые бойко что-то писали. Желчный человек с шариковой ручкой писал
казенную бумагу про него, Андрея Обнорского. При желании он мог бы
заглянуть через плечо писавшему... Ему было не интересно. Более того - не
нужно.
Обнорский бросил пить и даже начал ходить на работу. Строго говоря, он не
знал, зачем все это делает. И кому это надо. Он ходил в редакцию, общался с
ребятами, с посетителями, отвечал на телефонные звонки, пожимал руки,
улыбался, шутил... По вечерам он даже смотрел телевизор. Отделенные стенкой
кинескопа, там тоже бегали какие-то странные люди, раскрывали рты.
Телевизионный абсурд ничем не отличался от абсурда реального. Телевизионное
время было таким же абстрактным, разно-векторным, обманывающим.
Странно, но никто из общавшихся с Андреем людей не замечал эту стену.
Почему вы ничего не видите? Почему?
Дважды Обнорскому звонил Никита Кудасов. Предлагал встретиться. Оба раза
Андрей отказался, ссылаясь на занятость. Никита был удивлен, слегка обижен.
Позвонил Ларе из Стокгольма. Он несколько раз пытался дозвониться и
искренне обрадовался, когда это наконец удалось. Как дела, спрашивал Ларе,
куда ты пропал, Андрей? Обнорский отвечал, что все оТкей, что он скоро
прилетит... Андрей говорил и видел, как крутятся кассеты магнитофона. Он
отметил, как насторожился сотрудник "прослушки" после фразы "Скоро я сам
прилечу".
Звонили многочисленные старые подружки Андрея. Довольно часто ему удавалось
определить, кто именно звонит, в тот момент, когда телефон только издавал
первый звук. Это избавляло от необходимости вести пустые разговоры. Впервые
Обнорский подумал, что его нынешнее состояние имеет и какие-то плюсы. Эта
мысль даже позабавила его - она напоминала ситуацию, когда приговоренный к
повешению спрашивает у палача: мягка ли веревка?
- Мягка, ваша милость! - отвечает палач.- Мягка!
Материалы оперативных установок легли на стол майора Чайковского спустя
четыре дня - невероятно быстро. Видимо, Тихорецкий сумел подтолкнуть
"семерку". Ничего неожиданного в этих бумагах не было. В отношении
Обнорского-Серегина установщики "семерки" не добыли ничего
компрометирующего. Живет довольно замкнуто, с соседями по дому ровен,
вежлив. Близко ни с кем не сходится. Иногда к нему наведываются девицы.
Иногда появлялись молодые люди "бандитского" (по определению одной из
соседок-пенсионерок) вида. Эта информация не стоила и гроша ломаного.
Однако копия "оперативной установки" была подшита в ДОР. Папка красноватого
цвета уже вмещала постановление о заведении дела оперативной разработки,
справку ИЦ о наличии (вернее - отсутствии) судимости и копии предыдущих
"агентурных записок".
А вот в отношении Батонова "семерка" накопала кое-что стоящее. Прежде всего
ребята выяснили, что Владимир Батонов проживает не по месту прописки, а в
мастерской своего приятеля-художника на Васильевском. Никакого криминала
здесь, разумеется, нет. Но в оперативном плане - интерес огромный.
Чайковский написал задания на установку по адресу прописки приятеля.
Художник Андрей Савостьянов был в Питере человек небезызвестный. Его имя
часто бывало связано с какими-то скандалами: он участвовал в различных
эпатажных акциях питерского андеграунда. А в этой среде наркотики
присутствовали наравне со спиртным. Собранная информация косвенно это
подтверждала.
"Сов. секретно.
Оперативная установка.
... 19.94 во второй отд. 7-го УУР ГУВД поступило задание ‘... из 12-го УУР
(инициатор: Чайковский). Цель задания: установить образ жизни гр. Батонова
В. Л. По возможности установить круг общения фигуранта, факты употребления
(сбыта) им наркотических средств.
Установлено, что гр. Батонов Владимир Николаевич, 1969 г. р., прописанный
по адресу Лермонтовский пр., дом..., кв..., по месту прописки фактически не
проживает. Постоянным местом обитания Батонова является мастерская
художника Андрея Савостьянова, расположенная на улице Кораблестроителей,
д..., кв...
По мнению соседа Савостьянова, проживающего в том же подъезде (Кириллов
Игорь Сергеевич, кв...), художник и его квартирант - журналист Батонов
-порядочные, творческие молодые люди. Сам Кириллов явно симпатизирует
Савостьянову. Несколько раз бывал, в его мастерской, где по пятницам и
субботам собираются представители творческой интеллигенции: актеры,
журналисты, художники и т. п. Учитывая характер отношения Кириллова со
своим соседом, вопросы о наркотиках не ставились.
Соседка, Лопатина В. В., проживающая непосредственно под мастерской
художника (кв. ‘...), рассказала, что дважды сталкивалась на лестнице и в
лифте с гостями Савостьянова. При этом люди вели себя несколько странно -
"как пьяные", но запаха алкоголя Лопатина не ощущала. Около месяца назад
Лопатина посещала мастерскую художника, т. к. гости Савостьянова шумно себя
вели в первом часу ночи. Дверь ей открыл журналист Володя, проживающий у
Савостьянова. Лопатина показывает, что в квартире ярко выражение пахло
анашой. (Этот запах ей знаком, т. к. Лопатина работает преподавателем в
ПТУ.) На лестничной площадке она неоднократно замечала окурки папирос
"Беломорканал". Считает, что Савостьянов и его гости употребляют наркотики.
Ст. инспектор 2 отдела 7 УУР капитан Бачурин".
"Вот вы у меня и в кармане, господа",- подумал Чайковский.
Он смотрел в сытые, ленивые и одновременно алчно-голодные глаза Гувда. Он
слышал рычание автозаков, подвозящих все новую и новую жратву для чудовища.
Гувд смотрел внутрь майора Чайковского, проникал в глубь черепа. И
требовал: еще! Еще! Еще! Майору иногда становилось страшно. Он постоянно
ощущал этот пристальный и требовательный взгляд из-под переплетенных
колючей проволокой ресниц. Он предполагал, что когда-нибудь Гувд сожрет и
его, как сожрал уже сотни - нет! тысячи - других лейтенантов, капитанов и
майоров.
Чайковский снял трубку телефона и связался со своей агентессой с
экзотическим псевдонимом Кармен. Кармен зарабатывала на жизнь в
"Прибалтийской". Зарабатывала вполне прилично, ее сотрудничество с УР было
обусловлено нематериальными причинами. Скорее ей хотелось как-то подняться
над жизнью проститутки. Хоть и валютной, дорогостоящей... но все же
проститутки. Был и еще один, как подозревал майор, фактор: личная симпатия
Кармен к Чайковскому. Не раз Кармен как бы в шутку говорила оперу:
- Женился бы ты на мне, Виктор. Я бы путанить бросила, ребеночка бы тебе
родила. А, опер?
Чайковский позвонил Кармен и растолковал ей задачу. Задание было несложным,
Людмила подходила для него как нельзя кстати. "ОТкей,- сказала
путана-агентесса.- Сделаю".
В тот же вечер обозревателю отдела культуры городской молодежки Владимиру
Батонову позвонила "поклонница". Поклонниц у Батона было не ахти как много.
Точнее, мало. Еще точнее - две. И обе не шибко юного возраста. Дуры. С
запахом потных подмышек. Батонов же мечтал, что когда-нибудь найдется дама
- пусть дура, пусть с подмышками, но с деньгами - и возьмет его наБатон слушал и кайфовал. И отвечал, что спасибо, что весьма польщен, и т.д.
и т.п. И еще - чем он может быть полезен?
Вероника просила автограф и спрашивала, что нынче интересного в театральной
жизни? Что посоветует посмотреть мэтр Батонов?
Батон защелкал соловьем, наговорил такую кучу глупостей и пошлостей, что
Кармен на другом конце телефонного провода заскучала. Мэтр посоветовал
посетить завтра вечером театр Комиссаржевской. Премьера, знаете ли... весь
бомонд. Там можно встретиться, поговорить... "А автограф, Владимир?" - "Там
же и автограф... Но как. Вероника, я вас узнаю?" - "Я сама, Владимир, вас
найду. До встречи в Комиссаржевке..."
Ух, приятный какой разговор получился! Батон почесал в паху, выдавил перед
зеркалом здоровенный угорь около носа и стал прикидывать, как бы раскрутить
провинциального главбуха на бабки. Себе он представлялся интеллектуалом и
Казановой. Если уж фемину на бабки не раскручу, решил он, так хоть трахну
после спектакля в мастерской у Савоси...
Владимир Батонов даже и представить себе не мог, какой сюрприз преподнесет
ему завтрашний вечер.
Об этом не знала и Кармен. Даже всезнающий и всевидящий Гувд не знал. Зато
майор Чайковский не просто знал - он уже начал планировать на завтра некое
мероприятие, в котором Владимиру Батонову отведена главная роль.
Ростовский киллер и Шуруп установили адрес Никиты Кудасова. На это у них
ушла неделя. Возможно, усилиями большего количества людей провести эту
предварительную работу удалось бы быстрее. И соответственно, быстрее
сгореть.
Вероятно, можно было бы раздобыть адрес руоповского подполковника и другими
способами, но это еще более увеличивало риск провала. А провал операции на
любом ее этапе (не важно - до выстрела или после) означал смерть
исполнителей.
Кудасова выслеживали очень осторожно, поэтапно, издалека. Сесть на хвост
подполковнику возле места службы было невозможно. "Режим рабочего дня" у
офицера РУОП был, мягко говоря, ненормированным. Никита Никитич мог
закончить работу рано - часов в десять вечера, мог "чуть позже",- то есть
далеко за полночь. Если бы речь шла о рядовом работяге или даже директоре
завода - нет проблем: ставь машину напротив проходной и жди. А напротив
Большого дома не встанешь. Максимум через двадцать минут тобой уже
заинтересуются. Это понимал даже не обладающий навыками оперативной работы
Шуруп.
Они пошли по долгому, но относительно безопасному пути: зная номер
служебной "семерки" подполковника, зная, что на службу он приезжает с
северной части города. Шуруп и Гена стали выпасать Кудасова "на дальних
рубежах". На третий день машину Никиты Никитича удалось засечь на правом
берегу Невы у Литейного моста. Подполковник подъехал со стороны Пироговской
набережной. Это и стало точкой отчета. Вечером того же дня "москвичек"
Шурупа дождался возвращения Кудасова домой, сел ему на хвост у гостиницы
"Санкт-Петербург" и сопроводил до пересечения улицы Чапаева с Большой
Посадской. Там, опасаясь расшифровки, Шуруп и Гена прекратили наблюдение.
Они вернулись в свою хату на Гражданке и отметили первый успех. Даже
непьющий Гена выпил за такое дело граммов тридцать водки. Да и было за что
- вчерне они определили место предстоящей операции. С вероятностью
девяносто девять процентов Кудасов живет на Петроградской. Последующее
наблюдение это подтвердило.
Поэтапно, по небольшим кусочкам, снимая слежку, как только возникал
малейший риск, они довели подполковника до дома. Зафиксировали подъезд и
Даже окна квартиры. Гена в ту мерзкую ненастную ночь заметно повеселел.
Шуруп -напротив - стал мрачен. Старый зэк не одобрял мокруху. До самого
последнего момента он питал надежду, что Палыч одумается, даст отбой.
Через связника, через новомодную штучку - пейджер, он доложил Палычу
условную фразу: груз к отправке подготовлен. Так же через вторые руки через
этот хренов пейджер, получил ответ: грузите. Захотелось Ваське завыть и
ломануть ларек, взять очередной срок и пересидеть страшную эту "погрузку" в
зоне. Этого он не сделал. А просто взял да и напился так, что утром не смог
сесть за руль. Пришлось садиться ростовскому. Гена ругался - дело еще не
сделано, еще предстоит выбрать огневую позицию, изучить прилегающие улицы и
возможные пути отхода. Еще предстоит уточнить время выхода объекта из дома.
Еще необходимо доставить на место оружие. Еще... да много еще чего.
Снайпер злился. Он-то отлично знал, что выстрел - самая короткая и
незначительная часть операции. Да, да, именно так! Успех выстрела
определяется тщательной подготовкой всех остальных этапов операции. Снайпер
злился и на Шурупа, и на анонимного заказчика. Про себя он уже решил, что
после получения денег зачистит подельника. Таким образом нити, связывающие
его с ликвидацией руоповского подполковника, будут обрезаны. И навряд ли
заказчик рискнет предъявить претензии...
Ликвидация Гургена наделала немало шума не только в Москве, не только в
России и ближнем зарубежье, но и в зарубежье дальнем. Вернувшиеся из
командировки в Лондон сотрудники агентства "Консультант" привезли
английские газеты. В них Семенов нашел сообщения об убийстве "крестного
отца всей русской мафии". И комментарий анонимного сотрудника Интерпола.
Газета была серьезной, с хорошими традициями, и Роман Константинович только
диву давался, когда читал откровенный бред "высокопоставленного, хорошо
информированного офицера Интерпола". Запад, как и прежде, боялся России
неимоверно. Только теперь вместо происков КГБ им везде виделась
всепроникающая русская мафия. Доля истины в этом, разумеется, была. Но
только доля. О настоящей русской мафии западный обыватель имел абсолютно
искаженные представления. Аналитики серьезных спецслужб знали побольше, но
тоже не особенно много и не очень глубоко.
Сотрудники "Консультанта" летали в Лондон не за газетами. Газеты теперь
запросто можно купить и в Москве. Да и раньше для серьезных людей
зарубежная пресса была доступна... В Лондоне командированные "консультанты"
заключили договор с частным детективным агентством "Пирсон энд Морган" на
розыск некой госпожи Даллет. Щекотливая эта темочка была красиво обставлена
- соответствующая легенда проработана профессионально, убедительно и
практически не поддавалась проверке. В том, что английские пинкертоны
подобную проверку постараются провести, Семенов не сомневался. На их месте
он и сам попробовал бы узнать, кто и зачем готов выложить круглую сумму за
розыск странной еврейки. А когда детективы пройдут по следам Гончаровой в
Израиле, Австрии, Швеции и Англии, где она засветилась последний раз, их
интерес еще более усилится. Что ж - пусть проверяют! Выйти на агентство
"Консультант" они не смогут никогда. Так же, как не смогут этого сделать
специалисты секретной австрийской службы по фактам событий вокруг банка
"Австрийский кредит".
Итак, прославленная английская детективная фирма с хорошей репутацией и
вековыми традициями взялась за розыск миллионерши Рахиль Даллет. А в России
свою деятельность продолжала тайная концессия "Семенов - Наумов". Целью ее
являлась разработка залежей зеленых бумажек. Двадцать четвертого сентября
директор агентства "Консультант" вновь посетил Санкт-Петербург. На этот раз
его сопровождал только Кравцов. Партнеры встретились в элитном клубе
"Галеон", где пообедали и обменялись информацией по делам концессии. Когда
Семенов назвал сумму аванса, заплаченного английской детективной конторе,
Николай Иванович посмотрел на него с интересом.
- Я, разумеется, представлю все финансовые документы под отчет,- сказал
полковник,- Разумеется, оригиналы.
- Не в этом дело. Роман Константинович,- ответил банкир.- Я отлично
понимаю, что этим Холмсам придется действовать на территории нескольких
стран. Что у них будут огромные накладные расходы: переезды, гостиницы,
возможно -взятки чиновникам, возможно - форс-мажорные обстоятельства...
так?
Семенов кивнул. Договор с сыскной фирмой предусматривал работу целой
бригады из шести специалистов с широкими полномочиями. Даже уровень
заработной платы английских детективов на? порядок отличался от российских
стандартов.
- Меня интересует другое,- продолжал Hayмов.- Гарантирован ли результат? И
каковы ориентировочно сроки?
- Результат не гарантирован,- ответил Семенов.- Это отражено в договоре.
Продолжительность розыскных мероприятий? Абстрактный вопрос. Николай
Иванович...
- М-да,- сказал Наумов. Он все-таки был финансист и в первую очередь
исходил из целесообразности и окупаемости инвестиций в любой проект. В
данном случае инвестиции требовались огромные, а вероятность получения
дивидендов...-М-да... А какова вероятность успеха мероприятия?
- Я бы ответил на этот вопрос так: пятьдесят на пятьдесят,- ответил Семенов
и солгал. Он считал, что при достаточном финансировании, квалифицированной
работе и нелимитированном времени Даллет-Гончарова будет обнаружена. Может
быть, это произойдет через месяц. Может быть, через год. Или через пять
лет... Разумеется, если Рахиль захочет осесть в какой-нибудь Венесуэле с
чужими документами и плюнет на свои канадские миллионы, то найти ее будет
невозможно. Не хватит оперативных возможностей всех спецслужб мира, вместе
взятых. Но этот вариант Семенов считал маловероятным. Рано или поздно
дамочка появится в Канаде, где лежат ее денежки, и тогда...
- Англичане обязаны подавать еженедельный отчет о ходе розыскных
мероприятий,- сказал Семенов.- Как только я увижу, что они исчерпали
реальные возможности, мы переходим от активных действий к пассивным.
- То есть? - спросил Наумов.
- Просто берем на контроль места ее возможного появления. Это будет
значительно дешевле. Ну и, разумеется, используем нашу наживку. В каком,
кстати, состоянии ваш живец?
- Держу под колпаком. В контакт с Гончаровой он больше не вступал, это
точно...
- Тем не менее его следует изолировать,- сказал Семенов.- Так будет
надежней. Он парень весьма непростой.
- Такая работа ведется.
- Моя помощь нужна? - спросил полковник.
- Помилуй Бог, Роман Константинович,- отозвался Наумов.- Что ж я
-журналистика не сумею в тюрьму посадить?
- Смотрите сами, Николай Иваныч.- Семенов закурил и после небольшой паузы
задумчиво добавил: - Он вообще-то парень весьма, так сказать,
нестандартный. Может очень неожиданные решения принимать... Я с ним
когда-то пересекался.
- А где пересекались? - быстро спросил Наумов.
- Так... в одной командировке,- сказал Семенов, и его собеседник понял, что
большего он не расскажет.
Ага... парень действительно нестандартный. Только он, Роман Константинович,
УЖЕ СЛОМАЛСЯ.
Премьера в Комиссаржевке. Премьера... питерский бомонд, густо разбавленный
бордовыми пиджаками. Нет, раньше, конечно, тоже на премьерах и престижных
гастролях находилось место и для зубного техника Шмеерсона, и для директора
валютной "Березки". Но тогда это называлось - блат. А нынче блата не
нужно... Разгуливают по фойе бордовые пиджаки, трезвонят радиотелефоны.
Под-затерялась среди них питерская интеллигенция, подрастерялась. И Бог
весть как попавшая сюда учительница в скороходовских туфлях третьего срока
носки с удивлением смотрит на юную подружку бизнесмена. На ее итальянские
ботфорты, которые стоят больше, чем учителка зарабатывает за год...
Премьера, господа.
Шумит фойе. Рай для сотрудника "семерки" - нечасто приходится работать в
двух метрах от объекта, совершенно не заботясь о том, что тебя могут
засечь. Среднего роста и среднего возраста, в сером пиджаке и серой
водолазке мужчина сосредоточенно изучает программку в непосредственной
близости от Вовы Батонова. Не нужен он никому в толпе, неинтересен. А Вовец
в центре небольшой компании все крутит тощей шеей - высматривает княжну
новгородскую, богатенькую бухгалтершу. Крутит, крутит Батон головенкой над
пиджаком, обильно усыпанным перхотью. Эх, не пришла мамка!.. Ну и фак ю,
тетя, хрен с тобой! Соси назад в свою провинцию, доярка...
- А на банкет. Батончик, мы идем? - спрашивает неопределенного возраста
девица с ногтями такого цвета, будто по ним били молотком. Губы, впрочем,
такие же - чернично-засосовые.
На банкет интеллектуала Батонова пригласить "забыли", но Вова об этом не
говорит.
- Во! - отвечает он, проводя рукой по горлу.- Во где у меня эти банкеты и
презентации! Поверь, Жанночка, радость моя, это такая скука - слушать всех
этих гомиков.
- Жалко,- вытягиваются губенки засосовые,- так хотела потусоваться.
- Тусанемся,- уверенно говорит интеллектуал.- После этой лабуды едем к
Савосе. Приглашаю всех. У нас тоже будет ужин и спектакль. Премьера, так
сказать...
- Какой спектакль? - спрашивает неопределенного пола длинноволосое существо
с серьгой в ухе.
- Группенсекс,- отвечает Батон, и все смеются.
- Тоже мне - премьера,- говорит черногубая.- У Савоси всегда одно и то же:
сперва балет, потом минет.
- Э-э, Жанночка, не скажи... Двух одинаковых оргазмов не бывает, как и двух
одинаково сыгранных спектаклей. Группенсекс - вещица покруче "Фауста" Гете.
Это я тебе как искусствовед говорю.
- А пьеса "Конопляные долины" покруче "Земляничных полян",- говорит
бесполое существо, и все снова смеются.
- Абсолютно верно, Гена,- отвечает Батон.- Значит, так: после этого
выдающегося театрального действа вы все хором катите к Савосе, а я еще в
одно место заскочу.
Раздался звонок, и вся компания начала медленный дрейф в сторону зала, а
мужчина средних лет в сером направился в туалет. Из всей словесной шелухи,
которой он вдоволь наслушался в антракте, он выделил три момента. О них и
сообщил по портативной радиостанции своему напарнику. Напарник тихо скучал
в стареньких "Жигулях" на Итальянской. Получив информацию, позвонил в свою
очередь из уличного автомата инициатору задания, майору Чайковскому. Виктор
Федорович сидел в своем кабинете и ждал сообщений. На сегодняшний вечер он
делал изрядную ставку, и пока все его построения подтверждались.
Впрочем, оперативная работа преподносит больше разочарований, чем удач.
Такова реальность... Чайковский слишком хорошо знал, как просто рассыпаются
самые хитроумные, выстраданные, можно сказать, комбинации. Он был готов к
этому, но почему-то был уверен: сегодня дело выгорит.
А у Веры Комиссаржевской продолжался премьерный спектакль. Интересно - Гувд
жрет спектакли?
Гувд жрет все!.. Но от спектаклей его тошнит. Гувда вообще тошнит от
всякого искусства, кроме традиционного концерта на День милиции десятого
ноября. И патриотических песен народного певца Иосифа К.
Майор Чайковский сидел в кабинете и рисовал шариковой ручкой портрет Гувда.
Он рисовал тупую кабанью голову в золоте генеральских погон со свинячьими
глазками артиста Винокура. Он рисовал сложный пенитенциарный
пищеварительный тракт, состоящий из бесконечных коридоров, камер, карцеров,
спецкомендатур, тюрем и зон. Желудок Гувда был плотно набит
полупереваренной человеческой массой, он сокращался, он проталкивал свою
добычу внутрь. Все дальше и дальше. Он набивал в одну камеру десять,
двадцать, тридцать человек. Он одыш-ливо выдыхал туберкулезные плевки. В
его заплывших желтым салом мозгах была только одна мысль: жрать! Жрать,
жрать и жрать. Превращать человечи-ну в фекалии. Именно к нему, к Гувду, и
должен был доставить новую порцию жранины майор Чайковский. В отношении
анашиста и любителя группен-секса Вовы Батонова майор не испытывал никаких
эмоций. Но журналист Обнорский был чист перед законом.
Противно было Виктору Чайковскому. ПРО-ТИВ-НО, Ну и что?
Майор закурил и размашисто написал наискось: "Никто не свободен от вины".
Гувл согласно кивнул.
Чайковский посмотрел на часы: скоро премьера в Комиссаржевке закончится. И
тогда...
- Ну, короче, как договорились,- сказал Батон.- Вы валите к Савосе, он
ждет. А я по-быстрому смотаюсь в одно место.
- Чао, сексгруппенфюрер,- сказала мымра с черными ногтями и
губами.-Приезжай скорей, Киска...
Владимир Батонов вышел на Садовую и начал ловить такси. В трех метрах от
него голосовал пехотинец [Пехотинец на жаргоне сотрудников НН ведущий
наблюдение пешим порядком] "семерки". Шел мелкий дождь. Светофоры на углу
Садовой и Итальянской моргали в режиме "нерегулируемый перекресток".
Блестел черный мокрый асфальт, блестел черный мокрый зонт над головой
искусствоведа Батонова. Заскрипела тормозами и остановилась раздолбанная
желтая "Волга".
- На Некрасовский рынок, мастер,- сказал Батон.
Водила что-то ответил. Видимо, назвал цену, но сотрудник наружки этого не
расслышал.
- ОТкей,- весело бросил журналист-искусствовед Батонов. Он сел в машину,
громко хлопнул расхлябанной дверью. Обдав разведчика густым бензиновым
выхлопом, "Волга" отъехала.
Через несколько секунд рядом с пехотинцем остановилась серая "пятерка". Он
скользнул в салон, машина тронулась.
- На Некрасовский рынок поехал,- сказал пехотинец водителю.
- Все ясно,- ответил тот.- За дурью поехал... лох чилийский.
- Похоже, так. Веселый такой...
- Щас ему Петр Ильич настроение испортит.
- Какой Петр Ильич? - спросил пехотинец удивленно.
- Чайковский,- ответил водила и засмеялся. Голос у него был приятный
-глубокий красивый баритон.
- Понял. Спасибо. Выезжаю,- быстро сказал Виктор и положил трубку. Через
минуту он уже сидел в салоне своей "восьмерки". Пока спускался к машине,
прихватил на лестнице одного из оперов, Сашку Блинова. Сашка ничего
расспрашивать, не стал - надо так надо - поехали! От "Лесной" до
Некрасовского рынка не Бог весть как далеко. Но от Садовой все равно ближе.
Батонов и ребята из наружки приехали раньше Чайковского с Блиновым.
"Колхозный рынок" уже давно закрылся. Но и внутри него, и вокруг
продолжалась жизнь. Для непосвященных невидимая и непонятная. Офицеры
уголовного розыска смотрят на этот полный скрытого движения мир другими
глазами. Их взгляд круто отличается от взгляда обывателя. Авторы не
вкладывают в слово "обыватель" какого-либо уничижительного смысла, просто
опера УР ежедневно и ежечасно сталкиваются с таким количеством подлости,
корыстолюбия и мерзости человеческой, что невольно меняется их собственное
представление о жизни... И с этим уже ничего не поделаешь! Если ты не
можешь нести на себе этот груз чудовищный, если тошно тебе и невмоготу -
уходи. Уходи - и никто тебя не осудит. Равнодушным и циничным здесь делать
нечего... Хотя именно циничные и равнодушные редко уходят. Они легко
находят здесь свое место.
..."Колхозный рынок" уже давно закрылся. Но крутились рядом наркоманы и
барыги. Крутились недорогие проститутки... Некоторые совсем молоденькие.
Кавказцы - труженики "колхозного рынка" - после напряженного трудового дня
любили "снять стресс" с женщиной.
Разные тут происходили вещи - иногда и совсем уже мерзкие и никакому
описанию не поддающиеся. Случались и заурядные (?!) изнасилования. В
милицию жертвы обращались редко.
Вокруг рынка крутились и пацаны. И воры. И скупщики краденого. И если на
задворках кто-то затачивал ребро монетки... что ж тут удивительного? "Эх,
кошелечки-кошельки... кошелечечки!"
Здесь, случалось, перекидывались в картишки и, случалось, хватались за
ножи. Или за страшные мясницкие разделочные тесаки. Здесь за пятую часть
цены алкаши сбывали украденное из дома. Здесь можно было купить за один
настоящий доллар четыре фальшивых. И гранату можно было здесь купить, коли
нужно...
И разумеется, здесь можно было купить счастье. Хоть в виде таблеток, хоть в
виде ампул, хоть в виде сушеной травы... Счастье - оно и есть счастье!.. В
каком бы виде ни было. До того, как открылся Правобережный рынок на
Дыбенко, Некрасовский был бесспорным лидером наркоторговли в Питере.
Интересно, что до определенного времени никакой наркомании в обществе
развитого социализма не было... Потом факт официально признали. И... и все,
пожалуй.
Нет! С наркотиками, конечно, боролись. Борьба шла - только держись!
Количество наркоманов и реализуемой в городе и стране отравы росло в
геометрической прогрессии. Опера сбивались с ног, кого-то вязали, кого-то
сажали... Они отлично понимали, что вся их чудовищно напряженная, злая и
опасная работа - блеф! Что те, кого нужно сажать, недоступны... И они,
опера, только щекочут монстра. А с Украины, из Таджикистана, Азербайджана,
из Киргизии везут и везут зелье, которое убивает русских ребят и девушек.
Оно убивает, убивает и убивает! Не так быстро, как пистолет или нож. Но
столь же неотвратимо!
Эй, парень! Если ты только сегодня взял в руки шприц - выброси его
немедленно! Сейчас же! Растопчи эту гадину и скажи себе: нет! А-а... ты
хочешь только попробовать? Один разок? Ты точно знаешь, что ты не дурак? Ты
не подсядешь? Конечно, так и будет... Делов-то - один укол. Или два. Ну -
три... делов-то. Я ж не лох голимый! Тему просекаю... Я только еще один
разочек вколюсь - кумар снять. Кумарит чего-то сегодня круто... Мне только
снять кумар. А потом я - все. Я в завязке... Я не хочу больше! Господи, я
НЕ ХОЧУ! И - НЕ МОГУ!.. Толян, отпусти в долг одну "дорогу". Одну
"дорожку", Толян... ломает меня, видишь? Трясет, суставы выворачивает...
дай, пожалуйста, Толик. Хочешь, я на колени встану? Хочешь, я ботинки тебе
целовать буду, Толик? ДА-А-А-Й! Я НЕ МОГУ!
...К "восьмерке" Чайковского подошел мужичок невзрачный. В лицо они друг
друга не знали, но опознали безошибочно - нюх.
- Батонами не интересуетесь? - спросил на всякий случай старший поста,
наклонившись к водительской дверце.
- Очень интересуюсь,- ответил Чайковский.- Садись в тачку.
- Ну что? - спросил он, когда разведчик уже сидел в машине.
В этот момент забубнила радиостанция в кармане разведчика:
- Грузчик - бригадиру.
- Я бригадир,- ответил старший поста.- Что у тебя, грузчик?
- Появился младший экспедитор,- ответила радиостанция.- Этот тяжелый.
Понятно - тяжелый?
- Понял тебя, грузчик. Экспедитор - легкий, а младший - тяжелый.
- Точно... встретились. Встретились у второго подъезда магазина "Колбасы".
- Так... видишь их хорошо?
- Хорошо вижу... Есть! Экспедитор передал платежные документы... Младший
вошел в подъезд.
- Отлично,- сказал старший поста наружки в рацию и подмигнул оперативникам.
Чайковский в свою очередь подмигнул Блинову: есть поклевка! Сашка
улыбнулся, двух Передних зубов у него не было. Выбил их один вконец
отмороженый молдаванин больше месяца назад, а вставить у Сашки не хватало
ни времени, ни денег. У молдаванина - наоборот - времени было полно (в
"Крестах" всегда времени полно), но и у него стоматологические проблемы
решались туго. Перелом челюсти -неприятная штука.
- Грузчик - бригадиру: вышел... вышел младший экспедитор. Есть!
- Понял тебя, грузчик,- отозвался "бригадир" и повернулся к
Чайковскому.-Ну, будете брать? Товар он уже получил.
- Будем,- ответил Чайковский довольным голосом.- А вы за хачиком посмотрите
- еще может понадобиться.
- Удачи тебе,- сказал разведчик, вылезая из машины.
- И тебе...
Саня Блинов снова пересел вперед. Чайковский повернул ключ зажигания,
движок тихонько запустился. Владимир Батонов стоял на тротуаре с вытянутой
рукой.
- Ща, Вовец, будет тебе такси,- пробормотал себе под нос майор.
Он лихо подкатил к Батонову, остановился на противоположной стороне и,
припустив стекло, развязно крикнул:
- Куды желаем, господин пассажир?
- На Васильевский надо, мастер,- крикнул в ответ "экспедитор", он же "груз
легкий".
- Падай,- таким же веселым и разбитным голосом откликнулся Чайковский. "А
поедем мы с тобой, братан недоделанный, в Смольнинское РУВД",- подумал он
и, резко развернув "восьмерку", остановился прямо напротив Батонова. Саня
Блинов открыл дверь. Батон заколебался... Опер выбрался из салона.
- Садитесь, пожалуйста, назад,- вежливо сказал Саня.- А то мне выходить на
Литейном.
Батон еще колебался - садиться ли ему вечером в машину с двумя мужиками, но
Блинов его сомнения быстро разрешил: он коротко ударил искусствоведа в
живот и ловко втолкнул охнувшего Вову в машину. Все для Батонова мгновенно
и неожиданно переменилось - только что он стоял на улице, веселый и
свободный, в предвкушении кайфа, приятного разговора и приятного секса в
хорошей компании. И вообще - все в жизни было хорошо. Замечательно.
Классно!.. Он ведь молод, умен, красив... бабы от него тащатся... О, все
классно! И вдруг - резкая боль и стремительное падение в темное нутро
страшной машины. Он не мог даже вздохнуть - кулак старшего лейтенанта
Блинова врезался в солнечное сплетение искусствоведа, как ядро. Из
вытаращенных глаз катились слезы, вспыхивали какие-то яркие пятна. Чужие
сильные руки бесцеремонно швырнули его в машину - как щенка, как мешок с
картошкой. Он больно ударился обо что-то лбом, в желудке горел огненный
шар, накатывала тошнота...
Он очухался только спустя секунд двадцать, когда машина уже неслась по
улице. На руках у Вовы были наручники.
- Что... вы? - выговорил он.- Куда?
- В казенный дом, урод,- ответил страшный человек, который его ударил. И
улыбнулся беззубым ртом.
- Вы... я... Я - журналист!
- О-о! Так это же в корне меняет дело,- воскликнул другой. Тот, который
сидел за рулем.- Что же сразу-то не сказали?
- Да, вот именно,- подхватил беззубый.- Что ж вы сразу не сказали?
- Так вы же... сразу - кулаками.
- Как - кулаками? - удивился тот, что сидел за рулем.- Александр
Николаевич, вы ударили господина журналиста кулаком?
- Ну что вы, Виктор Федорович? Я - кулаком? Господина журналиста? Никогда!
Никогда,- горячо и патетически говорил Блинов,- я не позволю себе даже
пальцем ударить журналиста! Бить журналиста? Как это низко, мерзко...
Обидеть журналиста - все равно что обидеть ребенка. Верно я говорю?
Сашка обернулся к Батонову, и тот понял, что над ним просто издеваются. Он
прикусил нижнюю губу. Боль понемногу отступала, зато наваливался страх.
Подленький, гнусный страх...
- А вы... кто? - спросил Батон. Чего уж спрашивать? И так уже догадался. Но
все-таки спросил.
- Мы из всемирной лиги защиты наркозависимых журналистов,- ответил Блинов
торжественно.
- Ага,- подтвердил Чайковский.- При ООН. Неофициальное название
-двенадцатый отдел уголовного розыска. Не слыхали?
Батонов покусывал нижнюю губу... Вот, значит, как! Влип! Два коробка с
анашой во внутреннем кармане... Господи, что делать? Что теперь делать-то?
Вот ведь ерунда-то какая...
- Может, договоримся? - сказал искусствовед неуверенно.
- Отчего ж не договориться? - ответил Чайковский.- Разумные взрослые люди
всегда могут найти общий язык...
- А?.. А вот и хорошо,- облегченно выдохнул Батон.
- Конечно, хорошо,- подхватил Блинов.- Мы за конструктивный диалог,
построенный на идеях тоталитарного плюрализма и плюралистического
тоталитаризма. Это у нас строго!
Батонов понял, что над ним снова издеваются и "найти общий язык" не
получится. А два проклятых коробка так и лежали во внутреннем кармане
пиджака. Никуда от этого не деться... Даже не сбросить - скованные
наручниками руки не дают такой возможности. Дворники "восьмерки" шастали по
лобовому стеклу: туда-сюда... туда-сюда... Беззубый опер что-то вещал про
взаимопонимание, новое мышление и долгосрочное партнерство во имя мира и
гуманизма... Батонов покусывал нижнюю губенку и тоскливо слушал весь этот
бред. Значит, не возьмут, думал он отрешенно. Вспыхнувшая надежда таяла, на
глазах превращаясь в лохмотья, в пыль, в прах...
- Сколько? - наконец спросил он. Беззубый опер прервал свой бесконечный и
бессмысленный монолог и сказал:
- Только ради высоких гуманистических идеалов... только ради них, наш
дорогой друг журналист. Всего один миллион.
Машина выкатилась на Мытнинскую. Батонов не верил своим ушам: значит,
все-таки берут? И всего миллион? Господи, всего миллион? Да это... Вова
радостно улыбнулся.
- Миллион баксов, урод,- грубо сказал Блинов. И добавил, усмехнувшись:
-Хорош базарить, приехали.
Чайковский остановил машину возле здания Смольнинского РУВД. И как-то все
сразу стало ясно Вове Батонову.
- Постойте,- заторопился он.- Постойте. Будьте вы людьми-то... давайте
договоримся. Найдем нормальный вариант... А?
- Вылезай, гнилуха,- зло сказал Блинов и распахнул дверцу машины.-Вылезай,
конечная...
- Ты не прав, Александр Николаевич,- весело произнес Чайковский,- конечная
будет на зоне. А здесь так - пересадка.
Андрей Обнорский испытывал тягостное беспокойство. Впрочем, это слово никак
не может передать, что он на самом деле испытывал. Он плохо спал,
ворочался, то и дело покрываясь липкой испариной, и никак не мог провести
четкую границу между сном и бодрствованием... Вставал и курил ночью, пил
чай. На работу приходил невыспавшийся и разбитый. Иногда замечал
сочувственные взгляды своих коллег. Впрочем, иногда замечал и злорадные...
Что ж, не все в городской молодежке его любили. В редакции с момента
появления Обнорского пошли гулять по кабинетам шепотки: комитетский. А как
же: бывший офицер, служил за границей. Явно -комитетский мальчик. А уж в
начале девяностых отношение к КГБ у "демократической прессы" известно какое
было!
Потом, конечно, у многих отношение к Андрею изменилось. Но не у всех...
Впрочем, он на это плевал.
Что-то давило Обнорского, угнетало страшно. Да и могло ли быть по-другому?
После всех последних событий: после прощания с Катей и "душевных бесед" с
Николаем Ивановичем Наумовым? Да нет, конечно... иначе быть не могло. Но
все же Андрей ощущал приближение какой-то новой беды. Кто-то умелый и
беспощадный натягивал веревки с флажками. Обкладывал, обкладывал - замыкал
кольцо. Посмеивался и загонял в патронники тяжелые цилиндры картечных
патронов. И знал - добыче уже не уйти.
А добычей был он - Андрей Обнорский. Одинокий, раненый, со вздымающимися и
опадающими от тяжелого бега боками. Офлажкованный, он будет идти туда, куда
его гонят... Туда, где в осенней мокрой листве стоят стрелки и напряженно
сжимают взведенные ружья. Их псы нервно нюхают воздух и дрожат от
возбуждения. Скоро! Скоро начнется большая охота!
Андрей был близок к тому, чтобы снова запить. Но держался, говорил себе:
это не выход. Это не выход, говорил он себе...
А есть ли выход?
Чайковский, Блинов и - между ними - журналист Батонов в наручниках вошли в
дежурную часть Смольнинского РУВД. Обоих оперативников здесь хорошо знали.
Дежурный был в хорошем расположении духа, настроен пошутить. Он вскочил,
вытянулся по стойке "смирно" и бодро доложил майору:
- Здрав-жлав, товарищ генерал-майор. Оперативный дежурный лейтенант
Мальцев. Дежурство принял. В камерах находятся четверо правонарушителей.
Используем на внутренних работах РУВД, девять человек для отправки в суды.
Трое по 122-й ожидают получения санкции на арест. Табельное оружие,
боеприпасы - в наличии.
- Вольно, товарищ генерал-лейтенант,- скомандовал Чайковский.-Организуй-ка
лучше пару понятых... Есть в обезьяннике кто потрезвей? Чтоб хоть
расписаться толком смогли...
- Для вас найдем,- ответил дежурный. Батонов стоял бледный. Он с трудом
понимал, что происходит, сильно нервничал, покусывал нижнюю губенку. Он
отнюдь не был глуп, но в такую ситуацию попал впервые. Как себя вести в
этом враждебном мире, столь не похожем на мир "творческих тусовок", он не
знал.
А оперативники - напротив - знали это очень хорошо. Они отлично
представляли себе, что сейчас творится в душе Батонова Вовы... Видели его
страх, неуверенность и жалкую попытку казаться спокойным. Постоянное
покусывание и облизывание сухих губ выдавали журналистика с головой.
С Батонова сняли наручники. Молодой сержант привел из "обезьянника" двух
понятых - мужчину и женщину. Оба были нетрезвы, но несильно. Оказались -
муж и жена. У обоих по синяку: у женщины под левым глазом, у мужчины - под
правым.
- Ну-ка, давай все из карманов, журналист,- сказал Чайковский.
Первое, что Батонов извлек на Божий свет, было редакционное удостоверение.
Солидная такая книжечка. За последние годы пресса уже изрядно подпортила
свой авторитет, но остатки его, дотлевающие, как исподнее бомжа, еще
оставались, поэтому Вова на миг почувствовал себя уверенно.
- Я журналист,- сказал он. На оперов это не произвело никакого впечатления.
- Ничего,- отозвался Чайковский,- у нас и генералы рыдают, как дети.
Шутка была старой, прозвучала когда-то из уст гестаповца в подзабытом
телефильме про советского разведчика Иоганна Вайса. Блинов взял в руки
удостоверение и покачал головой:
- Ты смотри... как настоящее. Значит, будем выяснять, где ты такую ксиву
купил, наркот гребаный.
- Я не наркот. А удостоверение подлинное... Можете позвонить прямо сейчас
главному редактору.
- Позвоним, Батонов, позвоним. А ну - быстро все из карманов.
- Я завтра же лично пожалуюсь мэру и прокурору города.
- Навряд ли,- лениво бросил Блинов.- В камере телефона нет.
В "обезьяннике" кто-то глумливо рассмеялся. И этот смех враз отрезвил
Батонова. Он затравленно посмотрел на оперативников, увидел равнодушное
лицо сержанта, прислонившегося к косяку, пьяноватые морды понятых... и
начал медленно опустошать карманы. На стол дежурки легли паспорт, записная
книжка, бумажник, шариковая ручка, несвежий носовой платок, два импортных
презерватива в яркой упаковке. Потом появилась на столе пачка "Мальборо"
(Блинов тут же открыл ее и заглянул внутрь). Потом связка ключей с брелком
в виде пробочной открывашки и, наконец, зажигалка да горсть мелочи...
- Это все. Батонов? - строго спросил Чайковский.
- Все,- ответил бледный Вова;
- Ну что ж...- Чайковский встал, повернулся к нетрезвой семейной парочке.-
Смотрите внимательно, господа понятые...
"Господа" кивнули. Батонов напрягся. Из левого внутреннего кармана пиджака
журналиста майор при всех вытащил обмотанный изолентой синего цвета предмет
размером со спичечный коробок. Держал он предмет двумя пальцами за уголки.
- Что это, гражданин Батонов?
- Не знаю...
Майор вытащил второй коробок.
- Что это, гражданин Батонов?
- Не знаю... Это не мое, это мне подбросили.
- Кто? - спросил майор сухо. Он уже знал ответ.
- Ты! - выкрикнул Вова,- Ты, ментяра мерзкий, подкинул!
- Очень хорошо,- сказал Чайковский.- Так и запишем.
Он сел к столу и попросил у сержанта бумагу. Два коробка, обмотанные синей
изолентой, лежали поверх редакционного удостоверения. Блинов достал
маленький сувенирный нож-выкидуху и аккуратно срезал с коробков изоленту,
продемонстрировав содержимое понятым. Батонов сидел бледный. Майор
Чайковский быстро писал:
"...94.
Санкт-Петербург
Акт изъятия.
Мною, ст. оперуполномоченным Чайковским В.Ф., в помещении дежурной части
Смольнинского РУВД в 22 часа 47 минут в присутствии понятых..."
- Ну, как вас писать, красавицы синеглазые? За понятых ответил сержант.
Быстро и уверенно.
- Что, постоянные клиенты? - спросил Блинов.
- Да уж почти как родные.
Понятые дружно кивнули: ага, дескать, мы - постоянные.
Чайковский продолжал писать:
"...в присутствии понятых:
Ф.И.О., место прописки,
Ф.И.О., место прописки,
составлен настоящий акт о том, что у гражданина Батонова Владимира
Николаевича, 1969 г. р., проживающего по адресу: Лермонтовский пр., дом...,
кв... (паспорт, серия, номер), обнаружено и изъято два спичечных коробка с
веществом темно-зеленого цвета, сыпучим, с резким запахом. На момент
изъятия оба коробка были обмотаны изолентой синего цвета.
Со слов гр. Батонова, эти два коробка в левый внутренний карман пиджака ему
подсунули сотрудники милиции. Конкретно: ст. оперуполномоченный майор
Чайковский В.Ф."
- Ну, Батонов, ты это точно видел? - спросил Чайковский.
- Да,- сказал Вова зло,- видел собственными глазами.
- Очень хорошо. Так и запишем.
"Гр. Батонов утверждает, что точно это видел.
Вышеуказанные два спичечных коробка запечатаны в конверт. Опечатаны печатью
‘ 16 12 отдела УУР. На конверте и на печати имеются подписи понятых и ст.
о/у Чайковского В.Ф.
Срезанная со спичечных коробков упаковка (изолента) запечатана в конверт.
Опечатана печатью ‘ 16 12 отдела УУР. На конверте и на печати имеются
подписи понятых и ст. о/у Чайковского В.Ф.".
- Подписывайте, господа понятые. Синеглазые подписали. Блинов упаковал
вещдоки в серые конверты, Чайковский шлепнул печати.
Снова расписались понятые и майор.
- Ну а ты, гражданин Батонов, подписывать будешь?
- Хер вам.
"От подписи в присутствии понятых гр. Батонов отказался".
- Вот так, господин журналист,- сказал майор.- Закрутилось колесо-то. Щас
мы зарегистрируем наш акт у дежурного, а твою травку направим на
экспертизу...
- Я не знаю, что в этих коробках,- сказал Батонов.- Мне их подкинули. Это
ваши ментовские штучки. Это политическое преследование.
- Я тоже пока не знаю, что в этих коробках. Я только предполагаю, что это
марихуана... Но вот эксперты скажут точно. И еще эксперты снимут отпечатки
пальцев с изоленты. А?
Майор говорил спокойно и уверенно. Он знал, что именно так все и будет. Но
сначала для этого ему придется покрутиться: чтобы забить Вову Батонова в
камеру, нужно предъявить следователю заключение экспертизы. Без заключения
следак и разговаривать не станет - хоть мешок дури ему прямо на стол
высыпай:
- Вот, пожалуйста... дурь, товарищ следователь...
- Э-э-э, нет, товарищ оперуполномоченный,-ответит следак.- Пока это
какая-то неустановленная солома. У экспертов был?
- Не успел, Иван Иваныч.
- Ну, тогда, Виктор Федыч, забирай свою солому.
Вот так. А заключение экспертизы, если его дождаться законным образом,
когда еще будет. У ребят из ЭКО работы тоже хватает.
...А ждать Чайковскому было некогда - Гувд требовал жратвы.
Жертвоприношения. На плече Гувда сидел полковник Тихорецкий. У него
отношения с монстром были отличные...
Чайковский поднялся на второй этаж к следаку. Потолковали. Следак на
откровенное нарушение идти не хотел. "Тем более,- говорил он
кисло,-журналист..."
И вертел в руках батоновскую ксиву. Но майор убеждать умел.
- Хрен с тобой, Виктор,- сказал следователь.- Но чтобы к утру все было
оформлено как положено. Успеешь?
- О чем речь, Володя? Я тебя когда-нибудь подводил?
- Ладно. Действуй.
- Ну, спасибо... С меня пол-литра,- сказал Чайковский.
В дежурке он дал указания Блинову, а сам написал сопроводиловку в ЭКО:
"...в связи с возникшей необходимостью прошу провести экспертизу
содержимого двух спичечных коробков...".
И помчался с этими коробками на Шпалерную, к экспертам. Провести
экспресс-анализ - дело недолгое. Но чтобы его сделали вне очереди, майор
заскочил в ночной магазин и купил литр водки.
Через час он держал в руках казенный бланк со стандартным текстом:
"...установлено, что в представленных на экспертизу двух спичечных
коробках... находится 18,41 грамма наркотического вещества марихуана. Для
проведения экспертизы из представленных образцов взяты 0,06 грамма
вещества, которые уничтожены".
Ростовский специалист нашел позицию для стрельбы. Он выбирал ее долго и
осторожно. Сначала присмотрел один подходящий чердачок, но там, как
оказалось, обитают бомжи. Если бы один - Гена вообще не стал бы
задумываться: крутанул головенку, позвонки хрустнули - и нет проблемы. Но
бомжей было четверо... такого душегубства брать на себя не хотелось. Хотя -
если другого варианта не найдется... Нашелся. Снайпер сидел у окошка и
рассматривал подъезд Никиты Кудасова. Он курил и стряхивал пепел в
сигаретную пачку. Оценивал позицию. Дистанция сто-сто десять метров. От
подъезда до места, где объект паркует тачку, метров пятнадцать...
освещенность - нормальная... Пожалуй, все в цвет. Подходит.
Ростовский киллер окончил Новосибирское высшее общевойсковое командное
училище. Специальность - "глубинно-тыловая разведка". Так что задание,
которое ему предстояло выполнить, вполне укладывалось в рамки воинской
специальности: он снова находился на чужой земле. Безусловно, на своей...
Но то, что ему необходимо было сделать, автоматически делало ее чужой. Или,
по крайней мере, "условно своей". И безусловно опасной.
Снайпер курил, рассматривая освещенный желтым фонарем подъезд, из которого
выйдет послезавтра утром обреченный человек. Он подойдет к своей машине...
снайпер вскинет к плечу СВД. Человек отопрет дверь автомобиля. Знакомый
толчок отдачи... грохот выстрела... С этого момента стрелок сам становится
дичью. Спустя всего несколько минут затрезвонят телефоны, рядом с мертвым
телом соберутся зеваки. Появится первый милицейский автомобиль - тут РУВД
неподалеку. Потом другой. Потом их много будет. Самое стремное начнется,
когда опознают убитого... Скорее всего, это случится быстро: соседи
подскажут. Или сами менты опознают своего. А менты не любят, когда убивают
их коллег. Да еще не какого-нибудь сержантика, а подполковника из РУОП.
...А снайпер в это время будет уже далеко от пыльного чердака, где валяется
на полу брошенная им винтовка.
Он аккуратно затушил окурок и убрал его в пачку. Завтра Шуруп закинет сюда
ствол, а сейчас можно идти. Делать здесь больше нечего. Стрелок уже
собрался встать. Но в этот момент около подъезда остановилась уже хорошо
знакомая "семерка". Снайпер замер. Он видел, как распахнулась правая
передняя дверь и на поблескивающий мокрый асфальт вылезла женщина. Высокая,
светловолосая, в желтоватом плаще. Снайпер подумал, что плащ, возможно,
белый, а желтизну ему придает свет фонаря. И еще он подумал, что никогда за
все время наблюдения не видел подполковника с женщиной. Интересно - кто она
ему?
...Никита заблокировал дверь за Натальей и вышел из машины. Наташа
улыбнулась поверх мокрой крыши автомобиля. Радостно и немножко смущенно...
Их роман только начинался. И она, взрослая и умная женщина, всегда
смущалась, когда приезжала к нему домой. Они бывали и у нее дома. Но там, в
тесной комнатке коммуналки, жила еще и пожилая Натальина мама... там они
пили чай, разговаривали, играли в лото и иногда в подкидного дурака. А
когда приезжали к Никите... о, когда они приезжали к Никите! Капитан
милиции Наталья Карелина всегда так мило смущалась. Она чем-то слегка
напоминала подполковнику школьницу, у которой это в первый раз. И еще она
боялась, что догадываются ребята на работе. Если она оставалась ночевать и
утром они ехали вместе, то Наталья обязательно выходила за пару кварталов
до службы.
Кудасов запер дверцу. И внезапно ощутил чей-то чужой внимательный взгляд.
Он осмотрелся, но никого не увидел. Ощущение, однако, было очень
реальным... Чушь. Просто устал за последнее время. Чудовищно устал. Он
обогнул машину и взял Наталью под локоть. Вдвоем они вошли в подъезд.
"...Интересно - кто она ему?" - подумал снайпер. Но тут же переключился на
другое: чего это он оглядывался по сторонам? Что-то подозревает? Навряд
ли... уж если б подозревал, сменил бы хату, ездил разными маршрутами.
Ничего он не подозревает. Ну, а если и догадывается о чем-то?.. Выстрелу
снайпера противопоставить нечего. Ни бронежилет, ни охрана тут не помогут.
Значит, послезавтра, подвел итог специалист и бесшумно пошел к выходу с
чердака.
За вечер и половину осенней питерской ночи майор Виктор Чайковский успел
сделать немало. Разумеется, один он не смог бы ничего. Или почти ничего.
Это только в кино красавчик частный детектив (прямой взгляд, трехдневная
небритость, обаятельная улыбка, открывающая сорок белоснежных зубов, "сорок
пятый калибр" под мышкой) в одиночку проводит массу действий, которые
именуются оперативно-розыскной работой, и непременно находит супостата. В
жизни так не бывает. На раскрытие преступления работают много разных
специалистов, и внешне все выглядит не так уж и интересно. Эффектные
задержания с мордобоем и со стрельбой (хотя любой мент скажет вам, что
все-таки лучше без этого) бывают нечасто. А когда бывают, то это конечный
результат долгих поквартирных обходов, копания в архивах, отработки
контингента по криминалистическим учетам. Это результат работы агентуры,
наружки, экспертов, оперов и следователей... Это результат огромного
нервного и неблагодарного труда... который может закончиться ничем.
Российская Фемида стала в последние годы настолько интересной дамой, что
слов нет. По отношению к настоящим преступникам она ведет себя как мама
любящая. Как тертая бандитская мамка.
В половине четвертого ночи Чайковский и Блинов сидели в салоне "восьмерки"
майора и пили водку. Они честно отпахали сегодня и могли немного
расслабиться. Опера врезали граммов по сто и закусили сыром. Блинов
предлагал подняться к нему домой, "посидеть по-человечески". Чайковский
отказался - если сядут "по-человечески", то одной бутылкой дело навряд ли
закончится.
Опера врезали "по первой", закусили сыром, перекурили и потрепались за
ментовскую жизнь. Темы были обычные, уже сто раз обсуждавшиеся... Но уж
очень сильно наболевшие: молчит-молчит человек, а как выпьет - прорывается
наружу все накопившееся. И боль за державу, и стыд, и отчаянье. А, чего
там! Наливай...
Сидят два русских мужика ночью под дождем в машине, пьют водку.
Разговаривают не спеша. Вроде даже и с юморком. Только юмор у них
мрачный... Всего через несколько дней в аэропорту Шеннон президент Борис не
сможет выйти из салона самолета к встречающему его премьеру Рейнольдсу. А
выйдет на встречу наглый и плутоватый Шишковец. Но даже и этому
отмороженному Шишковцу будет стыдно. И нам всем будет стыдно смотреть в
опухшее от пьянства мурло "президента всех россиян", когда он уже в Москве
начнет бойко оправдываться, ссылаясь на свой невероятно крепкий, здоровый
сон...
Раскатали опера бутылку "Синопской", покурили, потрепались - и по домам.
Жизнь такая... такая, ребята, жизнь. Страшная, в сущности. Скотская и вся
-насквозь! - фальшивая. Как улыбка шоумена... И забирает иной раз тоска
такая... Саня Блинов был дома через минуту - только в подъезд войти и на
третий этаж подняться. А Чайковский поехал через весь город. Дважды его
останавливали гаишники и дважды козыряли, пожелав удачи.
Виктор Чайковский ехал домой и прикидывал, все ли он сделал правильно?
Получалось, что все. Пока он гонялся к экспертам, Блинов привез в
Смольнинское РУВД хачика, у которого Батон брал дурь. Спасибо ребятам из
"семерки" - не дали хачу потеряться.
Блинов с барыгой уже поработал, и тот легко и быстро написал бумагу, из
которой следовало, что Батонов известен ему как торговец наркотиками. Чего
хачику - трудно, что ли? Он написал - и пошел домой. А Батон после этого
направился в камеру - дозревать.
- Ну что, журналист, ты и теперь хочешь жаловаться прокурору с мэром?
-спросил Чайковский Батонова после того, как ментовский следак прочитал
Вове заключение экспертизы и показания барыги.
- Это... это бред какой-то,- сказал Батонов.
- Может быть, и бред. Может быть... Но настоящий бред у тебя впереди.
Камера, "Кресты", допросы, очные ставки... Вот там - да. Там, господин
журналист, Зазеркалье. "Батонов в стране чудес!" Звучит? И, кстати, не
исключаю, что из Володи ты там превратишься в Алису.
- Это почему?
- По кочану. Во-первых, статья у тебя для блатного мира несолидная. Не
любят там барыг... А во-вторых, ты слабак. Дешевка ты, Батонов. И нагнут
тебя мгновенно. Прямо в "Крестах" и нагнут.
- Как - нагнут?
- Раком, Вова, раком.
Блинов весело засмеялся. Потом сказал:
- А у тебя и губенки пухлые. Так что и ртом будешь работать за милую душу,
Алиса. В две дырки тебя будут пользовать...
Батонова дожимали еще несколько минут. Если читатель считает, что ментам
нравилось издеваться над бедной жертвой, то авторы категорически заявляют:
это не так. ЭТО ТАКАЯ РАБОТА. Да, она жестока. Да, она не знает жалости. Но
делать ее в белых перчатках нельзя. Просто не получится... А вор? Вор
должен сидеть в тюрьме.
Побудь хоть день вы в милицейской шкуре,
Вам жизнь покажется наоборот.
Давайте выпьем за тех, кто в МУРе!...
За тех, кто в МУРе, никто не пьет...
[В.Высоцкий]
У оперов взгляд наметанный, человека они привыкли определять сразу,
навскидку... Вова Батонов оказался даже слабее, чем они себе представляли.
После получасовой "беседы по душам" журналист был готов. Через два дня он
станет неформальным агентом Чайковского по прозвищу Алиса. Все тот же
приказ МВД ‘ 008 запрещает вербовку лиц, находящихся под следствием. Но
работать с агентом "накоротке", то есть не оформляя эти отношения
документально, никто запретить не может. Но это потом... А пока бледный,
все время облизывающий сухие губы Батон сидел в углу камеры и слушал
страшные голоса ментов. Он был на грани истерики, мучительно искал выход из
положения и не находил его. Он не знал, что через несколько минут ему
предложат этот выход. Ему поднесут такую возможность на блюдечке с голубой
каемочкой.
- Это еще не все, Вова,- говорил Чайковский.- Мы сейчас можем поехать к
твоему корешу, господину Савостьянову. А? Тебя ведь там ждут с этими самыми
коробочками. Проведем обыск. Что-нибудь обязательно найдем.
- Ничего... там... нет,- сказал Батонов.
- Ну, это как искать... Дури, может, и нет. А вот окурочки от "беломора"
почти наверняка в пепельнице, или в мусорном ведре, или где-нибудь за
мольбертом великого мастера завалялись. Что они, кроме табака фабрики имени
Моисея Урицкого, содержат - экспертиза покажет. Батонов молчал, кусал губы.
- Может, еще чего найдем. И обязательно побеседуем с твоими друзьями: с
Жанной, с Геной, с самим Савоськой.
Батонов явно созревал. То, как уверенно Чайковский произносил имена его
партнеров по травке и сексу, произвело на него впечатление. Он не знал, что
майор узнал все эти подробности лишь час назад из беглого разговора с
сотрудником "наружки".
- Ты-то свою шоблу знаешь не хуже меня,- продолжал Чайковский.- Они, себя
выгораживая, начнут тебя топить со страшной силой. Потом - очные ставки,
брат Вова. И - все... Биться за тебя никто не станет.
Это точно, думал Батонов, никто не станет... Наоборот - начнут топить.
Спасая свою шкуру, свою пустую жизнь и маленькую карьерку... Все эти Жанки,
Светки, Генки - дерьмо полное. Прав этот майор.
- Господи, ну я-то при чем? - почти застонал Батонов.- Это все Савоськина
компания! Богема эта сраная! Они там все наркоманы... Меня Савося,
Сальвадор Дали недоделанный, втравил. Ну... ну поверьте мне!
- Да мы тебе, Володя, поверили бы,- негромко ответил Чайковский.
В глазах Батона что-то блеснуло, он посмотрел на майора. Но тут же грубый
голос Блинова произнес:
- Ты чего, Федорыч? Да этого козла... Он же, сучонок, с чего вообще начал?
"Траву ему подбросили", орал. "Ментяра мерзкий", орал... Дай-ка я с ним
по-своему поработаю.
Сашка сжал огромный кулак, и Батонов, как черепаха, втянул голову в плечи.
Он еще не забыл удар в солнечное сплетение.
- Погоди, Саша,- сказал Чайковский.- Парень-то он вроде нормальный. Просто
растерялся в тот момент. Так, Володя?
Батонов закивал головой: конечно, мол, растерялся.
- Простите,- сказал он,- я действительно... я растерялся.
Вову разводили по старой-старой схеме: хороший мент - плохой мент. Или
по-другому: добрый - злой. Разводили очень топорно, нисколько не пытаясь
это маскировать. Вообще-то даже умные и не слишком слабые люди, впервые
попав в такую ситуацию, легко попадаются на эту нехитрую уловку. Даже
догадываясь, что его "разводят", во враждебной, незнакомой среде, человек
все равно тянется к "доброму" следователю.
Психология!
Строить допрос по схеме "добрый-злой" можно гораздо тоньше, изощреннее,
коварнее. Оба оперативника это умели, но с Батоном церемониться не стали
-случай-то совсем простой. Чего зря копья ломать? Блинов бросил еще
несколько грубых, устрашающих реплик. Чайковский - наоборот - говорил в том
смысле, что Батонов - толковый, талантливый журналист и ломать ему жизнь
совсем не хочется.
- Ладно,- сказал Сашка.- Ты начальник, тебе видней...
Он вышел, грохнув дверью.
- Контуженый он,- сказал майор, закуривая и протягивая Батонову сигареты.-
В Приднестровье под артобстрел попал. Так-то он парень нормальный... но
когда заведется, может человека до полусмерти забить. Поэтому мы ему только
таких отдаем в обработку, кто уж совсем отмороженный и на контакт не идет.
А что делать?
Уже через пять минут Вова Батонов рассказывал Чайковскому о своих знакомых,
употребляющих наркоту. Майор делал пометки в блокноте, кое-что уточнял,
переспрашивал. Все названные Вовой фамилии были ему нужны, в сущности,
только для одного - создать тот массив, в который он включит
Обнорского-Серегина.
- Ну что ж, хорошо,- сказал Чайковский, когда Батонов выдохся.- А что же вы
еще одного человечка-то забыли?
- Кого? - спросил журналист.
- Да вашего коллегу, Обнорского.
- Ну что вы, Виктор Федорович? Андрюха - нет... он в эти игры не играет.
Загудеть может, а чтобы траву? Нет... не тот случай.
- А вы подумайте... Он ведь на Ближнем Востоке служил!
- Нет, Серегин не ваш клиент. Он наоборот скорее.
- Что - наоборот?
- Он же с ментами... извините, с милицией много сотрудничает. Пишет на
криминальные темы. Так что он скорее - из ваших.
- Из моих? - почти изумленно спросил Чайковский.
- Ну... я имел в виду...
- Ладно,- майор захлопнул блокнот.- Договорим в другой раз.
- Да-да, конечно,- засуетился Батонов, вставая.- Мне куда к вам прийти?
Когда?
- Я сам к тебе приду.
- А... куда?
- Да куда же? Сюда,- сказал Чайковский.
- Как - сюда? Я же вам... мы же с вами...
- Ты посиди пока, повспоминай.
Майор убрал блокнот в карман, застегнул куртку. Выходя из камеры, в которой
остался ошеломленный Вова Батонов, он покачал головой и удивленно произнес:
- Обнорский - из моих?!! Ну ты даешь, блин...
- Виктор Федорович! - крикнул Батонов, но тут появился сержант. Он отвел
Батона в камеру. Стальная дверь захлопнулась, лязгнул замок. Этот звук как
будто отсек Вову от той жизни, где он был благополучным питерским
журналистом, где к нему обращались по имени-отчеству и, уж разумеется, не
били в солнечное сплетение какие-то контуженые дебилы. В эту ночь Батонов
так и не смог уснуть.
А Виктор Чайковский, напротив, уснул сразу. Домой он добрался только к пяти
утра. Выпил еще пятьдесят граммов водки и лег. Уже в восемь его поднял звон
будильника. В полдевятого майор позвонил одному из своих агентов, а без
пятнадцати десять у Володи Батонова появился сокамерник - мужик лет сорока.
Или пятидесяти. Кисти рук у него были обильно покрыты наколками.
Подсадка агента в камеру - дело серьезное. Хотя бы потому, что расшифровка
агента всегда чревата... последствиями. И дело тут уже не в грядущих
оргвыводах. Дело зачастую идет о жизни человеческой. Историй о проваленных
"наседках" и в ментовской, и уголовной среде ходит немало. Много, конечно,
легенд. А много -правды. Страшная она бывает, кровавая. Человечек, которого
подсадили к Батонову, должен был донести до Вовы простую мысль - с ментами
не тягайся. Он это и сделал. Когда после длительной подготовки контакта (а
дело это не простое -объект сам должен проявить инициативу) у Батонова и
подсадного агента получился разговор, агент сказал Вове:
- Э-э, брат, не повезло тебе. Я этого Чайковского знаю. Тот еще композитор!
Да, не повезло...
- А что такое? - испугался Батонов.- Я же ничего...
- Чего или ничего - твое дело. Меня чужие дела не гребут. А совет дам
простой - не рыпайся. Эта такая сучара, что все что хочет - то и нагрузит.
А еще у него есть один отморозок контуженый (Батонов поежился), так тот
вообще зверь... Так что лучше соглашайся. Может, и выкрутишься. А хочешь за
правду пострадать - сто раз пожалеешь. Чайковский - это...
"Зэк" не договорил, покачал головой и отвернулся к стене. Его миссия была
выполнена - Вова Батонов перепугался теперь уже окончательно.
Утром же дежурному отдела поступила сводка:
"Сводка.
27.09.94 в 22.20 возле здания Некрасовского [В документе очевидная ошибка -
в 1994-м рынок уже назывался "Мальцевским"] рынка (по адресу ул. Некрасова,
д.52) cm. о/у 2 отд. 12 УУР майором Чайковским В. Ф. и о/у 2 отд. 12 УУР
ст. лейтенантом Блиновым А.Н. при содействии сотрудников 7 управления ГУВД
задержан гр. Батонов Владимир Николаевич, 1969 г. рождения, проживающий по
адресу: Лермонтовский пр., д..., кв..., журналист молодежной газеты,
который изобличен 27.09.94 в том, что около 22 часов приобрел у
неизвестного лица в районе Некрасовского рынка 18,41 грамма наркотического
вещества марихуана.
По данному факту дежурным следователем СО [СО - следственный отдел]
Смольнинского РУВД (ст. лейтенант Крановой В.Г.) возбуждено уголовное дело
по признакам статьи 224 УК РФ.
Гр. Батонов задержан в порядке ст. 122 УПК.
Передал: дежурный 12 отд. УУР Загреба И.С.".
От комплекса "Лениздата", где располагалась редакция городской молодежки,
до Сенной площади рукой подать. Обнорский пошел пешком. Он не спешил - до
встречи с Никитой еще оставалось время. Андрей шел по Гороховой под мелким,
моросящим дождем, метрах в двадцати сзади тащился топтун Наумова. К своему
постоянному "хвосту" Андрей привык уже настолько, что не обращал на него
никакого внимания. Да и "хвост" не проявлял никакого служебного рвения...
Моросил дождь, спешили куда-то озабоченные люди, на Садовой сыпал искрами с
мокрых проводов трамвай... Время еще оставалось, и Андрей сделал круг по
Сенной. Он постоял несколько минут у магазина "Океан", выкурил сигарету. Он
курил и смотрел на густо покрытую плакатами рекламную тумбу. Чуть меньше
года назад снайпер убил здесь Василия Михайловича Кораблева... Год прошел,
но тот серый ноябрьский день Андрей запомнил навсегда. И сейчас он
отчетливо, как будто наяву, видел, как дернулся и повалился на рекламную
тумбу высокий старик в плаще с поднятым воротником. Старик встретил смерть
достойно.
Обнорский перевел взгляд на окно четвертого этажа углового дома по
Московскому проспекту. Там, в темной комнате, стояли у окна мужчина и
женщина. Он не мог разглядеть их лиц, видел только два смутно белеющих
пятна за не очень чистым стеклом. Он не мог разглядеть их лиц, но знал, что
мужчина и женщина в темной и неуютной комнате внимательно смотрят на
"пятачок" у магазина "Океан".
Андрей снова перевел взгляд на тумбу. С рекламного плаката на него пялилась
наглая морда счастливого молодожена - толстого эстрадного Зайки...
Обнорский швырнул окурок на асфальт и пошел дальше. Он снова посмотрел на
окно четвертого этажа. Там уже никого не было.
Он дошел до станции метро "Сенная площадь" и остановился среди мужичков с
плакатами: "Куплю $, золото, ваучеры, награды, ломаные часы". А может, там
было написано "Куплю жене сапоги"? А может, с этих плакатиков улыбался
эстрадный Зайка, со своим родным братом Леней Голубковым? А может...
- Эй, Андрюха, проснись! Ты чего? Андрюха! Никита Кудасов крепко схватил
Обнорского за плечо, тряхнул.
- О... Никита! А я чего-то задумался малость.
- Ты уверен, что малость? Я тебя уже третий раз окликаю.
- Извини, Никита.
- Да ерунда. Ну, как ты?
На секунду - всего на секунду! - у Обнорского появилось желание все
рассказать. Рассказать? Да кто же в это поверит? В шестьдесят миллионов
долларов, круглосуточное наблюдение, каких-то офицеров спецслужб... Бред.
Ян Флеминг собственной персоной в мягком переплете... "Куплю жене сапоги",-
сказал Флеминг по-английски.
- Нормально,- сказал журналист Обнорский менту Кудасову.- У меня все
нормально. Я о тебе хотел поговорить.
- Очень достойная тема,- улыбнулся Никита. На них косились барыги с
плакатами. Усиливался дождь. Зайка моя и Леня Голубков чокнулись. Леня
сказал: "Я не халявщик. Я партнер". Филя выпил, закусил ухом Аллы Борисовны
и, сыто рыгнув, ответил:
"Я, в натуре, тоже партнер... гы-гы-гы".
- Где твой вездеход? - спросил Кудасов.- Чего мы под дождем-то?
- А я пешком, Никита.
- А-а... ну давай под козыречек спрячемся. Они поднялись по ступенькам под
бетонный козырек станции метро. Здесь уже собирался народ.
- Ну, так что случилось? - спросил Кудасов. Обнорский растерянно поглядывал
наверх, на массивный бетонный навес над головой. На серой поверхности
проступали пораженные каким-то грибком пятна, бежали ржавые потеки, из
трещины сочилась вода.
- Чего опять задумался, инвестигейтор?
- Давай выйдем отсюда, Никита.
- А что? - спросил подполковник, оглядываясь по сторонам.
Лицо Обнорского отражало какую-то неуверенность. Он продолжал посматривать
наверх.
- Не нравится мне что-то этот козырек...
- Он-то чем нехорош? - Кудасов тоже посмотрел наверх, потом на Андрея.
- Он рухнет и придавит людей,- сказал Обнорский, но особой уверенности в
его голосе не было. Никита снова поднял голову, несколько секунд смотрел на
массивный бетонный навес.
- Ерунда, Андрюха. Он еще сто лет простоит.
- Нет, Никита... Мне кажется, все произойдет гораздо раньше. Он рухнет.
Погибнут люди. Будет жаркий и душный день... лето...
Они спустились по ступенькам и снова оказались под дождем.
- Да почему ты так думаешь?
- Я не думаю... я чувствую. В общем, трудно объяснить.
- Ну-ну...- Никита искоса посмотрел на Андрея. Они, не сговариваясь, пошли
по Садовой в сторону Невского.- Ну-ну... Так зачем ты хотел меня видеть? У
меня тоже со свободным временем не очень...
- Даже не знаю, с чего начать... Ситуация, мягко говоря, нестандартная,
товарищ подполковник.
- Это дело привычное. Только тем и занимаемся, что расхлебываем
нестандартные ситуации.
- Да. Но эта уж совсем нехороша,- сказал Обнорский. Он подумал, что
напрасно пришел пешком. Разговаривать в салоне автомобиля было бы легче,
чем на забитой людьми улице. По Садовой, от Сенной до Апрашки, стояли сотни
торгующих с рук. Здесь продавали все: от ржавых ножниц до заморских шмоток.
В основном турецкого, китайского или вьетнамского происхождения. Цены были
невысоки, качество - еще ниже... Обнорский и Кудасов свернули на Гороховую.
Здесь народу почти не было.
- Ну так что, Андрей? - спросил Никита. Разговор ему не нравился. И
Обнорский тоже. Странный он какой-то сегодня, дерганый.
- Ладно... ты прав,- Андрей махнул рукой.- Нечего кота за хвост тянуть.
Короче, товарищ подполковник, тебя хотят убить.
- Так...
- Ну что так? Что - так? Что ты смотришь скептически? За шиза меня
принимаешь? Думаешь, совсем Обнорскому последние мозги отбили? Я серьезно
говорю: на тебя готовится покушение.
Серое небо сочилось холодным дождем. За спиной Андрея Обнорского тусклой
золотой иглой устремлялся вверх шпиль Адмиралтейства. Двое мужчин стояли на
тротуаре Гороховой улицы, которая много лет носила имя главного советского
чекиста Дзержинского. За спиной у подполковника РУОП Никиты Кудасова был
виден ТЮЗ. На чердаке дома в сотне метров от подъезда Кудасова старый зэк
по кличке Шуруп засыпал шлаком длинный сверток. Он нервничал, торопился,
чихал от поднятой пыли... На Гороховой под противным дождем стояли двое
мужчин. Один -криминальный репортер Серегин - только что сообщил другому -
подполковнику РУОП Кудасову - о готовящемся покушении. Нестандартная
ситуация?.. Пожалуй. Но, учитывая характер деятельности обоих мужчин и
криминальную ситуацию в Санкт-Петербурге осенью девяносто четвертого,
вполне возможная. Если бы Обнорский не обмолвился несколько минут назад про
козырек над входом в метро, если бы еще раньше он не рассказал Кудасову о
своих "прозрениях"... подполковник отнесся бы к предупреждению по-другому.
Но все это - "если бы".
- Хорошо,- сказал Никита Никитич,- откуда информация? Что конкретно тебе
известно? Кто? Где? Когда? Каким образом?
- Никита,- быстро ответил Андрей.- Я понимаю, что мои слова звучат
несколько странно...
- Да уж, Андрей, несколько - чуть-чуть! - странновато.
- Погоди, Никита, не перебивай...- Андрей торопился. Он отлично видел
недоверие в глазах Кудасова.- Конкретной информации у меня нет. Но... но я
точно знаю: тебя заказали. Уже прилетел киллер.
- Откуда он прилетел? Из Африки? С Марса?
- Не знаю... из другого города. Я его "не вижу". Профессионал, снайпер.
Умен, холоден... он не промахнется.
Внешне Кудасов выглядел спокойным, но на душе у него было паскудно. Он ни
на секунду не сомневался, что Андрей болен. Болезнь, вероятно, вызвана
тяжелой черепно-мозговой травмой, которую тот получил в конце мая. Кудасов
выглядел спокойным, но внутри у него закипала ненависть к этим подонкам,
искалечившим умного, талантливого человека. Ко всем этим Антибиотикам,
Бабуинам и их подручным. Ко всей этой нечисти, готовой убить или искалечить
любого ради своей сытой скотской жизни... Много лет Никита Кудасов отдал
борьбе с ними. И никогда еще он не ощущал себя таким беспомощным.
- Ладно, Андрюха,- сказал подполковник.- Разберемся. Ты в голову не бери. Я
ведь тоже не пацан - убить меня не так-то легко. А сейчас извини - побегу.
Работы невпроворот, сам понимаешь. Завтра мы поговорим на эту тему
подробней. Лады?
Подполковник Кудасов не знал, что завтра никакого разговора уже не будет.
Топтун, сопровождавший Андрея, когда-то работал в системе ГУВД.
Подполковника Кудасова он знал в лицо. После встречи Андрея и Никиты он
доложил своему руководству об этом контакте. Спустя еще два часа Николай
Иванович Наумов сообщил об этом Антибиотику. Палыч обеспокоился и приказал
активизировать операцию.
Вечером человек, обеспечивающий связь с Шурупом, передал: все готово.
Завтра Директор перестанет быть опасным.
Обнорский страшно злился на себя. Чего он добился встречей с Кудасовым?
Никита наверняка подумал о нем: шизофреник. Или параноик. Короче, псих. Что
ж, пожалуй, он бы и сам так подумал, заявись в редакцию какой-нибудь тип с
заявлением: у меня предчувствие, что вас хотят убить. Тем более что
прецеденты были - по газетам много психов шатается. А в последние годы
число их вообще многократно выросло.
Обнорский злился, понимая свою ошибку с Кудасовым. Он сидел в редакции и
прикидывал, что же можно сделать, чтобы обезопасить Никиту. В конце концов
он принял единственно правильное, как ему показалось, решение и сделал два
анонимных звонка. Первый - в УСБ, второй - страховочный - в ФСК. Две
организации, решил он, надежнее...
И в милицию, и в госбезопасность он, не называя себя, сообщал, что ему
известно о готовящемся убийстве подполковника РУОП Кудасова.
В принципе Обнорский поступил правильно. Обе организации очень серьезны и
информацию такого рода обязательно будут проверять. Тщательно и толково...
Он поступил правильно, но не учел одного: и УСБ, и ФСК в первую очередь
связались с Никитой. Кудасов спокойно объяснил, что сигналы исходят от
психически больного человека, которого он лично знает. Который его уже
неоднократно "доставал". Так что причин для беспокойства нет.
- Вы убеждены, Никита Никитич? - спросили у подполковника сотрудники обеих
спецслужб. Возглавляемый Кудасовым пятнадцатый отдел РУОП занимался очень
серьезной темой - разработкой преступных авторитетов, лидеров ОПГ. Многих
сумели приземлить. Так что полностью исключить попытку теракта против
Кудасова было нельзя.- Мы можем принять меры, выделить охрану.
- Абсолютно убежден,- ответил подполковник.- Ничего не нужно.
- Понятно. А не может ли быть источником угрозы сам звонивший?
- Нет. Он безобиден. За это я ручаюсь.
- Ну что ж, хорошо.
На этом тему закрыли. До выстрела осталось тринадцать часов.
Меньше суток провел в камере Смольнинского РУВД Владимир Батонов. Меньше
суток... Но и этого ему хватило за глаза. Слабоват оказался журналист,
жидковат. Когда поздним вечером в мрачное помещение камеры вошел майор
Чайковский, Батон был уже готов на все. Лишь бы вырваться отсюда.
Ему хотелось курить, ему хотелось жрать, ему хотелось в душ. Все эти
радости остались в другой жизни. Вернется ли он в ту, другую жизнь -
зависело от Чайковского. Это Батонов уже усвоил.
Выбритый, в белоснежной сорочке и при галстуке, в хорошем костюме явился
перед ним Виктор Чайковский. А у Вовы галстук отобрали. И штаны ему
приходилось поддерживать руками, потому что ремень отобрали тоже. И часов у
него не было...
- Ну, как настроение, Владимир Николаевич? - весело спросил майор.
- Какое же тут настроение, Виктор Федорович? - Батонов пожал плечами.
- Э-э... да вы, молодой человек, счастья своего не понимаете. Вот когда вас
в "Кресты" переведут - тогда поймете. Там в камерах по пятнадцать человек
сидят. Атмосфера, доложу я вам... Так что наслаждайтесь комфортом, пока вы
еще здесь. А уж как переведут в "Кресты"...
- Виктор Федорыч! - почти крикнул Батонов.- Виктор Федорыч, я вас умоляю:
не надо в "Кресты"! Скажите, что нужно сделать?
- Как что, голубчик? Вы меня удивляете... Чайковский брезгливо осмотрел
краешек лежака и садиться не стал. Достал из кармана пачку "Мальборо".
Закурил. Но Батонову предлагать не стал, а сам Вова попросить постеснялся.
- Вы меня удивляете... Сотрудничать надо, помогать правоохранительным
органам.
- Так я же все, что хотите, я же...
- Здрасьте, я ваша тетя! Как же вы, гражданин Батонов, помогаете? Я вам
русским языком объясняю: в редакцию вашей газеты затесался наркоман
Обнорский-Серегин. Он употребляет наркотики. Мало того, он их еще и
продает. Я обращаюсь к вам за помощью в разоблачении этого подонка. А вы
заявляете, что вам об этом ничего не известно. Фактически вы его
покрываете. Так?
- Но я действительно ничего...- начал было Батонов. Но осекся, замолчал.
Понял наконец-то, чего от него ждут.
- А если я Серегина вам сдам...
- Послушайте, Батонов, что у вас за жаргон такой? "Сдам"!.. Сдают бутылки
пустые в приемный пункт. Со стороны послушать - мрак. Можно подумать, что я
вам предлагаю дать ложные показания на невинного человека. Если вы знаете
что-то про преступные деяния Серегина - помогите следствию, уголовному
розыску и себе, разумеется... ну, а не знаете...
- Я знаю! Знаю! Что я буду этого бандюшонка покрывать? - заторопился
Батонов.- Но вы мне можете пообещать?.. Если я солью информацию...
- Сливают говно в унитаз, а информацией делятся. Торг здесь
неуместен,-строго сказал Чайковский, но тут же гораздо более мягко добавил:
- Я всегда помогал и помогаю людям, которые помогают мне. Если человек
осознал свой гражданский долг - зачем же его держать здесь? Тем более в
"Крестах"? Если человек, даже и оступившийся, помогает раскрытию
преступления, значит, это наш человек. Делать ему в этих стенах нечего.
Чайковский произносил свой монолог с откровенной иронией в голосе. При этом
он даже не смотрел на Батонова. Скучно ему было и неприятно смотреть на
этого продажного и трусливого индюшонка. Все реакции Батона он предвидел.
Мотивы тоже были ясны. Чайковский, собственно, и не собирался к Вове
сегодня, хотел подержать в камере еще денек. Но в середине дня ему позвонил
полковник Тихорецкий и намекнул про интерес к делу Серегина. Намекнул, что
нужно поторопиться...
Когда Чайковский закончил свою речугу, Батонов почти торжественно произнес:
- Виктор Федорович, я хочу дать чистосердечные показания о наркоторговце
Серегине Андрее.
- Чистосердечные, значит?
- Так точно! - неожиданно по-военному доложил Батонов. Одной рукой он
поддерживал спадающие штаны.
- Чистосердечные - это хорошо. На-ка, Володя, закури...
Утром Никита и Наталья завтракали в небольшой и неуютной кухне квартиры
Кудасова. Все здесь было по-холостяцки, сразу видно - не жилье, а
"жилплощадь". И только присутствие женщины как-то скрадывало чисто
утилитарное назначение квартиры. Для подполковника квартира была всего лишь
местом, куда он приезжал ночевать. До тех пор, пока не появилась Наташа.
Капитан милиции Наталья Карелина.
Их роман (ах, словцо-то какое пошлое! Отдает бархатным сезоном в Гудауте
или Сухуми, Мариной из Обнинска или Жанной из Конотопа да скучными
брошюрками "Венерические заболевания" в приемной КВД)... Итак, их отношения
начались недавно. И для Никиты совершенно неожиданно. А для Натальи -
нет... Личная жизнь оперативника - это отдельная тема. Говорить о ней
походя, с наскоку, нет смысла. Семейная жизнь опера - тема еще более
драматичная. Часто, ох как часто разваливаются семьи у настоящих ментов. В
противостоянии "семья - работа" чаще почему-то проигрывает семья. Тут много
нюансов, очень много... И занятость, загруженность мента отнюдь не всегда
становится определяющим фактором. Чаще семьи оперативников рассыпаются
из-за психологической несовместимости. Мир, в котором живет опер, очень
сильно отличается от мира "нормального человека". У него постепенно
вырабатываются совершенно непонятные для обывателя критерии оценки
человека, у него складывается вообще иная шкала ценностей. Зачастую оперу
бывает элементарно скучно в нементовской компании. Но в какую-то компанию
ты можешь пойти, можешь не пойти. А в свою семью, в свой дом ты обязан
возвращаться. И ты возвращаешься... вечером, ночью или под утро. Или спустя
сутки-двое с того момента, как вышел из дому. Ты возвращаешься... Возможно,
тебя ждут. Хотя с каждым годом "твоей проклятой службы" ждут все меньше. Но
если даже и ждут... рад ли ты вернуться к женщине, с которой тебя связывает
только общая постель и штамп в паспорте?
В какой-то момент почти каждый опер задает себе этот вопрос. Счастливы те,
перед кем нет такой проблемы... но их мало. Их очень мало. Вот и Никита
Никитич Кудасов в один "прекрасный" день осознал вдруг, что за десять лет
брака с Татьяной они нисколько не стали ближе, напротив - они удалились
друг от друга. Значительную роль здесь сыграла работа Кудасова.
Он честно посмотрел правде в глаза... и увидел в случившемся беду свою и
вину свою. Объективно ему не в чем было себя упрекнуть. Тогда что же,
виновата Татьяна, которая все эти годы одна растила и воспитывала Димку?
Татьяна, которая ни разу не упрекнула его постоянной занятостью, хмуростью,
погруженностью в свои мысли?
Никита признал виноватым во всем одного себя. Однажды, в восемьдесят шестом
году, уголовник Сомов по кличке Беда, взятый на разбое, сказал Кудасову на
допросе:
- Люди, они тогда хорошо жить будут, когда научатся за все с самих себя
спрашивать... В своих бедах только ты сам виноват.
Никита тяжело переживал крах семейной жизни. Понимал, что и себя-то винить
не за что... Но чем виноват сын? При живом отце растет "в неполной семье".
Чем виновата Татьяна? Замуж-то она выходила за веселого
студента-пятикурсника... а оказалась женой опера. И ведь все равно не
роптала. И он был благодарен ей за это глубоко и искренне...
Продолжалась счастливая семейная жизнь. А в восемьдесят седьмом случилась у
опера "разбойного отдела" УР Никиты Кудасова большая любовь. Началось все в
классическом жанре адюльтера: в служебной командировке. Да еще с актрисой.
Вот уж действительно - роман (так и выпирает это слово проклятое! Куда ж от
него деться?). Странная это была любовь - тревожная.... в ней было больше
разлук, чем встреч. И, пожалуй, больше горечи, чем счастья. Но ведь он
любил Дашу. Любил. Влюбился так, как бывает это разве что в семнадцать... А
завершилось все худо. Болью надолго... чувством вины. Запомнившимся
навсегда запахом накрахмаленных гостиничных простыней.
Последняя их встреча произошла в гостинице "Ленинград", в номере двести
семьдесят два. Все было, как быть тому положено - страсть, ворох одежды на
полу гостиничного номера. Белеющее в полумраке мраморное тело любимой
женщины. Он тогда счастливый был... Счастливый, расслабленный и
доверчиво-открытый.
Но опер - это не профессия, это судьба. И она напомнила о себе Никите
Кудасову в двести семьдесят втором номере гостиницы "Ленинград". Напомнила
в тот момент, когда он совсем этого не ждал.
...У Даши тогда были трудности. Судьба актерская - она тоже не сахар,
по-разному человека прикладывает: то к славе, то к нищете и безвестности.
Вот и у Даши были в тот момент проблемы. А Никита мог ей помочь. Без
особого, кстати, труда... Всего-то и делов было - вытащить из "Крестов"
человечка. Бизнесмена и мецената Всеволода Петровича Мухина. В этом случае
Даша получала главную роль в фильме известного режиссера. Роль, о которой
она мечтала всю жизнь... Возможно, самую главную в своей жизни роль.
Бизнесмена и мецената Мухина, согласного профинансировать фильм, в "Кресты"
упаковал старший опер Кудасов. Он знал его как бандита по кликухе Муха...
Дилемма перед Никитой стояла простая, как и все дилеммы на свете: помочь с
освобождением Мухи и спасти таким образом любимую женщину. Не только как
актрису, но и как человека. Или выполнить свой профессиональный долг, но
потерять раз и навсегда любимую женщину. Кстати, подтолкнуть ее к
алкоголизму, к кокаину и судьбе валютной столичной проститутки...
Ну, опер, выбирай! Выбирай, судьба щедро подарила тебе массу вариантов
-целых два. Богатый выбор! Ментовская работа иногда вообще не дает
возможности выбирать. А тут - целых два решения. При любом ты оказываешься
предателем. Сволочью.
Он выбрал. Простить себя он не сможет никогда. В тот же день, в день их с
Дашей последней встречи в отеле "Ленинград", его жене передали кассету с
записью, сделанной скрытым микрофоном в номере двести семьдесят два. И
семьи у него тоже не стало.
А что же осталось? Эй, опер, что у тебя осталось? У тебя вообще что-нибудь,
кроме ксивы и пистолета, осталось? Что ты молчишь, опер?
...Потом почти год он жил в каком-то заторможенном состоянии. Чтобы не
спятить, ушел с головой в работу. Пахал. Казалось - мстил самому себе за
свой выбор.
Их с Наташей отношения начались недавно. Обмывали в отделе внеочередное
присвоение Кудасову звания. Никита Никитич к спиртному был равнодушен, но
традиция есть традиция... Обмыли подполковничью звезду, и он взялся
подбросить Наташу домой. И сам не понял, как оказались вместе У него... Вот
ведь как бывает.
А сейчас они завтракали вдвоем в маленькой и неуютной кухне холостяцкой
квартиры Кудасова.
Присутствие женщины превращало ее из "жилплощади" в человеческое жилье.
Даже свисток давно охрипшего чайника звучал по-другому.
В сотне метров от них на чердаке соседнего дома, уже ждал снайпер.
Андрей Обнорский долго не мог заснуть. Ворочался, курил, вставал и смотрел
на желто-серый прямоугольник окна. Там раскачивался фонарь, сильный ветер с
Балтики обрывал листья с деревьев... В плотных потоках влажного балтийского
ветра листья летели, летели, летели... Они летели как пена, срываемая с
гребней пятиметровых волн. Огромный белый корабль, опоясанный рядами ярких
огней, упорно шел вперед. Корпус содрогался от ударов волн. Нос судна то
вздымался над водой, то резко проваливался вниз.
И Андрей то взлетал высоко-высоко - к темному сумасшедшему небу, то,
пробивая палубы, проваливался вниз... Он видел судно как бы с нескольких
точек одновременно. Снаружи - как с борта "Боинга" - ярко освещенным
крошечным макетом корабля. И изнутри - с палубы, заполненной автобусами,
легковухами, грузовиками. Он ощущал вибрацию огромных дизелей и напряжение
тросов-растяжек, которые удерживали автомобили на месте.
Паром, догадался Обнорский, это - паром. Странно, почему мне снится паром?
Я никогда не плавал на паромах...
А волны все наваливались и наваливались, в рубке запищал факс, и капитан
Арво Андерсен принял сообщение шведского Управления безопасности морского
судоходства с метеопрогнозом. И ветер, и волнение должны были еще
усилиться.
Андрей ощущал напряжение в стальных прядях тросов, удерживающих огромный
трейлер на автомобильной палубе. Качка постоянно меняла вектор нагрузки,
скрипели колодки под колесами трейлера, стонали зубья храповика в лебедке,
натягивающей трос. А палуба кренилась, кренилась, кренилась-достигала
мертвой точки и начинала движение назад. За разом раз, за разом раз.
Тысячетонный молот волны бил в левую скулу, в борт с надписью "EST-LINE".
Ветер свистел и забрасывал соленую пену на шлюпочную палубу. Лопнула первая
прядь крепежного троса.
Андрей ощутил озноб. Он вспомнил... он вспомнил, что уже "видел" все это с
борта "Боинга", который нес его из Стокгольма в мертвый Санкт-Петербург.
"HELP! - неслось над водой.- HE-E-E-ELP!" Он падал, падал, падал с небес к
черной балтийской воде, на ярко освещенный макетик обреченного корабля. Он
широко раскрывал рот с новыми шведскими зубами и орал:
- Трос! Заводите второй трос!
Его никто не слышал. Беда приближалась. Он увидел, как лопнула вторая прядь
троса. Стальные нити нагрелись от напряжения. Запахло разогретым солидолом
тросовой смазки.
Падение Обнорского продолжалось. Он уже мог различить детали палубного
оборудования... Очередная волна ударила в грузовую аппарель [Аппарель -
открывающийся люк для погрузки самоходной техники и транспортных средств] и
перекосила ее. Вода хлынула на грузовую палубу, прокатилась по ней и
остудила горячий стальной трос. Разорванные пряди торчали в стороны,
закручивались. Груженный алюминиевым и медным ломом трейлер готовился
двинуться в свой последний рейс. Бампер тягача "Volvo F-12" нацелился на
аппарель. Вода замкнула электросеть освещения, и на грузовой палубе враз
погасли все лампы. Обнорский понял, что следующая волна окажется
последней... Она приближалась. Она накатывалась на белоснежный борт парома.
"SOS"! - сорвалось с антенны обреченного судна. Часы в рубке показывали
1.24. Насосы перекачивали Балтийское море: они гнали воду из трюма обратно
за борт. Пока они еще справлялись.
Волна плеснула еще одну порцию воды в поврежденную аппарель, подняла нос
парома. Натяжение грузовых тросов ослабло, трейлер качнулся и сдвинулся на
несколько миллиметров назад. Обнорский закричал и бросился к тяжеленной
машине. Он уперся обеими ногами в палубу, а руками - в кабину тягача.
Волна прокатилась вдоль корпуса, достигла мидель-шпангоута и начала
поднимать корму. Нос судна стремительно пошел вниз. Обнорский упирался
руками в трейлер. Откатывающаяся назад по палубе вода обожгла холодом,
прилепила штанины к ногам. Стальные нити надорванного троса напрягались.
Напряглись жилы и мышцы Андрея Обнорского, и он застонал сквозь стиснутые
шведские зубы...
Трос лопнул! Стальной измочаленный конец хлестнул по задней стенке
трейлера, как плеть погонщика по спине быка. Другой конец ударил по
переборке. От удара она загудела чудовищным гонгом, но лопнувший сварной
шов оборвал этот звук.
От удара стального хлыста трейлер вздрогнул, качнулся. Обнорский зарычал.
Он с ненавистью смотрел в лоб грузовику-убийце. Огромные колеса уже сделали
одну сороковую часть оборота, накатились на подложенные колодки. Корма
парома продолжала подниматься... Крен увеличивался. Вспыхнул и снова погас
свет. Он выхватил тридцатитонное, готовящееся к прыжку чудовище и
маленького человека, пытающегося противостоять ему. Колеса трейлера
спрыгнули с колодок, шевельнулась груда цветного металла внутри прицепа.
Ноги Обнорского заскользили по мокрой палубе. Крен нарастал, колеса сделали
уже полный оборот. Грузовик двигался все быстрей. Обнорский кричал и
скользил назад вместе с огромной махиной... Разумеется, он не мог ее
удержать. Он скользил назад. Он скользил до тех пор, пока не упал. Теперь
уже ничто не препятствовало движению трейлера. Черная туша проехала над
упавшим человеком. Она набирала скорость... Через несколько секунд кабина
"volvo" ударила в аппарель, сплющилась, как консервная банка. И - сорвала
уже поврежденные замки. Аппарель парома "Эстония" раскрылась. Паром
вздрогнул.
Грузовик выпрыгнул в море. На секунду он завис над черной водой. Он
напоминал огромное насекомое. Гусеницу, вылезающую из кокона. Колеса еще
продолжали вращаться... Из раздавленной кабины вдруг закричал клаксон.
Вильнув хвостом - обрывком лопнувшего троса,- грузовик нырнул в
надвигающийся вал. Оборвался прощальный крик клаксона над водой. Машина
тонула, выпуская множество пузырьков воздуха из-под раздувшихся ярких
тентов прицепов. Он опускался все глубже и глубже. Вода замыкала проводку -
вспыхивали и гасли стоп-сигналы, габариты... Грузовик погружался. Шлейф
пузырей воздуха обозначал его путь. На глубине тридцать четыре метра колеса
коснулись грунта. Они подняли облачка донного ила. Дно здесь имело большой
уклон. Грузовик замер на секунду, а потом медленно покатился вниз. Он ехал
по дну Балтийского моря, оставляя за собой четкий отпечаток рубчатого
протектора. На глубине сорок девять метров бег его остановился.
Изуродованная кабина, напоминающая голову гигантского насекомого, уткнулась
в рубку немецкой субмарины "U-29", потопленной еще в 44-м году. Заскрипела
ржавая сталь. Приехал, значит...
В сорванную аппарель парома море с каждой новой волной забрасывало десятки
тонн воды. Насосы не справлялись. Паром "Эстония" был обречен. В час
тридцать он ушел под воду.
...Андрей Обнорский сидел на диване в своей однокомнатной квартире.
Шведские зубы выбивали мелкую дрожь. Ветер за окном обрывал последние
листья. В потоке ветра они летели как пена, сорванная с пятиметровой
балтийской волны. HE-E-ELP!
На чердаке было тепло... Снайпера даже как будто слегка клонило в сон. На
самом деле он воспринимал все события очень четко, ясно и обостренно. В
целом он был спокоен. Но именно - "в целом". Сам по себе факт убийства не
может оставлять безразличным нормального человека. Хотя... будет ли
нормальный человек убивать ради денег? Оставим этот вопрос судебным
психиатрам...
Снайпер занял позицию больше часа назад. Расписание рабочего дня опера
-штука такая ненадежная... Лучше подстраховаться. Он спокойно извлек
винтовку из-под шлака, которым был присыпан пол чердака. Аккуратно
развернул тряпку, в которую накануне упаковал СВД, осмотрел оружие. Потом
достал из кармана конверт и вытряхнул на шлак окурок. Окурочек он подобрал
десять минут назад на асфальте. Он был еще свежий, с влажным фильтром от
слюны курившего его человека, с выраженным прикусом... Когда ментовские
ищейки обнаружат винтовку, они и чужой окурок тоже приобщат к "вещдокам".
Снайпер спокойно ждал. "Семерка" стояла около подъезда. Тускловатый свет
уличного фонаря освещал ее достаточно хорошо. В окне квартиры Кудасова тоже
горел свет - значит, "объект" был дома. Оставалось только дождаться, а
ждать снайпер умел. Он сидел и слушал посвистывание ветра в антеннах и
старых дымоходах, звук проезжающих внизу автомобилей и возню мышей где-то
рядом.
Никита вышел первым, Наталья вслед за ним. После теплой кухни на улице ей
показалось холодно. Она зябко подняла воротник плаща.
Снайпер поднял карабин. Он ждал их появления... С момента, как погас свет в
квартире, прошло почти полторы минуты.
Никита двинулся к машине. Он был уже в прицеле. Палец в тонкой нитяной
перчатке лежал на чутком спусковом крючке. Снайперу оставалось сделать этим
пальцем одно легкое сгибающее движение... Он медлил. Он объяснял себе, Что
не хочет стрелять в движущийся объект. Лучше дождаться, когда цель
остановится возле автомобиля. Это была неправда - снайпер уверенно поражал
движущиеся мишени. Просто ему не хотелось стрелять из-за этой светловолосой
женщины рядом с объектом. В прицел было отчетливо видно, как она доверчиво
прильнула к объекту, а тот слегка наклонился и коснулся губами ее волос.
Никита слегка наклонился и ощутил аромат ее волос. Чувство нежности
нахлынуло на опера... огромное чувство нежности. Он дотронулся губами до
светлой прядки над ухом. Наташа улыбнулась и прижалась к нему.
- Я сяду сзади, Никита,- сказала она.- У тебя передняя дверь такая
идиотская...
- Садись где хочешь,- ответил он негромко и снова вдохнул аромат ее волос.
Этот запах кружил ему голову. Она снова улыбнулась.
Оптический прицел показал даже движение губ. "Да оторвитесь вы друг от
друга",- подумал снайпер. Он нисколько не был сентиментален, но женщина
действительно мешала... почему-то не хотелось, чтобы она видела, как
брызнет мозг из простреленной головы.
Мужчина и женщина в прицеле подошли к машине. "Семерка" мигнула габаритами.
Мужчина распахнул правую заднюю дверь и помог женщине сесть. Пора, решил
снайпер. Голова ментовского подполковника в сетке прицела... палец выбрал
свободный ход спускового крючка. И... оглушительно грохнула дверь подъезда.
Снайпер шепотом матюгнулся. Уходить после выстрела следовало сразу же,
встреча с кем-либо на лестнице была определенно ни к чему.
Никита Кудасов обогнул автомобиль, сел в салон.
Снайпер дождался, пока вошедший в подъезд человек убрался в свою квартиру.
Он слышал, как поворачивался ключ в замке, как закрывалась дверь. Объект
уже скрылся в автомобиле. Это не имело существенного значения: снайпер все
равно видел его за слегка отблескивающим лобовым стеклом. У него было
прекрасное объемно-пространственное ощущение. Он навел прицел на ту точку,
где гарантированно находилась голова Кудасова. Из-за "семерки" вырвалось
белое облачко выхлопа - объект запустил холодный двигатель. "Давай!" -
сказал себе снайпер.
- Никита,- позвала Наташа сзади. Кудасов повернулся к ней.
Снайпер плавно нажал на спуск.
В лобовом стекле "семерки" образовалось отверстие, окруженное паутиной
трещин. Подполковник Кудасов ощутил удар пули в голову. Пронзительно
закричала Наташа.
Снайпер аккуратно положил СВД на пол. И быстро двинулся к выходу с чердака.
На лестнице он не встретил никого. Снимая на ходу нитяные перчатки, он
вышел на улицу. Шуруп на специально для операции купленном "жигуленке" ждал
его на соседней улице.
Снайпер шел не спеша, прикуривая сигарету. Дело сделано нормально. Как
всегда, нормально. Но все же оставался некий неприятный осадок... Видимо,
из-за этой женщины. Черт ее дернул сесть на заднее сиденье! Снайпер отлично
представлял, как выглядит сзади голова, простреленная из винтовки.
- Ну? - нервно спросил Шуруп, когда снайпер сел в машину.
- Баранки гну,- ответил тот.- Поехали. Шуруп резко взял с места. Было ему
здорово не по себе.
- Не психуй,- сказал снайпер,- езжай спокойно.
Шуруп сбросил скорость до черепашьей. Снайпер усмехнулся. Через пять минут
старый зэк остановился у телефона-автомата и сообщил на пейджер связника
кодовую фразу. Еще через четыре минуты эту же фразу доложили Палычу.
Набожный старичок истово перекрестился.
О выстреле в Никиту Обнорскому сообщил по телефону Сашка Разгонов. Он
позвонил прямо из редакции, был сильно возбужден. Андрей сначала даже и не
собирался подходить к телефону. Прошедшая ночь сильно его вымотала. Заснул
он только под утро. Когда встал - первым делом включил радио. Все каналы
сообщали о гибели в Балтийском море парома "Эстония". Количество погибших
называлось приблизительное. Последние сомнения отпали - не бред, не сон, не
галлюцинация. Он сидел совершенно подавленный... он ни разу не вспомнил о
Никите, все еще был там - на грузовой палубе утонувшего парома. Хотелось
завыть и напиться. "HELP!" - звучал в голове голос погибающего судна, да
надсадно рычал клаксон выпрыгнувшего за борт трейлера.
Потом позвонил Сашка и сообщил про Никиту. О том, что случилось, Андрей
понял раньше, чем Разгонов договорил до конца. "Что происходит? - думал
он.- Да что же происходит-то? Господи! Что они творят?"
- Ранен в голову,- сказал Сашка.- Очень тяжело.
- Нет, Саня... Пуля только задела по касательной. В момент выстрела Никита
обернулся, и голова несколько сместилась в сторону.
- А ты... ты откуда знаешь? - удивился Сашка.
- Мне так кажется,- вяло отозвался Андрей. Сашка озадаченно помолчал
несколько секунд, потом спросил:
- Поедешь к нему в госпиталь?
- Да, разумеется... сейчас и поеду.
- Там еще какая-то женщина была с ним в машине. Тоже ранена. Не знаешь,
Андрюха, кто такая?
- Не знаю,- соврал Обнорский. Впрочем, он действительно не знал
-догадывался. Но говорить Разгонову об этом не стал.
Через двадцать минут Андрей вышел из дома, сел в "Ниву". Следом за ним
двинулся уже привычный "эскорт".
После того как журналист Батонов был выпущен из Смольнинского РУВД, он
первым делом зашел в забегаловку и махом выпил сто пятьдесят граммов
коньяку. Потом сожрал салат из увядающих овощей и пару омерзительных
котлет. В обычных условиях Вова этого есть точно не стал бы. Но оголодал
Вова в ментовских застенках... Жрать хотелось сильно. Он съел эту гадость,
перекурил и заказал еще водки. Водка была дрянь, еще хуже, чем жратва. Но и
ее он выпил с огромным удовольствием. Стресс Батонов пережил не слабый.
Возможно, это было самое сильное Вовино жизненное испытание. До сих пор все
у него текло гладко, самые сильные, эмоции были связаны с триппером,
подхваченным в семнадцатилетнем возрасте.
Выпил Батон водки, маленько отошел и задумался: как жить дальше? Еще час
назад ему казалось, что самое главное - вырваться из камеры. Он готов был
на все... А матерый оперюга Чайковский, который эту готовность в Вове
подогревал, быстро и ловко посадил Батонова на крючок. В крошечном
кабинетике он фактически продиктовал Вове ответы для протокола допроса.
Батонов сдал трех "известных ему наркоманов": среди них оказался и Андрей
Обнорский. Дата. Подпись... "Все оТкей, Володя. Сейчас пойду к следаку,
договорюсь, чтобы вышел ты отсюда".
"Сволочь Чайковский", как окрестил майора Батонов, снова отвел Вову в
вонючую камеру (эх, знал бы кто, как противно было заходить туда вновь!) и
исчез. Его не было всего минут тридцать, но журналисту показалось:
вечность! Он даже думал, что мент паскудный опять обманул. Но Чайковский
все же вернулся, дохнул на Батона свежим запахом алкоголя и сказал:
- Свободен, Владимир Николаич...
- Са-совсем?
- Совсем человек свободен только в морге, господин журналист. Совсем не
бывает... В общем, так: я договорился со следаком. Он мужик ничего, с
понятием. Отделаешься условным или передачей на поруки...
- Как условно? Я думал, вы дело закроете! - воскликнул Батон.
- Много хочещь, журналист. Пойми, не я дело-то открываю или закрываю. Я
опер, а это в ведении гражданина следователя...
- Но я же... вы же...
- Не ной! - резко оборвал Чайковский.- Я же, мы же, ты же... Не ной. Ты
влетел в говно по самое некуда, а я тебя оттуда вытащил. Понял?
Батонов кивнул. Вид у него был не очень. А Чайковский достал сигареты,
угостил журналиста, закурил сам и продолжил:
- Сейчас тебя освободят. Для своих барбосов-корешков придумай какую-нибудь
легенду, где шлялся сутки... Впрочем, не надо, лучше скажи правду: мол,
повязали менты с дурью. Сутки помурыжили и отпустили под подписку. Но ты
держался как партизан, никого не сдал, по твоему же выражению.
- А если не поверят?
- Куда денутся? Поверят... Можешь даже сказать, что ты подмазал ментов.
Понял?
Батонов снова кивнул. Чайковский еще немного проинструктировал
довольно-таки кислого Вову, подбодрил и предложил даже подбросить домой. Но
журналист отказался.
- Я думаю, Владимир Николаевич, мы станем друзьями,- сказал Чайковский в
заключение.- Ты не думай, что это пустое. Я ведь во многих вопросах могу
помочь. С нормальным ментом дружить полезно... Многие сами к нам приходят.
Вот так, Володя.
А потом захмелевший Батонов сидел в забегаловке. И думал: как жить дальше?
Водка несколько сняла напряжение, все стало казаться не таким уж и мрачным.
Склонность к театральщине даже подтолкнула к сравнению себя с Азефом [Азеф
Евно Фишелевич - платный провокатор и осведомитель царской охранки. Сам
предложил полиции сотрудничество. Одно время работал репортером].
Когда денег почти не осталось, Вовец поехал домой, к маман. К Савостьянову
показываться не хотелось. У маман, как всегда, оказался очередной трахаль.
И, как всегда, был он вдвое моложе маман. Но Вовца это нисколько не
интересовало. Главное, что родительница расплатилась за такси и дала
выпить. Батонов принял сто пятьдесят граммов виски и уснул в гостиной,
Пробуждение на следующий день было тяжелым. И в физическом, и в моральном
смысле. Пришлось будить маман: дай опохмелиться. Старая потаскуха
поворчала: моветон, мол, Владимир, но дала. В этот день Вова снова
нажрался.
В ближайшее время журналист Владимир Николаевич Батонов станет агентом
майора Чайковского. Очень быстро он поймет, что романтики в этом мало, а
нервотрепки полно.
Майор Чайковский отзвонился полковнику Тихорецкому и доложил, что компромат
на журналиста Обнорского у него есть. Перед майором действительно лежала
казенная бумага с незамысловатым названием "Отдельное поручение".
Поручений, собственно, было три.
"Я, следователь Смольнинского РУВД, ст. лейтенант Крановой В.Г., рассмотрев
материалы уголовного дела ‘... по ст. 224 У К РФ в отношении гр. Бато-нова
В. Н., считаю целесообразным провести обыск в квартире гр..."
Одно из поручений предписывало ст. о/у Чайковскому В.Ф. провести обыск на
квартире гр. Обнорского А.В. Дело оставалось за малым - в течение двадцати
четырех часов подписать в прокуратуре постановление на обыск. Для
маскировки своего конкретного интереса к Обнорскому майор прицепил к делу
еще двух человек. Те-то определенно баловались наркотой, и с ними все было
просто. А вот Обнорский... ну, проведешь у него обыск. А если пустышка?
Требовалось подстраховаться...
Чайковский кратко изложил ситуацию полковнику.
- Так мне что, учить тебя, что делать? - недовольно сказал Тихорецкий.
Майор начал сердиться: мало того, что он и так уже подготовил почву для
отправки нормального человека в пасть Гувду, так теперь от него еще и
требуют подложить в квартиру вещественное доказательство вины. Чайковский
отнюдь не был святым, закон за годы работы нарушал многократно. Но, как
правило, для пользы дела. Теперь от него требовали сделать это ради
каких-то непонятных интересов Тихорецкого. "Я подл, но в меру",- говорил о
себе майор иногда в подпитии.
- Учить меня не надо,- довольно резко сказал он.- А делать ЭТОГО я не буду.
- Ладно,- ответил полковник миролюбиво,- не заводись.
Он уже понял, что несколько перегнул.
- Не заводись, Витя... Решим проблему. После окончания разговора с
Чайковским полковник походил по кабинету, в задумчивости потирая
подбородок. Потом принял решение и позвонил господину Наумову.
Андрей Обнорский чувствовал себя очень скверно. Все события последних
суток, обрушившийся на него шквал дурных прозрений - козырек у станции
метро, гибель парома и, наконец, покушение на Никиту - начисто выбили из
колеи.
С козырьком на "Сенной" было все неясно... Предотвратить гибель "Эстонии"
он тоже, разумеется, не мог. Но Никита! В случае с Никитой он оплошал. Ведь
можно было что-то сделать? Наверняка можно! В конце концов, следовало
переговорить с кем-нибудь из пятнадцатого отдела. С Вадимом Резаковым,
например... Или попробовать самому вычислить убийцу. Теперь Андрей был
уверен, что если бы он покрутился возле дома Кудасова, то смог бы
обнаружить снайпера, "почувствовать" его...
Обнорский ехал домой с проспекта Культуры, из госпиталя Управления МВД, и
корил себя за бездеятельность. Видимо, в чем-то он преувеличивал, но
чувство вины было очень сильным, обжигало, давило.
С Никитой ему удалось увидеться мельком. В госпитале у подполковника было
полно народу: из прокуратуры, УСБ, ФСК, РУОП. Люди все серьезные, привыкшие
к самоконтролю. Но из-под профессиональной невозмутимости пробивалась
некоторая нервозность. Еще бы - покушение на жизнь подполковника РУОП!
Такого в Питере до сих пор не было. Вспоминался случай из девяносто второго
года. Тогда неустановленный преступник произвел выстрел в окно народного
судьи. Однако сопоставлять эти два события нельзя: судью явно хотели
предупредить, но не убивать. А Кудасов остался жив случайно.
Для сотрудников ФСК и УСБ ситуация осложнялась тем обстоятельством, что
накануне они получили информацию о готовящемся покушении. Звонил аноним. А
сам Кудасов категорически опроверг существование какой-либо опасности...
Если бы выстрел не прозвучал, звоночек можно было бы считать "шуткой" или
выходкой психически больного человека. Но он прозвучал!
Ранение у подполковника, к счастью, оказалось легким - пуля по касательной
задела голову, сорвала клок волос, кожу и слегка оцарапала череп.
Последствия -неопасная контузия и психологический шок. Рикошетом пуля
попала в голову спутницы Кудасова. Тоже, кстати, сотруднице пятнадцатого
отдела РУОП. И здесь, к счастью, все обошлось относительно благополучно -
ранение не представляло опасности для жизни. Но, как сказали врачи,
останется шрам длиной сантиметров семь - от левого глаза к виску.
Благополучно-то оно благополучно. Но покушение на подполковника РУОП
-случай далеко не рядовой. О нем немедленно сообщили в Москву, министру МВД
Ерену.
Итак, поговорить Андрею и Никите удалось всего около минуты. При этом
Кудасов очень странно на Обнорского смотрел. Очень странно он смотрел. Двое
присутствовавших в палате мужчин в штатском тоже почувствовали какую-то
недосказанность в их разговоре. Андрей ощущал их тщательно скрываемый
интерес. Впрочем, никаких вопросов ему не задавали. Ушел Обнорский довольно
быстро: к Кудасову приехал первый заместитель начальника ГУВД полковник
Тихорецкий, и Андрея попросили уйти. С полковником Андрей столкнулся в
дверях. Тихорецкий быстро и остро посмотрел Обнорскому в глаза. Что-то
угрожающее было в этом взгляде, но что именно, Андрей не понял, он был
сильно подавлен. Пожалуй, не меньше, чем Никита.
Обнорский ехал домой. Радио в "Ниве" передавало новости. Из международных
отмечались катастрофа парома "Эстония" и визит президента РФ Ельцина в
Соединенные Штаты. Из местных - покушение на Никиту. Андрей решил, что на
работу он сегодня не поедет. Какая, к черту, работа?!
Он ехал по дождливому городу с почти голыми деревьями и готов был выть от
тоски и одиночества. Он не замечал патрулей на улицах, которые тормозили
навороченные тачки. Менты в бронежилетах, с автоматами, обращались с
пассажирами иномарок очень грубо. Их ставили враскоряку около машин,
обыскивали, бесцеремонно выворачивая карманы и обшаривая салоны иномарок.
Выстрел на Петроградской обозлил всю питерскую милицию. Пассажиры
досматриваемых автомобилей даже не пытались возмущаться, понимали - не тот
момент. Менты -особенно ОМОН и СОБР - и так-то не шибко церемонятся, а уж
после покушения на их товарища и говорить нечего.
Обнорский ехал домой... и тосковал. По дороге он купил бутылку водки. Майор
Чайковский в это время подписывал в прокуратуре постановление на обыск в
квартире Андрея Обнорского.
Сергей Березов погоняло носил по фамилии - Береза - и был бандитом среднего
уровня. Бандитская иерархия довольно сложна и запутана. Безусловных
авторитетов в ней не так уж и много. Тем более что смертность у них весьма
высока. Сегодня катит парнишка на крутом серебристом "мерее" или БМВ... ох,
круто катит! А завтра? А завтра, глянь, повезли на черном "кадиллаке" в
красивом полированном ящике. Отчего же такой молодой и здоровый помер? Что
за эпидемия косит одного за другим? А диагноз-то у всех одинаковый: "слепое
огнестрельное ранение в голову". Для некоторого разнообразия бывает:
сквозное. Или - множественные. Или -осколочные. Или... В общем, от
насильственных действий. Остальное - нюансы. Но несовместимые с жизнью.
Так что завидовать пацанам на "мерсах" и БМВ не стоит. Работа у них нервная
и профзаболевание поганое: насильственная смерть. И что характерно - даже
за очень большие деньги лечится оно, заболевание это, с трудом. А некоторые
скептики заявляют, что вообще не лечится. Даже, говорят скептики, колдун
Лонго бессилен... Но это уж, кажется авторам, просто врут гады от зависти.
...Итак, Береза был бандитом средней руки. Вызов к Антибиотику оказался для
него большой неожиданностью - уровень не тот. Тем не менее такой вызов
прозвучал, и Береза сломя голову помчался на дачу Палыча в Репино. Город
уже вовсю шерстили менты, на перекрестках дежурили усиленные вооруженные
патрули, и Серега поехал на ржавой "копейке". А новенькая "девяточка" цвета
"мокрый асфальт" с густо тонированными стеклами осталась на платной
стоянке. Ехать на ржавом ведре было противно, зато внимания не привлекаешь.
Серега ехал в Репине и мучительно гадал: чего от него Палычу нужно? Был
Береза парень не глупый (имел университетский диплом) и не трусливый
(как-никак кандидат в мастера по дзюдо), но вызов к Палычу его встревожил.
Он копался в памяти, вспоминал все прошлые дела и грехи. Пытался
определить, что же может интересовать Антибиотика... И ничего не мог
придумать. И это еще больше настораживало.
До Репина Береза добрался благополучно, его нигде ни разу не тормознули. А
стояли ментовские посты густо, иномарки трясли - только держись.
На шикарной даче Антибиотика Серегу сразу провели к самому. Палыч в
бархатном барском халате сидел у огромного стола. На инкрустированной
полированной столешнице из карельской березы стоял антикварный письменный
прибор с золотой или позолоченной обнаженной женской фигурой да одиноко
лежала раскрытая книга.
"Библия",- догадался Береза. Горел камин. Палыч рассматривал Серегу
маленькими острыми глазками. Казалось, пытался влезть внутрь.
- Здравствуйте, Виктор Палыч,- почтительно сказал Серега. Признаться, он
несколько оробел. Антибиотика до этого дня он видел трижды. Разговаривал с
ним всего один раз. Да и то не более минуты. Все эпизоды происходили в
кабаках: в "Европе", "У Степаныча" на Охте. В апартаменты Палыча Береза был
не вхож.
- Здравствуй, Сереженька, здравствуй,- ответил Антибиотик негромко.- Что ж
стоишь-то? Проходи, садись, голубь...
Береза прошел по шикарному паркету и скромно сел к столу сбоку, на стул с
высокой спинкой.
- Хорошо, что зашел к старику. А то ведь и не навестишь меня никогда... Все
вам, молодым, некогда. Все куда-то спешите, торопитесь.
Серега даже не нашелся, что ответить на это лицемерие. Навестить Палыча? Да
кто ж его сюда пустит?.. Береза развел руками: виноват, мол...
- Ну, Сережа, что нового слыхать? - продолжил Антибиотик и спохватился: -Да
ты завтракал ли? Может, голодный?
- Спасибо, Виктор Палыч,- ответил Серега.- Завтракал, я рано поднимаюсь.
- Это правильно. Кто рано встает - тому Бог дает.
Пустой разговор в таком же духе продолжался еще несколько минут. Береза
гадал: что нужно Антибиотику? Ведь есть же у него какая-то тема, есть... Не
просто так пахан пригласил его сюда. И тема действительно нашлась.
- А ты ведь, Сережа, говорят, спортсмен? - спросил вдруг Палыч.
- Давно дело было, Виктор Палыч,- с удивлением ответил Береза.
- Ну-ну, не скромничай... Говорят, борец. Мастер спорта.
- Нет, всего лишь кандидат в мастера.
- Кандидат в мастера - это не кандидат в КПСС,- сказал Палыч и рассмеялся.
Береза тоже хохотнул. "Что же все-таки нужно старику?"
- Добро, Сереженька... А с кем из старых борцов-то поддерживаешь, так
сказать, связи дружеские?
Береза перечислил несколько фамилий. В основном это были люди, пришедшие в
криминал. В принципе почти весь криминальный мир восьмидесятых- девяностых
сформировался из блатных, бывших спортсменов и - частично - из ментов.
- Ага,- сказал Палыч,- Колю знаю и Ваську знаю. Хорошие ребятишки. Ага... А
такого Андрея Обнорского не знаешь ли, Сережа?
- Андрюху-то? Знаю... как не знать? - ответил Береза и насторожился. Среди
братвы ходили разные слухи о майских событиях, которые привели Палыча в
"Кресты". Судя по всему, вопрос про Андрея Обнорского отнюдь не случаен.
"Значит,- решил про себя Береза,- ему нужен Андрюха..."
- Ага-ага... а сейчас-то ты с ним поддерживаешь, так сказать, связи
дружеские, Сереженька?
- Какие же связи, Виктор Палыч? Видел как-то раз в "Пуле".
- Правда? А мне говорили, что не раз... выпивали вы вместе неоднократно.
Неуютно стало Сереге Березову; Очень неуютно. Понял он, что интересовался
Палыч и Обнорским, и им самим... Так ведь не для того, чтобы конфеткой
угостить!
- Что молчишь-то? Пожилой человек тебя спросил, Сережа.
- Может, пару раз, Виктор Палыч. Разве можно упомнить всех, с кем
выпиваешь? Разные люди...
- Худо, коли пьешь с кем попало, Сережа,- ласково сказал Палыч, и понял
Береза, что дело дрянь.- Очень, Сереженька, худо...
Горел камин, потрескивал, отдавал тепло. Сухое и щедрое. А Сергею Березову
стало вдруг холодно. Палыча всегда в Питере опасались. Но после выхода из
"Крестов", когда за один день убили по его приказу два десятка человек, он
просто наводил УЖАС.
- Он ведь, Сергей, красный. С ментами дружбу водит, братву грязью обливает,
сдает мусорам. С Никитой-Директором недострелянным не разлей вода!
При упоминании о Кудасове Палыч повысил голос почти до крика, сжал сухой
кулачок и ударил им по столу. О том, что Никита жив, он узнал спустя сорок
минут после первого доклада. Доклада об успешной ликвидации заклятого
врага. Тогда он был в бешенстве.
Палыч стукнул кулаком по столу, отбил руку и затряс ею в воздухе. Невольно
Березе захотелось улыбнуться, но он сдержался.
- Ну, что же ты молчишь, Сергей? - спросил наконец Палыч.
- Да не друг он мне, Виктор Палыч. Так - выпивали...
- Не друг, значит? - Антибиотик смотрел пристально.
- Не друг,- твердо повторил Береза.
- Хорошо, Сергей, хорошо... Вот мы это и проверим. Ты делом докажи, что
писаришка мусорной тебе ни сват ни брат.
- А как доказать-то? - спросил Береза, уже чувствуя какой-то подвох,
подлость какую-то.
- А это я тебе сейчас объясню, Сереженька,-ласково сказал старик.
Он уже понял, что подобрал исполнителя правильно. И обработал его тоже
правильно. Он видел смущение и страх Березы, его готовность искупить вину.
Инструктаж продолжался десять минут.
- А когда сделаешь дело,- сказал Палыч,- позвонишь вот по этому телефону и
скажешь: посылку племяннику передал. Вот и всех делов, Сережа. Делай прямо
сегодня, не тяни. Писарчук мусорной сегодня пьянствует, так что самый
момент подходящий. Все понял?
- Да, Виктор Палыч,- хмуро ответил Береза.- Понял. А вдруг не выйдет?
- А ты, Сереженька, постарайся... Уважь старика да и себе помоги.
В Питер Береза гнал как сумасшедший. Костерил Антибиотика последними
словами. Но выхода у него не было: не выполнить "просьбу" Палыча нельзя.
Судьба мятежных бригадиров и их бойцов известна всей братве.
Около семи часов вечера Сергей Березов сидел в своей старой "копейке"
недалеко от дома Андрея... Ровно в семь к машине подошла молодая
симпатичная девушка. Из полиэтиленового пакета она достала маленькую
мужскую сумку. Такие носят на руке и называют визитки. В народе их называют
еще "пидораски".
- Посылка от дяди,- сказала девушка. Береза ничего не ответил, молча принял
тяжелую сумку. Девица сразу исчезла, а Серега закурил и посмотрел ей вслед
с ненавистью.
Береза просидел в машине почти час. Наконец он увидел, как из подъезда
вышел Андрей Обнорский. Надо сказать, что узнал он Андрюху не сразу. А
когда все же узнал - тяжело вздохнул и нажал на клаксон.
Полковник Семенов получил первый отчет от англичан. В Москву отчет попал
довольно сложным путем: через Швецию и - затем - Чехию. Такую цепочку
директор агентства "Консультант" построил для конспирации. Британские
детективы в ходе розыска Гончаровой-Даллет могут наткнуться на такие факты,
что захотят ближе познакомиться с заказчиком. Но схема, построенная
Семеновым, навряд ли позволит им это сделать. Англичане были уверены, что
Катю негласно разыскивает ее деловой партнер в Швеции. Швед, в свою
очередь, считал, что выполняет задание израильской контрразведки "Шабак"
["Шабак" - структурное подразделение разведки "Моссад"].
Итак, английское сыскное бюро "Пирсон энд Морган" прислало первый отчет.
Новых фактов он почти не содержал, но подтверждал умение британских
джентльменов работать быстро и качественно. Они установили все данные
госпожи Даллет. От места рождения до номера медицинской страховки. Они
установили всю ее недвижимость и даже раздобыли копии правоустанавливающих
документов. В Европе это непросто. Как бы вскользь, мимоходом, в отчете
было упомянуто, что дамой, похожей на Рахиль, интересуется австрийская
криминальная полиция. "Возможно",-подумал Семенов, усмехаясь. В отчете было
также упомянуто, что указанная госпожа Даллет на территории Израиля никогда
не появлялась и каким образом она получила израильский паспорт - непонятно.
"Это странно, сэр!"
- А дальше вам, ребята, еще непонятней будет,- вслух сказал Семенов.
Он оценил выдержку и иронию английских коллег. И подумал, что скоро они
попросят увеличить гонорар. Или откажутся от контракта. Народ в Европе
наивный, законопослушный, а от фигуры Рахиль Даллет за милю тянет
криминальным душком.
"Могут отказаться,- подумал полковник,- репутация дороже денег".
Он быстро составил ответ на английском. В своем ответе "заказчик Курт
Иенсен" тоже с известной долей иронии извещал детективов, что понимает их
сомнения и надеется на дальнейшее успешное сотрудничество, основанное на
строжайшем соблюдении законов Божьих и человеческих. В случае возникновения
финансовых трудностей в связи с работой по делу он, Курт Иенсен, готов
обсудить порядок компенсации. И - пожелание удачи. Затем ответ был
отправлен в Пардубице, а оттуда ушел в Стокгольм. Из Стокгольма факс за
подписью Курта Иенсена отправился в Лондон.
От Андрея Обнорского Береза вышел далеко за полночь. Был он изрядно
нетрезв, но еще не в том состоянии, когда теряют контроль над собой. Можно
было бы написать, что Сергей Березов ушел от Андрея навеселе... Можно, да
нельзя, потому что был Береза мрачен. Он прошел мимо невзрачной "пятерки",
в которой дремал конвой Обнорского, сел в свою "копейку". Какое-то время
собирался с мыслями. Мысли у него тоже были мрачными. Губы беззвучно
шевелились... Спустя несколько минут он запустил двигатель и поехал. Спустя
еще минут десять Береза нашел то, что искал,- уличный таксофон. Он вылез из
машины и зашел в будку с выбитыми стеклами. Холодный ветер остужал лицо.
Береза набрал номер. Он приготовился ждать, пока кто-то неизвестный на том
конце провода снимет трубку. Но ждать не пришлось - трубку сняли сразу.
"Как будто сидит у телефона и ждет звонка",- подумал Береза. На самом деле
так и было - звонил Серега на "контактный" телефон. Человек, обслуживающий
этот канал связи, ничего не знал о том, кто звонит и кому предназначена
информация. Он просто принимал то, что ему сообщали, и перезванивал на
некий номер, где стоял автоответчик. Обслуживал "точку" старый больной
вор-инвалид, За работу ему подкидывали деньжат и лекарств.
- Слушаю,- ответил Березе скрипучий старческий голос.
- Племяннику посылку передал,- сказал Береза. В трубке молчали.- Алло, вы
слышите?
- Да, говорите.
- Получил племянничек посылку. Ясно?
- Ясно. Что еще?
- Да ни хера,- зло сказал Береза и грохнул трубку на рычаг.
Он вышел из будки, забрался в салон и решил, что ночевать будет в машине:
зачем пьяному ночью шляться? Уже засыпая. Береза подумал, что за
сегодняшний поступок придется дорого заплатить. И он был прав: заплатить
ему еще придется.
Вечер двадцать восьмого сентября и ночь на двадцать девятое надолго
запомнятся питерской братве. Этот вечер и эта ночь ознаменовались массовыми
рейдами милиции по злачным местам. Сотрудники милиции действовали жестко,
выплескивая всю накопившуюся злость. Особенно свирепствовал РУОП. Начальник
управления полковник Кузьменко лично проинструктировал сотрудников,
отправляющихся в рейд. Он скверно себя чувствовал - к осени всегда
обострялись ранения, полученные в Афгане. Весь личный состав знал, что
через три-четыре недели полковник ляжет в госпиталь. Туда, где лежат сейчас
Никита Кудасов и Наташа. Все уже знали, что жизнь обоих вне опасности. Но
знали и то, что пуля изуродовала лицо Наташи, а врачи обрили ей наголо
голову. Кузьменко говорил медленно, несколько раз напомнил о необходимости
соблюдать законность. Он отлично чувствовал настрой своих подчиненных. И
отлично их понимал...
...Они и показали "соблюдение законности"! Часть оперов направилась по
адресам, где жили или часто появлялись авторитеты. Малейшая попытка "качать
права" заканчивалась ударом кулака или дубинки. К полуночи в кабинетах
Большого дома оказался почти весь цвет питерской криминальной верхушки. В
коридорах стояли, упершись лбом в стену и широко расставив ноги, бандиты
рангом пониже. А новые все продолжали поступать. Любопытно, что среди
задержанных все-таки не оказалось "первых лиц". Их явно кто-то предупредил.
Утечка информации из недр ГУВД давно уже не была секретом ни для кого
Масштабные операции только ярче проявляли это.
И все же задержанных было много - счет шел на сотни. Их распихивали по
тесным клетушкам районных ИВС. Прокуратура, которая обычно ведет себя
осторожно и сдержанно (для помещения в камеру на любой срок нужна санкция
прокурора), на этот раз дала негласное "добро".
Менты утрамбовывали "содержимое" камер ногами и дубинками. Все понимали,
что девяносто девять процентов задержанных через трое суток, а может быть и
раньше, выйдут на свободу. Грубая полицейская акция была мерой устрашения.
Всерьез рассчитывать на какие-то положительные результаты по "делу
Кудасова" не приходилось.
Кого-то, конечно, удастся приземлить. Но это все мелочь: рядовые быки,
прихваченные кто с наркотой, кто с кастетом, кто с пушкой...
Часть опергрупп двинулась по кабакам, казино, дискотекам. Тут под раздачу
попадали и совершенно посторонние люди. Камуфлированные бойцы в масках
врывались в заведения и без разбора пола и возраста укладывали всех на пол.
По телевизору это выглядело здорово!.. А как насчет сломанных ребер?..
Как-как? Не повезло тебе, дядя. Считай, что ты оказался не в том месте не в
то время.
Ментовские рейды наделали много шуму. Обыватель, которому "ТСБ" показала
длинный коридор Большого дома, сплошь уставленный по обеим стенам молодцами
специфической внешности, был доволен... Специалисты скептически
помалкивали. Они отлично знали, что практической пользы от такого рода
операций не много: в результате напряженной работы нескольких сотен
сотрудников милиции были изъяты граната, три пистолета и полтора десятка
единиц холодного оружия. Задержаны два числящихся в розыске преступника.
Обнаружен угнанный автомобиль и несколько доз кокаина да анаши... Вот и
все, пожалуй.
Но питерской братве эта ночь все же запомнится надолго.
Может быть, надо так почаще? А, ребята?
Старшему оперуполномоченному Виктору Чайковскому позвонил полковник
Тихорецкий.
- Действуй, Виктор,- сказал он.- Искомое найдешь в туалете, за унитазом.
- Понял,- ответил Чайковский.
Вечером двадцать девятого Андрей Обнорский возвращался домой.
Был обычный петербургский осенний вечер, с ветром и дождем, с одиноко
спешащими пешеходами. Настроение было под стать погоде. Дворники
размазывали грязь по лобовому стеклу. Ослепляли фары встречных автомобилей,
резали глаза вспышки стоп-сигналов попутных. Пронеслась, завывая сиреной, с
включенной мигалкой "скорая".
День у Андрея выдался тяжелый. С похмелья он чувствовал себя совершенно
разбитым. К тому же у него был крайне неприятный разговор с главным
редактором. Собственно, и не разговор даже... говорил только редактор, а
Обнорский, сидя возле огромного стола, безучастно смотрел в окно. На него
лился поток слов, в котором чаще всего звучало что-то такое про
ответственность, дисциплину, коллектив и индивидуализм. Обнорский слушал
весь этот бред минут пять. Потом встал и вышел из кабинета. Главный так и
остался стоять с открытым ртом, и длинная фраза о значении журналистики
осталась недоговоренной до конца.
Потом к Обнорскому зачем-то приперся Батонов. Друг с другом они общались
мало... Так, на. уровне "Здорово - как дела - все нормально". Батон чего-то
мялся, нес ерунду, и непонятно, что ему было нужно. Дважды рассказал один и
тот же несмешной анекдот, сплетню про одну известную актрису и еще какую-то
ахинею...
- Батон,- сказал наконец Обнорский.- Чего ты от меня хочешь?
- Да я... да так просто зашел. Поболтать,- ответил Батонов и поспешно
вышел.
Потом Андрей плюнул на все, сел в "Ниву" и погнал на северную окраину
города. Там, на углу Луначарского и Культуры, находился госпиталь МВД.
Сзади тащилась машина "сопровождения".
Прорваться к Никите не удалось. Не помогло даже редакционное удостоверение.
Лечащий врач категорически отказался пропустить его в палату, сославшись на
неудовлетворительное состояние раненого и высокую температуру.
Из госпиталя Андрей поехал домой, на Охту. Густели сумерки, шел дождь. Он
ощущал какую-то странность в происходящем. И не мог понять - какую.
Странностей, конечно, вокруг него все последнее время было достаточно. Даже
более чем. Но сейчас он ощущал острую нехватку какого-то привычного
незначительного штришка. И не мог понять - какого... Обнорский был
взвинчен, внутренне насторожен. Что-то непонятное происходило вокруг него.
И внутри него. Он пытался понять, откуда пришел тот вихрь прозрений,
предчувствий, видений, что обрушился на него... Раньше такого не было.
Какие-то "вспышки" в сознании происходили, но не часто. А несколько
последних дней его буквально закружило... Как будто он снова оказался в
горячей пустыне Йемена. Он вспомнил рассказы стариков-аборигенов о том, как
сводит с ума пустыня, и тогда человек бросается вдруг в раскаленное пекло.
И бредет, бредет за миражами среди постоянно меняющихся барханов до тех
пор, пока не погибнет... Страшная питерская осень девяносто четвертого
обладала такой же засасывающей силой. Она представлялась Обнорскому черной
дырой, провалом, воронкой, в которой погибали люди, мысли и корабли... Там
свистели пули и рассекали воздух бейсбольные биты. Там каркающим смехом
заходился благообразный старичок с Библией. Там иронично улыбался европеец
Наумов.
Воронка напоминала раструб гигантской мясорубки. Она выдавливала из себя
кошмарный человеческий фарш. И требовала нового сырья.
Андрей Обнорский припарковал свою машину возле дома. Какое-то время он
сидел за рулем неподвижно, всматриваясь в темень за работающими дворниками.
И вдруг он понял, какого именно штришка не хватает в привычной картине... К
дому он приехал один - без обычного "сопровождения"!
Андрей механически перемыл посуду и убрал тот бардак, который бывает только
после пьянки. Изредка он поглядывал в окно, но машина с наружкой Наумова
так и не появилась.
Не очень убедительная мысль о том, что "сопровождение" потеряло его по
дороге от госпиталя до дому, не подтверждалась... Прошло уже больше часа,
как он вернулся. За это время машина наружки успела бы подтянуться.
Значит, Николай Иваныч Наумов снял наблюдение. Что это может означать? А
черт его знает, что это может означать!
Андрей сидел за столом в кухне, курил и смотрел, как стелется голубоватый
дымок сигареты... А может, не было никакого наблюдения? Может, все это
бред? Галлюцинация? И Никита прав - мне нужно лечиться?.. На слабо
мерцающем экране телевизора появилось изображение парома. Надпись "ESTLINE"
на белоснежном борту. И "ESTONIA" на носу. Потом корабль исчез, и появилось
лпцо диктора. Его губы беззвучно шевелились. Из пепельницы поднимался дым
непогашенной сигареты. Безумие достигло апогея.
Безумие, казалось, достигло апогея... И раздался звонок в дверь.
Длинный-длинный звонок в дверь. Трос, удерживающий груженный медью трейлер,
лопнул. Спецэшелон ‘ 934 дал протяжный гудок. На экране телевизора толстый
Ельцин что-то говорил несостоявшемуся саксофонисту Биллу Уильяму
Джефферсоиу Клинтону.
Снова раздался звонок. Обнорский вздохнул и пошел открывать. Возможно,
звонок - тоже галлюцинация, сейчас он распахнет дверь и...
- Обнорский Андрей Викторович? - спросил худощавый мужчина с желто-серым
лицом и внимательными глазами. За его спиной стоял другой - помоложе, очень
крепкий, плотный, с характерным "боксерским" носом. От обоих веяло
уверенностью и силой.
- Я,- сказал Андрей и услышал то, что и предполагал услышать:
- Уголовный розыск. Вот постановление на обыск вашей квартиры.
Худощавый развернул лист бумаги и показал его Андрею. Что-то там было
написано и пришлепнуто круглой фиолетовой печатью.
"Вот, значит, почему они сняли наблюдение".
- Проходите,- равнодушно произнес Андрей и сделал шаг назад.
- Может быть, вы, Андрей Викторович, сами пригласите кого-либо из соседей в
понятые? - сказал опер. Его удивляло спокойствие журналиста. Обычно
человек, услышав про обыск, начинает нервничать, требовать "ордер" и
тщательно, по буквам, изучает текст постановления. Тщательно изучает
удостоверения оперативников. А этот даже не взглянул ни на ксивы, ни на
казенную бумагу с печатью и подписью прокурора. Ишь ты - "проходите"!
- Это нужно вам или мне? - спросил Обнорский.
- Понятно... Саша,- обратился Чайковский к Блинову,- организуй понятых.
Блинов молча направился к соседней двери, а Чайковский с Андреем вошли в
квартиру.
- Андрей Викторович,- сказал майор.- Нельзя ли взглянуть на ваш паспорт?
- Зачем? - спросил Андрей.
- Хочется убедиться, что вы действительно Обнорский Андрей Викторович и
проживаете по данному адресу. Формальность.
Обнорский вытащил из кармана натовской куртки, висевшей на вешалке в
прихожей, потрепанный паспорт. Майор небрежно пролистал его и опустил в
свой карман. Андрей невольно улыбнулся,- загранпаспорт у него уже изъяли
люди Наумова. Теперь вот дошла очередь и до советского.
- А что вы улыбаетесь? - спросил опер.
- Это я о своем, о девичьем.
Саня Блинов привел понятых - мужа и жену из соседней квартиры. Супругам
было лет по пятьдесят, оба выглядели несколько смущенными и растерянными.
Отношений с ними Андрей почти никаких не поддерживал - все ограничивалось
"здравствуйте - до свиданья".
- Здравствуйте,- сказал Чайковский.- Я старший оперуполномоченный
уголовного розыска майор Чайковский. Мой коллега - старший лейтенант
Блинов. А вас, простите, как зовут?
Соседи представились.
- Очень приятно,- продолжил майор.- Так вот, уважаемые Елизавета Андреевна
и Вадим Петрович, мы должны провести в квартире гражданина Обнорского
Андрея Викторовича обыск.- (Чайковский снова продемонстрировал понятым и
хозяину постановление прокуратуры, в народе его почему-то упорно называют
"ордер".)
При виде казенной бумаги смущение соседей еще более увеличилось. Чайковский
за годы службы провел сотни обысков и всяких понятых повидал. Нормальные
люди, как правило, не проявляли никакой радости от участия в этой
процедуре. Но встречались и такие, кто испытывал, можно сказать,
сладострастный интерес от возможности влезть в чужую жизнь...
- Итак, Андрей Викторович,- сказал майор,- я предлагаю вам добровольно
выдать хранящиеся в вашей квартире предметы, запрещенные к гражданскому
обороту.
- Это какие же? - с ленцой в голосе спросил Обнорский.
- Ай-яй-яй, Андрей Викторович,- покачал головой Чайковский.- Вы же
криминальную тему освещаете. Вам ли не знать? Оружие, наркотики... Если,
разумеется, они у вас есть...
- Бред,- сказал Андрей. Чайковский и Блинов переглянулись.
- Ну что ж,- произнес майор,- давайте начнем... Я думаю, прямо от двери и
покатим по часовой стрелке. Есть возражения?.. Возражений нет. Приступаем.
Так начался обыск в квартире гражданина Обнорского А. В. Кто на обысках не
бывал, тот просто не представляет себе, насколько муторная и утомительная
эта процедура. Даже небольшое помещение (например, однокомнатная квартира
Обнорского) дает возможность спрятать маленький предмет в сотне самых
неожиданных мест. Вообще-то люди мыслят стереотипно... соответственно,
довольно стереотипно устраивают свои "тайники". Опытный опер или следак,
войдя в помещение, может навскидку назвать два-три десятка мест, где с
наибольшей вероятностью хранится искомый предмет. Он исходит из простых
соображений: габариты предмета, необходимость или отсутствие таковой иметь
его "под рукой" и интеллект подозреваемого. В девяти случаях из десяти наш
опер или следак оказывается прав. Да и ежу понятно: чтобы найти автомат
Калашникова, нет нужды проверять банки с вареньем и вспарывать подушки... А
чтобы найти патроны к тому же АК, придется попотеть. А чтобы найти
бриллиантик? Или записку на клочке бумаги?
Тут много разных вариантов бывает. Опытные сотрудники УР могут рассказать
десятки историй про вскрытые полы, снятые розетки, выдолбленные в мебели,
дверях, рамах, стенах тайники. Про неожиданные находки в детских игрушках и
кроватках, банках с засохшей малярной краской и даже во льду, наросшем на
стенке морозильной камеры. Муторная процедура - обыск... да и результат не
гарантирован. Особенно если не знаешь, где искать.
Виктор Чайковский знал. Знал, но не торопился - все должно выглядеть
естественно. Он пошел по часовой стрелке от входной двери. Тщательно
осмотрел содержимое антресоли над дверью, иногда задавая вопросы Обнорскому
и обращая внимание понятых на какие-то предметы. Затем исследовал ванную
комнату. Именно здесь понятым стал дословно понятен смысл выражения -
"копаться в грязном белье". Да, господин читатель, именно так... Романтики
маловато? Извините, в оперативной работе романтики точно не густо. Проза...
И парфюм специфический: чаще пахнет не розами, а выгребной ямой или
разложившимся трупом. "Юноше, обдумывающему житье", стоит об этом знать.
...Из-за унитаза майор Чайковский извлек сумочку-"визитку". Тяжелую, около
килограмма весом. С начала обыска прошел уже час.
- Что в сумочке, Андрей Викторович? Обнорский смотрел на сумку и пытался
собраться с мыслями. Что-то мелькало в голове, но он не мог сообразить -
что.
- Что в сумке-то, Андрей Викторович? - повторил майор.- Это ваша сумка?
- Моя, наверно, раз у меня лежит. А что - не могу сказать. Возможно,
какой-нибудь инструмент.
Такое на обысках частенько случается - человек и сам не знает, где и что у
него лежит. Но относится это к предметам бытового, некриминального
характера...
- Давайте посмотрим,- сказал Чайковский. Он сразу обратил внимание:
"визитка" чистенькая - на поверхности кожзаменителя ни пылинки.
Нехарактерно для забытого, давно хранящегося предмета.
- Давайте посмотрим,- сказал Чайковский и аккуратно потянул замок молнии.
Обнорский смотрел рассеянно, понятые - с интересом. Молния разошлась еще
только наполовину, а уже всем все стало ясно.
- Так это ваша сумка, Обнорский? - резко спросил майор. Напряглись понятые.
Блинов придвинулся вплотную к Андрею. Опер отогнул освободившуюся "кожу" и
продемонстрировал понятым то, что лежало внутри. Пять пар глаз
сосредоточились на "визитке" в руках Виктора Чайковского... Андрей
Обнорский все вспомнил.
...Они с Березой сидели в кухне. Пили. Пили грубо, по-мужски. До того как
"случайно подвернулся" Береза, Андрей уже выпил бутылку. Вдвоем они
раскатали еще одну. Разговор шел ни о чем. Да и разговора-то не было:
трепался один Береза. Андрей кивал. Береза ностальгически вспоминал годы
учебы... Давно все это было - в другой жизни, на другой планете. А может,
всего этого и не было.
Серега говорил, Андрей кивал... Он был уже пьян. Распечатали третью
бутылку. Выпили. Вот тогда-то на кухонный стол и легла эта "визитка".
- А вот такую хреновину ты видел? - спросил Береза и расстегнул молнию.
Тускло блеснуло воронение.
- Си вис пацэм пара бэллум [Si vis pacem, para bellum - если хочешь мира,
готовься к войне (лат.)],- не очень внятно выговорил Обнорский.
- Оно и есть - парабеллум,- сказал Береза.- Он же - люгер. Восьмая модель.
Полторы штуки баксов выложил. Ты хоть раз такой видел?
- Я из него даже стрелял,- ответил Обнорский.
- Это где ж ты из него мог стрелять?
Андрей не ответил. Стрелять из парабеллума ему довелось в Йемене. Такой
пистолет был у палестинского инструктора по кличке Сандибад, с которым
Обнорский, тогда еще зеленый мутаргим [Мутаргим - переводчик
(арабско-йеменский диалект)] даже без офицерского звания, подружился.
Андрей не ответил и взял пистолет в руки. Машинально взялся за рамку
затвора и оттянул назад. Подаватель магазина поднял патрон... Обнорский
отпустил затвор. Девятимиллиметровый патрон плавно вошел в патронник.
Машинка была готова к стрельбе.
Андрей вскинул руку с пистолетом, прицелился в лоб Березе.
- Ты чего, Андрюха? - прошептал Береза.
- А ничего... нажму на спуск, и мозги твои разлетятся по всей кухне. Да и
мне гильзой в лобешник может засветить. Он, собака, гильзу назад-вверх
выбрасывает.
Береза смотрел на срез ствола и на глазах трезвел. Через несколько секунд
Обнорский опустил пистолет, усмехнулся и положил его на стол. Береза сидел
бледный, левое веко дергалось. Он быстро налил себе водки в высокий фужер и
опрокинул ее в рот. Черный дульный срез все еще стоял перед глазами.
Когда Сергей Березов посмотрел на Обнорского, тот уже спал, уронив голову
на стол. Береза дрожащими пальцами вытащил из пачки сигарету, закурил.
Почему-то он подумал, что Андрей запросто мог выстрелить. Мог выстрелить...
мог...
Через несколько минут Береза осторожно, двумя вилками, подцепил пушку и
положил в "визитку". Застегнул молнию, обтер поверхность кожи мокрым
полотенцем и отнес в туалет. Этого Обнорский уже не видел...
- Так это ваша сумка, Обнорский? - повторил майор. Голос звучал строго и
несколько удивленно. В сумочке Виктор Чайковский рассчитывал найти
совершенно другое. А тут на тебе - волына!
- Нет,- сказал наконец Андрей.- Это не мое.
- Вы уверены?
- Да, уверен.
- Тогда объясните, что лежит в этой сумочке и каким образом она оказалась в
туалете вашей квартиры.
- Мне это подбросили.
- Ага... подбросили.- Чайковский улыбнулся.- Кто же? Не я ли?
- Нет, не вы... Я не знаю кто.
- И на том спасибо. Давайте, товарищи понятые, осмотрим и оформим нашу
находку. Попрошу всех пройти к столу.
Все - понятые, Андрей и оперативники - прошли в кухню. Расстегнутая
"визитка" легла на стол. Сашка Блинов внимательно контролировал движения
Обнорского. Неизвестно - заряжен ли пистолет? Неизвестно, что этот угрюмый
парень выкинет. Держится он, конечно, довольно спокойно, но поведение
человека в стрессовой ситуации совершенно непредсказуемо... Самому Блинову
однажды во время обыска пятидесятилетняя тетка, мать, между прочим,
четверых детей, врезала по голове сковородой. А речь-то шла всего лишь о
самогонном аппарате... При этом воспоминании Блинов невольно потер макушку
рукой.
- Андрей Викторович,- мягко сказал Чайковский.- Не дурите. Ваше положение
довольно щекотливо. Вы еще можете его изменить, если будете вести себя
разумно. Состав по двести восемнадцатой, первой уже есть.
Обнорский промолчал. Майор внимательно смотрел на него несколько секунд.
Молчали понятые. Молчал Блинов.
- Ну что ж,- сказал Чайковский после паузы.- Давайте составлять протокол
обыска.
Рядом с парабеллумом, наполовину торчащим из расстегнутой "визитки", лег
бланк протокола обыска. Чайковский привычно заполнял графы казенной бумаги.
Изредка он бросал на Обнорского быстрые взгляды. Казалось, майор о чем-то
сожалеет.
Где-то вдали чавкал и хрустел костями добычи Гувд. Ошеломленные понятые
рассматривали рукоятку пистолета. На экране телевизора сидели в обнимку
новобрачные - Примадонна и Зайка. Зайка был похож на сытого, обожравшегося
сметаной кота. В Балтийском море поисково-спасательные суда все еще
вылавливали трупы в ярких спасательных жилетах. Сергей Березов на хате у
проститутки жадно втягивал дорожку кокаина.
Майор аккуратно извлек пистолет из "визитки". Через носовой платок он
оттянул затвор - на стол выпал желтенький патрон. Чайковский выразительно
посмотрел на Андрея.
Глаза их встретились... Встретились глаза, и Чайковского как током ударило:
Обнорский смотрел на него с нескрываемой иронией. И-с нескрываемым
презрением. Виктор Чайковский все понял. (Чего же не понять?) И
пронзительно остро осознал свою мерзкую роль в этом деле. Он как будто
увидел себя глазами Андрея Обнорского. Тошно стало "в меру подлому" майору.
Он понял, что в эту секунду необратимо изменил свою жизнь, перечеркнул все
годы тяжелой ментовской пахоты. Понял, что подлость "в меру" переросла в
подлость безмерную. И Гувд сожрал не только Обнорского.- Гувд сожрал уже
его самого. Оглушил рукояткой подброшенного парабеллума и швырнул в
открытую пасть.
Майор тряхнул головой, сглотнул комок и через силу сказал:
- Обратите внимание, товарищи понятые,- обнаруженный нами пистолет был
изготовлен к выстрелу: патрон находился в патроннике.
Понятые кивнули.
Майор извлек магазин, продемонстрировал понятым и пересчитал патроны сквозь
окна магазина: семь штук. Понятые снова кивнули. Чайковский написал в
протоколе:
"В результате обыска обнаружено и изъято:
1. Предмет, похожий на пистолет марки "Парабеллум". Указанный предмет
находился на полу туалета, за унитазом. Указанный предмет находился внутри
закрытой на "молнию" сумочки типа "визитка" светло-коричневого цвета. При
тщательном осмотре установлено:
Предмет, напоминающий пистолет "парабеллум", черного цвета, весом около
одного килограмма, имеет на левой стороне выбитые цифры: 5629.
Предохранитель пистолета находится в нижнем положении, открывая при этом
надпись латинскими буквами "Cesichert".
Предмет, изготовленный из металла желтого цвета, похожий на патрон, на
момент обнаружения находится в патроннике. Патрон имеет маркировку на
донышке гильзы: "9Par".
В обойме пистолета находятся еще семь аналогичных патронов.
При внешнем осмотре в стволе пистолета нет признаков нагара, отсутствует
запах продуктов выстрела".
После этого Чайковский вложил парабеллум в большой коричневый конверт,
патрон и магазин - в другой. Заклеил и опечатал.
- Ну, Андрей Викторович, давайте начистоту. До того, как мы сами найдем:
что еще есть в квартире? Проще же будет, если оформить добровольную
выдачу... по-дружески вам говорю.
- Не знал, что мы с вами друзья,- ответил Обнорский.
- Ладно... А все же: что есть криминального?
- Нет ничего. Кроме, разве что, вас...
-Хорошо. В принципе, и пистолета за глаза хватит.- Чайковский вздохнул и
продолжил оформление протокола. Не отрываясь от бумаг, он спросил
Обнорского: -Вы продолжаете настаивать, что пистолет...
- Предмет, похожий на пистолет,- язвительно вставил Андрей.
- Точно... Но очень сильно похожий. Так вот: вы настаиваете, что пистолет
подброшен вам неизвестным лицом?
- Да, настаиваю.
- Хорошо. Так и запишем.
Вскоре Чайковский закончил с бумагами, опечатал конверты и предложил
присутствующим расписаться. Довольно часто в такой ситуации подозреваемый
от подписи отказывается - Обнорский подписал. Да еще и не читая.
- А теперь, Андрей Викторович, вам придется поехать с нами.
Полковник Семенов совершил непростительную для профессионала ошибку... Он
совершил ошибку, которая еще будет иметь драматические последствия, и даже
не догадывался об этом.
А все дело было в том, что во время последнего своего разговора с Николаем
Наумовым Семенов вскользь обмолвился о старом знакомстве с Обнорским. Ведь
вроде пустяк. Мелочь. И вообще - дела давно минувших дней...
Все так, но Наумов за эти слова зацепился. Засели они в сознании у Николая
Ивановича. Крепко засели. Сначала он не придал этому особого значения: мало
ли кто с кем пересекался раньше? Он и сам с Обнорским встречался... И даже
отца его знавал. И что? А ничего... абсолютно ничего...
Но вот знакомство Обнорского с Семеновым почему-то настораживало Наумова.
"Где они встречались раньше? - задавал он себе вопросы.- Когда? При каких
обстоятельствах?" Ответов не было. Зато были серьезные основания полагать,
что и Обнорский, и Семенов (а возможно, и Рахиль Даллет) как-то связаны с
Комитетом. А уже эта мысль подталкивала к другой: не могут ли они
сговориться между собой и начать собственную игру? Мысль казалась
совершенно абсурдной, с одной стороны. И совершенно реальной, с другой. Мир
больших денег предполагает самые неожиданные союзы и предательства.
Впрочем, мир больших денег не признает этих понятий... Этические нормы
как-то неуместны рядом с зелеными Монбланами. И несовместимы...
Николай Иваныч подумал, что для подстраховки он должен принять превентивные
меры. Вот только не знал - какие?
Обнорского привезли в Смольнинское РУВД. Замотанный милицейский следак
раздраженно бросил Чайковскому:
- На хер ты его привез? Сам видишь, что тут творится! Бандюков всю ночь
сюда тащили... Камеры забиты, рук не хватает, а ты какого-то наркота
приволок. Ну ты даешь, Чайковский!
- У него при обыске ствол обнаружился,- ответил майор. Он отлично понимал
раздражение следователя. В течение последних полутора суток, что прошли
после выстрела в Кудасова, вся милиция стояла на ушах. Задержанных было
столько, что их не успевали отрабатывать. Вид у следователя был усталый,
злой, костяшки пальцев на правой руке опухли.
- Ствол, говоришь? - следак задумался.- Ну ладно, давай его сюда.
В кабинете он бегло ознакомился с "Протоколом обыска" и спросил у
Чайковского:
- Экспертизу, конечно, еще не делал?
- Когда ж? Но ты не писай: пушка, она и в Африке пушка. Двести
восемнадцатая в чистом виде. Гарантирую.
- Ну-ну... поглядим.
Следак посмотрел на Обнорского, бросил неопределенное:
- Да-а-а... совсем,, понимаешь, оборзели...
Потом он достал чистый бланк и приступил к допросу:
- Фамилия? Имя? Отчество? Дата и место рождения? Домашний адрес? Место
работы?
На столе перед ним лежал положенный Чайковским паспорт Андрея. Ответы на
все те вопросы, что задавал следак, в нем содержались. Кроме места работы,
конечно... Андрей ответил. Он немножко даже сочувствовал следователю,
видел, что замотан тот до предела.
- Итак, как давно вы проживаете в своей квартире, Обнорский?
- Три года.
- Ясно. Один живете?
- Один.
- И опять ясно. Ну, а как вы объясните происхождение "парабеллума"?
- Я не знаю...
- Однако, согласно протоколу обыска, вы утверждаете, что оружие вам
подкинули. Кто мог это сделать?
Обнорский пожал плечами. Следователь неопределенно хмыкнул.
- Пожалуй, хватит на сегодня,- сказал он, быстро заполняя
протокол.-Прочитайте и распишитесь.
Когда протокол был подписан, следователь зевнул и сказал:
- Ну, Обнорский, ты попал. Теперь будешь изучать криминальную тему изнутри.
Ща тебя в камеру определим - там братвы полно... Скажи спасибо, что
кое-кого уже вышвырнули. Вот если б ты к нам днем попал... Днем у нас был
аншлаг. Братаны от духоты сознание теряли. А теперь курорт, всего по
пятнадцать харь в камере.
Младший сержант с неприятным угреватым лицом отвел Обнорского вниз, в ИВС.
Коридор изолятора был отделен двойной металлической дверью с массивными
гаражными замками. Внутри прохаживался милиционер с резиновой дубинкой. Из
дальнего ума поблескивал глаз телекамеры. Густей воздух пах массой спертых
человеческих тел и вокзальным сортиром, тускло светили лампы, забранные в
решетки.
Милиционер обыскал Обнорского. Делал он это сноровисто, ловко. И совершенно
равнодушно. В этом равнодушии Андрею показалось даже что-то
оскорбительное... По стечению обстоятельств он попал в ту же камеру, где
еще недавно сидел Батонов. Вот только Вовчик отдыхал один, а Обнорский
оказался в помещении три на три метра, забитом людьми. Две трети этого
пространства занимали сплошные деревянные нары... Воздух сгустился до
невероятного состояния.
- Куда? Куда к нам-то? - загалдели сразу несколько голосов.- Веди в
следующую - там свободно!
Сержант, не отвечая, подтолкнул Обнорского внутрь и запер дверь. Ключ в
замке, лязгая, повернулся на два оборота.
Сергей Березов не появлялся дома двое суток. Занесло Серегу, загулял он,
завис у одной давно знакомой проститутки. Загул его был нехорош - ни
веселья в нем, ни куража. А только озлобление какое-то да тоска. Серега пил
водку, нюхал кокаин и молча, никакого удовольствия не получая, трахал
испуганную женщину. А она чутьем каким-то бабским просекла, что Береза не
за сексом к ней пришел, не за кайфом - прячется сам от себя, грех какой-то
на нем, тяжесть. И хочется ему, чтобы кто-то был рядом... хоть проститутка.
Через двое суток Береза сказал:
- Все, подруга, погуляли... поеду. Будь здорова.
Он ушел, оставив на смятой постели половину всей своей налички - и рубли, и
баксы... На ржавенькой "копейке" Сергей поехал домой. И настроение, и
самочувствие оставляло желать лучшего. Березов очень хотел принять душ,
выпить грамм сто и завалиться спать часов на двенадцать. А если удастся, то
больше. Он старался ни о чем не думать, но не получалось.
На одном из перекрестков Сергей увидел таксофон. Решение созрело мгновенно.
Он круто заложил разворот, пересек двойную осевую и остановил "копейку"
напротив телефона. "Вот так! - думал Береза, листая записную книжку.-
Такая, значит, нескладуха выходит".
Он быстро набрал номер Обнорского. В электронных потрохах что-то пощелкало,
и пошли длинные гудки. Раз, другой, третий... Березов насчитал десять и
повесил трубку. Он вышел из кабины и остановился под мелким дождем в
осенней питерской ночи.
"Вот такая, значит, нескладуха..." Береза пытался сказать сам себе что-то
успокаивающее - ну, нет Обнорского дома... Ну и что? Может, просто спит. На
самом-то деле он уже знал, что произошло. Догадывался. Уж больно Палыч
спешил! Значит, срочно ему нужен был Андрей Обнорский. Очень срочно...
Нескладуха, брат, нескладуха.
Береза сел в продавленное сиденье "копейки", потер лоб. Благородный порыв
пошел на убыль, а вскоре и совсем иссяк. В жестоком мире нет возможности
выжить и остаться чистеньким. Или - или. Андрюха Обнорский, видно, кому-то
сильно помешал или насолил. И за это наказан. Способ Палыч избрал не совсем
обычный... Ну да все равно лучше, чем пуля в затылок. "Тем более,-
успокаивал себя Береза,- что Андрюха еще, может, и выкрутится. У него в
ментовском мире знакомых полно..." Березов закурил, пустил движок и поехал
домой.
"Ведро" ржавое ставить на стоянку не стал - кому оно нужно? - подъехал
прямо к дому. Воткнулся между таким же гнилым "запорожцем" и
ЗИЛом-фургоном. Когда Береза вылез из машины и собирался запереть дверь,
ударил выстрел. Обожгло шею слева... он бросился на землю, быстро
перекатился. Вторая пуля пробила заднее колесо "копейки" - кузов мгновенно
осел. Береза уже давно забыл про регулярные тренировки и вел не особо
правильный образ жизни. Но все же реакция у него была хорошей, навыки,
полученные за годы занятий борьбой, еще не стерлись. Он вскочил... Третий
выстрел оцарапал ногу... Пуля ударила в колесный Диск ЗИЛа - диск загудел.
Береза бросился бежать. Он сделал хороший рывок: метров сто пятьдесят или
двести. Выстрелов больше не было, только взревел движок автомобиля. Сергей
присел за старой "Волгой"... через несколько секунд мимо него пронеслась
изрядно заляпанная "шестерка". Номер он прочитать не смог. Стреляли,
несомненно, из нее...
Березов сел прямо на мокрый асфальт. Колотилось сердце, лоб покрылся потом.
Он прислонился горячим лбом к холодному боку автомобиля. Что это было? А?
Что это было? Кому понадобилась его смерть? Он всегда умел как-то
дистанцироваться от тех дел, где можно схватить пулю... Хотя наперед
никогда ничего не знаешь!
Он почувствовал, как пропитывается кровью сорочка слева, у ворота. И как
пропитывается кровью штанина брюк... Зацепили два раза! "Господи! -
мелькнула вдруг мысль.- А если вернутся добивать?" Он вскочил, панически
огляделся... На улице было пустынно. Свет в домах почти не горел. Если
выстрелы кого-то и разбудили, то любопытствующие разглядывали улицу из-за
штор, не включая свет в комнатах.
"...Хотели бы добить - добили бы сразу... Они сами испугались, уехали".
Раны, похоже, несерьезные... Но все равно - надо перевязать. А для этого
нужно идти домой. А домой-то идти не хочется - страшно!
Березов повернулся спиной к своему подъезду и побрел прочь. Была у него
одна нора, где можно спрятаться. Без комфорта, но надежно. Там есть
"аварийный запас": консервы, выпивка, сигареты и деньги. Даже два армейских
индпакета. А главное - о ней никто не знает!
Березов курил в кулак и шел, что называется, "огородами" - внутри
кварталов. Идти ему было не очень далеко. Обожженная пулей шея горела. В
голове вертелось дурацкое слово: нескладуха.
А вот Шурупу повезло меньше. Вернее - совсем не повезло Шурупу. Всю жизнь
свою - и на воле, и у хозяина - он противился мокрухе. Может, потому и не
набрал должного веса в блатном мире. По воровской биографии и отсиженным
срокам вполне тянул на авторитет. А твердости и жестокости не хватало.
Потому, видать, и "карьера" воровская не сложилась.
...После выстрела в Никиту Кудасова отзвонился Шуруп как положено, сообщил,
что дело сделано. Потом расплатился с ростовским и отвез его на Московский
вокзал. Там и расстались. Молча, без рукопожатий и лобзаний. Чего ж
лобзаться с мокрушником. Дело-то злодейское на пару совершили. Тошно было
на душе у Шурупа. Считал он, что за злодейское убийство еще придется ответ
перед Богом держать. Не то чтоб религиозен был, нет. Но мокрое за большой
грех считал.
Поехал Шуруп на Гражданку, в съемную хату, где они с ростовским стрелком до
выстрела жили. Купил водки, пива... Набрался быстро, как был в одежде, так
и рухнул на продавленный диван. Как вошли в квартирку два человека, он,
конечно, не слышал.
Вошли два отморозка. Два наркомана. За дозу "черного" [Героин (жарг.)] и
мать родную не жалко. Стукнули Шурупа по голове четыре раза молотком... Вот
и все.
- Ты чего такой смурной, Федорыч? - Спросил Блинов.
- Да ничего... устал, замотался. Слушай, Саша, может, водочки вмажем?
Снимем стресс.
Чайковский посмотрел на Блинова. Они сидели в "восьмерке" майора у
Смольнинского РУВД. Старший лейтенант кивнул головой без особого
энтузиазма: можно. Про себя Сашка подумал, что майор темнит и не в
усталости тут дело. Еще в адресе, где изымали ствол, Блинов почувствовал
искру высокого напряжения, проскочившую между Чайковским и Обнорским,
уловил какую-то фальшь в поведении майора. Что-то такое, за что трудно
зацепиться... У нормального опера есть чутье на такие вещи... Трудно
зацепиться, но что-то там было...
- Можно,- кивнул Блинов. И подумал, что Федорычу хорошо: он холостяк, никто
его "за запах" не пилит.
- Хорошо тебе, Федорыч... ты холостяк. А меня вот Лорка, как приду
подшофе...
- Да, мне хорошо,- перебил Чайковский.- Вот от тебя жена уйдет - и тебе
хорошо будет.
Блинов промолчал, он не мог понять, шутит майор или нет. Чайковский
произнес свою реплику совершенно бесстрастно... Но что-то за этим стояло.
Блинов промолчал. Они взяли в кооперативном ларьке пол-литра, две бутылки
"Балтики" и плавленый сырок. Заодно "сделали внушение" стайке нетрезвых
юнцов, которые били стекла трамвайной остановки. И снова Блинов отметил
какое-то особое ожесточение Чайковского. Салагам достаточно было отвесить
несколько затрещин, но майор бил по-настоящему, в полную силу... Да, дела!
Они просидели почти час в салоне "восьмерки" около подъезда старшего
лейтенанта. Выпили, поболтали... Основной темой разговора был выстрел в
Никиту Кудасова. В оценке происшедшего опера проявили единодушие:
беспредел. Отвечать нужно аналогично... Дружно поругали начальство - от
своего гувэдэшного до кремлевских блядей.
Сашке показалось, что майор отошел. Он спросил:
- Так чего ты, Виктор Федыч, такой взведенный был сегодня?
Чайковский сильно затянулся сигаретой. Вспышка подсветила плотно сжатые
тонкие губы, резкие складки, расходящиеся от носа.
- Противно, Саня... тошно. Он замолчал. Блинов ждал продолжения, но майор
молчал.
- Поясни, Федорыч.
- Ты, Саша, сколько уже служишь?
- Считай - четыре года. Пролетели - не заметил.
- А я пятнадцать... уже пятнадцать. А кажется - двести. И вижу, сколько
народу наша служба уже искалечила... и сколько еще искалечит. Ты Сашку
Зверева знал?
- Э-э-э... какого Зверева?
- Ясно. Не знал. Ладно, когда-нибудь расскажу его историю. Может быть,
расскажу...- Майор сделал глоток пива из горлышка.- А что противно? Нам с
тобой нужно сволочей закрывать. А мы вместо этого приземлили нормального
мужика. Раз в год встречаешь среди нашей грязи нормального человека - и на
тебе!
- Погоди, товарищ майор. Ты кого имеешь в виду - журналиста? Так ствол-то,
извини, тут как тут... Посидит немного - умней станет.
Чайковский усмехнулся, вытащил новую сигарету.
- Ствол, говоришь? Ствол - это, конечно, причина...
- А что - не было ствола?
- Может, и не было,- сказал Чайковский совершенно непонятную фразу. Щелкнул
зажигалкой, прикурил.
Рядом с "восьмеркой" затормозил милицейский УАЗ. Двое в бронежилетах, с
автоматами, выпрыгнули наружу.
- Выйдем из машины, граждане, предъявим документики,- сказал крупный усатый
сержант.
- Свои, сержант,- ответил Блинов и показал удостоверение. Усатый козырнул.
То, что "свои", он понял даже без ксивы - по интонации, по уверенности
Блинова. Менты сели в УАЗ, уехали. Да и Сашка вскоре пошел домой. Лора уже
спала, и никаких препирательств по поводу выпивки в ту ночь не было.
А майор Чайковский купил по дороге еще бутылку водки. Приехал к себе и
напился, как говорил военный переводчик Обнорский, "в три звезды". Майор
сидел на расстеленном диване, пил водку, иногда матерился и скрипел зубами.
Заснул он одетый. Во сне громко стонал.
Саня Блинов отвез изъятое на обыске оружие в ЭКО. И козе понятно, что
"парабеллум" боевой... да и патроны не игрушечные. Но пока не будет
заключения экспертизы, пистолет считается "предметом, похожим на пистолет".
Перед трассологической и баллистической экспертизами поставили минимальный
стандартный набор вопросов:
"1. Является ли представленный на экспертизу предмет огнестрельным оружием?
2. Являются ли представленные на экспертизу предметы (количество - 8
(восемь) штук), похожие на патроны, боеприпасами?
3. Имеются ли на представленных предметах отпечатки пальцевых капиллярных
линий? И, если имеются, кому они принадлежат?
4. Прошу провести баллистическую экспертизу представленных предметов и
сделать проверку по уже существующим уголовным делам по СПб. и РФ".
На первых два вопроса старший лейтенант получил ответ быстро. После беглого
осмотра "предмета, похожего на пистолет" ему накатали "Справку эксперта".
Заключение было однозначным: пистолет является огнестрельным оружием,
патроны -боеприпасами. К стрельбе и то и другое пригодно.
"Справка эксперта" - служебный документ и в уголовное дело не подшивается.
Позже будет нормальное, полное и подробное заключение экспертизы. Быстро
его не сделаешь - необходимо произвести отстрел оружия, направить стреляные
гильзы и пули в региональную пулегильзотеку, потом в центральную, в Москву,
и дождаться ответов. Пройдет, скорее всего, пара недель... а обвинение-то
нужно предъявить в три дня. Даже если упаковать клиента по 90-й статье на
десять суток в СИЗО - и то можно не успеть... Но для этого-то и существует
"Справка эксперта".
Со справкой старший лейтенант Блинов поехал в Смольнинское РУВД. Усталый,
невыспавшийся следак предъявил Андрею Обнорскому обвинение "по статье 218,
части 1 УК РФ". И вынес постановление об избрании меры пресечения -
заключении под стражу.
- Надо же,- сказал он, заполняя бумаги,- а у журналиста-то день рождения
сегодня. То-то подарок.
И засмеялся.
В тот же день, тридцатого сентября, помощник прокурора района
санкционировал постановление следователя.
В этот день в опечатанной квартире Обнорского часто звонил телефон. В
пустом помещении привычный звук казался исполненным скрытого смысла...
Электронное мурлыканье стелилось над пыльным паркетом, над раскрытой, но
непрочитанной книгой, над незаданным вопросом, над бесконечной снежной
равниной, по которой несется спецэшелон МВД ‘ 934... Звук достигал
задернутых штор и засыпал в их тяжелых складках.
- Ты слышал звук телефона в пустой квартире?
- Нет, никогда.
Антибиотик был вне себя. Все последние дни дела шли из рук вон. Началось с
идиотской смерти Гургена и Резо в Москве. Событие вроде бы весьма далекое
от Питера... ан нет! Не все так просто. Смерть короля всегда и везде
вызывает некие перемены, "возмущения среды". Да и на похороны пришлось
лететь. Похороны вора законного - дело серьезное. Один из легальных поводов
собраться авторитетным людям.
Не хотелось Палычу лететь! Не хотелось. Но и не лететь нельзя - не так
поймут. Полетел... Гургена с почестями опустили в землю. Речи произнесли
какие положено. И воры, и спортсмены, и певец народный Иосиф. И депутаты
думские отметились. На ментовских операторов с видеокамерами все плевали -
пусть снимают... Резо тоже досталась доля почестей. Хоть и поскромней, чем
Гургену, но все же побольше, чем иному госдеятелю. Только что почетный
караул не салютовал...
Это была официальная часть. Видимая, эффектная и не главная. Главное-то
началось потом, на поминках в дорогом и престижном московском ресторане.
Там разговоры носили иной характер - деловой. Палыч предполагал, что могут
и с него спросить за питерские дела. У воров спрос "за волюнтаризм" покруче
будет, чем в Политбюро ЦК КПСС... Обошлось! Обошлось, хотя негативное к
себе отношение он все же ощутил. А это опасный симптом: если лишиться
поддержки Наумова в городе и поддержки воровской вне его - худо дело. Можно
в яму лечь. Как Гурген.
...В Москве вроде бы обошлось, но и в Питере дела шли из рук вон. Невзирая
на заявления адвокатов, на серьезную кампанию в "независимой" прессе, так и
не удалось вынуть с кича Ильдара с Мухой. Продолжали ребятки париться в
"Крестах". А без них никак было не раскрутить одну серьезную тему. Потом -
новая неприятность: ростовский киллер оплошал. Это было худо само по себе.
Давно и страстно хотел Палыч смерти Директора. А ростовский всю малину
обгадил. Это было вдвойне худо потому, что менты закусили удила и
пошерстили братву. Массовые задержания произвели впечатление на кое-кого из
пацанов. И вызвали новые брожения... Это было втройне худо потому, что
некто позвонил на личный, известный только узкому кругу номер и сказал:
- Теперь заказывай гроб, Антибиотик. За выстрел в Никиту ты, сука рваная,
ответишь.
Звонок этот сильно Палыча озаботил. Сразу вспомнилось предупреждение
покойного Черепа: в случае физической ликвидации Директора со стороны
ментов последуют "аналогичные меры"... Очень сильно это Палыча обеспокоило.
Он уже неплохо умел бороться с легальными действиями ментов. Но если они
начнут действовать как бандиты?
Следующий прокол вышел с Березой: упустили. Дал четкую команду - замочить,
не мешкая. Опасен Береза, знает то, чего знать вообще никто не должен. Так
нет -упустили. Где он теперь? Куда подался? Какие шаги предпримет?.. Отдал
Палыч команду: найти. Перетряхнуть всех дружков-подружек, но найти. Из-под
земли достать.
Единственным светлым пятном на всем этом фоне стал арест писарчука
позорного. Погоды это, разумеется, никакой не делало. С точки зрения
серьезного человека - баловство. Но тем не менее немного грело душу. (Или
то, что у Антибиотика было вместо души. А была там - авторы знают это точно
- черная яма, заваленная трупами погубленных Палычем людей...) Грело душу
сознание, что в тюрьме ли, на зоне ли,- Обнорский обречен. Там ему от
Палыча спасения нет. Весь вопрос только: сразу мальчонку на фарш пустить
аль погодя?
Лучше, решил богобоязненный старичок, погодя. Опустить урода, прогнать по
куткам петушиным. И там опустить! Чтобы пожил опущенным.
Весело рассмеялся Антибиотик, весело. Бывают и в грустной стариковской
жизни маленькие радости.
Вечером того же тридцатого сентября произошли два любопытных разговора.
Один состоялся в элитном заведении "Галеон". За ужином встретились
"концессионеры" - Наумов и Семенов.
Полковник возвращался из Швеции, где он провел конфиденциальную встречу с
английскими детективами. Сотрудники агентства "Пирсон энд Морган"
недвусмысленно дали ему понять, что работа по Рахиль Даллет идет на
околокриминальном пространстве... вы понимаете, сэр? Да, джентльмены, я
понимаю.
На свой страх и риск Семенов убедил англичан продолжить работу на условиях
немалого увеличения оплаты. После встречи прикрывавшие полковника
"консультанты" засекли слежку. Английские коллеги явно стремились узнать о
заказчике больше, чем он о себе сообщил. Хвост, разумеется, обрубили.
Тактично и профессионально. Коллеги, надо думать, оценили профессионализм.
Обо всем этом и шел разговор в отдельном кабинете клуба "Галеон".
- Да,- задумчиво сказал Наумов, разглядывая на свет бокал с коньяком,-да...
мягко говоря, не очень дешево.
- Недешево,- согласился Семенов.- Но следует помнить о конечной ставке. Не
так ли, Николай Иваныч?
Наумов улыбнулся, кивнул и сделал глоток коньяка.
- Во-вторых, следует учитывать, что англичане работают отлично. За очень
короткий срок они собрали массу информации. Это я вам как профессионал
говорю. Если бы мы взялись за эту тему, то определенно потратили бы времени
на порядок больше. А они уже выдали сведения относительно "уно фише"
[Условия банковского договора].
- Даже так? - несколько оживился банкир. Он по достоинству оценил эту
информацию.- И каково "уно фише"?
- Осталось то же, что и было: дактилоскопия.
- Так-так... худо.
- Напротив,- возразил Семенов.- Посторонние лица гарантированно не смогут
воспользоваться вкладом. А владелец рано или поздно объявится. Это только
нищие неуловимы... а если человек имеет собственность, капитал в банке,
недвижимость -рано или поздно он появится. Если он жив и в здравом уме.
Именно это, кстати, мы и наблюдали в случае с Гончаровым. Кроме того,
человек, имеющий недвижимость, должен время от времени исполнять некоторые
обязанности: платить налоги, оплачивать какие-то счета и так далее... Это
тоже один из вариантов взять след. Вы согласны?
- Согласен, Роман Константинович, согласен... Но - сроки и финансовые
потери? Вот два пункта, вызывающие особенный интерес. И беспокойство.
- Относительно сроков прогнозировать не берусь,- ответил Семенов.-Возможно,
дамочка всплывет через год. Возможно - через неделю. Это, Николай Иванович,
непредсказуемо. А цены? Да, цены высоки, но англичане тоже рискуют:
законодательство развитых стран предписывает частным сыскным фирмам
заявлять властям о ставших известными им фактах преступлений. И даже о
подозрениях. Вокруг нашего дела этих фактов полно... Если "Пирсон энд
Морган" засветятся, они запросто могут лишиться лицензии. Вы понимаете?
- Понимаю... Значит, ловить нашу Катю следует в Канаде?
- Не обязательно. Она, в принципе, может жить в любой европейской стране.
Но недвижимость и деньги имеет только в Австрии, Швеции и Канаде. Главное,
чтобы мы были готовы к тому моменту, когда она будет обнаружена. Как там
наш заложник?
- Наш заложник уже арестован. Не сбежит.
- Вот как! - сказал Семенов.- Хорошо. Но следует помнить, что человек в
зоне - товар скоропортящийся. Желательно обеспечить условия хранения, так
сказать... Я мог бы предложить вариант.
- То есть? - спросил Наумов.
- У меня есть неплохие связи в одной из зон. Там он будет под контролем и
во вполне приличных условиях.
Зазвонил телефон внутренней связи, и Наумов снял трубку. Он выслушал
невидимого собеседника и бросил:
- Несите. Это из кухни,- пояснил он Семенову.- Несут горячее...
Николай Иванович быстро анализировал последние слова Семенова. Содержать
Обнорского в контролируемой зоне? Резонно. Вполне резонно... Если бы
полковник своей неосторожной фразой о знакомстве с Андреем не заронил
сомнения в душу Наумова, тот, наверное, согласился бы. Да, пожалуй, он бы
согласился... Но зерно сомнений было уже заронено. Предложение Семенова
показалось банкиру попыткой сосредоточить весь контроль в своих руках: и
контакты с англичанами у него, и заложник стоимостью $ 50 000 000 тоже.
Э-э, нет, Роман Константинович, так не пойдет...
- У меня есть предложение получше,- спокойно сказал Наумов.
В этот момент в дверь постучали. Вежливо, профессионально, тактично.
- Войдите.
Вошел официант с тарелками на подносе.
По кабинету поплыл восхитительный запах.
- Здесь готовят очень хорошо,- сказал Наумов.- Я уверен, вам понравится.
Пока официант во фраке колдовал над тарелками, "концессионеры" молчали.
Наконец, пожелав приятного аппетита, халдей вышел. На две секунды Наумова и
Семенова обдало доносящейся из зала музыкой. Затем дверь плотно закрылась,
и стало тихо. "Концессионеры" не торопясь принялись за еду.
- Так какое же предложение? - спросил через пару минут полковник.
- Вам нравится?
- О да... вкусно! Но давайте вернемся к вашей идее.
- Идея проста. Я сумею отправить господина журналиста в спецзону. Есть
такая в Нижнем Тагиле. Там и условия приличные, и контингент иной.
- Минутку,- сказал полковник.- Вы имеете в виду тринадцатую зону?
- Ну, Роман Константинович, номера я, конечно, не знаю. Но эта зона
предназначена для осужденных сотрудников правоохранительных органов.
- Значит, тринадцатую... Но она ведь, как вы справедливо изволили
выразиться, для сотрудников органов. А Обнорский - человек гражданский. Его
туда, знаете ли, не запихнешь...
- Запросто, Роман Константинович, запросто. Вот именно его-то запихнуть
туда - запросто.- Ну что ж, возражений у меня нет. Оба - и банкир и
полковник -остались довольны результатами беседы. Наумов считал, что нашел
"превентивные меры" в отношении Обнорского, и даже не предполагал, что
профессионалом Семеновым его хитрость была мгновенно разгадана.
"В Нижний Тагил,- прокричал локомотив спецэшелона ‘ 934,- в Нижний Тагил!"
А второй разговор состоялся по телефону. Господин Наумов позвонил первому
заместителю начальника ГУВД полковнику Тихорецкому.
- Здравствуй, Пал Сергеич. Наумов беспокоит.
- А-а, Николай Иваныч... рад-рад.
- Как служба, Сергеич? Когда искоренишь преступность?
- Вопрос глобальный, Николай Иваныч. Куды нам? Хоть бы рост сдержать. Но
некоторые успехи есть. Вот общегородскую операцию провели, подчистили
город. А то распоясались, понимаешь, в милицейских подполковников стрелять
начали.
- Наслышан про вашу общегородскую операцию,- сказал Наумов.- У меня
начальник валютного отдела на работу с синяком пришел. Сидел спокойно в
ресторане, вдруг ваши налетели с дубинками и в масках. И без разговору
начали правовое государство утверждать. Это как?
- Нормально,- засмеялся Тихорецкий.- Сиди дома, не шастай по кабакам, когда
проводится общегородская операция.
- Ясно. Я ему передам,- весело ответил Наумов.- Слушай, Пал Сергеич, есть
маленькая проблемка. Нужна твоя компетентная помощь.
- Всегда рад. В чем проблема? Если смогу помочь...
- У вас там задержан, как я слышал, журналист Серегин...
- Есть такой,- ответил полковник.- Двести восемнадцатая, первая. Хранение
огнестрельного оружия.
- Да... что-то такое.- Наумов и Тихорецкий разговаривали так, будто это не
они организовали арест Андрея Обнорского.- Что-то такое с пистолетом.
Общественность, Пал Сергеич, беспокоится, как бы не пострадал журналист в
тюрьме.
- Ну, он еще и не в тюрьме.
- А где же он? - удивился Наумов.- На свободе?
- В следственный изолятор этого, с позволения сказать, журналиста этапируют
только завтра. А пока он содержится в ИВС Смольнинского райотдела. На
свободе ему определенно не место.
- Ага... так, значит? Хорошо, понял... Вопрос вот в чем. Пал Сергеич.
Представители общественности озабочены тем, что журналист, писавший на
криминальные темы, может попасть в одну камеру с бандитами. Они ведь могут
и счеты с ним свести. Так?
- Запросто могут,- ответил Тихорецкий.- А что предлагаешь? На подписку его
выпустить?
- Ни в коем случае,- отозвался банкир.- Думаю, что молодого человека
необходимо посадить в камеру к сотрудникам милиции.
- А вы убеждены, Николай Иваныч, что там он будет в безопасности? Этот
Серегин и о бывших наших сотрудниках писал. Случалось, что именно с его
подачи мы дела возбуждали. Так что его и в красных хатах могут щемить. Там
тоже щемят будь здоров.
- А вот это уже ваш вопрос, Павел Сергеич,- серьезным голосом ответил
Наумов.- Общественность обеспокоена!
- Понял,- коротко ответил полковник.- Обеспечим гражданина
Обнорского-Серегина красной хатой с нормальными сокамерниками.
После этого последовал звонок Тихорецкого в "Кресты" - следственный
изолятор ‘ 1. Полковник переговорил с начальником "Крестов" и попросил его
исполнить "просьбу общественности". Полковник Демчук отнесся с пониманием -
он статьи Серегина читал - и согласился, что лучше посадить его к ментам,
чем к блатным.
Так за спиной Андрея Обнорского решалась его судьба.
Сидел ли ты когда-нибудь в карцере, читатель?.. Ага, понятно... Ну а в
тюрьме? Опять же понятно... И в зоне ты не бывал?
Да ты счастливый человек!
Ты представить себе не можешь. Как тебе повезло! Плюй через левое плечо,
стучи по дереву... помни народную мудрость: "От сумы и от тюрьмы не
зарекайся". Россия... Россия - страна кандальная, каторжная. Страна
острогов, крепостей, монастырей, допров, централов, БУРов, ИТК, ИТУ, СИЗО,
ШИЗО, ТОНов, спецпоселений, "строек народного хозяйства", спецкомендатур,
штрафных батальонов и этапов, этапов, этапов... По всей огромной России
перемещаются этапы. Катят сотни автозаков и вагонзаков. По всей огромной
России, покрытой, как фурункулами, тюрьмами и лагерями, катят этапы, едут
конвои... На Север, на Юг, на Восток и на Запад. От Шпицбергена до Каспия,
от Магадана до Калининграда. Катит столыпинский вагон по рельсам, по
бескрайнему заснеженному пространству. День и ночь, ночь и день... Стоит
сутками на запасных путях, в тупиках, на полустанках. Что там внутри
вагона? Кто там? Не видать! Нету в "Столыпине" окон. А куда едет?
- На Урал,- прогудит в ответ локомотив.
- В Воркуту,- выдохнет другой.
- В Вологду,- шепнет третий тихо, хрипло.
- В Абакан! Тайшет! Архангельск! Кустанай... Салехард... В Печору. В
Ижевск. В Котлас... ты знаешь, что такое Котласская пересылка?.. В
Нижний!.. Петрозаводск. В Ижевск... Ярославль... Череповец... К черту на
рога! На Луну!
Огромна каторжная Россия. Нет у нее краев - есть погосты. Да стук колес
бесконечный в снежном вихре. Да лязг затвора. Да тоска, чифирьком черным
разбавленная под северным сиянием.
Контурная карта, колючкой намеченная, старым беззубым зэком выколотая.
Страна с миллионным населением, со своей историей, со своими песнями,
традициями, даже со своими деньгами [Во времена уже подзабытые деньги не
могли находиться внутри зоны. За сокрытие советских дензнаков зэку
полагался расстрел (сотруднику лагер - трибунал и срок). Вместо денег зэки
пользовались "расчетными квитанциями", отпечатанными в гостипографиях. На
них имелись даже водяные знаки! В Соловецких лагерях особого назначения
(СЛОН) ходили специальные боны с гербом - зображением слоника]. Со своими
легендами и языком... Да это же целая КУЛЬТУРА!
Где еще, в какой стране мира найдете вы такое?
- Культура? - спросит возмущенный читатель.- Вот это - страшное, кровавое,
основанное на насилии и жестокости - это КУЛЬТУРА? Вы ЭТО называете
культурой?
Так скажет возмущенный читатель. И авторы не станут с ним спорить... к
чему?
- Вор должен сидеть в тюрьме! - повторит читатель крылатую фразу. И, может
быть, стукнет кулаком по столу. Звякнет ложка в стакане с янтарным чаем, и
посмотрит удивленно дремлющий огромный котище. Хорошо у тебя в доме,
читатель, уютно...
...Стучат колеса на стыках. Катит спецэшелон ‘934 по городам и весям,
местам не столь отдаленным... Стучат колеса, стучат. Тянется за поездом
длинный белый шлейф.
- Вор должен сидеть в тюрьме!!!
Ты прав, читатель. И ты, Немезида, права. Конечно, должен...
Стучат колеса, лязгают сцепки, искрится снег, и все ближе горы Уральские,
все ближе. Самоцветные горы, каторжные. Стоит вдоль чугунки тайга.
Потрескивает от лютого мороза. Нет ей конца, нет края...
Обнорского перевели в "Кресты". Для того чтобы автозакам въезжать в СИЗО,
напротив тюремных ворот на Арсенальной набережной стоит светофор. Красный
свет на нем загорается только тогда, когда "Кресты" выпускают из своих стен
автозак или принимают его внутрь.
...Вспыхивает красный, останавливается движение двух транспортных потоков
на набережной, и откатываются в сторону ворота. Выезжает ЗИЛ или ГАЗ с
фургоном без окон. Раньше в народе их называли "Черный ворон". Теперь это
название подзабыли...
Итак, утром открываются тюремные ворота, и глухой, без окон, фургон
выруливает на Арсенальную набережную. Внутри, в тесных зарешеченных боксах,
люди. По-другому - подследственные. Или - спецконтингент. В узеньком
коридорчике между боксов - конвоир. Утром автозак развозит спецконтингент
по потребностям: кого в суд, кого на следственный эксперимент. На обратном
пути он собирает пополнение СИЗО из районных ИВС. Также вспыхивает,
перекрывая движение, светофор. Визжат тормоза машин, отъезжают в сторону
ворота, и "Черный ворон" вкатывается в кирпичный шлюз. Внутренние ворота не
откроют до тех пор, пока не закроют наружные.
Добро пожаловать в ДОПР [ДОПР - дом предварительного заключения. Название
старое, ныне не употребляется].
Первого октября девяносто четвертого года журналист Андрей Обнорский въехал
на территорию ИЗ 45/1 "Кресты" в стальном чреве "Черного ворона". Ворота
закрылись.
- Ну, здорово, дом родной! - заорал дурным голосом кто-то невидимый Андрею
из дальнего бокса.
- Ты поори у меня,- сказал безразлично и беззлобно конвоир. А чего,
действительно, особенного?
Обнорский сидел с закрытыми глазами, прислонившись затылком к холодной
стальной стенке фургона. Мыслей не было никаких.
Среди десяти с лишним тысяч обитателей "Крестов" около двухсот составляли
бывшие сотрудники правоохранительной системы. В основном - менты. Их личные
дела украшает аббревиатура - БС, что и означает - бывший сотрудник.
Хороший он или плохой, жертва обстоятельств или заматеревший преступник,
все же он "свой"... вроде бы "свой". Отношение к БС помягче, чем к прочему
спецконтингенту. Все под Богом ходим, все помним пословицу про суму да про
тюрьму. Жизнь разные курбеты делает: сегодня ты ходишь в операх тюремных,
при ксиве и власти. А завтра? Дашь ты гарантию, что завтра сам не окажешься
здесь?.. Вот то-то. Потому и относятся к БС мягче, лояльней. В тюрьме тоже
есть свои касты, свои аристократы и свои парии.
Обнорского поместили в "красную хату" - камеру, где содержатся вчерашние
сотрудники милиции, завтрашние осужденные. Ах, неправды сколько в этом
"вчерашние", "завтрашние"... Следствие в России идет неспешно. Между
"вчера" и "завтра", между арестом и судом проходят месяцы, иногда годы. Где
"вчера"? Где "завтра"?.. Что между ними?
Есть только миг между прошлым и будущим, поется в популярной песне, именно
он называется жизнь. Вот так, ребята.
Между прошлым и будущим подследственного - "Кресты": камера, бессонница,
допросы, коридоры и галереи. Бесконечные тюремные галереи с одинаковыми
дверями камер, с затянутыми сеткой лестничными маршами. Да прогулочный
дворик... серое небо... И снова бесконечные галереи, галереи, галереи.
Камера. И завтра. И послезавтра. И через месяц. И...
"Есть только миг между прошлым и будущим..."
Женщина-контролер подвела Андрея к двери камеры ‘ 293:
- Лицом к стене.
Он повернулся лицом к неровной, покрашенной в темно-коричневый цвет
стене... И вдруг услышал гортанный голос, напевающий по-арабски! Знакомый
мотив, знакомые слова... Он и сам когда-то напевал эту песню. "Значит,
все-таки прав Никита: я сошел с ума".
Контролерша зазвенела ключами. Скрипнула дверь. Голос стал громче. Андрей
Обнорский стоял на галерее второго этажа старинной питерской тюрьмы и
слушал песню на арабском языке. Конечно же, это бред... Этого просто не
может быть. Он стоял, прижимая к себе казенные манатки: матрац, тощую
подушку, одеяло с пододеяльником и две серые простыни. На застиранной,
остро пахнущей дезинфекцией ткани слабо проглядывали фиолетовые штампы... А
голос все звучал, и жаркий ветер гнал песок над барханами, обжигал сухую
обветренную кожу, забрасывал песчинки в карманы непривычной палестинской
формы.
- Что встал? Заходи!
Ладонь контролерши несильно подтолкнула Обнорского в бок. Он очнулся,
сделал шаг влево и остановился на пороге камеры ‘293. Контролерша еще раз
подтолкнула Андрея кулаком в спину. Он сделал еще два шага и вошел внутрь.
Дверь за спиной захлопнулась. Шесть пар глаз с интересом смотрели на
новенького. Резко оборвалась арабская песня.
- Никак к нам еще одного басурманина прислали? - сказал чей-то голос.
Обнорский стоял у входа в камеру. С обеих сторон, с трехъярусных коек,
уходящих под сводчатый потолок, на него смотрели незнакомые глаза. В первый
момент ему показалось, что их очень много... По тюремным понятиям камера
была полупустой - всего-то шесть человек. Ему казалось - двадцать...
- Прислали еще одного продажного русского полицейского,- негромко сказал
чей-то голос по-арабски.- Дурака и пьяницу.
...Все-таки - бред. Все-таки - галлюцинации... Обнорский молчал.
- А у нас в деревне здороваются, когда в хату входят.
Андрей понял, что обращаются к нему. Неужели галлюцинации бывают такими
достоверными?
- Похоже, новый мусульманин немой, ребята.
- Он такой же мусульманин,- негромко прозвучало по-арабски откуда-то
сверху,- как я еврей, ник уммак [Ругательство по-арабски (аналогично
русскому "...твою мать")].
Андрей поднял глаза кверху... на третьей койке сидел араб. Черные блестящие
глаза на смуглом лице смотрели на него с презрением.
- Здравствуйте,- сказал Обнорский глухо и растерянно.
- О-о, да он говорить умеет.
- Ага... даже по-русски.
- Ну, мусульманин, не стой столбом-то... Присядь, представься народу.
Эту фразу сказал крепкий мужик лет тридцати. Он сидел на нижней койке,
держал в руках какую-то книжонку. Под майкой-тельняшкой бугрились мышцы.
Его лицо показалось Андрею знакомым, но он больше не верил своим ощущениям.
- Присядь... в ногах-то правды нет.
- А... куда садиться? - спросил Обнорский. Сесть действительно было некуда.
- На пол и садись. Бросай шмотки - и на них сверху.
Обнорский положил матрац на чистый пол, сел. Он не был уверен, что
поступает правильно: возможно, это какая-то подколка.
- Ну,- сказал мужик с книжкой.- Ты кто?
- Харит-уль-хаммар [Ослиное дерьмо],- произнес араб из своего поднебесья.
- Я журналист,- сказал Андрей.
- Ну! Значит, ты попал к своим, мы тоже здесь все журналисты. Здесь такой
порядок: журналиста-к журналистам, мента - к ментам.
Обнорский снова промолчал. Он-то еще не знал, что попал в красную хату. А
сюда случайно не попадают, в ментовских камерах сидят только сотрудники
милиции, прокуратуры, суда да иностранцы. Его фраза "я журналист" для
сокамерников казалась откровенной ложью.
- А как тебя зовут-то, коллега? - спросил кто-то.
- Андрей.
- Оч-чень приятно. Всегда рады видеть коллегу-журналиста. Дело же не в
профессии, правда. Главное, чтобы не мент... А то, понимаешь, нам недавно
одного мента по ошибке подсадили
- И что?
- Да ничего. Упал он ночью с верхней шконки. Помер.
Раздался смех. Смеялись все обитатели камеры кроме араба.
Здоровяк в тельняшке вдруг сказал:
- Слушай, Андрей, что-то мне твое лицо знакомо. Где-то я тебя видел.
- Мне тоже кажется, что тебя видел,- ответил Обнорский.
- Никак не вспомню - где...
- Может быть, в...- начал Обнорский, но здоровяк хлопнул себя по лбу и
перебил его:
- Е-о-о! Вспомнил! Я же тебя в ментовке видел...
- Мент? - взорвалась камера.- Мент! Красный!
- Братва, опять красного подсадили! Обнорский почувствовал фальшь в
разноголосице возмущенных реплик. Это напоминало любительский спектакль:
актеры старались, но получалось слабовато. Он почувствовал, что вся камера
внимательно наблюдает за ним, ожидает реакции... Он спокойно сидел на тощем
тюремном матраце, смотрел в "возмущенные" лица.
- Порвать сучару ментовскую!
- Не, сперва попользовать в жопу! Пустить по кругу.
- Я первый. У красных, говорят, попка сладенькая. Ух, разговеюсь...
- Молод ты еще, дядя Гриша, первым. Обнорский сидел, молчал. Постепенно
голоса стали стихать. Реакция "мента" на возмущенный рев "блатных"
определенно не соответствовала ситуации. Сверху на Андрея насмешливо
посматривал араб.
- А чего У вас тут хачик делает? - спросил Обнорский.
- Я попрошу нашу птичку не обижать,- ответил "тельник".- Саид у нас не
хачик, а самый настоящий арабский шейх.
"Тельник" задрал голову к потолку и сказал с какой-то очень знакомой
интонацией:
- Что ты здесь делаешь. Саид?
- Стреляли,- с очень знакомой интонацией ответил араб из-под потолка.
Обнорский неожиданно узнал и эти реплики, и эти интонации. Он весело
рассмеялся.
- Эй, Саид, а почему у тебя седло мокрое? - спросил кто-то.
- Стреляли,- ответил араб. И с невозмутимым выражением на смуглом лице
произнес по-арабски: - Смейтесь, продажные русские полицейские. Смейтесь,
грязные свиньи.
Обнорский ухмыльнулся и негромко сказал по-арабски:
- Зря ты обижаешься на нас, брат. Все мы в руке Аллаха.
В камере мгновенно стало тихо. Араб смотрел на Обнорского сверху темными
расширившимися глазами.
- Кто ты? - спросил он через несколько секунд на родном языке.
- Человек,- ответил Обнорский.
Тюремные стены отсекают человека от свободы, отсекают от жизни. Но вне
тюремных стен жизнь продолжается, и внешний мир может даже и не заметить
исчезновение одного из своих обитателей. В лучшем случае это волнует его
родных... или не волнует никого вовсе.
Арест Обнорского не мог остаться незамеченным хoтя бы по роду его
деятельности. Арест журналиста, тем более известного журналиста... Тем
более пишущего на острые темы... Тем более в политизированной стране... И
пишущая братия, и обыватели раскололись на два лагеря: одни считали, что
Серегин стал жертвой мафиозно-ментовского альянса, другие были убеждены,
что криминальный журналист доигрался в своих контактах с бандитами.
Существовала и третья точка зрения, увязывающая Серегина с деятельностью
КГБ-ФСК. И четвертая, согласно которой именно Серегин организовал покушение
на руоповского подполковника Кудасова. И пятая. И шестая...
Журналисты, пораженные, как и все население страны, вирусом политических
разногласий, уже утратили былую корпоративность. Но на очередном брифинге в
ГУВД, посвященном делу Кудасова, все равно посыпались вопросы о Серегине.
Генерал Локтионов, в душе матеря подчиненных за ретивость, отвечал:
- Да, господа... Серегин? Не так давно мы с вами уже о господине Серегине
разговаривали. Я, если помните, еще тогда, в июне, предупреждал: ваш
коллега ходит по краю. Работа журналиста в столь деликатной области, как
криминал, требует высочайшей ответственности и моральных качеств... Ну,
моральные качества Андрея Викторовича я обсуждать не буду - неэтично. А
касательно ответственности скажу однозначно: не хватило господину Серегину
этого качества. Не хватило. Контакты с преступным миром даром не прошли.
Результат, к сожалению, налицо: ваш коллега арестован в полном соответствии
с законом за нелегальное хранение огнестрельного оружия. Ведется следствие.
Вы можете быть уверены, что в этой истории мы разберемся объективно и
беспристрастно.
- Скажите, пожалуйста,- спросил один из журналистов - тощий, длинный и
очкастый,- скажите, пожалуйста, была ли необходимость сажать Серегина?
"Не было! Конечно, не было. Хранил этот пацанчик пушку? Да и хрен-то с ним!
Пусть бы и дальше себе хранил... Чего шум-то поднимать? Эти журналисты
через одного - уроды. Как пойдут сейчас писать о ментовских провокациях -
только держись!"
- Такая мера пресечения, как взятие под стражу, была применена к Серегину
совершенно обоснованно,- ответил генерал уверенно.- В условиях общей
криминализации общества незаконное хранение оружия представляет особую
опасность. Помните, как там у Чехова? Если в первом акте висит ружье, то в
третьем оно обязательно выстрелит. В отношении Серегина ситуация
осложняется еще и бытовым пьянством. И, возможно, употреблением
наркотических средств... А стрельба, как вы знаете, идет по всему городу.
Последние события это подтвердили еще раз. Руководство ГУВД намерено
провести широкомасштабное наступление на преступность. Здесь наша позиция
обозначена четко... Компромиссов ни с преступниками, ни с их пособниками не
будет.
Генерал говорил долго. Сыпались штампы про разработанный комплекс
общегородских мероприятий, длительность и планомерность вместо
компанейщины, бескомпромиссность, бескомпромиссность, бескомп...
В общем, сделали вывод журналюги, дела у Андрюхи хреновые - посадят. При
таких раскладах обязательно посадят. Бескомпромиссно.
Были такие, кто позлорадствовал. Были, кто искреннее огорчился. Но активных
шагов в поддержку Серегина не сделал никто, кроме его товарищей по
агентству журналистских расследований. Они написали петиции в прокуратуру и
начальнику ГУВД. Они начали нажимать на все доступные им "рычаги"... Все
было бесполезно! Даже в редакции молодежки они не нашли поддержки. А когда
главный редактор, который не забыл финал своего последнего разговора с
Андреем, собственноручно написал на него разгромную отрицательную
характеристику... все стало ясно: официальной помощи от родного коллектива
не будет. Сашка Разгонов негодовал, бегал по кабинетам с петицией.
Рассказывал, что Андрея уже пытались подставить -подбросили ему пакетик с
анашой... Коллеги кивали, сочувствовали, но подписи под петицией ставить не
спешили. "Понимаешь, Сашка,- говорили они,- тут дело-то такое... тонкое.
Главный негласно дал команду не подписывать... Понимаешь, Сашка, я-то лично
"за", но..."
И еще был в Питере один человек, который негодовал по поводу действий
ментов - Говоров Виктор Палыч. Антибиотик. Несправедливость ментовская
привела Палыча в бешенство. Еще бы! Писарчука закрыли, но закрыли... в
красную хату!
- Мудаки! - орал Антибиотик.- Кто же лоха, мужика, к красноперым сажает?
Что ему в хате мусорной нужно?
В гневе Палыч даже хотел кое-кому позвонить... вовремя одумался. После
выстрела в Кудасова он все время ощущал некую "опеку". Нельзя было
исключить даже прослушивание телефонов.
Он не стал никому звонить. Подумал, что все равно достанет писарчука. Не в
"Крестах" - так на зоне...
...Прошел месяц с того дня, как Андрей Обнорский перешагнул порог красной
хаты. Всего один месяц. Много это или мало? Абсурдный вопрос, изначально не
имеющий ответа... Время в тюрьме течет для каждого в своем режиме, но любой
зэк посидевший скажет вам: оно течет по-другому. Не так, как на воле. А для
натуры деятельной, кипучей ритм тюремной жизни, тягостный и однообразный,
вообще противопоказан... Нередко случается так, что именно энергичные люди
ломаются быстрее других. Становится сиделец задумчив не в меру, впадает в
депрессию. А в один из вечеров вдруг - о! - повеселел. Глаза прояснились,
тоска в них исчезла. Ну, думают сокамерники, вроде отошел. И находят его
утречком на пропитанном кровью матраце с намертво зажатым в руке стальным
супинатором или отточенной алюминиевой ложкой.
...Отмучился! Сам себе амнистию подписал. Теперь ни вертухаи, ни следак, ни
суд народный над ним не властны...
Андрей Обнорский сидел легко. Да-да! И вовсе не потому, что красные хаты
находятся на привилегированном положении... нет! Просто он находился как бы
в ином измерении. Он находился ВНЕ этой жизни. Рядом с ней, но ВНЕ ее...
Мудрено и невнятно? Пожалуй, но понятнее авторы объяснить не берутся.
Андрею уже стукнул тридцать один год. Или всего тридцать один. Но жизненный
опыт за плечами накопился немалый. Человек, который успел повоевать,
который встречался со смертью и чужой, и своей, опыта набирается быстро.
Вот ведь парадокс-то: ЖИЗНЕННЫЙ опыт приходит через знакомство со СМЕРТЬЮ.
Он многое уже повидал, он уже потерял многих друзей. Жестокость и
несправедливость мира научили его бороться. Он, в конце концов, занимался
спортом. И это тоже научило его выдержке, терпению, мужеству... Андрей умел
настраиваться на борьбу и давить в себе эмоции. Но здесь, в тюрьме, все
было по-другому. Здесь как бы менялась полярность многих понятий, наиболее
приспособленным к несвободе оказывался тот, кто примитивнее, кто
эмоционально тупее. Ну что ж... все верно: бык в хлеву не ропщет, ему
хорошо. Ему легко. Безвольному, покорному, тупому всегда легче.
А человеку с железной волей? Со страстной жаждой свободы?
- Э-э, парнишка! Ты не сюда забрел. Здесь вагон для некурящих. А свою жажду
свободы засунь себе в задницу. Говорят, помогает от геморроя.
Никакая воля не спасет от депрессии. И тогда появляется супинатор или
заточенная ложка.
Обнорский сидел легко. Жизнь как бы текла мимо. Он наблюдал ее со стороны.
Почти спокойно и безмятежно. События свистели мимо. Одиннадцатого октября
всю страну всколыхнул "черный вторник" - бешеный скачок курса доллара.
Часть сидельцев в "Крестах" на это никак не отреагировала - они не только
доллара в руках никогда не держали, а и рублей-то наскребали на бутылку
паленой водки едва-едва. Другие лихорадочно что-то подсчитывали на
бумаге... В камере ‘293 вместе с Обнорским сидел майор из ОБЭП.
Инкриминировали ему взятки. Майор упорно все отрицал. И перед следствием, и
в камере, а денег на обысках у него не изъяли. Когда по радио сообщили про
"черный вторник", обэповец схватил листок бумаги и стал быстро что-то
подсчитывать. Толстые губы шевелились, на лбу заблестел пот. Он закончил
свои подсчеты и растерянно уставился на столбик цифири. Видно, и сам себе
не поверил... Мотнул рыжей головой и повторил выкладки. Обэповские глазенки
горели.
- Эй, Чубайс, сходится? - спросил майора Обнорский.
- А? - рассеянно отозвался тот. Обычно на "Чубайса" он не откликался.-А?..
Да, сходится... Во, бля! Да за такие бабки можно и посидеть!
Камера грохнула смехом.
- Так ты же не берешь! - сквозь смех выдавил молодой литер-гаишник.- У тебя
даже матери на лекарства денег нет! Нищий ты наш.
Майор растерянно улыбнулся и мечтательно уставился в листок бумаги... На
следующий день курс доллара вернулся на прежний уровень, Чубайс потускнел.
Потом подрался с гаишником, который начал его подкалывать. Пришлось
разнимать -озлобленные многомесячным заточением люди заводятся мгновенно, и
результатом пустякового конфликта запросто становятся увечья и убийства...
А в камере, видно, кто-то постукивал - после того эпизода обэповца стали
интенсивно таскать на допросы. Он стал хмур и замкнут, но по-прежнему шел в
несознанку.
Обнорский наблюдал все это как будто со стороны. Он подолгу разговаривал с
Саидом. Иногда они вместе пели арабские песни. Студент влетел на
изнасиловании. Сам он уверял, что трахался с русской женщиной по согласию и
за деньги. Как уж там было на самом деле - кто разберет? Только народный
суд. По-русски араб говорил очень худо и Андрею обрадовался как родному...
Ему в тюрьме приходилось тяжелее многих. До этого он успел посидеть в
другой камере. Там его называли арабским скакуном и ездили верхом на
парашу. Особенно любил кататься на худеньком, как подросток, арабе
стокилограммовый омоновец Витя...
- Там, Андрей, было совсем плохо,- говорил негромко Саид Обнорскому.-Здесь
хорошо. Только иногда "дискотеку" устраивают - петь заставляют. И всегда
отвечать "Стреляли". Видит Аллах, ты мой брат, Андрей.
...Шли дни. Обнорскому было легко. Он находился в странном, несуществующем
мире. Он больше не ощущал себя под стеклянным колпаком. Парадокс, но именно
в тюрьме он вдруг почувствовал себя свободным. Хотя... и это тоже обман.
Очередная иллюзия.
Семнадцатого октября было ему как-то неуютно. Все вроде бы шло как всегда.
Те же разговоры, привычные уже звуки и запахи тюрьмы, игра в самодельные
нарды. Но что-то все-таки было не так. Он пытался понять - что?.. И не мог.
А беспокойство не проходило.
- Э-э, Андрей,- позвал Саид,- твой ход. Ты что сегодня такой вялый?
- Голова болит,- соврал Обнорский. Его не покидало ощущение, что он
находится где-то в другом месте, среди большого количества людей. Кажется,
на вокзале... Он бросил "кости", сделанные из хлеба. Ход оказался
неудачным... Да, точно на вокзале. В автоматической камере хранения.
- Эту партию ты проиграл, брат,- важно сказал Саид.
- Кажется, да. Кажется, я проиграл,- ответил Обнорский. Он набрал код
ячейки. Замок щелкнул Внутри лежал "дипломат".
- Не трогай его! - выкрикнул Крестовский сиделец кому-то... Возможно -себе.
Саид посмотрел на него непонимающими влажными восточными глазами. Остальные
тоже повернули головы... Человек в камере хранения не слышал Обнорского. Он
взял "дипломат"...
Вечером по радио сообщили о смерти корреспондента "Московского комсомольца"
Дмитрия Холодова.
Иллюзия. Все обман и иллюзия. Самодельные "кости" для игры в нарды выглядят
металлическими... они сделаны яз хлебного мякиша! ТЫ ПОНЯЛ? Они сделаны из
хлебного мякиша!
Прошел месяц, как Обнорский поселился в "Крестах". За все это время
следователь приходил к нему всего один раз. Андрея отвели в следственную
камеру.
- Ну, Обнорский, как сидится? - спросил следак.
- Спасибо, хорошо... Вот только вас с майором Чайковским сильно не хватает.
- Я, как видите, пришел. А майору здесь, собственно, и делать нечего.
- Как знать,- ответил Андрей.- Может быть, здесь ему самое место.
Следак посмотрел с прищуром, выпустил струйку дыма.
- Хорошо, передам Виктору Федоровичу,- сказал он, доставая бланк
протокола.- Давайте приступим к делу. Чтобы не тянуть резину, объясняю
ситуацию сразу. Это (следак положил на стол лист бумаги) протокол обыска.
Это (еще два листка) протоколы допросов ваших соседей - понятых. Они
категорически отрицают возможность того, что пистолет вам подбросили
оперативники. Понятно?
- Чего же не понять?
- Оч хорошо! А вот это (еще несколько бумаг легли на стол) заключения
экспертиз. На поставленный вопрос: является ли предъявленный предмет
огнестрельным оружием? - эксперт дает ответ: да является. На поставленный
вопрос: являются ли предметы, внешне похожие на патроны, боеприпасами? -
эксперт дает ответ: да, являются. На третий вопрос: имеются ли на
представленных предметах отпечатки папиллярных линий и, если имеются, кому
они принадлежат? -эксперт дает ответ: на стволе пистолета "люгер", он же
"парабеллум", имеются... так... тыр-пыр... методом сравнительного
исследования... тыр-пыр... ага! Вот... принадлежат Обнорскому Андрею
Викторовичу. Ну, гражданин Обнорский?
- Что - ну? - спросил Андрей.
- Болт гну,- бросил следак.- Неужели непонятно? Пушка твоя. Это даже самый
долбанутый судья примет. Дело твое я могу прямо сейчас оформлять. Здесь все
предельно ясно.
- Оформляй,- Андрей закурил, посмотрел на следака спокойным взглядом.
- Как два пальца. Но ты сам-то отдаешь себе отчет, что получишь по полной
программе? Верхний предел - пятерочка, но ты, Обнорский, получишь треху.
- Я давно все понял.
- Ни хера ты не понял.
- Это вы, гражданин следователь, не поняли ничего. И, наверно, не поймете.
Мою судьбу за меня решили. И если не этот пистолет, значит, будет
что-нибудь другое. Вплоть до убийства, изнасилования, вымогательства...
Следак затушил сигарету и негромко сказал:
- Слушай, ну чего ты выгребываешься? Ты же нормальный мужик. Я твою
биографию знаю: офицер. Воевал. Награжден. Ну, вляпался сейчас в дерьмо...
Так вылезай. Начнешь сотрудничать со следствием - получишь по минимуму. Тем
более что ствол чистый. И региональная пулегильзотека, и центральная дали
отрицательные ответы. Hу Андрей Викторыч, откуда "люгер"? Это в твоих же
интересах.
- Забыл.
Следователь помолчал, потом сказал:
- Как хочешь... Но учти: характеристика на тебя из редакции пришла
отрицательная. Есть информация о бытовом пьянстве, вспыльчивости. На
контакт со следствием ты не идешь... Статья предусматривает до пяти. Треху
ты получишь.
Протокол Андрей подписал не читая.
За месяц у Сергея Березова отросла бороденка. Впервые он заметил у себя
седые волосы. За этот месяц Серега вообще здорово изменился. И внешне, и
внутренне... Относительно того, кто стоял за выстрелами в него, он
нисколько не сомневался - Палыч. Палыч - это серьезно, серьезней некуда.
Как жить дальше, Береза не знал. Первые дни своего сидения на
конспиративной хате он об этом не думал - пил, заглушая страх. Потом водка
кончилась... А страх остался. Береза мучился от неизвестности, от
бессонницы. Несколько раз порывался позвонить Бабуину, чтобы попытаться
через него урегулировать вопрос с Палычем. На свое счастье так и не
позвонил - именно людям Бабуина было поручено найти Березу и "закрыть
вопрос". Окончательно закрыть. Они искали Серегу, но не нашли... Зато нашли
проститутку, у которой Береза снимал стресс, после того как подложил ствол
Обнорскому. Это было не трудно - о том, что Серега частенько бывает у
Ольги-Цацы, знали многие. С Цацей серьезно поговорили...
Березов совершенно не представлял, что он будет делать дальше. Всю жизнь в
съемной хате не просидишь. Высунешься - убьют. Уехать? Уехать... А куда?
Куда сунешься без денег и без связей. Все его корни были здесь. Точки,
которые Береза доил, тоже здесь. Кореша здесь, авторитет, честно
заработанный, опять же -здесь... На новом месте придется все начинать с
нуля... Нет, нереально!
Фактически он оказался в тупике, единственный выход из которого перекрывали
убийцы Антибиотика... Даже если свалить в другой город, прибиться к другой
группировке рядовым быком, придется объяснять, почему сорвался из Питера. А
братва захочет проверить. И снова все замкнется на Антибиотика.
Сорваться за границу? Загранпаспорт остался дома. Да и денег негусто.
Береза пересчитал наличку: около трехсот баксов и чуть больше лимона
деревянными. Плюс золотая цепь и печатка... В общем - нищий.
В один из тоскливых октябрьских вечеров одуревший от страха, одиночества,
от питания консервами и безысходности Сергей Березов выбрался из дому. Он
нашел неподалеку маленькую кафешку. С огромным удовольствием поужинал,
выпил сто пятьдесят граммов коньяку. В кафе было уютно, играла музычка,
звучал женский смех... Вот это-то последнее обстоятельство и подвело
Серегу. Месяц вынужденного воздержания он перенес легко. Собственно говоря,
за прошедший месяц он даже и не вспомнил ни разу о сексе - голова была
забита другим.
Здесь, в кафешке, сидели компании и парочки. От нормального человеческого
ужина, коньяка и женского смеха Серега расслабился... Он попросил
разрешения позвонить... Нет проблем, ответил бармен и поставил на стойку
телефон. Береза набрал номер Цацы.
Она оказалась дома, как-то растерялась, мямлила...
- У тебя что, мужик? - спросил он с сожалением в голосе.
- Нет у меня никого.
- Так я приеду?
Она помолчала немного, потом ответила:
- Приезжай.
Березов хлопнул еще полтинничек коньяку, расплатился и вышел на улицу.
Через пять минут он поймал частника и поехал к Цаце.
С противоположного конца города к Цаце уже ехала другая машина. В ней
сидели два наркомана... те самые, которые ликвидировали Шурупа. Теперь им
предстояло "закрыть вопрос" с Березой.
...У Сергея Березова было хорошее настроение. Немножко тревожное, но вполне
хорошее. Он подумал, что тревожится зря. Отношения с Ольгой у него были
почти дружеские, и с этой стороны неприятностей ждать не приходится.
А тревога...
"Моя смерть ездит в черной машине с голубым огоньком",- пел Гребенщиков из
магнитолы.- Выключи ты эту херню,- сказал Сергей водиле.- Найди чего
повеселей.
Тот щелкнул кнопкой, из магнитолы заорал Шуфутинский. Березов откинулся в
кресле. Никакой тревоги в нем не осталось. Он слегка прикрыл глаза,
представил себе полные Цацины груди с розовыми сосками.
...Первый раз он кончил очень быстро. Повалил Цацу на пол прямо в прихожей.
А сам только куртку снял и сдернул до колен джинсы. Потом перебрались в
комнату, на диван... Цаца нервничала сильно, но расслабленный Береза ничего
не замечал. После второго захода они лежали голые на диване, курили. Вот
тогда и зазвонил телефон.
Цаца вздрогнула, уронила пепел на голый живот, матюгнулась.
- Ты что? - спросил он.
- Ничего,- ответила Ольга и взяла телефонную трубку.- Алло...
Потом замолчала... а в глазах появился страх.
- Ты что, Оля? - спросил Береза.
- Ничего,- сказала она.- Ошиблись номером.
Номером... ошиблись.
Береза быстро сел на смятой постели, вырвал трубку. Но там звучали только
гудки отбоя.
- Сдала, сука? - прошипел Береза.
- Сережа!
Он ударил женщину телефонной трубкой по лицу.
- Сдала, блядь? Сдала? Кому сдала? По красивому Цациному лицу текла кровь.
Вздрагивали пухлые губы. Она пыталась закрыться рукой. Береза откинул руку
в сторону, ударил еще раз.
- Ну, кому сдала? Когда приедут? А?
- Они... уже. Уже внизу.
- и-о-о!
Береза, продолжая сжимать трубку в руке, вскочил. Телефонный аппарат
грохнулся на пол. Цаца заплакала, пролепетала что-то. Голый Березов неловко
топтался на холодном паркете. "Моя смерть ездит в черной машине"...-
проблеял Гребенщиков... Цацина кожа мгновенно покрылась мурашками, крупные
соски затвердели.
- Убьют, убьют, убьют,- скороговоркой сказала женщина.
- Я сам... Я сам тебя убью,- выкрикнул Береза и схватил ее ладонью за
разбитое лицо.- Быстро колись, сука! Кто? Как договаривались?
Она замычала, попыталась вырваться.
- Ну! Где? Внизу ждут? Сколько?
- Сережа...
- Сколько их, блядь?
- Не знаю... дверь не открывай, родненький. Убьют нас... Убьют.
Береза отпустил женщину и хлопнул себя руками по бедрам.
~ Так, значит?
Он еще раз хлопнул себя по бедрам, резко повернулся и вышел в прихожую.
Посмотрел в глазок - на лестничной площадке было пусто. Сергей сунул руку в
карман куртки и вытащил нож-выкидуху. За дверью послышался звук
открывающихся створок лифта. Береза прикусил губу и прильнул к глазку.
Через две секунды в тусклом свете появились двое. Один, сутулый и темный,
вытащил из-под куртки молоток. Березов отпрянул. Он прижался к стене и
увидел себя в зеркале - голый мужик с искаженным лицом и ножом в руке.
Сердце бешено колотилось... Ему показалось, что он слышит голоса за дверью.
Из комнаты вышла Цаца. Губы у нее беззвучно шевелились, с разбитого носа
капала кровь. Сергей Березов шумно выдохнул и тихо сказал:
- Открывай.
Она замотала головой и сделала шаг назад.
- Открывай... не то убью.
Она снова мотнула головой и сделала еще один шаг назад. Березов
почувствовал, как у него сжалась мошонка. Он переместился к другой стене и
взялся левой рукой за дверную задвижку. Цаца отчаянно замотала головой.
Березов резко дернул задвижку. Цаца пискнула.
Дверь распахнулась. Большим пальцем Сергей передвинул ползунок на рукоятке
- выскочило десятисантиметровое обоюдоострое лезвие. Цаца закричала.... В
тесную прихожую вскочил человек с молотком в руке. Следом - второй. Цаца
кричала.... Березов ударил второго ножом в правый бок. Нож вошел легко...
на удивление легко. Сергей выдернул его и ударил снова. Человек начал
оборачиваться к Сергею... Внезапно резко оборвался Цацин крик... Прямо в
глаза Березову смотрели другие глаза - пустые, с точечным героиновым -
зрачком.
- На! - выкрикнул Береза и ударил ножом в горло.
Человек выронил молоток... Он больно стукнул Сергея по большому пальцу
левой ноги. Горячее, тошнотворное ударило струђй в грудь... Березов
сглотнул комок и повернулся к другому. Он увидел высоко занесенный
окровавленный молоток. Он даже увидел прилипший к нему каштановый Цацин
волос... И пустые глаза с маленьким зрачком.
- На, блядь! - выдохнул Береза, сделал шаг вперед и воткнул нож в живот
сутулому.
- На! На! На!
Он тыкал и тыкал ножом. Сколько раз он ударил - не считал.
- На! На! На!
Он был весь в крови.
...Через шесть минут Сергей Березов вышел из подъезда Цациной многоэтажки.
На десятом этаже в прихожей, залитой кровью, лежали два мертвых наркомана и
еще живая обнаженная женщина. От двери квартиры к лифту тянулся алый
отпечаток левого ботинка...
На улице Сергей остановился, закуривая. Пальцы дрожали. Когда дым сигареты
проник в горло, Березов почувствовал тошноту. Он облокотился на борт
автомобиля... завыла сигнализация. Недавний ужин с коньяком выплеснулся на
капот блестящей иномарки.
Кто-то орал из распахнутого окна пятого этажа, пронзительно выла
сигнализация, дымилась на асфальте брошенная сигарета.
Саид вернулся в камеру сияющим, с огромной сумкой жратвы и сигарет. И с
мобильным телефоном.
- Как ты здесь оказался, Саид? - спросил он сам себя с порога. И сам же,
торжественно подняв палец, ответил: - Стреляли!
- Вот это да! - сказал гаишный лейтенант.
- Никак твой папочка-шейх приехал? - спросил майор-взяточник.
- Нет, мой брат приехал! - гордо сказал Саид, опуская сумку на пол.- Все! Я
из тюрьма ухожу! Нет больше тюрьма. Нет больше уголовный дела. Нет
изнасилований! Домой поеду, не хочу жить Россия...
И все в камере сразу задвигались, заговорили, загомонили. Саида хлопали по
плечу, поздравляли... косились на сумку. Черные кожаные бока распирало,
даже на вид сумка была тяжелой, беременной жратвой, куревом и еще черт-те
чем. Из-под наполовину расстегнутой молнии торчала "палка" твердокопченой
колбасы...
Но главный фурор вызвал появившийся из кармана Саида мобильный "панасоник".
Предмет, абсолютно запрещенный в тюрьме. Нельзя сказать что абсолютно
недоступный - за триста зеленых контролер принесет тебе эту заморскую
диковину. Нужно только, чтобы у тебя был на воле человек который оплатит и
телефон, и "стоимость услуги".
Шесть пар глаз напряженно уставились на черную коробочку с коротким хвостом
антенны. В тюрьме человек лишен многого: свободы, нормального питания,
нормального движения, света, воздуха. Он лишен выбора круга общения. Он
лишен возможности уединиться... Много чего он лишен! Но самое главное... ты
знаешь, что самое главное? Знаешь? Ну-ка!.. Э-э, нет, не секс.
Главное у человека - это близкие ему люди! И даже если ты считал до ареста
свою жену абсолютной дурой, детей - уродами, а тещу стервой... даже если
именно так ты считал, то в тюрьме ты будешь вспоминать о них с тоской. С
острой, сосущей тоской. Будешь видеть их во сне и разговаривать с ними...
Шесть пар глаз напряженно уставились на коробочку телефона. Саид понял.
- Я телефон вам оставлю,- сказал он.- Я выхожу завтра, а все вам оставлю.
Сейчас... я только поговорю с братом... А это,- он пнул ногой сумку из
натуральной кожи,- это все вам.
- Водочки там нет? - спросил майор-обэповец и облизнулся.
- Нет,- сказал Саид.
- Жалко,- сказал майор. И снова облизнул сухие губы, поскучнел.
- Водки нет,- продолжил Саид.- Коньяк есть. Все снова засмеялись,
заговорили, задвигались.
- Андрей,- сказал Саид по-арабски.- Как будет по-русски "торжественный
прощальный ужин"?
- Отвальная,- бросил Обнорский. Он, не отрываясь, смотрел на "панасоник".
Он смотрел на телефон и видел лицо мамы. И слышал ее голос. Ему хотелось
обнять маму и заплакать. Заплакать, как в детстве. И услышать ее голос...
мамин родной голос.
"Панасоник" в руке Саида запиликал... "панасоник" запиликал, и вмиг стихла
камера. Все смотрели на "хвостатую" коробочку с дисплеем и кнопками. Сейчас
она была для всех обитателей камеры ‘293 окошком в другой мир - в мир
свободы. А телефон пищал, и Саид смотрел на него как зачарованный. Лицо от
волнения было бледным, угольно-черные глаза сверкали.
- Ну,- выкрикнул кто-то.- Ну! Ответь! Саид растерянно посмотрел на
сокамерников, а потом нажал кнопочку... И что-то сказал по-своему...
Он разговаривал долго. Он очень долго разговаривал. Никто, кроме Андрея,
ничего не понимал, но все внимательно слушали. Слушали голос Саида и даже
паузы, когда араб замолкал...
- Ну,- подтолкнул Обнорского кто-то.- Ну, давай переводи, журналист.
- Иди ты,- нехотя ответил Андрей и полез наверх, на третью шконку - курить
в окно. Он сжег сигарету в несколько затяжек, тут же закурил другую. Серые
тучи нависали над "Крестами", сыпался мелкий снежок, по Неве плыл сердитый
буксирчик, на Арсенальной набережной какая-то деваха бойко семафорила на
языке глухонемых.
Господи! Что же это за тоска-то такая? Шел за окном ноябрьский снег,
наворачивали на глаза слезы, снизу неслась гортанная арабская речь...
- Андрей,- пробивался в сознание голос Саида.- Андрей, с тобой хочет
поговорить мой старший брат. Ты слышишь, Андрей?
Обнорский механически взял в руки протянутую трубку. И сразу услышал
спокойный доброжелательный голос, произносящий длинное и замысловатое
восточное приветствие. Человек "на том конце провода" говорил на
классическом арабском, уснащая свою речь витиеватыми оборотами.
Русский журналист Андрей Обнорский, обвиняемый в незаконном хранении
огнестрельного оружия, сидел на верхней шконке СИЗО "Кресты" и держал в
руках нелегальный "панасоник". За окном летел ноябрьский снег... бред
какой-то!
- ...Я не могу словами выразить всю глубину моей благодарности вам, Андрей,
за то, что вы сделали для моего брата.
- У меня тоже есть младший брат.
- О-о, это замечательно! Я бы хотел познакомиться с ним и сделать ему
подарок.
- Это лишнее,- не очень вежливо сказал Обнорский.
Араб помолчал секунду-другую, потом сказал:
- Господин Андрей, я действительно очень, очень благодарен вам за моральную
поддержку, которую вы оказали брату. Саид сказал, что был уже на грани
сумасшествия или самоубийства... Вы спасли моего брата. Я знаю, что вы сами
в очень нелегком положении. Скажите, что я могу для вас сделать?
- Да собственно... Спасибо, у меня все есть.
- Андрей! Поймите меня, пожалуйста, правильно: у нас не очень большие
возможности здесь, в России. Но у нашей семьи есть деньги. Деньги открывают
разные двери, в том числе и тюремные. Я могу нанять лучших адвокатов. Я
могу организовать пиар-кампанию в международном масштабе. Наш дядя занимает
высокий пост в ООН. И все это будет очень маленькой платой за спасение
моего брата. Наша семья всегда останется перед вами в неоплатном долгу,
господин Андрей.
- Пустое,- ответил Обнорский.- Я благодарю вас за добрые слова, но, видит
Аллах, я не сделал ничего особенного... Мне ничего не нужно. Хотя... знаете
что?
- Я внимательнейше внимаю вам, господин Андрей.
Обнорский замялся на несколько секунд. Деваха на набережной перестала
симафорить, сунула в рот сигарету и медленно побрела в сторону Литейного
моста. На снегу отпечаталась цепочка следов.
- Есть одна женщина,- сказал Андрей.- Она... она вынуждена скрываться
где-то в Европе. Если бы вы смогли...
Он снова замолчал, и араб доброжелательно его подбодрил:
- Да, да, Андрей... я слушаю вас.
- Если бы вы смогли ее найти... Или как-то дать знать о моем положении...
Для меня это очень важно.
- Я понял. Как зовут эту даму?
- Рахиль Даллет.
На том "конце провода" на секунду воцарилась тишина.
- Она еврейка? - спросил араб. Голос звучал напряженно.
- У нее израильское подданство,- ответил Обнорский.
- Извините, Андрей, мой вопрос был совершенно неуместен и не имеет никакого
значения... Примите мои извинения (и кому-то другим голосом: - Запиши -
Даллет Рахиль). Наша семья предпримет все возможные усилия, чтобы найти эту
даму.
- Но я попрошу вас учесть один нюанс: проблема эта весьма деликатного
свойства. Найти госпожу Даллет будет не просто... Более того - к этому делу
ни под каким видом нельзя привлекать официальные власти.
- Я понял вас,- ответил араб.- У этой дамы есть основания скрываться?
- Да, к сожалению, это так...
- Тогда, может быть, мы сочетаем негласный розыск с пиар-кампанией? Какие
западные издания Регулярно читает мадам Даллет?
- "Ныосуик",- не задумываясь сказал Андрей Он вспомнил, что в шведском доме
Катерины всегда присутствовал свежий номер "Ньюсуик".
- Вы, Андрей, можете рассчитывать на благодарность нашей семьи. Если вы
когда-нибудь окажете нам честь принять вас в нашем доме...
Брат Саида, имя которого Обнорский так и не запомнил, еще долго говорил в
том же духе... Попрощались очень тепло. Почти по-родственному.
А потом телефон пошел по рукам. Кинули жребий очередности, установили
лимит... Горько об этом писать. Не хочется. Объясните нам, господин министр
юстиции, почему лишен подследственный права поговорить по телефону с
родителями, с женой, с детьми? Ведь в наших-то тюрьмах в ожидании суда
сидят годами! И дети вырастают без родителей, и старики умирают, так и не
увидев сыновей. И даже не услышав их напоследок... Зачем так жестоко,
господин министр?
Но в этот вечер в камере ‘293 был праздник. Сияющие лица и короткие
-трехминутные - разговоры взахлеб. Три минуты - это так мало! Это так
бесконечно мало, а уже другой стучит ногтем по часам и тянется к
нелегальному "панасонику". Ах, как много хочется сказать! Но голос
прерывается от волнения... и влажнеют глаза от дочкиного лепета... Когда
тебя закрывали, она еще не говорила!
А звук слабеет, умирает. Садятся аккумуляторы "панасоника", есть у него
предел и нет зарядного устройства... Прощай... прощай.
Литр коньяка на семерых разошелся быстро. Но захмелели. Сели разговаривать,
чай пить. Желали Саиду удачи на воле, здоровья и счастья. Он тоже желал
всем удачи, здоровья и счастья. И говорил, что они все хорошие мужики... И
глаза у него горели. В них, как жаркое африканское солнце, отражалась
тусклая тюремная лампочка...
- Спасибо тебе, брат,- сказал Саид Андрею.- Спасибо тебе за все...
- Да за что же? - перебил Обнорский; - Я же ничего особенного для тебя не
сделал.
- Э-э, ты не понял... В тюрьме всем плохо. Это...
-Хорошего мало,- кивнул Андрей.
-Это так,- ответил сам себе араб.- Но мне хуже всех было. Я всем здесь
чужой. Я сильно тосковал, Андрей. Я никому этого не показывал. Я держался.
Но мне очень плохо было, очень... И когда ты появился, я решил, что тебя
подослали.
- Кто?
- Не знаю, Андрей, не знаю... Я так думал. Я думал: не может такого быть,
чтобы человек, который знает арабский, появился в нашей камере случайно.
Решил, что меня хотят подставить, спровоцировать... еще что-нибудь...
понимаешь?
- Да, Саид, понимаю.
- Но я быстро понял, что ты не провокатор... тебя глаза другие. Обнорский
усмехнулся: ишь ты, психолог какой.
- Не смейся, Андрей. Я понял: ты тоже одинок, ты тоже в беде. Но мне стало
легче... поговорю с тобой на родном языке - и как будто дома погостил. Как
с земляком поговорил, с другом, с братом.
Обнорский смотрел на этого гордого и сильного человека и почти физически
ощущал его одиночество в северной стране. В стране, где даже ее собственные
дети очень часто чувствуют себя неуютно...
На следующий день Саид покинул "Кресты".
- Как ты здесь оказался, Саид? - спросил его на прощанье Андрей.
- Стреляли,- невесело ответил араб.
Следствие по делу Обнорского двигалось по накатанной колее. Никакого
интереса для следователя оно не представляло. За все время он однажды
допросил Андрея в ИВС, а потом два раза в "Крестах". Картинка ясная:
обвиняемый отрицает что парабеллум принадлежит ему. Но все материалы дела
(самое главное - пальцевые отпечатки) неопровержимо доказывают обратное...
Тут хоть как отрицай!
Следак не был человеком тупым, равнодушным или каким-то особенно
обозленным. Он дважды предлагал Андрею рассказать о том, каким образом этот
пистолет оказался в квартире... В принципе, дело можно было бы свести к
условному наказанию. Обнорский был следователю даже симпатичен. Из
любопытства следак прочитал несколько газетных материалов журналиста.
Убедился - голова у мужика варит. И варит в правильном направлении. Дважды
он буквально подталкивал подследственного к правильным решениям. Но нет.
Невозможно помочь тому, кто сам себе помочь не хочет.
В конце ноября следователь Крановой В.Г. в соответствии со ст. 201 УПК РФ
ознакомил обвиняемого Обнорского А. В. с обвинительным заключением. Дело
было простое - и адвокат, и обвиняемый изучили его за два часа. При этом
адвокат проявлял гораздо больше интереса, чем сам Обнорский.
Спустя еще пять дней обвинение утвердил прокурор. А дальше что? Дальше в
суд.
Андрей сидел и ждал суда неправедного и скорого. Он ждал его восемь
месяцев. В камере ‘ 293 менялись люди. Одни уходили, другие приходили.
Тюремные коридоры "Крестов" за свою более чем столетнюю историю пропустили
через себя сотни тысяч человек... Непрерывный поток воров и воришек,
насильников и хулиганов, разбойников и убийц. Непрерывный поток изувеченных
судеб. Банально звучит? Банально... Так ведь правда... потому и банально. И
в царские, и в советские, и в новые "демократические" времена государство
легко превращало людей в алкоголиков, в скотов, в преступников. И также
легко загоняло их в тюрьмы и лагеря. И озлобляло дальше, глубже.
Растлевало, убивало остатки человеческого... Впрочем, то же самое оно
делает с человеком и на воле.
Спустя два дня после предъявления обвиниловки Обнорского вдруг выдернули на
допрос. Он пожал плечами - какой теперь может быть допрос? - и пошел. По
галереям и коридорам, по гулким лестницам. Он шел, слышал шаги некрасивой
контролерши за спиной и гадал: чего это следаку понадобилось теперь, после
подписания обвиниловки? Какую подлянку готовит?
Никаких путных мыслей в голову не приходило. От этого было тревожно. Было
немножко не по себе. Контролерша вела Андрея мимо одинаковых дверей... мимо
дверей... мимо бесконечного ряда дверей с трехзначными номерами.
"Стояли звери около двери,- прошептал Обнорский.- Они кричали, их не
пускали". Эта фраза из романа Стругацких билась в голове весь день. "Стояли
звери около двери... Они кричали..." Кто оставил книгу в камере, он не
знал. И никто уже не знал. От возможного хозяина остались только инициалы
на внутренней стороне обложки: "А.З.". Кто он, этот "А.З."? Обнорский
попытался представить его себе и не смог. Но странная фраза "Стояли
звери..." запомнилась. Что-то в ней было. Странное, пугающее... Видимо,
незнакомый А.З. тоже так думал. Фраза была обведена шариковой ручкой в
рамку... "Стояли звери около двери. Они кричали..."
В следственном кабинете Обнорского встретил... Никита Кудасов! Несколько
секунд они молча смотрели друг на друга.
- Ну, как ты? - спросили одновременно. Улыбнулись, поздоровались, сели.
- Как ты? - спросил Обнорский второй раз.
- Нормально,- ответил Никита.- Уже нормально. А ты-то как?
- Потом про меня... Расскажи, как сам? Как Наташа?
Кудасов повернулся, провел ладонью по затылку. Под густой шевелюрой
открылся выстриженный участок. Бледная кожа, косой шрам.
- Вот и все... Последствий никаких. А так... контузия была и... страшно,
конечно. Рукой за затылок схватился, а там кровь течет и лоскут кожи
болтается. Я с перепугу подумал - мозги наружу. А страшнее всего за Наташу
- кричит, лицо в крови... ничего не понять! В общем...
Никита махнул рукой, кривовато улыбнулся.
- Ладно, рассказывай теперь ты, Андрюха.
- Да что рассказывать? Сижу на нарах, как король на именинах.
- Все,- жестко сказал подполковник.- Все как на духу. И учти - я здесь
вообще-то нелегально нахожусь. Официально я в санатории после ранения.
- Ясно,- отозвался Андрей. Историю своей посадки он изложил лаконично и
четко. Кудасов задал всего несколько уточняющих вопросов. Задумался.
Обнорский курил принесенный Никитой "Кэмэл".
- Значит, говоришь, Чайковский,- сказал наконец подполковник.- Я Витьку
знаю. Он опер толковый, но с закидонами... А вот с Блиновым не знаком.
- Блинов, скорее всего, совсем ни при чем,- отозвался Обнорский. Он
наслаждался хорошими сигаретами и обществом Никиты.- Как и следак. Там всю
тему этот композитор разруливает. Да и Березов - всего лишь шестерка.
Приказали -сделал.
- Кто приказал, знаешь?
- Нет. Думаю - Палыч или Бабуин. Это, как говорится, не суть важно.
Интересней, кто приказал Чайковскому.
- А предположения есть?
- Есть,- ответил Андрей.- Некто Наумов Николай Иваныч. Знакомое имя?
Никита даже присвистнул. Посмотрел на Андрея с удивлением.
- Да ему-то ты как дорогу перешел?
- Вот этого я тебе, Никита Никитич, не скажу. Извини. Но намекну: сам по
себе я Наумову не очень нужен. Я всего лишь заложник. Поэтому обо мне
беспокоиться нечего - будут меня беречь как зеницу ока.
Никита тер подбородок сильной ладонью. Все то, что рассказал Андрей, не
укладывалось в привычные рамки. Каждое преступление имеет конкретную цель:
иногда легко читаемую, иногда замаскированную... Но тем не менее логически
объяснимую, мотивированную. В случае с Андреем все выглядело в достаточной
степени неясно... Детективчиком отдавало, мешаниной из Чейза и Юлиана
Семенова. Было от чего задуматься. В жизни-то все ведь проще. Мотив, как
правило, корыстный и лежит на поверхности. А в случае с Андреем все в
достаточной степени странно: если бы его захотел "наказать" Палыч, то в
ментовскую камеру Обнорский не попал бы. Но если не месть, то что? Какая-то
компрометирующая информация на Наумова, попавшая к Андрею? Сомнительно...
да и метод защиты от компры весьма ненадежный. А безмотивных преступлений
не бывает. За исключением хулиганки да действий сумасшедших.
- Никита! - позвал Андрей. Кудасов вскинул голову.- Никита, брось ты... Я
не могу тебе сейчас ничего объяснить. Тем более что и сам многого не
понимаю...
- Ладно. Будем с этой ситуацией разбираться. Чудес-то не бывает,- сказал
подполковник. Потом задумался и произнес: - Кстати, Андрюха, о чудесах...
Ничего не хочешь сказать? Дело-то не только тебя касается.
- Что ты имеешь в виду?
- То самое, Андрей, то самое... Твой необычный дар.
- Видит Бог, я и сам ничего не понимаю.
- Да, но ты умеешь прогнозировать события. Объясни - как?
- Ни хрена я не умею, Никита. Посуди сам если бы я умел - разве сидел бы
сейчас здесь? Это совершенно от меня не зависит. Бывают иногда вспышки
какие-то... озарения, что ли? Но управлять этим я не могу. Это, знаешь, как
молния -в какой момент и в какое место ударит - неизвестно.
Кудасов промолчал. Он был в известной степени разочарован. Расследование по
разборкам, которые устроил Антибиотик после выхода из тюрьмы, топталось на
месте. Никита посмеивался над собой иронизировал, но в глубине души
надеялся: вдруг Андрюха поможет?
Но чуда не произошло. Они проговорили еще минут пятнадцать, потом Кудасов
ушел.
Кудасов ушел, и Андрею стало тоскливо-тоскливо. Так тоскливо и одиноко,
как, кажется, никогда еще не было.
Наступил девяносто пятый год... Страшно он начался, трагично, кроваво.
Хмельная, в новогоднем угаре, держава даже и не заметила позорного провала
в Грозном. Пили, жрали, чокались и пялились в "голубые экраны". В Чечне уже
погибали мальчишки, горели танки... С "голубых экранов" кривлялись какие-то
морды - отвратительные, продажные, безголосые и бесполые... Похожий на
эрегированный член, с каждого канала торчал самодовольный Зайка моя. Вертел
ягодицами Боря М. в дамском бельишке. Не менее бойко вертел жопой "лучший
министр обороны всех времен" Паша Г. У Паши получалось даже лучше, чем у
Бори.
Девяносто пятый начался с крови. И так продолжался. Первого марта в Москве
убили Влада Листьева. Трезвый Ельцин произнес гневную речь. Насчет
преступности. Хорошо сказал, некоторые поверили... Хотя, конечно, больший
ажиотаж вызвали новые американские стодолларовые купюры. Ну, там...
пятидесятилетие Победы... пустяк! Маленько тряхнуло общество в середине
июня от Буденновска. Боевики Басаева беспрепятственно прошли ПЯТЬДЕСЯТ ДВА
поста! Пятьдесят два поста миновала колонна с чеченцами и захватила
несколько сот заложников в больнице на русской земле!
- Э-э, хорош базарить... когда баксы начнут менять на новые? А?
Беспрецедентный трагифарс разыгрывался на территории самой большой в мире
страны. "Хотели как лучше, а получилось как всегда".
Но насчет борьбы с преступностью ЕБН не обманул: из "Матросской тишины"
преспокойно сбежал Солоник. Зато наконец-то арестовали Японца. Правда, не у
нас, а в Нью-Йорке... Правда, не МВД, а ФБР. Но какая разница?
А Боб Кемеровский написал русскую народную песню "Братва, не стреляйте друг
друга". Ну, конкретно так!.. Вроде как "призыв к национальному примирению".
...Суд над журналистом Обнорским состоялся в августе. Прошел он буднично,
без фурора, в один день. Дали три года. Для первой судимости это, конечно,
перебор. (Через месяц состоится суд над небезызвестным Александром
Ивановичем Малышевым - всего-то месяц. Дважды судимый за убийство Александр
Иваныч получит "за пушку" два с половиной года и будет освобожден из-под
стражи в зале суда.)
Андрей не хотел писать кассационную жалобу - адвокат настоял. Спустя
полтора месяца из горсуда пришел отказ... Адвокат был поражен, Обнорский
-нет... Стояли звери около двери. Они кричали...
22 ноября отправился Андрей Обнорский по этапу. Дали ему в дорогу сухой
паек: полбуханки хлеба. Сверху на хлеб насыпали сахарного песку. На песок
положили хвост селедки. Думаешь, читатель, что это авторская выдумка?
Думаешь, что таких "сухих пайков" не бывает? Ну, извини!
Этап Андрей почти не запомнил. Да и что там запомнишь? Автозак довез его к
тупику на задворках Финляндского вокзала. Из холодного чрева машины без
всякого перехода он оказался в жарком и смрадном "столыпинском" вагоне.
Шустро-ленивый конвой, шмон - и отдельное "купе". Впервые за год с лишним
он остался один... Условно - один... Передняя стенка купе - решетка. Но все
же он был в этом боксе один. Инструкция ГУИН запрещает этапировать БС
вместе с прочим спецконтингентом. А уж спецконтингент забивали в боксы по
восемь-девять человек. Так что ехал Андрей двое суток до Екатеринбурга,
можно сказать, "первым классом".
Спецэшелон МВД ‘ 934 мчался по бескрайнему заснеженному пространству. На
восток, на восток, на восток... Туда, где за Уральским хребтом дымит своими
трубами город Нижний Тагил. Туда, где лежит в морозной дымке схваченная
шестислойным периметром ментовская зона УЩ 349/13.
Впереди у Андрея Обнорского еще тысяча километров пути, впереди ночевка в
страшном Екатеринбургском централе, крик конвоя и лай собак... А пока
спецэшелон МВД летит сквозь ночь под крупными яркими звездами. Прожектор
локомотива рассекает темень и отражается в двух стальных ниточках рельсов,
убегающих далеко-далеко. Гудят рельсы под страшной многотонной тяжестью
эшелона, груженного человеческой бедой. Сроками груженого. Срока - тяжелый
груз... Стучат колеса на стыках, гудят рельсы... Р-раз! И прошел эшелон,
проскочил, умчался в вихре снежном. Красный фонарик на последнем вагоне
становится все меньше, меньше, превращается в крохотную искорку...
исчезает. Словно и не было никакого эшелона...
Два ярко-оранжевых снегоуборщика катили по улице не спеша, обогнать их не
было никакой возможности. Над снегоуборщиками полыхали еще более яркие
мигалки. Косо летящий пушистый снег выглядел при вспышках желтым. Снег
валил уже сутки. Он покрывал тротуары, дороги, лежал плотными шапками на
деревьях и крышах темных кирпичных домов. Снег летел мимо кукольно-красивых
витрин, сообщающих о рождественских скидках и распродажах. У входа в
магазин меховой одежды стоял здоровенный Санта Клаус. Напротив него встал
пикет Гринпис. На большом плакате было написано, что носить шкуры убитых
животных - варварство.
Снегоуборщики тащились медленно, и обогнать их не было никакой возможности.
Женщина за рулем серебристого "жука" высмотрела боковой проезд справа, за
снежной пеленой. Она показала правый поворот и нырнула в проезд. Конечно
же, это оказалось ошибкой. Чистить не успевали даже центральные улицы, не
то что "карманы". "Фольксваген" проехал по снежной целине метров тридцать и
застрял. Точно такую же ошибку совершил светлосерый "плимут", который ехал
в том же ряду, что и "жук", и был отделен от него парой машин. Однако
водитель "плимута" понял свою ошибку, вовремя остановился.
Женщина в салоне "жука" попробовала дать задний. Колеса только глубже
зарывались в снег. Из "плимута" за ней наблюдали трое мужчин. За снежной
круговертью было ни черта не видать, но то, что "жук" застрял основательно,
и так понятно. После нескольких бесполезных рывков "назад-вперед" женщина
заглушила двигатель, накинула на голову капюшон и вышла из салона. Ноги
сразу утонули в снегу больше чем по щиколотку. Дама осмотрела засевший
автомобиль и беспомощно оглянулась. Потом она что-то пробормотала себе под
нос, стукнула носком сапога от "Pell Cuir" по колесу и заперла lверцу
"фольксвагена". Неловко побрела в сторону тротуара.
Седоватый неопределенного возраста мужчина в салоне "плимута" бросил через
плечо назад:
- Прогуляйся-ка за ней. Ник. Представится случай - можешь войти в личный
контакт. Я почти уверен - это она.
- А я нет,- сказал водитель.- Похожа, но не она.
- Тем более стоит проверить,- проворчал седой.
- Ладно, я пошел,- сказал с заднего сиденья третий.
Хлопнула дверца, в салон ворвались несколько снежинок. В тепле они почти
мгновенно растаяли оставив небольшие темные пятнышки на велюровой обивке
сиденья.
Женщина быстро шла по узкой расчищенной дорожке. Следом за ней двигался
молодой мужчина в серой куртке с голубоватой меховой опушкой, в серой
кепке. Ветер дул в спину, снежинки легко обгоняли мужчину и женщину... Она
шла довольно быстро. На высоких каблуках это было не очень-то легко. Дважды
она едва не упала, поскользнувшись...
"На третий раз леди непременно упадет,- сказал сам себе Ник.- И в этот
момент я должен оказаться рядом".
На третий раз она снова поскользнулась, но не упала. А Ник оказался рядом.
Он ловко подхватил ее под локоть.
- Осторожнее, леди,- сказал он.- Падать, пожалуй, не стоит.
- Спасибо,- сказала она.- Я крепко стою на ногах.
- О нет, леди,- возразил он.- За пару последних минут вы уже дважды
поскользнулись.
Женщина быстро посмотрела на него. "Нет, не она",- понял Ник. Эта мысль
была крайне неприятной.
- А вы, что же, следите за мной? - сказала она.
- Ну что вы,- широко и открыто улыбнулся он.- Я хоть и частный детектив,
но...
- Значит, таков ваш способ знакомиться на улице с женщинами? - брюнетка
слегка улыбнулась. "Кажется, она",- подумал Ник.
- Я никогда не посмел бы...
- Вы уже посмели.
- Я... позвольте представиться - Ник Потерн. Детектив. Детективное
агентство "Пирсон энд Морган".
Дама смотрела на него с явным интересом. Ник улыбался. Он умел быть
обаятельным и умел нравиться женщинам. Сейчас он мучительно решал вопрос:
она или нет? Брюнетка! Но это ерунда, цвет волос - легко изменяемый
элемент. Черты лица? Сходство - несомненное. Но выражение лица... и пустота
в глазах... Ну, решай - это она? Или нет?
Детектив Потерн видел более дюжины фотографий объекта. И одиночных, и в
обществе мужчины с лицом восточного типа. На всех фото госпожа Даллет
улыбалась. На всех! И эта брюнетка тоже смотрит с улыбкой... Но это совсем
другая улыбка.
- Вы довольно раскованны для англичанина, Ник Потерн.
Слово "раскованны" прозвучало почти как "бесцеремонны"... но все же она
улыбалась. Он изобразил легкое смущение (у него всегда это хорошо
получалось) и сказал:
- Извините... Просто я подумал... я хотел...
- Что же вы подумали?
- Я подумал: может быть, мы выпьем вместе по чашечке кофе?
"Навряд ли это подставка... Он слишком молод, застенчив и естественен.
Профессионалы так себя не ведут. И уж тем более не представляются
детективами... Мальчик, скорее всего, просто бравирует, хочет пустить пыль
в глаза и познакомиться с симпатичной женщиной".
- Ну что же, давайте выпьем кофе... Почему бы и нет?
"Все-таки старик, кажется, ошибся - это не она. Похожа, но не она".
Кафе оказалось скромным. Оно занимало часть магазинчика, торгующего
книгами, канцелярскими товарами и всякой мелочевкой. Работали в нем то ли
китайцы, то ли корейцы. В углу стояла маленькая искусственная елочка. Под
ней прятался гном с длинной - до полу - бородой.
Кроме них, в кафе никого не было. Китаец с длинной серьгой-подвеской в ухе
и татуированными кистями рук быстро принес кофе. Он пробормотал что-то про
ужасную погоду и исчез.
- И что же делает английский детектив в Канаде?
- Я в отпуске,- сказал Ник.- Прилетел навестить брата. А вы... вы
француженка? И... я до сих пор не знаю вашего имени.
Китаец включил музыкальный центр, по магазинчику поплыл голос Дюка
Эллингтона.
- Нет, я чешка. Меня зовут Катя.
- Прекрасное имя,- ответил Ник и не понял: правду она сказала или
нет.-Прекрасное имя. Мне очень нравится.
- Спасибо.
Кружился за окном снег, плыл по магазинчику голос Эллингтона, под
искусственной елкой прятался бородатый гномик... а за лапой елки прятался
Андрей Обнорский! Его черные глаза смотрели со страницы журнала "Ньюсуик".
Шевелились губы английского детектива, играли ямочки на его щеках... Андрей
смотрел на Катю с глянцевой страницы журнала. Уже больше года она не была в
театре, уже больше года она не была с мужчиной, уже больше года она не
читала прессу.
- Вы, Катя, совсем не слушаете меня.
- Отчего же? Я слушаю вас, Ник... Детектив мгновенно ухватил происшедшую в
ней перемену. И засек напряженный взгляд, устремленный ему за спину - туда,
где стояла искусственная елочка и - чуть дальше - стенд с журналами. Ник
Потерн, продолжая говорить, посмотрел назад... ничего интересного там не
было. Елка, гномик, стенд. Брюнетка, которая назвалась Катей, все также
смотрела в одну точку. Ник повернулся было обратно, но что-то резануло по
глазам. Сначала он даже не понял, что именно. А затем... затем он
сообразил: со страницы журнала смотрел тот самый мужчина восточного типа,
который был сфотографирован рядом с объектом.
Утром двадцать четвертого ноября Николаю Ивановичу Наумову позвонил из
Москвы директор агентства "Консультант" Семенов. Он сообщил: в Торонто
обнаружена Даллет-Гончарова...
Мороз стоял - будь здоров. В свете прожекторов искрился снег, сверкал иней
на металлических ребристых ограждениях локалок. Впереди, над промзоной,
несколько труб выбрасывали клубы пара и дыма. В морозном воздухе пар висел
плотными облаками. Струи дыма поднимались вертикально. Группа зэков из
карантина двигалась в столовую на завтрак. По морозу шли ходко. Скрипел
снег под сапогами.
Обнорскому казалось, что они никогда не выберутся из стального лабиринта
ходов и переходов. Пошла уже вторая неделя его пребывания в зоне, а он все
никак не мог разобраться с ее "географией". И вообще, он представлял себе
все не так. По фильмам понятие "зона" ассоциируется с неким огороженным
колючкой пространством, на котором стоят бараки. УЩ 349/13 больше всего
напоминала лабиринт из рифленого железа. Стальные листы, видимо, поступали
сюда с "Уралвагонзавода"... Вагонзавод когда-то делал не столько вагоны,
сколько танки. Завхоз карантина рассказал, что завод занесен в "Книгу
рекордов Гиннеса" - его корпуса видны из космоса невооруженным глазом.
В "тринадцатой" зоне из бракованных листов вагонной обшивки ставили заборы
вокруг корпусов-локалки. Промерзшие, покрытые инеем заборы образовали
фантастический городок из улиц и переулков, тупиков, проходов, калиток и
каких-то щелей. Разобраться в этом сразу было невозможно. Этот лабиринт,
наполненный ломаными угольно-черными тенями, придавленный сверху нестерпимо
резким светом прожекторов, казался бесконечным. Казался воплощенным
кошмаром сумасшедшего архитектора, бредовой декорацией...
Скрипел снег под кирзовыми сапогами, дыхание обозначалось клубочками
пара... После очередного поворота группа зэков вышла на открытое
пространство. Летом здесь играли в футбол, зимой сюда свозили снег.
Огромные снежные кучи покрывали все поле. А на краю, около ворот, стояло
какое-то невообразимое черное сооружение с высокой металлической трубой.
Труба отчаянно дымила, в открытой топке билось пламя. Что это за
сооружение, Обнорский не знал... Про себя он окрестил его крематорием.
Позже узнает: один "мудрый" зэк-хозяйственник предложил так бороться со
снегом. В "крематории" снег растапливали и сливали воду в систему
канализации. Зимой печь дымила почти круглосуточно, сжигая кубометры дров.
"Карантинщики" вошли в столовую. После морозной улицы здесь было почти
уютно: пахло горячей пищей, на стенах висели горшки с зеленью. Поднялись на
второй этаж, взяли у мойки мокрые шлемки и весла [Миски и ложки]. Кружек
почему-то не полагалось, и шлемок брали по две. Одна под пищу, другую под
чай.
Обнорский и капитан из Тулы Лешка Захаров взяли по бачку и пошли к раздаче
- сегодня их очередь. Со жратвой в "тринадцатой" было очень не худо: не
"Астория", конечно, но голодным точно не останешься. Больные и работяги с
тяжелого производства получали белый хлеб, яйца и даже молоко. В разоренной
России даже на воле не все пили молоко... Прав был банкир Наумов,
пристраивая заложника Обнорского в ментовскую зону. И бытовые условия, и
питание здесь не шли ни в какое сравнение с обычными ИТУ - санаторий...
Столовая была наполнена звуками, которыми наполнены все "общепитовские"
заведения-негромким гулом голосов и позвякиванием ложек Все как в обычной
рабочей столовой. Вот только чай здесь пили по-другому - из шлемок, через
край. Да положенную четвертинку хлеба ломали руками - ножи в столовой не
водились. В карманах осужденных тоже.
Очередь к раздаче продвигалась довольно быстро. Андрей рассеянно поглядывал
по сторонам. Маленький замкнутый мир зоны представлял собой как бы модель
большого вольного мира, разделенного условностями на касты. За отдельными
двумя столами сидели опущенные - низшая и однозначно презираемая часть
лагерного общества. За их столами было тихо - печать отверженности лежала
на угрюмых лицах. Говорили, что среди петухов бывали и полковники, и
прокуроры. Падение с постаментов власти они переносили особенно тяжело. Два
петушиных стола ели молча.
Значительную массу лагерного населения составляли работяги литейки. Их тоже
можно было узнать сразу - литейщики ходили покрытые сажей и напоминали
выходцев из преисподней. С утра у них хоть лица были белыми. А к обеду
белыми оставались только зубы, лица покрывались слоем сажи. Литейщики
получали ежедневно по литру молока. На них, в принципе, держалось все
производство...
Но были на зоне и свои аристократы: немалая рать нарядчиков, бригадиров,
столовская обслуга, вахтеры, кладовщики и - над всеми ними - завхозы
отрядов. О, завхозы! Для человека вольного слово "завхоз" звучит несолидно.
Ну что - завхоз? Швабры, гвозди, скрепки, тряпки, плюс три уборщицы и вечно
пьяный плотник дядя Коля в подчинении... На воле, ребята, это, может, и
правильно. А на зоне завхоз отряда - царь, бог и воинский начальник. Для
рядового осужденного отрядный главнее и хозяина [Начальник ИТУ], и кума
[Замначальника ИТУ по оперативной работе]. Живешь с ним в ладах - беды не
знаешь. Поссорился... ну, скоро сам все поймешь.
По манере держаться, одеваться, разговаривать c лагерным начальством
завхозы отличаются от рядовых осужденных так же, как те отличаются от
опущенных.
Обнорский и Захаров со своими бачками подошли к окну раздачи, когда в
столовую стремительно вошел завхоз 16-го отряда Зверев. Времени у Зверева
было в обрез... Он кивнул кому-то на ходу, схватил шлемку и без очереди
подошел к окну. На зоне это давно было неписаным правилом - завхозы,
бригадиры в очередях не стоят... Обнорский этого еще не знал.
- Привет, Костя,- бросил Зверев мордатому мужику на раздаче и сунул свою
шлемку.
- А может, в очередь станешь? - спросил кто-то сбоку. Зверев посмотрел
направо, встретился глазами с крепким бородатым мужиком. Черные глаза
смотрели с явным вызовом. Новенький, сразу определил завхоз, порядка не
знает. Да и по одежке видно: ватник со склада, не обношенный еще. Штаны
тоже новые... топорщатся, не ушиты. Да и кирзачи - новье.
- Спешу я,- сказал завхоз. Он вообще-то борзоту не любил, умел жестко
поставить на место любого. До посадки был Александр Зверев опером в
ленинградском уголовном розыске. Так что обламывать людей он умел. На
Обнорского он посмотрел мельком: что, мол, с молодого возьмешь? - Спешу я.
- Они тоже спешат,- кивнул головой на очередь Обнорский.- Да и у меня
восемь человек за столом этот бачок ждут.
Мордатый раздатчик протянул Звереву шлемку. Обнорский перехватил и
опрокинул ее в свой бачок.
- Еще восемь порций добавь,- сказал он остолбеневшему раздатчику.
Пустая шлемка стукнулась о широкую доску прибитую под окном раздачи,
противно забренчала.. Очередь замерла, мордатый с недоумением посмотрел на
Обнорского, потом вопросительно на Зверева.
- Я подожду,- негромко сказал завхоз.- Спешит человек. Обслужи, Костя,
человека...
Раздатчик хмыкнул, навалил в бачок каши с тушенкой. Обнорский отошел.
- Приятного аппетита,- сказал ему вслед Зверев.
- Спасибо,- буркнул Андрей. Он шел, слегка прихрамывая, и ощущал затылком
внимательный взгляд Зверева. Как и большинство впервые попавших на зону
людей, Обнорский был настроен на борьбу. Он ежесекундно и от любого ожидал
проявления агрессии... На обычной зоне Андрей со своим характером был бы
обречен. "Стояли звери около двери. В них стреляли, они умирали".
Бывший ленинградский опер Александр Зверев. отсидел в "тринадцатой" уже
больше двух лет. И три было еще впереди, статья у завхоза 16-го отряда была
нехорошая - вымогательство. Терпеть борзоту от какого-то фраера Сашке было
не в струю, но стерпел.
"Ладно,- подумал Зверев.- Ладно. Ты у меня, хромой, еще поплачешь".
Он снова сунул шлемку в окно.
- Может, еще кто спешит? - спросил он очередь.
Очередь промолчала. Костя-раздатчик оскалил пасть с железными зубами.
В литейке все было черным - стены, потолки, пол и даже люди. В горячем
воздухе висела чугунная пыль, дым. Тяжело пахло горящим металлом,
выгорающей серой. Свет ртутных ламп едва пробивался сквозь копоть из-под
пролетов крыши. В темени светились формы с остывающим чугуном. Цвет металла
менялся по мере остывания; от почти белого к желтому, потом к красному,
потом к красному, припорошенному пеплом... оттенков великое множество...
Красиво. И напоминает ад.
Андрей подкатил тележку с кокилем [Кокиль - металлическая форма для
многоразовой отливки] под жерло печи, нажал на рычаг - жидкий чугун хлынул
в кокиль. Разлетелись в стороны брызги. При попадании на асбестовые
рукавицы расплавленный чугун, как правило, не причинял вреда. Рукавиц не
хватало... Разной степени ожоги были в литейке нормальным явлением.
Прогрохотал над головой тельфер. Рядом с Обнорским проехала, покачиваясь на
цепях, огромная, пышущая жаром болванка. Даже в холодном тамбуре она будет
остывать больше часа... Андрей передвинул телегу так, чтобы подвести под
жерло второй кокиль. Нажал на рычаг. Он работал в литейке уже две недели.
Сюда он попал "по протекции" Сашки Зверева. Сам Обнорский об этом,
разумеется, не знал. Работа была адски тяжелая, изматывающая. За смену
легкие прогоняли через себя столько испарений расплавленного чугуна и
легирующих присадок, что к вечеру уже не хотелось курить. Дым сигареты
казался сладким. Сочетание воздействия ядовито-угарного воздуха, жары и
тяжелого труда навряд ли можно было компенсировать литром молока в день...
Андрей работал в литейке уже две недели. Приближался новый, девяносто
шестой год. Новый год - он и в зоне Новый год. Всем хотелось встретить его
по-человечески: устроить какой-то стол, попить хорошего чаю... если удастся
- организовать спиртное. В литейках перед праздниками резко возрастал
расход "чимергеса" - спиртового лака для фиксации земляных форм. Пить эту
гадость было нельзя, но зэки разрабатывали свои способы очистки. Самый
простой заключался в том, что лак лили на морозе тонкой струйкой на
стальной лом - все "неспиртовые"; компоненты замерзали, а спирт стекал в
подставленную емкость. Оперчасть активно выявляла нарушителей, но
"чимергес" все равно перегоняли. Даже после очистки холодом спирт вонял,
как химический завод по производству гуталина. В больших количествах он
разрушал почки и зрение... Все равно пили. Иногда оперчасть обнаруживала
емкости с брагой изымала запрещенный сахар и дрожжи. Зона готовилась к
Новому году. Размечтавшись, осужденные даже поговаривали об амнистии.
Понимали, что для многих из них никакой амнистии не будет, но-а вдруг?
Все-таки девяносто шестой год - год выборов президента.
Андрей откатил тележку в сторону и взялся за другую. Норма за смену
составляла девяносто отливок. Он подвез тележку к печи.
В столовой Зверев встретил Адама - бригадира-чеченца из черной литейки. Сел
рядом, достал из специального чехольчика на поясе стальную ложку. Не
торопясь начал есть.
- Как там мой крестник, Адам? - спросил Сашка.
- Обнорский-то?
- Он самый.
- Вкалывает, как сто китайцев. Выносливый черт, хоть и хромой.
- Да ну? Он же из интеллигентов... журналист!
Адам отломил кусок белого хлеба, ответил:
- Вот тебе и журналист. Пашет, как заведенный. Я его, как договаривались,
на самую тяжелую работу ставлю... перевоспитываю трудом.
Адам хохотнул, но Зверев не поддержал.
- Ну, а вообще-то, что он за человек?
- Вроде нормальный. С юмором, в шиш-беш играет не худо. Твой, кстати,
земляк.
- Да ну? Питерский?
- Питерский. Ты что, не знал?
- Не знал,- удивленно протянул Зверев. На зоне земляки все друг друга
знают, поддерживают.
А Сашка Зверев, как и все завхозы отрядов, закрутился в последнее время
-конец года. В это время начинается привычная
производственно-административная суматоха.
- Не знал,- сказал Зверев.- Ладно, я как-нибудь к вам заскочу, потолкую с
земляком.
- Заходи,- сказал Адам. Они потолковали еще минут пять на
новогодне-производственные темы и разбежались по своим делам. Об этом
разговоре Зверев сразу же и забыл, а вспомнил только на другой день, когда
шел мимо черной литейки.
Андрей подвез тележку к печи. Над головой снова проехал визжащий тельфер. В
прошлом году, говорили ребята, оборвался трос и зазевавшегося зэка
раздавило отливкой...
- Эй, журналист,- похлопал его по плечу кто-то,- выйди в "тамбур".
- Зачем? - спросил Андрей.
- Тебя там ждут.
Обнорский снял рукавицы, положил на край тележки и пошел к воротам
"тамбура". Ворота были обшиты рифленым железом. Копоть висела на них
струпьями. Он распахнул дверь в левой створке и шагнул в "тамбур". После
жаркой и душной литейки здесь было прохладно, как в раю. Выходит, возможен
на Земле рай... В дальнем углу стоял высокий крепкий мужик. На зэка он был
похож очень мало: меховая шапка, аккуратно подогнанный ватник с косяком
[Косяк - зоновский "знак отличия". Как правило, представляет собой
четырехугольник черной ткани с надписью. У Зверева надпись: "завхоз 16-го
отряда". Администрацией не поощрялось, но и не преследовалось. Название
идет, видимо, от жаргонного понятия "косяк", т.е. ошибка, глупость,
неблаговидный поступок. Объясняется просто: сотрудничество с администрацией
- очевидный "косяк" для осужденного] на левом рукаве, "джинсы" и ботинки на
толстой подошве. Из-под расстегнутого ватника выглядывала "неуставная"
куртка с целой батареей шариковых ручек в нагрудном кармане.
Обнорский, похожий на негра (только белки глаз да зубы выделялись), являл
собой полный контраст - грязная брезентовая роба, стоящая колом от
специальной огнеупорной пропитки, прожженные, разбитые кирзачи, разводы
пота на лице... Зверев едва узнал в нем борзого зэка из столовой... "Два
мира - две судьбы",-писали раньше в "Правде".
- Здорово, земляк,- сказал Зверев.- Я тоже питерский, Саша меня зовут.
- Андрей,- ответил Андрей. Блеснули белые шведские зубы.
- Потолкуем? - спросил Зверев, протягивая открытую пачку "Мальборо".
- О чем? - сказал Обнорский и, игнорируя "Мальборо", вытащил из кармана
грязную, захватанную пачку "Примы".
- Ну как работается-то? Что льешь?
- Форму 12,- ответил Андрей, усмехаясь.- Слыхал?
- Поросят, значит? Та еще работенка. Обнорский посмотрел удивленно:
жаргонное название отливки ‘ 12 - "поросенок" - было специфически узким,
бытовало только среди работяг. Зверев щелкнул зажигалкой, усмехнулся:
- Ну что смотришь? Я на поросятах сам немало отпахал. Так что знаю.
Он протянул зажигалку, дал прикурить Андрею. Потом прикурил сам.
- Я, Андрей, этих поросят лил, еще когда ты по Невскому гулял. Тоже,
кстати, за бунтарский дух попал... по дурости.
- Значит, и я по дурости? - с иронией спросил Обнорский, глядя в глаза
Звереву. От завхоза слегка пахло хорошим одеколоном.
- А что,- ответил Зверев, прищуриваясь,- по-умному? Чего ты на меня в
столовняке накатил?
- Ладно... проехали,- сказал Обнорский. Он захабарил сигарету и опустил
окурок в пачку.
- Я спросил. Ответь, пожалуйста.
- Проехали, говорю,- бросил Обнорский и повернулся, но Зверев схватил его
за рукав и резко развернул к себе.
- Ответь, пожалуйста,- повторил он. В глазах горели нехорошие огоньки.
- Хорошо, отвечу.- В глазах у Обнорского тоже вспыхнули темные
искры.-Отвечу... Потому что мне смотреть на вас тошно. На таких вот
чистеньких, ухоженных, надушенных, пристроенных. Я всю породу вашу
ненавижу. Такие, как ты, при коммуняках жили припеваючи, а потом при
дерьмократах также ловко пристроились... Даже на зоне ты пристроился. Вон
вы какие номенклатурные мальчишечки. Мажорные, козырные... даже весла у вас
индивидуальные, в чехольчиках на застежечках. Алюминиевым веслом вам,
аристократам, жрать негоже. Вы же не пыль лагерная, а культурно жопу у
хозяина лижете да куму постукиваете...
- Я жопу никогда и никому не лизал,- жестко сказал Зверев.- Куму не стучал
и не гнулся. Понял, журналист?
Обнорский, не отвечая, выудил из пачки хабарик. Чиркнул спичкой, прикурил.
- Ты понял меня, журналист? Кто из нас продажней - бо-о-ольшой вопрос. Это
вы, по-моему, и коммунякам лизали, и теперь Чубайсам лижете. А я в розыске
пахал... у меня почти триста задержаний, два ранения. Ложечкой в чехольчике
меня упрекаешь?.. Крепкий аргумент, крыть нечем. Только не в ложечке дело.
Если ты дерьмо, ни весло в чехольчике, ни косяк на рукаве тебе веса не
прибавят. Зона человека, как рентгеном, просвечивает и всю гниль
открывает...
Зверев выплюнул сигарету, раздавил подошвой.
- Я к тебе по-человечески пришел поговорить. Как к земляку... А ты мне
тут... На зоне главное остаться человеком, да еще просто выжить. ВЫЖИТЬ, ты
понял? И остаться человеком. Не так это просто, как тебе кажется. Ты тут
еще ничего не понял, журналист...
- Тещу свою поучи,- сказал Обнорский и сам скривился: глупость!
- Дурак. Тебе же руку протягивают... Из литейки бежать надо. Здесь ты за
два года легкие полностью сожжешь. Ладно,- оборвал сам себя Зверев резко.-
Будь здоров, землячок. С наступающим Новым годом!
Он повернулся и вышел. На черном полу остались раздавленный окурок
"Мальборо" и рубчатые следы ботинок. Впустив порцию холодного воздуха,
закрылась подпружиненная входная дверь.
Мрачный Обнорский выкурил еще половину сигареты и вернулся в цех. Рукавицы,
пока его не было, разумеется, приватизировали.
Новый год Обнорский встретил на работе - литейка работает по непрерывному
графику. Если бы на одну ночь процесс прервали, то ничего страшного бы не
произошло. Но стоит ли это делать ради осужденных? Вон - солдатики на
вышках не празднуют, ДПНК [Дежурный помощник начальника колонии] бдит
(принял, конечно, стаканюгу втихаря), а зэки будут гулять? Ну нет. Пусть
поработают.
Перед сменой замначальника по воспитательной работе Сергей Иванович
Кондратовский лично зашел в литейку, поздравил всех с Новым годом. Отдельно
поговорил с бригадирами: напомнил, как однажды в новогоднюю ночь по
недосмотру "забили козла" - загробили ватержакетную печь... Дело было при
царе Горохе, теперь и печей-то таких не осталось, но майор напоминал об
этом историческом факте каждый раз. Вообще-то замнач был мужик неплохой, и
его слушали.
Минут без двадцати двенадцать исчезли вдруг из цеха все бригадиры и
нарядчики. А потом и работяги разбрелись, собрались в кучки. Новый год
Андрей встретил глотком отравного спирта и кружкой крепкого чая. Он сидел
на перевернутом ящике в черном и жарком цехе, похожем на преисподнюю, курил
и вспоминал все прошлые встречи Нового года. От самых ранних, детских, с
запахом елки и дефицитных тогда мандаринов, криками "Ур-р-ра!" и шипучим
лимонадом, который щекотно бьет в нос. И подарком под елкой, и
непередаваемым чувством праздника... Все это прошло и уже не вернется
никогда.
Он вспоминал студенческие встречи Нового года. С портвейном "три семерки",
болгарскими сигаретами "Стюардесса", гитарой, "Голубым огоньком" по первому
каналу телевидения... С настоящим, искренним весельем, танцами... Все
девушки тогда казались прекрасными и доступными. Ах, студенческий Новый
год!.. И это прошло.
Он вспомнил, как встречал новый, девяносто четвертый год с Катей в
Стокгольме. Тогда они встречали его дважды - сначала "по Москве", а потом
"по Стокгольму". А потом они любили друг друга - неистово, взахлеб!.. И это
тоже прошло! И не вернется НИКОГДА!
Осужденный Обнорский сидел на перевернутом ящике в грязном горячем цехе и
курил горькую "Приму". Он выкурил две сигареты подряд и отправился лить
чугунных "поросят".
С Новым годом! С новым счастьем!
Бывший старший опер ленинградского уголовного розыска, а нынче осужденный
по статье 148 Александр Зверев встретил Новый год с водкой "Смирновской",
красной икрой и таллинской колбасой. Еще на столе были цыплята, салаты,
селедочка, огурчики соленые и маринованные, соки, шоколад, крабовые
палочки... много чего было. Такой стол на зоне стоит чудовищно дорого.
У завхоза 16-го отряда была на зоне своя комната с цивильной мебелью,
импортными обоями, телевизором и магнитофоном. С фонотекой из сотни
кассет... Но новогоднюю ночь Зверев встречал в клубе, в компании нескольких
завхозов и земляков-питерцев. Хорошо встретили. Достойно. Весело. Хотя и с
грустинкой: кто же дом и семью не вспомнит? Только дебил. А дебилы в
компании Зверева не водились...
Сашка почти не пил: стопку водки за уходящий год, бокал шампанского за
Новый - и все. Не лежала душа к спиртному. Да, по правде сказать, ни к чему
она не лежала. Зверев остро ощущал пустоту своего существования за
решеткой. Никто из лагерных корешей даже не догадывался, что у него на
душе. Со стороны выглядел Сашка весьма преуспевающим человеком. Всегда
собран, подтянут, спокоен, в отличной спортивной форме... А он держался
только на одной идее: выйти быстрее и решить некоторые вопросы на воле. И
форму-то боевую поддерживал только поэтому... "Они кричали, их не пускали".
"Некоторые вопросы" на воле требовали ответов. Они требовали ответов
давно... но до их разрешения было еще долго. Очень долго. Зверев стискивал
зубы и говорил себе: я выйду и во всем разберусь! Он тосковал.
Завхоз 16-го отряда сидел за новогодним столом, пил сок, веселился, травил
байки из прошлой ментовской жизни... Равный среди равных. БС в кругу БС.
БС - это, господа, БЫВШИЙ сотрудник. Прилагательное "бывший" в этой связке
превалирует над существительным "сотрудник". Оно просто давит своей
чудовищной массой и пригибает к земле так же, как гнет зэка невесомая
бумажка с копией приговора и круглой печатью народного суда. И не более
того, господа, не более.
Зверев вставил в магнитофон кассету. Послышался гитарный перебор, а затем
явно непрофессиональная запись:
Этап на Север... Срока - огромные,
Кого не спросишь - у всех "Указ".
Ты погляди в глаза, в глаза мои суровые.
Быть может, видимся в последний раз.
Эту песню Звереву исполнил старый еврей-адвокат, который помнил еще
сталинские времена. "Впрочем,- говорил мудрый еврей,- ничего по существу не
изменилось... да и не может в России ничего измениться". Адвокат умер три
года назад от неоперабельного рака мозга. Сашка часто слушал эту кассету...
Да и сейчас незамысловатые слова и простенькую мелодию в любительском
исполнении прослушали молча.
Звучала в ней человеческая боль. Не эстрадная, не кабацкая.
В шестом часу гости выпили на посошок и стали расходиться. Остался один
Зверев да сильно пьяный завклубом. Сашка молча курил одну сигарету за
другой и пытался сосредоточиться на чем-то ускользающем... В шесть он надел
свой ватник с косяком на левом рукаве, сунул во внутренний карман початую
бутылку "Смирновской", полпалки таллинской колбасы. Решительно вышел из
клуба. Он шел к Обнорскому. Если бы у Зверева спросили: зачем? Если бы
спросили - он бы не ответил. Но чем-то его этот угрюмый мужик зацепил. Было
в нем что-то, что было и в самом Звереве. Воля и целеустремленность,
граничащая с фанатизмом. Способность принимать решения и отвечать за них. И
еще что-то, что трудно объяснить словами... но это что-то рождает в людях
либо взаимную симпатию, либо ненависть.
Смена уже подходила к концу. Обнорский сильно устал - ночные смены особенно
тяжелы. Недаром именно ночью случается наибольшее количество травм и
несчастных случаев.
Он уже практически выполнил норму. Оставалось чуть-чуть... ерунда
оставалась. Пожалуй, стоит пойти перекурить, решил Андрей. Он вышел в
"тамбур", присел на штабелек досок. Курить не хотелось, в горле стоял
привкус горячего чугуна. Обнорский откашлялся и сплюнул... Прав, наверное,
этот завхоз Зверев -за два-три года здесь можно навсегда загробить легкие.
...Зверев. После их разговора на прошлой неделе Обнорский не единожды его
вспоминал. Он уже и сам понял, что был не прав в столовой: лагерная элита -
те, кто имел право носить "косяк" на рукаве - всегда проходила без очереди.
Такова здешняя традиция.
Андрей понял, что и во время последнего их разговора здесь, в тамбуре, он
снова был не прав. Если бы довелось поговорить со Зверевым еще раз... Но
это навряд ли - завхоз явно оскорбился, а самому Андрею подойти к Звереву
было неловко. Характер такой. Нет, если бы Обнорский и завхоз 16-го отряда
находились на одной ступени лагерной иерархии, то никаких проблем бы не
возникло. Андрей запросто подошел бы и извинился. При всех недостатках он
не стеснялся признавать ошибки. Но извиняться перед "начальниками" он не
любил. Вернее, не мог. Ему всегда казалось, что это могут принять за
заискивание, за "прогибание". Эти особенности характера сильно осложняли
андрею Обнорскому жизнь, он сам себя поругивал, обещал себе в следующий раз
быть умней, но... каждый раз вел себя точно так же. Он, можно сказать,
отплясывал на тех самых пресловутых граблях. Характер!
...Дверь "тамбура" распахнулась, ворвался клубящийся морозный воздух... и
вошел завхоз 16-го отряда Зверев. Несколько секунд двое осужденных молча
смотрели друг на друга.
- Ну, с Новым годом, что ли,- сказал наконец Сашка.
- С Новым годом,- эхом отозвался Андрей. Зверев опустился на доски. Их
завезли в "тамбур" два дня назад, они не успели покрыться сажей и даже еще
хранили свежий хвойный запах.
- Может, отметим? По питерскому времени... Андрей вытащил из кармана
швейцарские часы, подаренные Катей два года назад.
- Поздно,- сказал он.- Уже и по-питерскому опоздали.
- И тем не менее предлагаю отметить.- Зверев распахнул куртку и показал
горлышко бутылки.
- Так ведь у меня работа,- неуверенно сказал Обнорский.
- Ну, это я сейчас улажу,- широко улыбнулся Зверев. И действительно уладил
все с бригадиром за пачку "Мальборо".
- Пойдем, земляк,- сказал он Андрею, увлекая его за собой.
- Куда идем? - спросил Обнорский.
- Есть тут у меня одна конспиративная точка...
Они вышли на улицу, обогнули корпус и оказались перед стальной дверью с
надписью "Не входи - убьет! Высокое напряжение". Висело над головой
бездонное черное небо, усыпанное звездами. Снег выглядел слегка
голубоватым.
- Во козлы,- сказал Зверев.- Замок заменили. Раньше-то тут мой личный
висел. Хрен вам, все равно открою.
- Стояли звери около двери,- негромко, почти шепотом произнес Андрей. Он
очень тихо это сказал, в шуме работающей вентиляции его и слышно-то не
было, но Сашка услышал. Замер, а потом резко обернулся.
- Что ты сказал? - спросил он напряженным голосом.
- Так... считалочку одну детскую. Из фантастического романа.
- Стругацких, значит, любишь?
- Люблю, но давно в руки не брал... А тут случайно книга в камере попалась.
- В камере?
- Да, в "Крестах".
- Камера два девять три? - странным голосом спросил Зверев.
- А ты откуда...- начал было Обнорский, но осекся. Осекся, потому что все
понял. Потому что вспомнил инициалы "А.З." на обложке. И отчетливо осознал,
что именно так все и должно быть. Что ничего не происходит случайно в этом
огромном мире... "Высокое напряжение" - было написано на двери... "Не
входи, убьет".
- Вот это номер, Андрюха! Вот это совпадение...
- Нет, Саня, это не совпадение,- сказал Обнорский и улыбнулся.- Это не
совпадение, Саня. Это - судьба.
Он засмеялся и стал умываться снегом. Грохотала вентиляция цеха черного
литья. Над планетой летела новогодняя ночь, и далеко-далеко, в Берлине,
федеральный канцлер поздравлял соотечественников с Новым годом...
Осужденный Обнорский смывал пушистым снегом африканскую копоть, а завхоз
16-го отряда Зверев ковырялся в потрохах висячего замка. Высокое напряжение
звенело в морозном воздухе над красной ментовской зоной. Сильно нетрезвый
ДПНК майор Филатов названивал домой. Жена уже давно спала, а майор сходил с
ума от ревности к прапорщику Семисалову... На окраине города Грозного
весело полыхал подбитый танк. Журналист Батонов нюхал кокаинчик в обществе
богатой любовницы. Повезло-таки Вове... Директор агентства "Консультант"
Семенов обсуждал с израильской гражданкой госпожой Даллет варианты обмена
пятидесяти миллионов долларов США на осужденного Андрея Обнорского. Грелась
водка в кармане завхоза 16-го отряда Зверева. На дне Дуная недалеко от
столицы Австрии лежала половинка ржавых тисков. Привязанный к ней за ногу,
покачивался в черной воде распухший труп с откушенным языком.
Угольно-черное небо висело над уральской зоной УЩ 349/13. И до рассвета
было еще очень далеко. Очень. Но он обязательно настанет, потому что все
еще впереди, читатель, все впереди.
А пока... замок щелкнул. Зверев потянул на себя дверь.
- Прошу,- сказал он и первым вошел внутрь.
Андрей вошел следом. Гул вентиляторов стал тише. Зверев нащупал выключатель
на стене, вспыхнула лампа. По длинному коридору, заваленному каким-то
металлическим хламом, они прошли внутрь, к еще одной двери.
В маленькой комнатке стояли стол и три сломанных стула. На стене висел
календарь за девяносто третий год.
- Садись,- сказал Зверев и вытащил два не слишком чистых стакана.
Скептически посмотрел на свет, хмыкнул.
- Ладно... сойдет.
Он разлил водку по стаканам, положил на стол колбасу.
- Я эту комнатенку в девяносто третьем надыбал. Кроме меня и еще одного
человека - он уже откинулся,- никто о ней и не знает. Мелочь, конечно, но
иногда хочется побыть одному, спрятаться от всех к чертовой матери. Ну,
давай. С Новым годом!
- С Новым годом! - глухо ответил Андрей.
Стаканы звякнули.
Выпили, закусили колбасой, откусывая ее прямо от "палки".
- Странно мы встретились,- сказал наконец Зверев.
- Странно... а может быть, нет. Думаю, что мы рано или поздно где-нибудь
пересеклись бы.
Закурили. Дым, выписывая узоры, поплыл по комнате.
- А ты, Саня, как здесь оказался? - спросил Андрей.
- Хочешь знать? - Зверев хмыкнул. В принципе, на зоне не принято лезть в
душу и интересоваться тем, как "по правде все было", кто как на нары
залетел. Захочет человек - сам расскажет, и с подробностями - если дурак.
Но дураков мало, поэтому если послушать "умных" - то все, почитай,
"невиноватые", сплошь "подставленные", под "произвол" угодившие...
Но Обнорский не был похож на провокатора. И Звереву вдруг почему-то очень
захотелось поговорить с этим странным парнем откровенно. Известно, что, с
иным собеседником разговаривая, можно и самому себе неожиданные вопросы
задать, да и неожиданные ответы найти... Те вопросы, от которых раньше
бегал, и те ответы, которых раньше боялся...
Зверев вытащил из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой - маленький огонек
неожиданно глубоко отразился в его глазах, придав лицу странное, почти
волчье выражение...
- Долгий рассказ получится, земляк... Целая история... Знать бы еще, чем
она закончится...
Зверев снова замолчал, и в ночной тишине стал слышен приглушенный стенами
пронзительно беспощадный вой ветра...
Конец первой книги
Андрей Константинов и Александр Новиков.
Мент.
OCR Leo
К65 Мент: Роман.- СПб.: "Издательский Дом "Нева"";
М.: "ОЛМА-ПРЕСС". 2000.- 480 с. ("Русский проект").
ISBN 5-7654-0858-3
ISBN 5-224-01287-2
"Мент" - роман о жизни сотрудника уголовного розыска. В основу
его положены реальные факты биографии реального человека -
оперуполномоченного, капитана N. В этом смысле книга дает
богатый фактический материал, являясь в известной степени
"полудокументальной". Многие представители криминального и
милицейского Ленинграда-Санкт-Петербурга сумеют узнать своих
знакомых или себя. В остальном же роман является художественным
произведением: многие события и персонажи в нем вымышлены.
ББК 84. (2Рос-Рус) 6
Авторское предисловие
Дорогой друг, ты, в принципе, можешь и не читать наше предисловие. Книга, в
отличие от утюга, не требует "тщательного изучения прилагаемой инструкции
перед началом эксплуатации". Раскрыл и "эксплуатируй".
Для чего же тогда авторы написали эти строки?
...Попробуем объяснить.
Все дело, видимо, в том, что нам и самим хотелось бы понять, что именно мы
написали. В каком жанре? С какой целью? Это - детектив?.. Ну, в общем-то,
да... Хотя детектив содержит не только загадку, но и разгадку. Наш роман не
содержит разгадки. Мы, собственно, и не ставили себе цель написать
классический детектив и запутать читателя так, чтобы он ничего не смог
распутать. Внимательный читатель все поймет сам.
Мы пытались рассказать историю жизни оперуполномоченного ленинградского
уголовного розыска. Почти реальную. В этом смысле "Мент" является скорее
полудокументальной хроникой и более всего "стыкуется" с "Мемуарами" Франсуа
Видока, которые вышли в свет в 1828 году в Париже... Авантюрист,
преступник, каторжник, а позже полицейский, Видокстал в конце концов
частным детективом. Впервые в литературе рассказав о жизни преступного
мира, он создал жанр про "полицейского и вора". Его "Мемуары" пользовались
громадным успехом и именно потому, что автор использовал реальный
непридуманный материал.
С огромным удивлением мы поняли, что в большой массе выходящей нынче у нас
художественной (и псевдохудожественной), документальной (и
псевдондокунменнтальной) литературы подобное встречается нечасто. Даже
когда книги пишут серьезные и знающие тему люди,- все равно иногда
получается "развесистая клюква". Различие только в степени "развесистости".
Особенно это касается "лагерной" темы. Тот тяжелейший пласт, который
"вспахали" Солженицын, Шаламов, Лебеденко, относится все-таки к другой,
ушедшей эпохе.
Книги, относящиеся к сегодняшнему дню, либо не очень компетентны, либо
тяготеют к сенсационности. Увы... Не претендуя на полноту охвата, мы все же
пытались восполнить этот пробел. Что получилось - судить тебе... А мы
садимся писать завершение нашей трилогии.
С уважением,
Андрей Константинов
Андрей Новиков
25.06.2000,
Санкт-Петербург
День пятнадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто третьего года выдался
в Питере морозным и ветреным. Солнце, кажется, даже и не думало о том,
чтобы выглянуть из-за серых, низко висящих туч, с которых сыпался на
угрюмый город колючий снег. Поземка заставляла прохожих жаться к
нахохлившимся домам. Люди торопливо семенили по заснеженным тротуарам,
стараясь побыстрее юркнуть туда, куда не мог ворваться за ними следом
пронизывающий ветер - в магазин, в метро, в собственную парадную...
Странный контраст с торопящимися укрыться в тепле горожанами составляла
группа из восьми человек, сидевших на корточках перед одиноким вагоном,
стоявшим на запасных путях Финляндского вокзала - далеко от шумных
перронов, к которым прибывали пригородные электрички и комфортабельные
поезда дальнего следования. Запасные пути у Финляндского вокзала - это
настоящий лабиринт, в котором случайный человек может запросто заблудиться.
На самом деле ничего странного в неподвижности восьми человек, сжавшихся на
корточках перед одиноким мрачным вагоном, не было. Вагон, перед которым они
сидели, назывался "Столыпиным" и предназначался для этапирования осужденных
к местам отбытия наказаний - а эти восемь были зэками, то есть как раз
"этапниками". Нет, конечно, целый вагон на восемь человек - это было бы
слишком жирно, просто этап формировался из нескольких партий - самые
большие прибывали, как правило, из "Крестов", а этих восьмерых автозак
доставил из изолятора, расположенного на улице Лебедева. Тюрьму эту
петербуржцы часто в обиходе называют "детской" - потому что в ней
действительно сидят преимущественно малолетки. Впрочем, на Лебедева хватает
и взрослых мужиков, содержащихся под стражей - ведь в каждую камеру
малолеток положен воспитатель, который обязан следить, чтобы не
беспредельничали, а надо сказать, что "детки" (среди них, как правило,
только те, кто совершил тяжелые преступления - убийства, изнасилования,
разбои и т.д.) способны на проявление такой жестокости, которая может
ужаснуть даже видавших виды опытных и заматеревших зэков...
...Спросите любого, кому когда-либо доводилось "зону топтать", о том, как
его этапировали к месту отбытия наказания - и услышанный рассказ навряд ли
порадует добрыми и светлыми эмоциями. "Этап" - это сплошные нервы и масса
бытовых неудобств - так уж повелось в России с давних пор... Этап - это не
просто перевозка заключенного, это всегда новый рубеж в жизни, новая веха в
судьбе... У нас ведь в стране как: каждый сиделец сначала числится
задержанным, потом арестованным. И пока томится он в изоляторе под
следствием - преступником его называть нельзя, поскольку суд еще не
определил степень вины и меру наказания. Определить-то суд еще ничего не
определил, а содержащийся под стражей уже наказан - дурной едой, теснотой,
кислородным голоданием и замечательным, можно сказать - душевным -
обществом. Редко кто в изоляторе умудряется свое здоровье поправить. Когда
следствие завершается, заключенный начинает знакомиться с делом, которое
направляется в суд. После идет процесс - зэк, естественно, по-прежнему в
"крытке" парится. Но вот уже и приговор вынесен - скажем, "семь лет в
колонии строгого режима" - а на зону сидельца все равно никто отправить не
торопится, потому как он хоть и осужденный уже, но осужденный, если можно
так сказать - не окончательно. Есть у заключенного право еще кассационную
жалобу написать и ответа на нее дождаться. А "кассационников" ни одна зона
не принимает - мало ли, какой ответ на жалобу придет. Хозяева так
рассуждают: "Нам невиновные не нужны". И они по-своему правы... А поскольку
в матушке-России запрягают очень медленно, часто так бывает, что от момента
задержания человека милицией до дня получения им ответа на кассационную
жалобу проходит год, порой и другой, а то и третий... Да что там -
случалось (и не так уж редко), что и по пять лет людей в "предвариловке"
мариновали...
Так вот - как ни паскудно в изоляторе сидеть, а человек уж так устроен, что
везде обжиться умудряется. За долгие месяцы тюрьма и впрямь домом родным
становится, в котором все ходы-выходы знакомы, и про каждого
соседа-сокамерника известно больше, чем про собственную жену...
Сокамерники, как и жены, конечно, разные попадаются - и нормальные люди, и
твари конченные, но, по крайней мере, понятно чего от каждого ждать можно.
Человек-то больше всего всегда страшится неизвестности...
Познание этой неизвестности начинается в тот вечер, когда, вскоре после
получения ответа на кассационную жалобу (у одних это "вскоре" несколько
дней тянется, у других - месяцы занимает, тут ведь как карта ляжет), зэку
объявляют, что утром он, сердешный, уйдет на этап... Из родимой "хаты"
заключенного с вещами переводят в "этапную" камеру, в так называемый
"собачник". Почему "собачником" эта камера называется? Да потому, что уюта
в ней, конечно, никакого - никто ведь в этой "хате" дольше чем на
сутки-двое не задерживается, а стало быть - почти каждый норовит
наплевать-нагадить от всей души - "крытке" на память... Потому и
"собачник", что у пса в будке уютнее, чем в "этапной" камере... Ну, а утром
"этапников" шмонают напоследок, выдают сухой паек, грузят в автозак - и с
ветерком доставляют до вокзала, где уже ждет осужденных так называемый
"Столыпин" - специальный "этапный" вагон... Надо сказать, что шмонают
"этапников" перед погрузкой в автозак без особого рвения - уходящие
сидельцы вертухаям уже "до балды" - убывает человек - и скатертью дорога,
за него теперь пусть другие отвечают, да и что он из крытки с собой в
дорогу-то взять может? Другое дело, если у "конвойщиков" с зэком какие-то
личные счеты - тогда да, тогда бедолаге могут и трусы на ленты распушить,
чтоб запомнил, сука, кому в тюрьме банковать положено... Но такие ситуации
случаются все же редко, и, как правило, "предэтапный шмон" - чистая
формальность, не более... Вертухаи, они ведь тоже - люди, так что, ежели к
ним - по-человечески, то и они в ответ - по-людски. В пределах разумного,
естественно... Можно, конечно, и на садиста нарваться - но тут уж кому как
повезет. Выродки встречаются во всех социальных группах...
Что же касается "сухпая" на этап, то, ясное дело, никто зэка деликатесами
на дорожку баловать не будет, это надо понимать. В начале девяностых годов
в Питере "этапник" получал полбуханки черного хлеба да горсть сахарного
песку. И на сколько дней выдавался этот харч - тут опять все от везения
каждого отдельно взятого зэка зависело. Какие-то нормы, разумеется,
существовали - но кто и когда в России их соблюдал, эти нормы?.. Так что,
ежели всю специфику момента оценить, то зэчара должен был и за половину
буханки государству "спасибо" сказать. А то, что сахарный песок высыпали
просто на хлеб, а не выдавали в аккуратном пакетике - так ведь зэк не
барин, слижет сахар с хлебной мякоти языком сразу, а не слижет, просыпет на
землю - значит, не очень голодным и был... Недовольные могли писать жалобы
в ООН, в ЕЭС или даже лично Папе Римскому. Правда, шансов на получение
ответа у этих недовольных было, прямо скажем, немного. Но ведь никто
осужденным райских кущ, молочных рек и кисельных берегов и не обещал. Не
нужно было преступления совершать - не пришлось бы и слезами умываться...
Восемь человек сидели на корточках неподвижно, сцепив руки на затылках,
перед каждым на снегу лежали сумки или котомки - весь нехитрый скарб
заключенных, который они могли взять с собой в зону. Ветер хлестал колючим
снегом по покрасневшим лицам зэков, но никто не роптал и не шевелился - за
разговоры и движения можно было запросто получить прикладом по хребту от
конвоиров - они переминались с ноги на ногу совсем рядом, взяв в кольцо
каре из восьми этапников.
Конвой, кстати говоря, почти никогда не бьет зэка в лицо - зачем следы
оставлять, если можно садануть сапогом под ребра или прикладом в брюхо?
Притом, надо добавить, что конвоиры если и бьют этапников, то не от злобы и
не для развлечения, а, скорее, по служебной необходимости. Прием и
размещение зэков в "Столыпине" - процедура нервная, и, как правило,
осложнена жестким лимитом времени - ведь если "Столыпин" уже прицеплен к
поезду (обычному пассажирскому составу), и на какой-нибудь станции нужно
принять новеньких, то уложиться нужно в те считанные минуты, пока поезд
стоит на станции. Ради зэков нарушать расписание никто не будет, а потому
малейший сбой может обернуться проблемой. Чтобы сбоев не возникало,
необходима выверенная четкость и слаженность действий при строжайшей
дисциплине. Упаси Бог кому-нибудь из зэков в этот момент замешкаться,
шагнуть в сторону или попросить о чем-нибудь вертухая, удар прикладом -
самый действенный и быстрый метод объяснения заключенному его неправоты...
Вот когда всех разместят, когда состав тронется, когда страсти утихнут под
успокаивающий перестук колес - тогда конвоиры сами могут спросить у зэков -
не надо ли чего, чтоб дорогу скоротать... Но это все будет только после
того, как поезд тронется.
"Столыпин", стоявший на запасных путях у финляндского вокзала, никуда не
опаздывал - до отправки состава на Волш оставалось еще несколько часов. В
принципе, вагон стоял так, что автозак вполне мог подъехать вплотную к
дверям "Столыпина" - так, чтобы зэкам даже не надо было бы и на землю
спрыгивать, но... Начальник конвоя, симпатичный, подтянутый прапорщик
внутренних войск, решил, что имеющийся запас времени можно использовать для
тренировки личного состава - мало ли какая обстановка потом сложится -
конечно, принять этапников "дверь в дверь" - и проще, и быстрее, но ведь не
на всякой же станции автозак к "Столыпину" может вплотную подъехать. Да и
зэкам полезно проветриться перед долгим путешествием - в "Столыпине" они
еще не раз помечтают о глотке свежего воздуха, особенно "первоходы",
которых на общий режим отправляют - те, как обычно, будут преть в своих
клетушках, как сельди в банках...
Дело в том, что на этапе положено строго соблюдать принцип раздельного
содержания разных категорий осужденных - "особистов" ["Особист" - особо
опасный рецидивист] нельзя сажать вместе с "первоходами", приговоренными к
общему режиму; отдельные клетушки предоставляются также женщинам,
"малолеткам" и так называемым "бээсникам" - то есть, бывшим сотрудникам
правоприменительной системы. Вот и получается часто, что в "Столыпине"
едет, как барин, в отдельном "купе" один мент, рядом - парочка "особистов",
затем трое малолеток, далее - две женщины, ну а потом уже - "общий режим" -
этих, бывает, по восемь-девять человек в одну клетушку запихивают...
Начальник конвоя "Столыпина" принял запечатанные в серые казенные конверты
личные дела восьми зэков, быстро просмотрел их. Все конверты были
одинаковыми, и лишь на одном стояла карандашная пометка "б/с". Прапорщик
хмыкнул, окинул взглядом каре осужденных и прикинул, кто бы из них мог быть
бывшим сотрудником. Скорее всего - во-он тот, здоровый, крайний слева в
первом ряду. Он и одет добротно, и два баула перед ним на снегу стоят -
вполне внушительного вида...
Этапник, на которого смотрел начальник конвоя, поднял голову - во взгляде
осужденного не было затравленности, тоска - да, была, а страха и забитости
- не было... Проверяя свою догадку, прапорщик громко скомандовал:
- Осужденный Зверев! Ко мне, с вещами!
Когда здоровенный зэк, перед которым на снегу стояли два баула, выпрямился,
начальник конвоя удовлетворенно усмехнулся - вот что значит опыт,
вычислил-таки "бээсника" влет, проинтуичил безошибочно.
Между тем осужденный ловко подхватил свои сумки и быстро, но без суеты,
преодолел короткую дистанцию до "Столыпина". Остановившись перед
прапорщиком, зэк отрапортовал глухо:
- Осужденный Зверев Александр Андреевич, статья сто сорок восьмая, часть
третья...
Начальник конвоя посмотрел на Зверева с интересом - статья сто сорок восемь
(да еще часть третья) - это ведь самая что ни на есть "боевая бандитская
статья" - "вымогательство в составе организованной группы". "Что ж ты,
хлопец, наколбасил такого, что тебе "шестерку" влепили",- с интересом
подумал прапорщик, а вслух спросил негромко и с едва заметными нотками
сочувствия в голосе:
- Ты кем был-то, ментом или "зеленым"? А? Или прокурорским? А может,
"комитетчиком"?
В вопросе прозвучала извечная ревность внутренних войск ко всем остальным
"составляющим" правоприменительской системы - офицеры и прапорщики
внутренних войск хоть и относились к МВД, но носили обычную общеармейскую
форму, за что их и называли "зелеными" сотрудники милиции, придумавшие даже
шутливую присказку "мент зеленому не кент". Впрочем, именно милиция была
все-таки наиболее близкой "родственницей" внутренним войскам.
"Комитетчиков", сотрудников прокуратуры и судей "вэвэшники" вообще не
переваривали...
Зверев глянул на прапорщика исподлобья. В его серых прищуренных глазах
мелькнул какой-то странный огонек:
- Уголовный розыск, капитан.
- О-о,- протянул начальник конвоя и неожиданно улыбнулся.- Сыскарь, значит?
А как "влетел"-то?
Зверев невесело усмехнулся, искорки в его глазах погасли:
- Да... Долго рассказывать... В деле все написано...
- Понятно,- кивнул прапорщик и добавил почти по-свойски.- Ладно, давай,
загружайся... Если чего нужно будет - вызовешь меня через бойца, когда
тронемся...
- Спасибо...- тихо ответил бывший капитан и полез по лесенке в вагон.
"Столыпин" был еще пуст. Солдат-конвойщик открыл Звереву дверь в его
"купе". Осужденный шагнул в темную клетушку и огляделся. Там, где в
настоящих купе предусмотрено окно - была глухая стенка. Дверь клетушки
представляла собой металлическую раму, затянутую сеткой "Рабица" - с
обязательной "кормушкой" посередине. "Вагонная "камера"" сияла чистотой,
если слово "сияла" вообще можно было применить в данном конкретном случае -
как ни крути, а выделенное "бэ-эснику" помещение навевало мысли довольно
угрюмые... Четыре жесткие полки не радовали "излишествами" - ни одеял, ни
матрасов, ни подушек, ни, тем более, постельного белья этапнику не
полагалось.
Зверев устало опустился на нижнюю полку и расстегнул куртку - в изоляторе
его предупреждали, что в "Столыпине" можно закоченеть от холода, но,
видимо, это предупреждение относилось к разряду так называемых "страшилок"
- в вагоне было очень тепло, почти жарко, и бывший капитан почувствовал,
как его тело покрывается испариной. Зверев быстро разделся, куртку положил
на полку вместо матраса, а теплый свитер скатал в плотный валик - чем не
подушка? Сапоги "бээсник" стаскивать с себя не стал - знал, что его еще
обязательно придут обыскивать, так какой смысл растягиваться на полке с
комфортом, если через несколько минут все равно придется вскакивать? К
обыску Александр был готов - ничего запрещенного он с собой не брал, но
барахла в двух баулах хватало - бывшего капитана предупреждали, что
настоящей "валютой" на той зоне, куда он следовал, считаются одежда,
шоколад и сигареты...
"Столыпин" постепенно заполнялся, этапники гомонили, возились в клетушках,
конвоиры покрикивали на них - словом, шла обычная предотъездная суета.
Видимо, к "Столыпину" подъехал еще один автозак - Зверев услышал какой-то
шум в тамбуре, а потом мимо его купе быстро проскочили одна за другой три
женщины - Александр не успел даже разглядеть их толком - молодые ли, старые
ли, симпатичные или страшные, как вся арестантская жизнь. Зэки из
"общаковых" клетей к попутчицам, скорее всего, тоже присмотреться не могли,
но тем не менее встретили их восторженным гулом - а как еще должны
реагировать на женщин грубые мужики, измученные длительным сексуальным
воздержанием? Немедленно начались жеребячьи заигрывания, незатейливые
такие, простые и безпонтовые, типа: "Эй, милые, сестренки-уркаганочки, не
смерзлось ли у вас чего на морозе, а то ведь и отогреть сможем, долбильные
агрегаты имеются!" Зэчки отвечали на заигрывания так же грубо, но
обнадеживающе. Арестанты заволновались, и сержанту-конвоиру пришлось даже
рявкнуть на них:
- Э, урла, хорош базарить, пока я за вас не взялся!
Этапники попритихли, а одна бабенка сразу же обидно засмеялась:
- Ну что, мальчики, долбилки-то свяли напрочь? Кавалеры херовы... Придется,
видать, к сержантику на погрев проситься - у таких голосистых хрен обычно
увесистый, не даст пропасть невинно засуженной...
Зэки заржали, сержант матюгнулся - но без злобы, скорее, даже
снисходительно - оно и понятно: мужику польстило.
Атмосфера искусственного и полуистеричного веселья, воцарившаяся в вагоне,
не затронула, пожалуй, одного только Зверева. Бывший капитан даже слегка
поморщился от похабных шуток-завлекушек. В изоляторе на Лебедева Александр
видел нескольких зэчек и хорошо знал, что стоит за их прибаутками на
"генитальные темы". А стояли за ними, как правило, простой бабий голод и
желание забеременеть - от кого угодно, но забеременеть. Беременным ведь и
питание хорошее положено, и работы легкие, да и вообще - хозяину в зоне
детский сад не нужен, молодые мамаши часто на воле оказываются задолго до
окончания реального, отмеренного судом, срока. Так что ребенок для зэчки -
это ключ к той двери, за которой свобода... Поэтому-то многие
женщины-осужденные используют любую возможность, чтобы перепихнуться - с
конвоиром ли, с братишкой-зэком, какая, в общем-то разница...
А конвоиры в "столыпинах" частенько шли женщинам навстречу - и сами
"утешали" зэчек, и этапникам, ежели у тех было чем за "сексуальный час"
расплатиться - не препятствовали. Главное, чтобы все по уму делалось, без
изнасилований, а по доброму человеческому согласию, тогда - всем хорошо
кроме инструкции, которую нарушали. Ну так ведь инструкция - это всего лишь
несколько листочков бумаги, ей больно и обидно не бывает...
...Хоть и покоробило от грубых зэковских шуток Зверева, но и его
собственные мысли неожиданно свернули на "сексуальную тему" - точнее, это
были даже не мысли, а внезапно возникшие в мозгу образы - в том числе и те,
которые Александр гнал от себя, которые старался забыть, чтоб сердце не
рвать... Человеческое сознание - штука абсолютно загадочная, ассоциативно
возникающие цепочки образов - непредсказуемы... Иногда самая грязная, самая
похабная шутка способна заставить человека вспомнить вдруг что-то очень
чистое и светлое... Или то, что ему кажется светлым и чистым...
...Вспыхнувшая перед глазами бывшего капитана картинка была настолько
живой, что он даже забыл на несколько мгновений, где находится, словно
перенесся из "Столыпина" в гораздо более уютное место - двухкомнатную
квартиру на Лиговке... Полумрак, тени мечутся по комнате от дрожащих
язычков пламени на свечах... Настя очень любила зажигать свечи в спальне...
Хотя - почему "любила", она и сейчас любит, наверное... Отблески живого
огня осторожно гладят покрытое любовной испариной красивое женское тело...
Сейчас, сейчас Настя сядет на кровати, обхватит ноги руками и опустит
голову на колени... Когда Анастасия садилась именно так, Сашка всегда
ощущал прилив бешеного желания... Волосы рассыпаются по обнаженным ногам...
Мечутся по спальне тени... "Ваша Честь, поцелуй меня... еще... еще...
родная ты моя... Настя... любимая... еще..." Стоны, сквозь которые трудно
разобрать слова:
"...Саня... Санечка... Хороший мой... Что же ты... делаешь-то... Боже... Ты
же меня так до смерти... Санечка". До смерти... До смерти?! Картинка
рассыпается, как в повернувшемся калейдоскопе... Полумрак, больничную
палату освещают лишь отблески уличных фонарей да фары проезжающих
автомобилей... Лицо Насти на белой подушке... Одно только лицо... А где же
волосы? Где?.. Ах да, это ведь все под повязкой... Вся голова забинтована,
только лицо не укрыто мертвой белизной бинтов... "Кто?! Настя, скажи мне,
кто это был?!" Ты успела их запомнить?! Настя, любимая, кто это был?!
Страшная, презрительно-скорбная улыбка Насти, тяжелый, прерывистый шепот:
"Кто... Саша, зачем ты... Не бойся... Я тебя не выдам... Зачем ты..."
- Эй, ты чего? Заплохело, что ли?
Грубоватый окрик сержанта-конвойщика вернул Зверева в столыпинский вагон...
Александр провел рукой по лицу, смахивая со лба выступившие капли пота.
- Все нормально... нормально...
Сержант пожал плечами - нормально так нормально - и буркнул:
- Вещи к осмотру...
Зверев тряхнул головой, прогоняя остатки наваждения - такого сильного, что
он даже не заметил, как конвойщик открыл дверь в его "купе"... Александр
быстро пришел в себя, расстегнул молнию на одной сумке. Сверху
предусмотрительно были положены четыре пачки "Мальборо", две большие плитки
шоколада фирмы "Фазер" и три красивые упаковки печенья...
Солдаты-конвойщики - они ведь ребята молодые, практически дети еще, они
сладкое любят, ну и от сигаретки хорошей не откажутся...
- Слышь, сержант,- улыбнулся бывший капитан,- у меня ничего запрещенного
нет, все уложено-разложено, а вы тут сейчас начнете буровить... Ты возьми
то, что сверху, почаевничайте с ребятами... И мне не надо будет потом два
часа все по-новой укладывать...
- А ты что, опаздываешь куда-то? - хмыкнул сержант.- Времени у тебя теперь
навалом...
Однако сигареты, шоколад и печенье он все же взял и шмонать сумки не стал -
инструкция инструкцией, а можно и по-человечески, тем более что этот
"бээсник" производил впечатление разумного мужика, совсем не ищущего себе
лишних приключений... У него, похоже, этих приключений и так было
достаточно...
- Сержант,- обратился Зверев к запиравшему уже его купе конвойщику.-
Покурить-то можно?
- Погодь, тронемся скоро, вот тогда и...- покачал было головой сержант, но
потом внезапно махнул рукой.- А... ладно... Тебе - разрешаю... Только не
сильно дыми, а то остальные завоют...
- Понял, спасибо,- кивнул Сашка и быстро закурил - у него уже даже голова
кружилась, так хотелось затянуться табачным дымом...
Разглядывая в полумраке "купе" оранжевый огонек сигареты, Зверев стискивал
зубы и загонял обратно боль и тоску, рвавшиеся из сердца наружу...
Бывший старший оперуполномоченный уголовного розыска старался заставить
себя не думать о прошлом - все уже было думано-передумано тысячу раз. Но
память - коварная штука, она ведь иногда не слушается уговоров разума...
"Я вернусь... Я выживу и вернусь... Я размотаю этот клубок, обязательно
размотаю... Настя... Ты слышишь меня, Настя?!"
Часть первая. Опер
В конце сентября восемьдесят пятого года по Невскому не спеша шел студент
пятого курса Техноложки Саша Зверев. Осень отдавала последнее тепло. Было
людно, шумно. Было много красивых девушек вокруг, и Сашка откровенно их
разглядывал. Он шел бесцельно. Кажется - бесцельно.
Катили переполненные троллейбусы, текли мимо люди... Обычная шумная жизнь
центра. Фирмачи с фотоаппаратами, редкие, непривычные еще "восьмерки" в
потоке "Жигулей". Плакат с Горбачевым у Дома Книги. На лысине генерального
секретаря почему-то отсутствовало всенародно известное пятно. Под
фотографией надпись "Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич
Горбачев".
Ноги в разношенных кроссовках несли Сашку Зверева дальше. Ветер шевелил
волосы. Он поглядывал на загорелых девушек, на него тоже посматривали.
После стройотряда деньги еще были, и запросто можно было с кем-нибудь
познакомиться и пригласить в кафе... Но он только улыбался беспечно и шел
дальше. Он был беспечен! Он не знал, что всего через год будет смотреть на
улицу и людей совсем другими глазами, он будет "просеивать" толпу,
высматривая щипачей, кидал, фарцовщиков и проституток.
На углу Невского и Садовой Зверев спустился в подземный переход. Над
головой прогрохотал трамвай "четырнадцатого" маршрута. Во втором вагоне
ехали двое "спецов по командной тяге" и трое выпасающих их оперативников.
Но Зверев этого не знал, да и знать не мог. Он поднялся на Садовую и пошел
под арками Гостиного Двора, мимо пыльных витрин с пальтецами фабрики
"Большевичка", глобусами, письменными приборами, школьными ранцами и
выцветшей надписью "Школьный базар". Витрины тянулись далеко-далеко... "и в
каждой,- подумал Зверев,- стоит манекен в пальто от "Большевички" и с
глобусом в руках..." Идти дальше расхотелось. Он быстро пересек Садовую и
вошел в узкий и недлинный переулок Крылова. Было ли это случайностью?.. Да,
разумеется, это было случайностью. О, какой замечательной это было
случайностью!
...Через несколько секунд студент Технологического института имени
Ленсовета Александр Зверев остановился около невзрачной темно-коричневой
двери. Слева и справа от нее висели таблички. На одной было написано "27
отделение милиции Куйбышевского РУВД", на другой - "Куйбышевское РУВД
Леноблгорисполкомов г. Ленинграда". Сашка растерянно остановился.
Дверь распахнулась, и из нее вышел мужчина в форме, с погонами старшего
лейтенанта.
- Простите,- обратился к нему Зверев.
Лейтенант обернулся к нему.
- Простите, как найти начальника уголовного розыска?
- На третьем этаже.
Зверев взялся за ручку двери. В сотне метров от Сашки, в витрине Гостиного
Двора, хищно оскалился манекен в школьной форме мышиного цвета. Зверев тоже
ухмыльнулся. На третьем этаже он увидел стальную дверь с надписью "Отдел
уголовного розыска". И кнопку звонка рядом. Зверев мысленно досчитал до
десяти и нажал на эту кнопку.
- Что вы хотели? - спросил его быстрый парень в штатском с цепкими,
внимательными глазами.
- Мне нужен начальник уголовного розыска.
- А по какому вопросу?
- По личному.
- Ну... ну, проходите. Четвертая дверь слева.
Через несколько секунд Сашка уже стоял перед дверью с табличкой "Начальник
уголовного розыска". "Выгонит он меня сейчас к черту",- подумал Сашка и
постучал.
- Войдите,- раздался голос.
Зверев открыл дверь и вошел. Крупный седой мужчина лет сорока пяти в
штатском сидел за огромным столом.
- Что случилось?
"Ну что? - спросил сам себя Зверев.- Сбылась мечта идиота? Следствие ведут
знатоки?" Но мечта еще не сбылась... Он сделал шаг вперед и ответил:
- Ничего не случилось. Просто... хочу поговорить.
- Ну, садись, коли поговорить,- хозяин кабинета указал рукой на стул. Этот
стул был под стать столу начальника розыска: темно-коричневый, массивный, с
вытершейся кожаной обивкой и медными гвоздиками.
Зверев присел. Подполковник рассматривал его с легким прищуром.
- Ну?
- Я студент пятого курса Техноложки. Зовут Александр Зверев, мне двадцать
два года, скоро диплом защищать.
- Ну, так в чем проблема?
- Хочу работать в уголовном розыске.
Несколько секунд подполковник Кислов и студент Зверев молча смотрели друг
на друга. Потом подполковник взял сигарету из пачки и долго мял ее в желтых
пальцах. Чиркнул спичкой, прикурил и сказал, выдыхая дым:
- Ты что - дурак?
- А почему? - удивился Зверев.
- У тебя какая специальность будет?
- Инженер-механик.
- И ты хочешь у НАС работать? У тебя с головой все в порядке?
- Да. Я хочу у вас работать... у меня такой характер.
- Значит, все-таки дурак,- констатировал начальник и открыл ящик
письменного стола. Около минуты он рылся в каких-то бумагах, что-то
недовольно бормотал себе под нос. За его спиной в тощеньком солнечном луче
роились пылинки.
- Ага, вот она! - сказал подполковник и вытащил фотографию, наклеенную на
плотный картон. Несколько секунд разглядывал ее.
- Вот смотри (он отставил левую руку с фотографией в сторону так, чтоб
видно было и Сашке и ему). Шестьдесят восьмой год. Без малого тридцать
человек нас тут. Вот я - второй слева в среднем ряду. Похож?
- Вроде похож,- неуверенно сказал Сашка.
- Вот именно - вроде... А теперь слушай: Толя Степанов - помер. Валька
Уточкин - помер. Слава. Шредер - ну, Славка нормально, полковник. Семен
Крюков - спился... Мишка - спился... Федоров - сидит. Игорь Карасђв...-
Игорь - ладно, в главке. Дальше - Саня Крытов - помер... сидит... помер...
спился... помер... спился.
Подполковник сильно затянулся, столбик пепла упал на столешницу и
рассыпался серым прахом.
- Вот так, студент. Из всех нас - только трое осталось. Ты понял? Из
тридцати человек - трое! Из тридцати - трое!.. Думай.
- Я не пью,- произнес Сашка.
- Когда они сюда работать пришли - тоже непьющие были,- криво усмехнулся
подполковник. Луч света за его спиной погас, и танец пылинок прекратился.
- Я хочу работать в уголовном розыске, товарищ...
- Подполковник,- подсказал Кислов.- Вольному воля.
Он снял трубку, набрал двухзначный номер. Долго ждал, потом набрал другой
номер, сказал Сашке: "Нет зама на месте. Я тебя напрямую к операм
отправлю". И в трубку:
- Сухоручко? Здорово... слушай, к тебе приедет от меня Александр...
Фамилия? - он повернулся к Сашке... Зверев... Студент Техноложки. Сыщиком
хочет стать. Так пусть он у тебя покрутится. Покажите, что можно... так,
чтобы понял - с гражданским дипломом нечего у нас жизнь гробить. Понял? Ну,
лады, будь здоров.
Без всякой романтики начиналась у Александра Зверева милицейская карьера.
Но он уже парил над землей, уже рвался в бой и в кабинете капитана
Сухоручко оказался через минуту после разговора с начальником розыска. В
этом кабинете стояли три стола, сейфы, древнего вида пишущая машинка и
необъятных размеров старинный шкаф. Шкаф занимал треть помещения,- при
одном взгляде на него становилось ясно, что такое "недвижимость".
Когда Зверев вошел, по кабинету плыла густая волна сигаретного дыма, за
столами сидели три мужика без пиджаков и дружно что-то строчили. На полу
возле окна сидел еще один человек. Его правая рука была прикована
наручником к батарее.
- Вам чего? - спросил, поднимая голову от бумаг, лысый мужик в возрасте "от
тридцати до пятидесяти".
- Мне капитана Сухоручко,- ответил Зверев.- Зверев моя фамилия. Вам должны
были позвонить...
- А... студент. Ну, как же... звонили. Прямо из ГУВД, с Литейного.
Зашиваетесь, говорят, товарищ Сухоручко? Так мы вам пришлем студента. На
выручку, значит.
- Вы и есть капитан Сухоручко? - спросил Сашка совершенно спокойно.
- Он и есть... сука ментовская,- сказал мужик у батареи.
- Я и есть,- подтвердил лысый. Теперь уже все в кабинете смотрели на
Зверева.- Проходи, садись.
Сашка присел около стола капитана. Сухоручко выглядел довольно тщедушным,
да и ростом не выделялся. Не грозно выглядел, не по-оперски... Позже Зверев
узнает, что ему круто повезло с наставником. Дмитрий Михайлович Сухоручко
был опер по жизни. В своем районе он знал весь "контингент". И его все
знали. Без оружия, с одной ксивой и авторитетом, капитан в одиночку входил
в притоны. Ни хрена он не боялся. А его боялись. И уважали. Так все и было
до поры до времени... Но "времена" изменятся очень быстро!
- ...Проходи, садись. Давай знакомиться.
Познакомились. И снова Зверева стали расспрашивать: а не дурак ли он? Сашка
отвечал: нет, мол, не дурак. А хочу работать в розыске.
- Точно - дурак,- сказал мужик у батареи.
- Помолчи, Витек,- бросил не оборачиваясь Сухоручко.- Лучше вспоминай, где
магнитофон с Дзержинского сорок один.
Витек затих.
...Сашку расспрашивали минут двадцать. Кто родители? Где живешь? Как учеба?
Какие увлечения? О, кандидат в мастера? Вольная борьба? О, молодец! Ну, а к
нам-то чего?
- Я же объяснял - хочу работать в розыске.
- Ты же, брат, ничего про нашу работу не знаешь,- совершенно серьезно, без
подначки, сказал один из оперов.- Ежели у тебя дурь романтическая в жопе
играет... ну, это скоро пройдет.
- Короче,- подвел итог Сухоручко,- давай так: повестки разносить тебя,
мужика с почти что высшим образованием, просить неловко. Неуважительно
как-то... а давай-ка, брат, приходи по вечерам - посмотришь нашу романтику
вблизи. Может, понятым пригодишься. А там посмотрим. Глядишь - поумнеешь, и
вопрос сам собой отпадет.
Но вопрос не отпал. Сашка стал приходить в отделение два-три-четыре раза в
неделю. Двадцать седьмое отделение находится в самом центре города. В ста
метрах - Невский, с другой стороны - крупнейший в Ленинграде универмаг...
Да что там! Со всех сторон - магазины, кабаки, театры, памятники культуры.
Это автоматически притягивало и провинциальных лохов, и фирмачей. Для
мошенников, спекулянтов, фарцовщиков, валютчиков, кидал, катал, карманников
и проституток - рай земной. А в самом центре этого рая стоит двадцать
седьмое отделение. Но его сотрудники свою жизнь райской не считают. День и
ночь они выявляют, пресекают, устанавливают, задерживают... день и ночь. Из
года в год. Вчера, сегодня, завтра. Но завтра упорно повторяется то, что
было сегодня и вчера, и год назад...
...Зверев приходил в двадцать седьмое как на работу. Привлекали его к тому,
к чему можно допустить: к мелочевке. Сашка понимал, что к нему
присматриваются, и не обижался. Сам пришел - что ж обижаться?.. Чаще всего
ему приходилось выступать понятым. Иногда - сгонять куда-то с разовым
поручением типа: вот, получи-ка адресок и лети туда, посмотри - есть ли
свет в окнах такой-то квартиры. Да и повестки, хоть и "не уважительно", но
разносить случалось. Иногда он думал, что это напоминает обряд послушания в
монастырях. Я выдержу, говорил себе Зверев. Он уже начинал чувствовать, что
принадлежит к особой касте - операм УР.
А это действительно была каста! И хотя слова "каста" или "братство" не
произносились даже во время пьянок, именно так себя оперативники ощущали.
Деление на свой-чужой было безусловным. Свой - это мент. И не всякий
мент... нет, не всякий, а только тот, кто всегда на острие. Тот, кто
рискует. И в любой момент может получить удар ножом в спину или заряд
картечи в упор. Тот, кто пашет за полторы сотни в месяц и не спрашивает про
сверхурочные... Они действительно были кастой. И испытывали по отношению к
"прочим" те же чувства, что фронтовики по отношению к штабистам. Они были
далеки от идеала: почти все - пьющие, не сильно образованные, иногда
озлобленные. Но, безусловно, незаурядные.
К Сашке присматривались. К серьезным делам не подпускали, к секретным
документам - тем более. Но все же в начале декабря настал день, когда
Сухоручко спросил у Зверева:
- Ты, Саня, чем сейчас занят?
Спросил, а сам знал - ничем. Сашка так и ответил.
- Тогда,- сказал Сухоручко,- собирайся. Пойдем.
- А куда?
- По дороге объясню.
Зверев надел куртку, шапку, и они пошли. Сыпал снежок, все было белым,
чистым. Перед Гостиным устанавливали огромную елку.
Сухоручко в пальтишке на рыбьем меху, в кепке блинчиком и с обязательной
сигаретой во рту шел быстро, поглядывал по сторонам.
- В общем, так, Саня: есть одна курва - всех достала. Ворует, водкой
спекулирует, сама пьет. Сто раз ее предупреждали, случалось - прихватывали.
Но - двое детей: шесть лет и три года. Куда ее сажать? А?
Сашка пожал плечами, а капитан продолжил, не дожидаясь ответа:
- Не наше, в общем-то дело, а участкового... Но он уже стонет - никак ее,
стерву, не достать... Молодой еще. Он с ней и по-хорошему беседовал, и по
"тунеядке" прессовал. На один завод приведет - она: "Ох, не могу, у меня на
пыль аллергия". На другой завод - "Ох, не могу, у меня на запах мигрень..."
Короче,- тварь, каких мало. А теперь эта стерва детей в приют определила.
Понял? Завелся у нее хахаль, и - все! Дети лишние. Так что будем закрывать.
Ты там ни во что не вмешивайся, но посматривай. И помни - мы вежливо. Мы на
"вы" и - вежливо. Это, Саня, наш железный принцип.
Пришли. В глубине двора-колодца Сухоручко толкнул болтающуюся дверь и
шагнул в темный подъезд. Внутри сильно пахло мочой. Зверев едва поспевал за
невысоким Сухоручко.
- Здесь,- сказал капитан на третьем этаже.- И помни, Саша: вежливо. Все,
согласно УПК,- с уважением к личности. Понял?
Зверев кивнул: понял.
Капитан Сухоручко несколько раз сильно ударил ногой по двери и, услышав шум
шагов за тонкой филенкой, заорал:
- Эй, блядина, открывай!
- Кто-о? - спросил пьяноватый женский голос из-за двери.
- Болт в пальто,- вежливо ответил Сухоручко. Ответ, видимо, удовлетворил
хозяйку, и дверь распахнулась. Нетрезвая, с опухшим лицом, в замызганном
халате женщина таращила на них глаза. Опер оттолкнул ее в сторону и вошел в
тесную прихожую с драными обоями. Здесь мочой пахло еще сильнее, чем на
лестнице. А также блевотиной, многодневной пьянкой... мерзостью пахло.
Может быть, детям даже лучше в детдоме, подумал Сашка. Наверно, это было
неправильно... наверно, несправедливо. Но именно так он в тот момент и
подумал.
- Собирайся,- бросил женщине капитан. Он заглянул в комнаты, в кухню, не
нашел там никого и снова обернулся к хозяйке: - Собирайся, блядь, кому
сказано.
Баба все так же таращилась бессмысленно и пьяно. Сухоручко залепил ей
пощечину, и она поняла - стала безропотно одеваться.
...В отделении Сашка под диктовку капитана писал: "...невзирая на
предложение вести себя прилично, осыпала нас нецензурной бранью. Пыталась
ударить капитана Сухоручко в лицо, плевалась и частично оторвала рукав
пальто".
Вот так он стал "свидетелем"... Не самая привлекательная сторона в
ментовской работе, но из песни слово не выкинешь. В тот вечер его
пригласили посидеть в оперской компании. В принципе, это означало, что
Зверева принимают в коллектив. Нет, он, разумеется, еще не был для оперов
своим. Но уже и не был посторонним... В квартире непутевой
пьянчуги-спекулянтки капитан Сухоручко успел и дело сделать (полтора года
назад в такой же безобидной ситуации зарезали опера в Выборгском районе), и
понаблюдать за реакцией Зверева. Студент, с его точки зрения, вел себя
правильно: он явно не испытывал никакого удовольствия от омерзительной в
сущности сцены, но и нос по-интеллигентски не воротил.
Вечером четверо оперов сидели в кабинете ОУР. На самом-то деле их было
трое, а четвертый - неоформленный стажер Зверев. На столе стояли бутылки с
пивом, водкой. Лежал толстыми ломтями нарезанный хлеб и вареная колбаса.
Скатертью служила партийная газета "Правда". Левый локоть Зверева опирался
на "Всенародную поддержку гласности", из-под правого к нему взывал
заголовок "Твоя позиция в перестройке?".
...А у Сашки не было никакой позиции - он просто был счастлив. Он был
счастлив от возможности пить водку с этими необыкновенными мужиками. Он
захмелел не столько от водки, сколько от сознания того, что сидит в кругу
оперативников. Он был гораздо более образован и эрудирован, чем любой из
них (у капитана Сухоручко образование было всего-то восемь классов), но
страстно завидовал их некнижной мудрости и знанию жизни. Все, что говорили
опера, казалось ему очень значительным и важным... И он, Александр Зверев,
сидит в этом узком кругу избранных.
- Вот ты спрашиваешь,- говорил, обращаясь к Сашке, Сухоручко,- что же мы
доказательств не собрали на эту пьянь? Несправедливо, считаешь, ее в КПЗ
определили?
- Ну... не знаю.
- То-то, что не знаешь. А доказательства, Саня, по ее мелким кражонкам мне
и собирать неохота. Понял? У меня полно дел серьезных... время тратить я на
нее, стерву, не буду. А подставил ее по делу, совесть меня не мучает. Пока
она детей своих худо-бедно кормила, никто ее не трогал. А теперь я эту
тварь из Питера вышвырну и воздух чище станет.
Второй опер, Толя Соколов, разлил водку в стаканы и сказал:
- Точно. Вот если бы у этой Никитиной был притон... тогда, конечно,
закрывать ее смысла не было бы.
- Почему? - удивился Сашка.
- А потому, родной, что притон для нас - как прикормленное место для
рыбака. Улов всегда гарантирован. Вся эта плотва приблатненная, да и
покрупнее рыба, около него трется. Места знаешь - улов будет. А прикрыл ты
малину - все. Разбежались кто куда... бегай потом с высунутым языком,
ищи... Притоны, Саня, надо оберегать. Ну, за дела и удачу!
Чокнулись, накрывая стаканами руки, выпили.
- Странный тост какой-то,- сказал Сашка.
- Тост, Саня, старинный, воровской,- ответил Сухоручко невнятно, с набитым
ртом.- А про притоны все верно. С гражданской-то позиции: как? Что за херня
такая? Есть притон - закрыть немедля. А с оперской наоборот. Куда клиент
после кражи идет? Верно - в притон. Там мы его и выпасаем...
- Так если они тоже знают, что вы знаете... в чем логика?
- А нет никакой логики, Саша... Кто сказал, что жулик умен? Был бы он умен
- он бы не попадался. Это ты, брат Саня, книжек Вайнеров начитался, да
телевизора насмотрелся... Нет, есть, конечно, среди них оч-чень интересные
индивидумы. Но они в меньшинстве. А подавляющее большинство думать вообще
не хочет и не умеет. И ведь знает, мудила, что погорит, но идет воровать. А
потом идет в малину.
- Но почему? - недоумевал Сашка.
- А это его мир. Он живет в нем. Ему в театр не интересно. И с тобой
разговаривать ему не интересно. А вот пить водку с Колькой Жбаном в притоне
ему в кайф. Анашу курить с Рваным ему тоже в кайф. И он обязательно придет
в притон... А ты говоришь: логика!
Тот вечер с водкой и разговорами тоже был маленьким уроком оперативной
работы и образа жизни. Незнакомый и непонятный, но волнующий кровь и
воображение отблеск странной жизни. Захватывающей, засасывающей, сжигающей.
Даже неопытный Зверев уже ощутил ее притягательную силу. Он еще не
распробовал ее, он сделал всего один маленький глоток. Даже не глоток -
глоточек... Но этого хватило. Он уже понял, что нашел свое и никакой ошибки
тут нет.
Доверять Звереву стали больше. Доверие сводилось, в общем-то, к заурядной
эксплуатации и спихиванию на него рутинной бумажной работы. А ее в
ментовском деле - у-у-у! Каждый паршивый глухарек о краже ношеных кальсон и
латаной простыни нужно закрывать огромным количеством бумажонок:
постановления, планы оперативно-розыскных мероприятий, карточки... На
каждое уголовное дело должно быть оперативное дело. И копия оперативного
дела.
В качестве образца Сашке давали документы годичной давности и
инструктировали: пиши один в один. Все, кроме адреса, дат, фамилий. Он и
писал: план оперативных мероприятий... установить круг ранее судимых...
отработать версию о причастности... допросить... установить наружное
наблюдение... Набегало с десяток стандартных пунктов. Потом опера вписывали
туда недостающие данные. Полный бред! Куда там Сервантесу с ветряными
мельницами!
Но Звереву это бредом не казалось. Ему бумажки с грифом "Секретно". Ему
доверили! Несколько позже ему станет понятна абсурдность ситуации, но
вначале... о, вначале! Сашка думал: пытать будут, на куски резать - ни
слова не скажу. Он и представить не мог,- что пройдет какой-то год, и ему
станет тошно от этой бессмысленной "секретной" писанины и этих бумажонок...
А для оперов студент Зверев был просто находкой - он высвобождал время для
настоящей работы. Ее было с избытком - помимо обычного вала бытовухи,
характерной для всех районов пятимиллионного мегаполиса, двадцать седьмое
отделение захлестывал вал специфических дел, присущих центру. Штатное
расписание этого почему-то не учитывало, и количество оперативников в
"двадцать седьмом" было таким же, как и в других отделениях.
...А центр кипел. Один Гостиный двор поставлял клиентов в изобилии. На
втором этаже универмага, на галерее, известной всему городу под названием
"галера", бойко торговали спекулянты. Нередко они не только спекулировали,
но и кидали. Вместо вожделенных, тщательно осмотренных, ощупанных джинсов
покупатель, случалось, получал только половинку этих заморских портков. В
коробке из-под итальянских сапог могла оказаться бумага, вместо модной
"аляски" могли подсунуть ватник, а вместо "соньки" - кирпич... Короче
говоря,- кукла!
В восемьдесят пятом девяносто девять процентов советских граждан даже в
глаза не видели денежек из USA или Suomi. А здесь, в центре, они уже имели
хождение. Халдеи в престижных кабаках, шустрые приблатненные таксисты и
проститутки млели от этих бумажек и безошибочно разбирались в портретах
американских президентов. В сортирах, подъездах и проходных дворах центра
города-героя Ленинграда перетекали из рук в руки валютно-рублевые потоки.
Случалось - текла кровь. Страшный гнойный нарыв, невидимый глазу простого
обывателя, старательно замалчиваемый прессой, вызревал. Еще не принято было
говорить о наркомании, но она уже была... еще писатель Кунин не написал
слащавую "Интердевочку", а похотливые козлы могли найти здесь проституток
обоих полов. Много здесь было грязи. Невероятно много.
Разгребали ее опера двадцать седьмого. Однажды Сухоручко сказал Звереву:
- Поехали, Саня, трупик у нас.
Сашке стало почему-то неуютно. Покойников за свою жизнь он видел всего
дважды. И оба раза это были пожилые люди, умершие естественной смертью...
Он ничего не спросил, собрался и вышел вслед за капитаном. Машин, как
всегда, не было - в разгоне. Поехали на трамвае. Убийство, мелькало в
Сашкиной голове зловещее слово. Страшное слово...
А оказалось еще страшнее... Девятилетний мальчик висел в петле из бельевой
веревки, валялась на полу опрокинутая табуретка, у стены стояла снятая с
крюка картина.
Сашка остолбенел, а Сухоручко коротко и зло выматерился. Из кухни
доносились всхлипывания и чей-то голос. Не понять - мужской или женский. Но
испуганный, на грани истерики... Пахло валерьянкой. Рядом что-то
ослепительно вспыхнуло, и только тогда Зверев заметил присутствие в комнате
еще трех человек.
- Прокуратуре - привет,- услышал он негромкий голос Сухоручко.
- Здорово, Михалыч,- ответил очкастый мужик.- Погоди, я вот сейчас...
Толстяк вытащил из кармана ингалятор, вставил в рот, нажал на донышко.
Снова сработала вспышка - фотограф снял детский трупик с другого ракурса.
Всхлипывания в кухне стали как будто тише. В окно било яркое солнце, но
Звереву казалось, что в комнате сумрачно, как в густом хвойном лесу.
- Фу... отпустило,- сказал толстяк, убирая яркий импортный ингалятор.
Сашка как завороженный смотрел на тельце в школьной форме, на ноги без
тапочек, в серых носках. За спиной бубнили голоса... кто нашел?.. бабушка.
Родителям позвонили, скоро будут... а мотив?.. Железный - две двойки в
четверти!.. Ах, дурак, дурак... родители обещали велосипед, если не будет
двоек... ах, дурак! Записку оставил?.. да, вон лежит на подоконнике...
- Можно снимать,- сказал эксперт, убирая фотоаппарат в футляр.
- Давай, Саня, снимем,- произнес Сухоручко и, приблизившись к маленькому
самоубийце, достал из кармана выкидной нож.
- Держи тело,- сказал он Сашке.
- Кто? Я?
- Нет, я,- зло ответил Сухоручко и взялся одной рукой за веревку. Сашка
обхватил мертвое тельце. Лицо оказалось прямо напротив Сашкиного лица.
...Он едва не выпустил тело из рук, когда оно неожиданно обрело вес. Это
было нереально, неправдоподобно и страшно.
- На диван,- скомандовал толстяк, и Сашка послушно понес тело на диван. Он
шел, нес чудовищно тяжелую ношу, и обрезанный кусок бельевой веревки
болтался... и было страшно... "Ну, что - ты нашел работу, которая тебе по
душе?.." Он шел. А до дивана было очень далеко. Но все-таки он дошел, хотя
до дивана с веселеньким покрывалом было очень далеко. Он опустил тело, и
хвост веревки, перерезанный сталью самодельного зэковского ножа, лег на
паркет. Что-то в этой смерти было подлое, противоестественное.
Эксперт поднял с пола картину в дешевой рамке. На обратной стороне желтел
ярлык. Сашка всмотрелся в типографский шрифт и прочитал: "Жан Огюст Доминик
Энгр. Золотой век. Типография изд-ва "Советский художник". Москва, Ленская
ул. 28. ц. 9 руб. 40 коп.".
Как они с Сухоручко обходили квартиры соседей, он почти не помнил... двери,
лица, испуганные голоса, любопытные голоса...
- Вот, Санек, херня какая,- сказал Сухоручко на улице.- И семья нормальная.
Не алкаши, ничего такого... а вот! Беда.
- Золотой век,- сказал Зверев.
- Что?
- Нет... ничего. Просто - золотой век. Цэ девять руб сорок коп.
- Ты как, в порядке?
Смеркалось, в незамерзшей Фонтанке плавали утки. Мимо бесконечным потоком
шли люди. На блестящем паркете лежал хвост обрезанной веревки. Значит,
говоришь, нашел себе работу по душе?
- Эй, Саня, ты в порядке?
- Да, Михалыч, я в порядке.
- Ты... это... в голову не бери. Не бери в голову - быстро, брат,
перегоришь. Пойдем-ка зайдем в "Щель". Негоже, конечно, в рабочее время...
да ладно, не съедят, поди. Как?
- Пойдем, Михалыч,- пожал плечами Сашка.
- Вот и лады,- ответил опер, сунул в рот болгарскую сигарету и отвернулся,
прикуривая.
- Тормози. Головой не крути.
- Что? - не понял Сашка.
- Башкой не крути, стой на месте,- тихо повторил Сухоручко.- Прикурить мы
остановились, понял?
Сашка ничего не понял, но кивнул головой и остановился. И снова услышал
голос капитана:
- Щипачи... двое, слева. Один в собачьей шапке. Только что передал другому
кошелек. Видишь?
Мимо них прошли двое молодых мужиков - один в большой меховой шапке и серой
куртке. Второй в черной вязаной шапочке.
- Да, вижу. А почему...
- Хорошо бы их пощупать, Саня... ты как?
Сашка кивнул. Он снова посмотрел на карманников... эти двое ничем не
выделялись из потока людей. Они шли, негромко перебрасываясь фразами.
Неужели действительно воры?.. Впрочем, Сухоручко можно верить - глаз у него
наметанный.
- Лады,- сказал опер.- Тогда берем. Ты вперед не суйся - всякое бывает. Но
смотри внимательно... если что - бей куда ни попадя. Понял?
Сухоручко внимательно посмотрел на Сашку сбоку. Что-то было во взгляде...
не понять. Зверев, разумеется, не знал, что даже пустяковое (на взгляд
дилетанта) задержание может быть чревато самыми непредсказуемыми
последствиями. Он не знал, что щипачи довольно часто оказывают ожесточенное
сопротивление. Он еще ничего этого не знал... Сухоручко выплюнул на асфальт
сигарету и коротко сказал:
- Пошли, Саша... познакомимся. Контролируй левого.
Капитан резво двинулся вперед. Зверев - с секундным замешательством - тоже.
Схватки он не боялся. Собственно, даже и мысли такой не было. Борец -
КМС... чего бояться-то?
- Уголовный розыск,- сказал Сухоручко, хватая за локоть мужика в меховой
шапке.- Не дергайся, в гербарий положу.
И слова, и интонации опера звучали очень убедительно. Зверев подумал, что
если бы этот невзрачный мужичок с невыразительным лицом обратился так к
нему, Александру Звереву, он бы поверил. Он бы и не подумал дергаться.
- Пошел на хер,- выдохнул в лицо оперу вор и попытался вырваться.
- Саша! - повелительно произнес Сухоручко. Зверев еще не понял, что именно
ему нужно делать, а второй вор уже резко выбросил вперед руку с чем-то
маленьким, тускло-блестящим, ОПАСНЫМ. Зверев не успел ее перехватить...
Брызнула кровь.
- Е-о! - вскрикнул капитан. Тот, что был в меховой шапке, вырвался и
свободной уже рукой швырнул на проезжую часть Невского большой темный
предмет. Кошелек, догадался Зверев. Капитан Сухоручко зажимал лицо правой
рукой. Из-под ладони на шарф текла кровь. В сумерках она казалась черной.
- Михалыч! - выкрикнул Сашка.- Михалыч, ты что?
Он растерянно посмотрел по сторонам. Шарахнулись в стороны прохожие.
Застыли поднятые на дыбы кони на Аничковом. Черная, как вода Фонтанки,
кровь текла из-под ладони Сухоручко на старенький клетчатый шарф. Двое
убегали по Невскому в сторону Гостиного. Зверев вдруг почувствовал острую
ненависть к ЭТИМ.
- Скорую! - заорал он прохожему, замершему в трех метрах от опера. Две
спины удалялись... Еще две-три-четыре секунды, и они растворятся в потоке
людей. Они прыгнут в троллейбус... или остановят тачку... или...
- Скорую, урод! - выкрикнул Зверев и бросился догонять. Он уже не слышал
запрещающего, невнятного выкрика Сухоручко. Он знал только, что должен
догнать! Догнать и взять ЭТИХ! Он еще не мог сформулировать свои мысли -
вместо них были эмоции. Но и эмоции кричали: твой товарищ доверился тебе.
Он доверился тебе, а ты промешкал, ты проспал, ты растерялся и позволил
подонку ранить его... Ты обязан догнать и повязать эту сволочь! Во что бы
то ни стало - ты обязан!
...Зверев бежал, расталкивал прохожих. Он знал, что догонит. Две головы - в
собачьей шапке и в вязаном колпаке - мелькали метрах в пятнадцати впереди.
У них была фора - те секунды, которые Сашка потерял, задержавшись возле
Сухоручко. Густели сумерки, светили бледные пятна фонарей над головой.
Трещали, осыпаясь с троллейбусной дуги, синие искры... Он догнал мужика в
меховой шапке и сильно ударил по ногам. Тело вора с размаху грохнулось об
асфальт, шапка слетела.
Есть один!
- Стой! - выкрикнул Зверев второму. Ему был нужен именно этот... именно
этот орудовал чем-то... Чем - ножом? Бритвой? Заточенной монеткой?
Мужик в вязаной шапке был всего в двух метрах. Внезапно он резко изменил
направление и ломанулся на проезжую часть. Завизжали тормоза... Он бежал,
лавируя между машин и рискуя оказаться под колесами. Зверев бросился
следом. Все происходило очень быстро... Из сумерек, из белого света фар,
вдруг вылез огромный лоб экскурсионного "Икаруса". Зверев рванулся и -
проскочил. Сзади раздался звук сминаемого железа... с другой стороны
неслась "Волга". Сашке даже показалось, что он видит ошалевшее лицо
водителя за блестящим лобовым стеклом... Он вылетел на тротуар, сшиб с ног
прохожего и нырнул в переулок. Сзади кто-то что-то орал. Спина, увенчанная
черным колпаком, скрылась в подъезде. Противно взвизгнула и гулко хлопнула
дверь.
Через две секунды Зверев схватился за блестящую хромированную ручку. Ладонь
словно обожгло холодом. Сашка замер на секунду...У него не было никакого
опыта... У него не было опыта, но был инстинкт. И подленький инстинкт
шептал подлое слово: опасно!
Он рванул ручку и распахнул дверь. Раздался противный визг. Тускло, желто
светила под потолком лампа. Зверев шагнул внутрь. Он ощущал, как колотится
у него сердце и пульсирует кровь... Он сделал еще несколько шагов. Снова
мерзко завизжала дверь... захлопнулась. Она отсекала Александра Зверева от
того мира, в котором он жил раньше. Он стоял в мрачном, гулком питерском
подъезде, где все было уже не так. Все по-другому. Где всего в нескольких
метрах притаился убийца с острой железкой в руке... И ты должен его взять.
Никто не сделает это за тебя.
В глубине подъезда что-то скрипнуло... Зверев сжал зубы и двинулся туда.
Через несколько секунд он понял, что подъезд сквозной, и пошел на звук.
Сашка толкнул дверь и вывалился из подъезда. Он оказался во дворе-колодце.
В пустом дворе-колодце... Но цепочка следов вела к ржавому кузову
старенькой "Победы" без колес... Вот, значит, как!
Зверев присел, пошарил рукой по снегу и подобрал обрезок водопроводной
трубы. Он не отрывал взгляда от автомобиля. Он ощущал страх и напряжение
человека, спрятавшегося за старым, покореженным кузовом. И его истерическую
готовность пустить в ход заточенное железо. Неслышно ступая по пушистому
снегу, Сашка пошел к "Победе"... Когда до нее оставалось метра полтора, он
швырнул обрезок трубы в подвальное окошко на уровне земли и вспрыгнул на
капот машины.
Витя Классик, вор-гастролер из Мурманска, сидел на корточках и сжимал в
руке ржавый "вальтер" с одним-единственным патроном. Ему было очень
страшно. Хотелось, ах как сильно хотелось, затянуться "беломориной" с
хорошей анашой... он услышал звон разбитого стекла слева, стремительно
крутанулся и вскинул ствол. В глухом колодце оглушительно ударил выстрел. В
ту же секунду он ощутил какое-то движение сверху, над головой, поднял
глаза... огромный, страшный мужик с искаженным лицом и черным, разинутым в
крике ртом, обрушился на него сверху.
...Зверев сидел, прислонившись спиной к крылу "Победы". Он вытащил из
кармана сигареты. Руки слегка дрожали, бился в быстро сгустившихся сумерках
огонек зажигалки. На чистом снегу чернел пистолет, тускло поблескивала
латунная гильза. Зверев закурил, ощутил во рту, в легких, горьковатый
дымок... Это было очень вкусно. Классик, на котором сидел Сашка, слабо
застонал и пошевелился.
- Лежи смирно,- равнодушно сказал Зверев.
Он выпустил струйку дыма, посмотрел, как она тает в синем воздухе...
Золотой век, вертелось в голове, золотой век за девять рублей сорок
копеек...
Из-под арки выскочили два милиционера и мужчина в штатском. Ударил в глаза
фонарик.
- Руки! - заорал один, направляя на Сашку пистолет.- Руки, падла!
- Спокойно,- сказал Зверев,- свои.
Ранение капитана Сухоручко оказалось, к счастью, не серьезным. Писка, как
называют на своем языке карманники заточенную по ребру монету, сильно
порезала подбородок и щеку, вызвала обильное кровотечение, но не более
того. Когда в госпитале капитану наложили швы, он посмотрел в зеркало и
сказал:
- Опять, понимаешь, внешность попортили! Лучше бы он мне по прибору
полоснул.
Говорил он не очень внятно - мешала повязка. Но голос был расстроенный.
- Это почему же? - спросил хирург с улыбкой.
- А мне прибор-то уже без надобности. Ресурс выработал за выслугой, так
сказать, лет.
Хирург засмеялся и сказал в том духе, что, мол, коли прибор уже сломался,
то и внешность существенного значения не имеет.
- Смейся, смейся... зелен ты еще. А морда лица оперу нужна не баб охмурять
- с терпилами работать, со свидетелями.
Сухоручко еще раз посмотрел в зеркало, вздохнул и без всякого перехода
спросил:
- У тебя спиртику случайно нет?
- Случайно есть,- ответил, улыбаясь, хирург и налил капитану спирту.
Сухоручко отправили в палату. После мензурки девяностошестиградусного он
пребывал в отличном расположении духа. Капитан прилег на койку и стал
соображать насчет продолжения банкета. Если бы он был на "своей земле",
вопрос решился бы без проблем. Даже если в кармане ни копья. А тут... В
общем, ничего путного в голову не приходило, и он собрался покемарить.
Залез под одеяло, накрыл голову сверху тощей подушкой и сразу заснул. А
когда проснулся, все решилось само собой - пришли ребята. После обмена
приветствиями Сухоручко спросил:
- Принесли?
- Обижаешь, Михалыч... А тебе того... можно?
У капитана уже отходила анестезия, порез "горел", раздражала тугая повязка.
- Мне не только можно,- значительно, но невнятно, сказал он,- мне медицина
предписала для восстановления сил вино партейное.
- Портвейна нет, только водка,- извиняющимся голосом произнес Игорь
Караваев. Все знали любовь капитана к "партейному" пойлу. Но уже вовсю
разворачивалась борьба с пьянством, и выбор, случалось, был скуден.
Конечно, опера могли позвонить любому из "своих" спекулянтов, и "партейный"
напиток нашелся бы из-под земли с доставкой на дом. Не подумали. Впрочем,
водкой капитан тоже не брезговал.
- Чего сидим? - сказал Сухоручко.- Пошли, закуток найдем. Напиток
греется... прокиснет.
Закуток нашелся. Сели, выпили, заговорили.
- Ну что, Сашок? - спросил Сухоручко невнятно. На это не обратили внимания
- капитан вообще говорил не очень. Кроме того, имел привычку разговаривать
с набитым ртом.
- Нормально, Михалыч... вы-то как?
- А-а, ерунда. Первый раз, что ли? Вот только внешность попортили.
- Ага,- сказал Галкин,- твою внешность попортишь... Бельмондо ты наш.
- Ну ты, Саня, молоток,- похвалил Зверева Сухоручко.- Грамотно ты его взял.
Молоток... но дурак.
- Это почему же? - отозвался Сашка. Сегодня его все хвалили и добавляли,
что дурак. Похвалы были приятны, а насчет дурака - не очень.
- Потому что не хер лезть на рожон.
- Так вы же...
- Я же! Ты хрен с пальцем не ровняй. Я уже и битый, и резаный, и стреляный.
Да и старый уже - плакать по мне некому: мои все в блокаду померли... на
Пискаревском лежат, в общей яме. А ты еще молодой! Так-то, брат. Ладно,
наливай. Чего я сижу, как дурак трезвый?
Сашка налил водки в складной стаканчик. Сухоручко резко выпил. Выдохнул,
поморщился и закусил соленым огурцом. Сразу - не прожевав - забубнил:
- Молодец, молодец. Дерзкий ты парень, грамотно взял. Без этих борцовских
штучек-дрючек. Прыгнул на гада сверху - толково!
- Да я не прыгал,- сказал Сашка.
- Как же... мне Кислов сказал - прыгал.
- Я не прыгал... я упал.
- Чего-о?
- У "Победы" капот горбатый и скользкий от снега. Я и сверзился.
Грохнул хохот. Трое взрослых мужиков смеялись как пацаны. Караваев хватался
за живот и морщил свой и без того курносый нос.. Сухоручко смеялся
меленько, придерживая рукой повязку. А Сенька Галкин рокотал басом. Они
смеялись так, что через минуту в закуток заглянул кто-то солидный, усатый,
в белоснежном халате. Он посмотрел и сказал:
- У нас, ребята, хирургия... а вам психиатрическая нужна.
Потом покрутил пальцем у виска и ушел. Когда отсмеялись, Сенька сказал
Звереву:
- Послушай старого мудрого еврея, Санечка,- никогда никому такого не
говори. Геройски прыгнул!! Повязал злодея и - все!
Сенька взял у Сухоручко стаканчик, налил и выпил. Когда он вливал водку в
рот с железными коронками, Зверев увидел на донышке стакана аляповатое
изображение пальмы и надпись: "Сухуми. 1983 г.".
- В прокуратуре-то чего? - спросил Караваев.
- Да ничего,- пожал плечами Сашка,- сказали, что у этого урода ключица
сломана. Но они без претензий... Вот только насчет второго...
- Что насчет второго?
- Сказали: придется отпускать. Кражи нет, потому что нет потерпевшей.
Никаких действий в отношении капитана он не предпринимал... Как же так-то,
мужики?
- А вот так, Саня,- ответил, пожимая плечами, Галкин.- Чист он, Саня, перед
законом.
- Он же кошелек скинул! Я сам видел.
- А закон не запрещает кошельки кидать,- продолжал Семен. Караваев кивнул.
Кивнул и Сухоручко.- Кражи вы не видели. Пострадавшей нет...Были бы в
кошельке документы, мы бы ее живенько выдернули. Да и сам-то кошель под
колесами побывал, там даже пальцев не осталось, наверно. Так, Михалыч?
- Так, Сема,- подтвердил раскрасневшийся Сухоручко.
- Ну вот. Резал Михалыча другой. А этот - Симаков его фамилия - даже не
пытался ни тайно, ни явно Классика подстрекнуть. Вот если бы он орал:
бей!.. Тогда, может, что и вышло бы.
- Так он же - Симаков-то - дважды судимый. Убегал.
- Ну и что? - спросил Караваев.- Он за старое отсидел. Перед законом чист.
Имеет прописку, имеет место работы. Нормальный советский гражданин, между
прочим. Кошелька при нем нет, оружия тоже. Убегал? Ну и что? Увидел драку,
кровь - испугался. А вы, кстати, товарищ Зверев, сбили его с ног, нанесли
травму правой ноги и лицо ему в кровь разбили. На вас можно дело заводить.
Так-то, Саша... а ты говоришь!
Зверев поскучнел, сильно затянулся сигаретой.
- Не бери в голову,- сказал Сухоручко.- У нас таких вариантов полно: вроде
и преступление на лицо, и преступник бесспорный, а доказать нельзя. Это,
Саша, только в кино "знатоки" всегда с победой. Но ничего - и мы кое-что
умеем. Работать нам, Санек, судя по всему, вместе.
Так или иначе, а в судьбе Александра Зверева появилась определенность.
Задержание преступника - да еще и вооруженного преступника! - явилось
лучшей рекомендацией для студента. Ни Зверев, ни опера двадцать седьмого
отделения нисколько не сомневались, что работать им предстоит вместе. Так
оно и вышло. Сашка еще корпел над дипломом, а кадровики ГУВД уже проводили
необходимые проверки кандидата. В биографии Зверева и его родных не
обнаружилось темных пятен, анкеты оказались безупречными. Со здоровьем у
Сашки тоже было все в порядке.
Он защитился. Не худо, но и не блестяще как ожидали его преподаватели.
Интереса к учебе у Зверева уже не было - он видел себя в ином качестве. А
ведь прочили ему научную карьеру... Но Сашка, к изумлению многих своих
однокурсников и преподавателей, получил открепительный талон и заявил, что
"распределяться" (сам он говорил - "определяться") хочет самостоятельно.
- Куда же вы, Саша? - спросил Зверева один из его наставников. Авторитет,
доктор наук, автор шестидесяти серьезных работ.
- В милицию, Лев Исакыч, в милицию.
Итак, восьмого сентября тысяча девятьсот восемьдесят шестого года Александр
Андреевич Зверев впервые перешагнул порог двадцать седьмого отделения в
качестве оперуполномоченного. В кармане пиджака лежала красная ксива с
золотой надписью на обложке. Со всеми положенными печатями и Сашкиной
фотографией.
Было тут, правда, одно "но": на фотографии оперуполномоченный Зверев был в
штатском: пиджак, белая сорочка, галстук. Армейское звание лейтенант
запаса, полученное на военной кафедре института, в МВД силы не имело. Этот
маленький нюанс - отсутствие милицейского звания - повлек за собой большую
неприятность: зарплата опера состоит из должностного оклада (аж целых
семьдесят два рубля!) и доплаты за звание... Вот этой-то доплаты -
девяносто рэ - ему не полагалось.
Теоретически трансформация воинского звания в милицейское была проста. На
практически бюрократическая машина совершенно не желала следовать призывам
разума и логики. Зверев метался между РУВД и Василеостровским военкоматом.
В какой-то момент ситуация стала принимать совершенно шизофреническую
окраску... Сашка решил плюнуть и просто дождаться, когда все само собой
утрясется.
Итак, утром восьмого сентября (ах, какое было утро - прохладное и чистое!)
Саня Зверев бодро пробежал сотню метров от метро до двадцать седьмого и
ровно в девять предстал перед заместителем начальника по оперработе майором
Давыдовым. Доложил о прибытии. У Михаил Иваныча голова после вчерашнего
трещала будь здоров. Он через силу улыбнулся и сказал:
- Добро, Саша... В шестнадцать ноль-ноль заступаешь на дежурство.
- Есть, товарищ майор.
- Да брось ты это. Зови проще - Михал Иваныч.
- Понял... А сейчас?
"Сейчас бы пивка холодного",- подумал с тоской Давыдов, но вслух сказал:
- Давай к Сухоручко - он дело найдет. Чего-чего, а дело-то найдется.
Капитан Сашке обрадовался, как родному.
- О,- сказал он,- Сашок, ты кстати... Мне убегать нужно срочно, а ты
прими-ка заявительницу. Кошелек у нее, понимаешь, украли. Так ты поработай
с дамочкой.
- А где?
- Что - где?
- Где мне с ней заниматься? В смысле рабочего места?
- А-а... ну, давай хоть у меня пока. А потом уже решишь эту проблему с
Давыдовым. Понял?
Потом капитан передал Сашке заявительницу (вот,- сказал он,- один из наших
лучших оперативников и мой, так сказать, ученик. Мы с ним вместе в прошлом
году вооруженного преступника взяли. Об этом и в газетах было. Не читали?)
и убежал, засовывая в карман наручники. Сашка стал работать с
заявительницей. Он подробно расспросил женщину о краже кошелька, тщательно
описал его и т.д. и т.п. Бумага получилась солидной, на двух листках. Под
конец Сашка заверил женщину, что уголовный розыск примет все меры к
раскрытию кражи.
Тут аккурат пришел Семен Галкин. Когда он услышал последние фразы Зверева,
то поскучнел и решительно вмешался в разговор.
- А что, извините, случилось-то? - спросил он и взял у Сашки бумагу.
Семен читал и слегка покачивал головой. В глазах светилась вековая скорбь
иудейского народа.
- А вы, гражданочка, видели, как произошла кража? - поинтересовался Галкин
вежливо.
- Нет, разве усмотришь?
- Да, действительно... Вы извините, Людмила Андреевна, но, думаю, надо это
заявление переписать.
- А что такое? - насторожилась заявительница.
- Да пустяк,- сказал Семен,- мелочь... Бюрократические, знаете ли, штучки.
Сотрудник молодой, неопытный...
- А мне сказали - один из лучших оперативников.
- Да,- легко согласился Семен,- очень хороший оперативник. Но неопытный...
Мы с ним вдвоем вооруженного преступника брали. Об этом газеты писали. Не
читали?
- Не читала,- сказала заявительница после некоторой паузы.
- Ну, вот видите,- торжественно произнес Галкин.- Очень хороший опер. Но
немножко неопытный. Так, самую малость.
Заявительница с интересом посмотрела на Сашку. Ему стало очень неловко, и
он отвел глаза.
- ...Момент кражи кошелька,- диктовал Семен,- я не видела. Возможно, я его
потеряла... Вы, кстати, где обнаружили отсутствие кошелька?
- Из метро вышла, хотела газету купить. Вот и...
- Жаль,- сказал Галкин. Ни пострадавшая, ни Зверев не поняли, чего именно
"жаль". А жалко было Семену, что кража обнаружилась на улице. Вот если бы в
метро - на эскалаторе или даже в вестибюле! - тогда Семен с легкой душой
сбагрил бы женщину к транспортникам.- Жаль, ну да ладно. Итак, продолжим:
возможно, я его потеряла...
- Извините, товарищ,- перебила заявительница,- но сумочка-то у меня
оказалась открыта. А я ее закрывала.
- Обычное дело! - убежденно воскликнул Семен.- Забыли!
- Да нет же-я закрывала.
- Ну, значит, расстегнулась... замочек расхлябался - и расстегнулась.
- Да нет же, у нее хороший, тугой замок.
- Да послушайте-таки меня. Знаете, как бывает - вот задумался человек и
стоит себе, теребит замочек... туда-сюда... сюда-туда... Щелк-щелк...
щелк-щелк. А то, знаете, бывает: человек любит пуговицы крутить. Крутит он
пуговицу, крутит... она возьми и оторвись. Что же вы думаете - ее тоже
украли?
- При чем здесь пуговица?
- Пуговица здесь ни при чем. Я вам в качестве примера привел. Да вы пишите
заявление, пишите. Мы обязаны реагировать на сигналы граждан. Это наш
долг... А сколько денег-то было?
- Пятнадцать рублей.
- Ровно?
- Ну, мелочь еще...
- А зарплата у вас какая?
- Сто восемьдесят.
- Ага... значительно больше чем у оперативника, который ходит на пули и
ножи озверелых бандитов. Мы вот с Сашей в прошлом году...
- Я знаю,- перебила заявительница,- об этом еще в газетах писали.
- Точно,- просиял Семен.- Вы читали!
- Нет, не читала.
- Откуда же вы знаете?
- Вы мне сказали.
- Да, действительно... Значит, пишем: прошу принять меры к розыску...
- Преступника,- сказала заявительница.
- Да нет,- снисходительно ответил Галкин,- потерянного кошелька.
Заявительница покачала головой и написала.
- Оч-чень хорошо,- сказал Сенька.- Далее: материальный ущерб для меня
является незначительным. Дата. Подпись. Вот и хорошо.
Галкин перечитал текст и остался доволен. Когда посетительница ушла, он
повернулся к Звереву и сказал:
- Вот так, Саша. Была кража - стала потеря.
- Семен,- сказал Зверев.- Ты думаешь это правильно?
- Нет,- ответил Галкин.- Я не думаю, что это правильно.
Он смотрел на Сашку серьезно и слегка грустно.
- Я не думаю, что это правильно. Но найти этот кошелек ни ты, ни я, ни
господь Бог не сможет. А значит,- глухарь, значит,- процент раскрываемости
падает. Тебе это надо? Мне это надо? Я здесь шута горохового корчил,
придуривался, убалтывал ее... думаешь, мне это нравится?
Сашка промолчал. Его знакомство с работой уголовного розыска состоялось
почти год назад. Кое-что он уже понял. Но, разумеется, далеко не все.
Значительная часть его представлений была очень далека от реальности:
стереотипы, навязанные фильмами и книгами, давали себя знать. Умный,
наблюдательный, склонный к иронии Зверев, конечно же, понимал, что фильмы и
книжки очень сильно приукрашивают действительность. И все же живая
реальность шокировала.
- Думаешь, заявительница не поняла, что я тут комедь ломаю? - продолжал
рассуждать Семен.
- Наверно, поняла.
- Не "наверно",- наверняка. Ну и слава Богу, в другой раз к нам не пойдет.
И знакомым скажет: там в ментуре одни придурки. Можно и не обращаться. А
работы нам все равно хватит. Это я тебе гарантирую.
- А авторитет, Семен? Мы же теряем авторитет.
- Э-э, милый... авторитет на раскрытиях зарабатывают. Ну, скажи мне, как ты
этот кошель будешь искать? Ну - как?
- Я не знаю. Но кража-то была... а, Семен?
- Конечно, была. Я даже могу предположить, кто из кротов [Крот -
вор-карманник, работающий в метро (сленг)] нашу тетю обидел. Но дальше-то
что?.. В общем, Саня, учись у старого мудрого еврея. Наша работа - это не
только бандитов брать. Это еще и умение лавировать между терпилами,
начальством и законом. Так-то, брат. Привыкай. Не сможешь - заклюют, с
говном сожрут. И сжирали уже. Нормальных толковых оперов. Были такие
примеры, Саня, были. И - тут я с тобой согласен! - без порядочности в нашем
деле никак нельзя. Только понимание порядочности у тебя пока еще очень
абстрактное. Что-то типа кино про Жеглова с Шараповым. Согласен?
- Ты, Семен, конечно, на стороне Жеглова?
- Да,- рубанул воздух рукой Галкин,- только так.
Неизвестно, сколько бы продолжался этот разговор, но в кабинет вошел майор
Давыдов. Михаил Иванович уже слегка поправил голову, зажевал свою
"профилактику организма" изъятым у фарцовщика импортным дефицитнейшим
"антиполицаем" и был в хорошем расположении духа.
- Ну как, Саша, вживаешься? - спросил он.
- Да,- вместо Сашки ответил Галкин,- вживается, Михал Иваныч. Вот
заявительница приходила, хотела кражу кошелька оформить - Александр убедил
ее переквалифицировать на утрату.
- Грамотно,- похвалил майор.- Мы, сотрудники МВД, должны оперативно
реагировать на заявления граждан. Болеть, так сказать, душой и принимать
все меры к сокрытию... тьфу,- к раскрытию преступлений.
- Да,- поддакнул Галкин,- больше открытости, человечности и гласности!
Майор посмотрел на Семена с некоторым подозрением, но Сенька имел вид более
чем серьезный, и майор только и сделал, что кивнул головой.
- Михал Иваныч,- сказал Сашка,- а как с моим рабочим местом?
- Это запросто. Пойдем, Саша.
...Давыдов распахнул дверь, и Зверев увидел крошечный кабинетик, заваленный
черт-те каким хламом: выдранная с корнем приборная панель от "Жигулей",
черная мутоновая шуба, пионерский барабан, какие-то коробки... среди всего
этого хлама в углу стоял письменный стол.
- Вот,- сказал Давыдов,- кабинет. Невелик, конечно, и без окна... Но
отдельный. Тут до тебя Сережа Громадин сидел, теперь ушел в участковые -
жилье мужику нужно. Ну, осваивайся, наводи порядок. У Сереги-то всегда все
в кучу. Вещдоки... и прочее. Ты парень, я смотрю, активный, грамотный -
давай. Не бойся проявить инициативу!
- А все это? - спросил Зверев.
- Это-то? Это вешдоки, у которых хозяева не обнаружились... хлам! Сам
разберись и все ненужное - вон! Ну, действуй.
Сашка выкурил сигарету и взялся за работу. Полдня он разбирался с завалами,
пытаясь сообразить - что нужно, а что "хлам". Господи чего тут только не
было! От гири в двадцать четыре килограмма до картонной коробки, набитой
журналами "Плейбой"! Несколько раз Сашка обращался за советом к кому-либо
из оперов: нужный "вешдок" или нет? Над ним посмеивались, подначивали и в
конце концов он, вспомнив напутствие Давыдова об инициативе, начал
безжалостно выбрасывать барахло в бак для мусора. Безоговорочно он оставил
только гирю и шикарный письменный прибор. Зверев смел пыль, вымыл пол, и
кабинетик стал не таким уж страшным и мрачным.
Пришел Давыдов. Посмотрел, похвалил.
- Молодец! Тут, понимаешь, каждые полгода нужно генеральную уборку
проводить... а то валяется годами дерьмо бесхозное, понимаешь, не ОУР, а
пункт приема вторсырья.
И стеклотары, мог бы добавить Сашка. Пустых бутылок из-под водки, портвейна
и пива он выбросил штук сорок. Но этого он, разумеется, говорить не стал.
Задал более животрепещущие вопросы:
- Михал Саныч, а телефон?
- Чей телефон?
- Тут же телефон должен быть... во-о-он на стене розеточка.
- Где я тебе телефон возьму? Начнешь работать - добудешь.
- В каком смысле?
- В широком... Как все добывают. Будет какое хищение со склада или из
магазина... Ну, в общем, начнешь работать - разберешься.
(Вскоре Зверев действительно "разобрался" с телефонным вопросом - через три
недели на столе у него уже стоял шикарный гэдээровский аппарат вишневого
цвета и очень темного происхождения. Телефон "реквизировали" у квартирного
вора, который и сам не мог вспомнить, где его взял.)
- А ключ от сейфа? - спросил Сашка.
- Ну, это запросто. Пойдем, дам ключ.
Через минуту Сашка уже открыл сейф. На самом-то деле это был обыкновенный
железный ящик, покрашенный в шаровый цвет и снабженный не бог весть каким
замком.
- Ты там тоже порядок наведи,- напутствовал его майор. А то у Громадина все
всегда в кучу. В общем, познакомься с бумагами, разберись.
Ох, лучше бы майор этого не говорил. Но он сказал... Через минуту
оперуполномоченный без звания Зверев открыл дверь железного ящика. Нижний
отсек этого сейфа был плотно набит массой бумаг в картонных и пластиковых
папках. Или просто скрепленных скрепками.
Одна из папок поехала и выпала к ногам Зверева. Раскрылась, рассыпалась на
сотню листов. Следом лавиной потекли остальные. Сашка присвистнул и
опустился на корточки, взял в руки один из листков. "Сов. секретно" было
написано в правом верхнем углу. Ниже по центру - "Агентурная записка".
Вот это да! Это же какое богатство! Это же... Сашка не находил слов. Он
жадно начал читать... От этой груды документов веяло романтикой рисковой
ментовской работы. Засадами, задержаниями, операциями по внедрению в
банды... о, как пахло от этих бумаг! Кисловатым запахом пороха из
пистолетного ствола, страхом и ненавистью изобличенного преступника и еще
чем-то тревожным и романтичным.
Впрочем, довольно скоро Зверев устал от стандартных
канцелярско-бюрократических оборотов и вспомнил, как сам он недавно
заполнял липовые оперативные документы. Романтический запал прошел. Он
растерянно посмотрел на огромную кучу бумаги. Что же с ней делать-то? Как
все это рассортировать? Как это можно систематизировать?
Сашка присел на стол, перекурил и снова просмотрел некоторые листы. Многие
были оформлены неряшливо, некоторые смяты, надорваны. Иногда даже хранили
жирные пятна - на них, видимо, резали закуску. Потом Зверев обратил
внимание на даты: бумаги были датированы и прошлым годом, и позапрошлым, и
даже восемьдесят первым. Так это же старье! Это макулатура, сообразил он. А
значит - что? Значит, надо избавляться от груза давно закрытых и забытых
дел... Сашка принял решение и быстро стал рассортировывать документы по
сроку давности и характеру оформления. Все секретные документы давностью
более года он складывал в одну кучу, остальные в другую. Первая получалась
значительно больше.
Когда он осилил свою работу почти наполовину, в кабинет заглянул не шибко
трезвый Сухоручко.
- О, Сашок! Ты еще здесь? Чего делаешь-то?
- Да вот, с бумагами разбираюсь...
- А-а... взять бы их все и сжечь, к едрене фене,- глубокомысленно сказал
Сухоручко. Ох лучше бы он этого не говорил.
- Домой-то не собираешься? - спросил капитан после паузы.
Сашка ответил, что надо бы закончить. Сухоручко ответил в том духе, что,
мол, ну-ну, давай... трудись. И ушел.
Домой в ту ночь Зверев так и не попал. В своем кабинетике без окна он не
заметил, как стемнело. Он не смотрел на часы. Когда титанический труд был
закончен и все документы разложены на две кучки, Сашка стал соображать, что
же с ними делать. Всплыли в сознании слова опытного опера Сухоручко:
сжечь... А ведь действительно, нельзя их просто взять и выбросить. Как ни
крути, а все-таки секретные документы. Значит, будем жечь.
Зверев прошел в туалет, расположенный в конце коридора. Старый фаянсовый
унитаз с ржавой дорожкой посредине показался ему подходящим местом для
аутодафе. Сашка вернулся в свой кабинет и принес первую охапку документов.
Чиркнул спичкой.
Он жег и жег эти проклятые бумаги, и думал, что выражение "Рукописи не
горят" все-таки ошибочно. Горят они, горят... но очень медленно. В воздухе
порхали черные и серые лохмотья пепла, отчаянно пахло паленой бумагой,
Зверев подтаскивал новые охапки "макулатуры". Закончил он в пятом часу
Утра. Та еще работенка!
Когда догорела последняя бумажка, Сашка дернул ручку древнего сливного
бачка. Хлынула ржавенькая вода... со звонким хлопком унитаз раскололся
пополам!
...Утром первым на службу пришел "зам по опере" майор Давыдов.
- А чего это у нас паленым-то пахнет? - спросил он Зверева.
Вид у Сашки после бессонной ночи был довольно усталый, лицо небритое. Он
потер подбородок и сказал:
- Да это я, Михал Иваныч, лишние бумаги жег... А унитаз я новый куплю.
- Какой унитаз?
- Да вот незадача вышла - жег бумаги, а унитаз лопнул.
- Постой-ка,- сказал вдруг Давыдов, меняясь в лице.- Это какие ты бумаги
жег?
- Тот хлам, что в сейфе накопился. А унитаз...
- Какой унитаз? - тихо произнес майор, опускаясь на скамейку в
коридорчике.- Какой на хер унитаз? О-е!
- Михал Иваныч! Вам что - плохо? - спросил Сашка растерянно.
Майор сидел, держался правой рукой за сердце и смотрел на Зверева почти со
страхом. Сашке стало очень неуютно. Нехороший какой-то холодок прошел по
спине, и зловещий ветерок прошелестел по коридору.
- А ну-ка показывай сейф,- вдруг сказал Давыдов и резко встал. В кабинетик
он вошел первым. Зверев достал ключ и отомкнул железный ящик. Внутри лежали
две аккуратные стопочки бумаги и несколько пустых папок. Майор схватил
одну, вторую, третью... застонал.
- Ну что? Ну что, Зверев, я тебе худого сделал? - сказал он, не глядя Сашке
в лицо.
- Михал Иваныч! Я же... вы сказали: разбирайся с бумагами, наводи порядок.
- А жечь секретные документы тоже я тебе приказал? - тихо спросил Давыдов.
Обреченно как-то спросил.
- Я же думал...- начал было Зверев, но не договорил, осекся. Вдруг пришло
осознание, что произошло что-то непоправимое. Что он УНИЧТОЖИЛ секретные
документы... И что здесь - ОУР МВД, в игрушки здесь не играют. И что
ссылаться на незнание - нелепо и глупо.
- Саня, Саня, мне же всего год до пенсии оставалось,- сказал майор, и
Зверев ощутил жгучий стыд: получалось, что он подвел не только себя, но и
Давыдова. Возможно,- и начальника розыска. Сашка сел на стол рядом с
майором.
- Чего это вы как на похоронах? - спросил с порога Галкин.- И воняет у вас
чем-то... бумагой, что ли, паленой? Шифровки из Лэнгли [В Лэнгли находится
штаб-квартира ЦРУ] жжете? Следы заметаете?
И Давыдов, и Зверев посмотрели на Галкина так, что улыбка у него враз
пропала.
- Что случилось-то? - спросил он. Давыдов махнул рукой и вышел. В дверях он
столкнулся с Сухоручко. Вид у капитана тоже был помятый.
- Здорово, Михал Ваныч,- сказал опер. Зам по оперработе остановился, сурово
посмотрел на капитана и выпалил:
- Все! Звездец! Под монастырь подвел твой крестничек.
Сказал и вышел. Оторопевший Сухоручко обратился к Сашке:
- Да что случилось-то?
Зверев бегло рассказал. После его рассказа Галкин присвистнул, а Сухоручко
длинно выматерился.
- И унитаз лопнул,- сказал Сашка.
- Какой унитаз, дура? - ответил Дмитрий Михайлович.- Тут, брат, серьезней.
Внезапно вернулся Давыдов, негромко сказал что-то на ухо Сухоручко.
- Есть, конечно,- ответил тот.- Пойдем, Иваныч.
Они ушли. Галкин закурил, похлопал Сашку по плечу и сказал:
- Не ссы, Саня... выкрутимся.
- А как? Как тут выкрутишься?
- Ладно, опер, похуже бывало. Сейчас, вон, светлые головы примут
опохмелку... будем кумекать. Отправим все в Махачкалу.
Сашка про Махачкалу ничего не понял, а переспрашивать не стал.
- Твоя вина, конечно, тоже есть,- продолжал Галкин,- но у зама по опере
вдвое больше. Он, вообще-то, не имел никакого права тебя к секретным
документам допускать. Так что вместе выкручиваться будем. Ему тоже шум-то
ни к чему.
Через десять минут вернулись Давыдов и Сухоручко, зашли в кабинет,
посмотрели на Зверева, остановились у распахнутого сейфа. Сухоручко что-то
тихо говорил майору. Слов было не слышно. А ответы Давыдова, произнесенные
раздраженным голосом, оказались слышны, хотя и отрывочно: ...какая
Махачкала, Дима? Ты что... когда одна бумажка пропадает... и то - акт
составляй... не-е, нереально... А? Не-е... там были дела оперативной
разработки. Там было - ой-ей-ей!
Но Сухоручко продолжал что-то говорить, шептать в ухо, размахивать руками.
Голос Давыдова доносился все реже, отрицательные интонации исчезали. Спустя
какое-то время он уже с интересом слушал капитана. Даже улыбнулся. Спустя
еще пять минут они вместе вышли и скрылись в кабинете оперов.
- Ну, Саня, с тебя ящик водки,- облегченно сказал Галкин.- Замажет майор
это дело. Но попотеть придется...
Зверев стоял бледный. Из туалета доносилось журчание воды в расколовшемся
унитазе.
Потом Зверев вспоминал эту историю посмеиваясь. А тогда не до смеха было...
Шуточки, понимаешь! Уничтожение совсекретных документов... А если бы этот
случай получил огласку? О, если бы он получил огласку! Времена, конечно,
уже не сталинские - сплошной либерализм, плюрализмы и где-то, по большому
счету, пофигизм. Но тем не менее! Звездопад мог бы быть неслабый... и,
соответственно, раздача благодарностей с вручением ценных подарков. Ну,
слава Богу, обошлось. Хотя и пришлось повкалывать: писались липовые
справки, агентурные сообщения и т.д. А за Зверевым на некоторое время
закрепилось прозвище Герострат. Хорошо хоть не Унитаз...
Так и началась карьера опера.
Но зато - в сейфе порядок. И унитаз новый.
Высокий, симпатичный черноволосый парень сидел напротив Галкина и ныл:
- Ну, Семен Борисыч, ну мы же с вами... ну вы же...
- Ты мне еще про обрезание расскажи,- хмуро ответил Галкин.- Мы не в
синагоге, и я не раввин, Лева, я - мент.
- Ну Семен Борисыч...
- Пошел вон, урод! - зло сказал Галкин.- И учти - в следующий раз...
Но парень уже не слушал. Он вскочил и бросился вон из кабинета. Семен
устало помотал головой, помассировал затылок ладонью.
- А это что за фрукт был? - спросил Зверев.
- О, Саша! Это тот еще фрукт! Это Лева Караган. Неужто не слыхал?
- Нет, такой клички не слыхал.
- Ну, во-первых, не кличка, а прозвище. По крайности - погоняло... А
во-вторых, Караган - это фамилия. Леву Карагана знают все. Ты пока
работаешь мало, но погоди - еще узнаешь.
- А чем он так знаменит? - спросил Зверев, присаживаясь. Он только что
вернулся из бани, где украли костюм и документы.
- Лева Караган, Александр Андреевич, случай, можно сказать, уникальный.
Всего семнадцать лет прохвосту, а уже великий комбинатор. Вот ты, Саня,
вчера деваху на Галере прихватил. Так?
- Ага. С польской косметикой.
- Она сразу в слезы и во всем призналась. Так?
- Да, молодая дуреха, пэтэушница. Месяц как из деревни, хотела, говорит, на
колечко заработать... Расплакалась: больше не буду. Ну что с ней сделаешь?
Попугал - и отпустил.
- Вот... А Лева не признается никогда и ни в чем. Но участвует во всем!
Лева - везде! Лева в диапазоне от мошенничества до угона... и хрен
прихватишь!
- Погоди, Семен, не сыпь мне соль на рану... Тебя послушать, так это
Фантомас какой-то. Чего это его прихватить нельзя?
- Вот ты, Александр Андреич, и прихвати. Ежели будешь работать, то с Левой
наверняка познакомишься. Гарантирую.
Так оно и вышло. Не прошло и недели, как Зверев познакомился с Левой
Караганом. Лева бойко торговал "макулатурными" талонами на книги. Двадцать
кэгэ макулатуры - один том бессмертного Мориса Дрюона. Всего два рубля!
Подходим, граждане, приобретаем талоны... где вы наберете двадцать
килограмм? Морис Дрюон в ассортименте. Жизнь и смерть королей... "Таис
Афинская" в эротическом романе Ивана Ефремова! Два рубля, граждане. Всего
два рубля...
Зверев прихватил Леву на Перинной линии Гостиного двора, напротив старого
здания Государственной Думы... Пока довел до отделения, Караган скинул
оставшиеся талоны. Рассчитывать на пострадавших тоже не приходилось -
никто, в конце-то концов, не пострадал.
- Ну, Лева, что будем делать? - спросил Зверев.
- А че, Александр Андреич? Я ниче...
Зверев уже и сам понял, что прихватить Леву не получится, уже поругал себя
за наивность, но на всякий случай спросил:
- А кража-то, Лева?
- Не я,- сразу сказал Караган.
- А кто? - спросил Зверев, глядя в "окно". Окно" в своей клетушке он
нарисовал сам. На плотном листе ватмана, оставшемся еще со студенческой
поры, он нарисовал оконный переплет, шторки в горошек и зеленый луг с
коровами.
Про кражу он спросил "на авось". Краж было много, о причастности Левы
Карагана к какой-либо из них Зверев, разумеется, не знал, но...
- А кто? - спросил он, глядя в окно. Коровы на лугу помахивали хвостами,
отгоняя слепней.
- Александр Андреевич,- проникновенно сказал Лева,- я всегда рад помочь
органам, но уж и вы...
- Ты сначала помоги,- перебил Зверев.
- Эх! - сказал Караган.- Была не была! Пусть меня жулики потом на ножи
поставят, но вам, Александр Андреич, я помогу. Вы про московские
бриллианты, что у народной артистки Фрумкиной украли, слышали?
- Конечно,- ответил Зверев, и сердце у него заныло. Корова на лугу подняла
голову и посмотрела на Сашку большими томными глазами. Ни о каких
бриллиантах народной артистки он, разумеется, ничего не слышал, но их блеск
уже слепил.
- Сегодня в восемь часов их передадут бармену в баре ресторана "Кронверк".
Заныло у опера Зверева сердце, ох заныло! В огромных коровьих глазах
заблестели брюлики народной артистки Фрумкиной.
- Откуда знаешь? - спросил Сашка как можно безразличней.
- Это я вам открою, только когда задержите вора. Иначе - не жить мне,-
ответил Лев Караган, и взор его геройский затуманился. "Фамильные
бриллианты!" - пропела корова красивым колоратурным сопрано артистки
Фрумкиной. Министр культуры снял трубку с аппарата правительственной связи
и позвонил министру внутренних дел. "У вас там в Ленинграде работает
оперуполномоченный Александр Зверев. Надо бы его поощрить - он вернул
бриллианты, похищенные у нашей драгоценной Изольды Панкратовны",- сказал
министр культуры министру внутренних дел... Зверев посмотрел на часы - было
почти семь - и бросил:
- Поехали в "Кронверк".
...Морда у бармена была такая, что хоть сразу сажай. Классическая продувная
морда. Гайдай. "Бриллиантовая рука"... Наши люди в булочную на такси не
ездят... Недолив, обсчет, обман, обвес, пересортица.
В общем, просидели в этом баре до закрытия. Зверев оставил там, считай,
недельную зарплату. А всего и выпил-то рюмку коньяку и три чашечки кофе.
Вот у Левки Карагана стол ломился. Левка вовсю жрал коньяк армянский,
запивал дефицитнейшей "Кока колой" и съел штук шесть каких-то аппетитных
салатов. Иногда он о чем-то шептался с барменом и по-свойски подмигивал
Звереву. Бриллиантики артистки народной в тот вечер так и не сверкнули.
- Завтра, Александр Андреич,- сказал пьяноватый Левка Звереву на улице.-
Завтра бриллианты будут. Завтра придем, да?
После прокуренного бара на улице было очень хорошо, прохладно. Тихо. Парил
над Петропавловкой ангел, дул легкий ветерок.
- Вот что, Лева,- сказал Зверев,- если ты мне мозги крутишь...
- Да вы что, Александр Андреевич?! Да я, вам, как к отцу родному!
Зверев побрел домой пешком, Левка с понтом укатил на такси. Когда утром
Сашка рассказал эту историю Сухоручко, тот смеялся долго и искренне.
- Ай да Левка,- говорил он, хлопая себя по тощим ляжкам,- ай да молодец!
Бриллианты!.. И смех и грех...
- А в чем дело-то, Дмитрий Михалыч?
- Да в глупости твоей, Саша. Извини, конечно, но сам виноват. Ты хоть
проверил: была ли такая кража?
- Н-нет...
- Ты хоть проверил: существует ли такая артистка - Фрумкина?
- Нет,- ответил Сашка. Министр культуры и министр внутренних дел скорбно
покачали седыми головами. Пенсионерка Фрумкина покрутила на пальце колечко
с дешевым раух-топазом.- Нет, не проверял. А зачем Левке все это было
нужно? А, Михалыч?
Сухоручко налил себе стакан портвейну, выпил и сказал:
- Ну, это просто... Левка, во-первых, авантюрист по жизни, стебок. Он если
кого-нибудь за день не обманет, ночью не уснет. А во-вторых, он на халявку
хорошо поужинал, да еще и бабки с бармена снял. Думаю, не меньше
полтинника.
- Ни хрена не понял,- честно сказал Зверев,
- Объясняю. Наш друг Лева сказал халдею, что ты с БХСС и что пришла бармену
жопа... А он, Лева, дескать, тебя хорошо знает и может все вопросы утрясти.
Просек, опер? Левушка тебя просто использовал... как презерватив.
Опер просек. Он ушел в свой кабинет с видом на природу, взял фломастер и
нарисовал на лугу большой коровий шлепок.
..А Лева Караган потом подсел на квартирной краже. Залез Лева в квартиру
народной артистки Фрумкиной... тьфу!.. в квартиру одного скрипача, набил
вещичками рюкзак и чемодан. Тут, как на грех, скрипач внезапно приходит.
Лева - раз! - и вещички в окно. Но сам не прыгает - высоко, третий этаж
дома дореволюционной постройки, потолки пять метров! Сам не прыгает, а
является перед ошеломленным скрипачом и говорит: так, мол, и так, здрасьте
- я вор. Хозяин - натурально - в столбняке. Вор я, говорит Лева, ножкой
смущенно по паркету старинному елозит. Взор потупил... Сирота, родители
алкоголики... голодаю. Но я же ничего не украл! Вот - руки-то пустые...
отпустите, дяденька, Христом Богом прошу!
Ну, хозяин по мягкости интеллигентского характера да и от растерянности
отпустил Леву. А тот подобрал во дворе вещички - и ноги в руки. Потом-то
хозяин прочухался, увидел, что обнесли его не слабо, и побежал в милицию.
Левку быстро установили по приметам и взяли. Так вот и подсел талантливый
еврейский мальчик Левушка Караган.
Свежий коровий шлепок на зеленом лугу каждый день напоминал Звереву про
Леву Карагана.
Больше Сашка его не встречал.
"Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для
него он составляет все. Чем не блестит эта улица - красавица нашей
столицы!"... Того Невского проспекта, о котором писал Николай Васильевич
Гоголь, уже разумеется, нет. Мы можем вздохнуть печально, сказать "увы и
ах!", но ничего с этим не поделаешь.
С этим уже ничего не поделаешь, однако Невский проспект жив, и у нас есть
возможность спуститься под землю где-нибудь на Гражданке, или в Автово, или
в Купчино, и через пятнадцать-двадцать минут подняться на поверхность на
Невском. Блочно-панельный кошмар остался далеко-далеко. Ты стоишь на
Невском проспекте! Что-то в этом есть... согласись?
Оперуполномоченный Александр Зверев шел по Невскому проспекту. Прошло два
года с того момента, когда Сашка получил удостоверение. Два года... много
это или мало? Как считать? С чем сравнить? Два года оперской работы... нет,
не поддается измерению. Тут ведь как? Или ты станешь ментом, или...
Зверев стал ментом. Опером. Осенью, бабьим летом восемьдесят восьмого года
Сашка шел по Невскому проспекту, привычно посматривал по сторонам. Иногда с
кем-то здоровался. Круг знакомых у Зверева был весьма своеобразный: жулики,
мошенники, проститутки... эх, ребята, что это был за круг знакомых!
"Тут вы встретите тысячу непостижимых характеров и явлений. Создатель!
Какие странные характеры встречаются на Невском проспекте!" Те "характеры и
явления", которые встречаются на Невском одна тысяча девятьсот восемьдесят
восьмого года вам, Николай Васильевич, трудно было бы себе вообразить!
На девяносто процентов контингент был откровенно гнилой. Кроме денег их не
интересовало ничего. Фарцовщики, спекулянты, мелкие мошенники. Они шли на
контакт, чтобы спасти от изъятия свой товарец: матрешек с лицом Горбачева
или советскую армейскую атрибутику: погоны, шапки-ушанки, значки. Они
истово, круче, чем настоящие рецидивисты, ненавидели ментов и сходу сдавали
напарника за пачку сигарет, за возможность заработать доллар или марку...
Общение с этой жадной, глупой и корыстной шушерой ничего, кроме
брезгливости, не вызывало. Вся эта публика кишмя кишела возле гостиниц,
магазинов, музеев и автобусов с любопытными и доверчивыми фирмачами. В
двадцать седьмое любителей "сделать бизнес" ежедневно доставляли пачками.
Случалось, что новички, пережив испуг, бросали свое ремесло. Но это
редко... Как правило, ребятишек засасывало. Иногда Звереву казалось, что
весь мир представляется этим шустрым ребятишкам одной огромной толкучкой...
жалко их не было нисколько. Даже воры и грабители вызывали больше уважения
- они, по крайней мере, рисковали. И среди них встречались интересные люди.
И характеры.
...Возле "Европейской" Сашку окликнули:
- Александр Андреич!
Зверев обернулся и увидел известного каталу Сперанского по прозвищу
Сенатор. Сенатор был, как всегда, в безупречном костюме, хорошем галстуке и
длинном, до пят, белом плаще. Холеное аристократическое лицо, холеные руки.
О, руки Сенатора! О них ходили легенды. "Возможно, Саша,- сказал Звереву
Сухоручко,- один из лучших стирал в Союзе. И человек весьма неглупый и
порядочный". Вот так - порядочный шулер... интересно.
- А... Игорь Станиславович. Здравствуйте. Прогуливаетесь?
- Пообедать собрался... Не желаете присоединиться? Сейчас очень хороший
повар появился в "Европе". Такие котлетки по-киевски строит - просто
прелесть.
- Так на оперскую зарплату в "Европах"-то не едят.
- Пустое, Александр Андреич. Я вас приглашаю... Посидим, пообедаем,
поговорим. Кстати, Мушка подойдет.
- Благодарю, но, извините,- принципы. Господину Мушону, кстати, передайте,
чтобы зашел ко мне. Не он ли грузинских барыг в "Ленинграде" кинул? -
ответил, посмеиваясь, Зверев.
- У меня, Александр Андреевич, тоже принципы. Я, знаете ли, на такие
вопросы не отвечаю,- сказал Сенатор. От него пахло хорошим одеколоном и -
слегка - коньяком.
- Ну-ну... а Мушону все-таки передайте: грузины на него очень сильно
обиделись. Возможны эксцессы. Всего доброго, Игорь Станиславович.
- Желаю здравствовать, Александр Андреич.
Вот так - переговорили опер и шулер... разошлись. Остались при взаимном
уважении. Пожилой катала был частью Невского проспекта. Бесспорно,
криминальной частью, но не вызывающей отвращения. Более того,
интеллигентный Сенатор, не пропускавший ни одной театральной премьеры,
очень к себе располагал. И был известен тем, что никогда никого не сдавал.
Несколько раз его грабили - он никому не жаловался и уж тем более не
обращался в милицию. Такие вот встречались "характеры и явления" на Невском
проспекте... Прихватил однажды Зверев одного из ветеранов-ударников
криминального труда, дважды уже судимого, уверенного в себе и опытного.
- Как жить будем, Леша? - спросил Зверев.- Ты же всех кидаешь, говорят.
- Кидаю,- легко согласился ветеран-ударник.- И буду кидать. Я здесь,
Александр Андреич, уже двадцать лет... это моя жизнь. Если бы не подсел по
дурости в семнадцать - может, было бы по другому. А теперь - извини. Я
кидаю, ты ловишь. Но я никогда у женщины сумочку из рук не вырву или
последнее у работяги не отберу... Вон - салаги тетку деревенскую
обрабатывают - иди, Зверев, лови. А меня не надо, я уже не твой клиент.
Хочешь, мы с тобой посидим, выпьем, как мужики поговорим. Так-то лучше
будет...
Два года назад, когда работа Зверева частенько заканчивалась очередным
"коровьим шлепком", такой разговор был бы невозможен. И он не сумел бы
понять преступника, и преступник не стал бы с ним разговаривать
по-человечески. За два года Зверев многое понял... Не каждый представитель
криминальной среды обязательно негодяй. Тот же Леха-Нос однажды отдал свои
деньги многодетной матери, которую обули два молодых подонка. А потом сам
вычислил их и основательно отметелил. Больше они на Невском не
появлялись... Тот же Леха-Нос ухаживал за своей парализованной матерью и
больше всего на свете боялся сесть. В этом случае мать оставалась одна.
Даже хуже - с сестрой-алкоголичкой, которая тащила из дому все подряд.
Опера двадцать седьмого Леху знали, никогда не прихватывали. Случалось даже
выпивали вместе... Так что отношения "полицейские и воры" не укладывались в
какие-то стандартные рамки.
"Характеры и явления" Невского проспекта! Их было здесь великое
разнообразие, но все-таки и Леха-Нос, и Сенатор, и еще пяток-десяток
похожих жуликов были исключением, а не правилом. Благородные разбойники
потягивали эль в Шервудском лесу, а в кабаках и притонах Ленинграда гуляли
ребятишки другой закалки, вернее - закваски. Какие-либо представления о
морали, нравственности, совести у них отсутствовали напрочь. Это был
изначально грязный, омерзительный мир, и даже представления о так
называемой блатной романтике здесь отсутствовали. Их ценности были
примитивны. Убоги. Пещерны. Здесь думали только о деньгах. Деньги, в свою
очередь, мгновенно превращались в водку, анашу и животный, грубый секс.
Многие из них, в сущности, и не отличались от животных: мозг, постоянно
отравленный алкоголем и наркотиками, отказывался нормально работать.
Оперативникам, ежедневно сталкивающимся с этими отбросами, порой самим
становилось тошно. Тупость, жестокость и бессмысленность существования
человекоподобных ублюдков способна поразить воображение... Рано или поздно
любой опер хватается за голову и задает себе вопрос:"Господи, да что же
это? Что делается, Господи? ОТКУДА ВСЕ ЭТО?"
Опер испытывает мощнейший хронический стресс. И сегодня, и завтра, и
послезавтра он обречен общаться с обворованными, ограбленными, избитыми
людьми. Он обречен разговаривать с родственниками искалеченных и убитых,
униженных и изнасилованных... И еще с насильниками, убийцами, хулиганами...
Он чувствует, что у него начинает "ехать крыша". Он видит во сне
изнасилованную и задушенную девочку. И труп бомжа, забитого насмерть
пьяными подростками. И разорванные уши старой учительницы, у которой
наркоман вырвал трехрублевые серьги... Да что это делается-то, Господи?..
После работы опер достает из сейфа бутылку водки и наливает стакан. Вы
беретесь его за это осудить?.. Что ж, наверно, у вас есть на это право. Так
же, как есть право прочитать разоблачительную статью в газетке о жестокости
ментовской, обсудить ее на работе в обеденный перерыв и дружно возмутиться.
Теперь, слава Богу и ЦК КПСС, гласность! Теперь-то мы знаем, что там в этой
ментовке творится!
Но когда у гражданина снимут шапку на улице, или отберут кошелек в
подъезде, или просто изобьют его детишки, он бежит в проклятую ментовку. К
лягавым, к мусорам, к фашистам... И говорит: "Найдите! Таких сволочей нужно
сажать без суда! Расстреливать! Вешать! И я сам, своими руками готов..." О,
наш гражданин добр. Он терпим и высоконравственен. Не то, что озверевшие
менты!
После работы опер открывает сейф. И наливает себе стакан водки. А потом
едет домой в опустевшем к вечеру трамвае. И, может быть, найдет в себе силы
поговорить с женой... если, конечно, у него есть жена. Но скорее всего, он
буркнет что-то, поковыряется вилкой в пельменях и ляжет на диван. Завтра он
снова будет ловить воров, хулиганов, грабителей, получать втык от
начальства и ломать голову, как бы спихнуть заявителя с заведомым глухарем.
Он либо сумеет "душой зачерстветь" и научится цинично шутить над трупами,
либо... Либо он не на своем месте. Опер - это не профессия, это судьба.
Сашка Зверев шел по Невскому. "Он лжет во всякое время, этот Невский
проспект"... Ах, как прав Николай Васильевич Гоголь. И опер Зверев с
классиком абсолютно согласен, слишком много он знает о тайной жизни
Невского и его постоянных обитателей.
Опер идет по проспекту... автоматически всматривается в лица. Шевелит
волосы легкий ветерок-сквознячок, текут мимо беспечные люди. Зверев
вспомнил, как три года назад он так же шел по Невскому. Тогда ноги сами
привели его к двадцать седьмому отделению. Тогда он обращал внимание только
на симпатичных женщин... давно это было.
На углу Садовой Сашка разминулся с Лебедевым. Резидент спешил куда-то с
озабоченным видом. И снова вспомнился эпизод из самого начала оперской
"карьеры". Звереву нужен был по какой-то надобности (теперь и не
сообразить, зачем именно) Сухоручко. Сашка заглянул в кабинет и спросил у
Галкина:
- Семен, а Дмитрий Михалыча не видал?
- Да он куда-то с рюкзаком полетел,- рассеянно ответил Галкин.
- А чего это он о рюкзаком? - удивился Сашка.
Галкин поднял глаза и, усмехнувшись, ответил:
- Не знаю. Может, за картошкой пошел...
Тогда Зверев ничего не понял. Да и не мог понять. Он просто не знал, что
рюкзаком опера называют между собой резидента. [Резидент - в данном случае
- кадровый сотрудник ГУВД. Как правило, пенсионер, как правило - из
оперативного состава. Основная функция: обеспечение контакта с агентом в
той ситуации, когда это не может сделать опер. Например: агент сидит в
пивной с уголовниками. Разумеется, в этой ситуации оперу в контакт не
войти. А резидент (какой-либо пожилой "дедок" с лицом выпивохи) сможет это
сделать запросто]. Впрочем, он еще даже и не подозревал о существовании
такой штатной единицы в милиции. "Резидент" ассоциировался с чем-то
шпионским. Сашка вспомнил, улыбнулся. А резидент Лебедев, невзрачный
пожилой дядька в сером поношенном плаще, уже исчез.
Зверев почти ничего не знал о нем. Кроме, пожалуй, того, что Лебедев всю
жизнь проработал опером.
Зверев пошел дальше. Всего через сотню метров он снова встретил знакомого.
Даже двоих... Из Елисеевского навстречу Сашке вышли два жулика. Доктор и
Жора Кент. Были они веселы, возбуждены и нагружены покупками. Закуской и
выпивкой. Даже при беглом взгляде было очевидно, что подельники собирались
хорошо погулять.
- Здорово, орлы,- сказал, подходя поближе, Зверев.
- О, Саша,- весело приветствовал Доктор.- Какими судьбами?
- Живу я здесь, Доктор. Разве не слыхал?
- Здрасьте, гражданин начальник,- шутливо раскланялся Кент.
- Здорово-здорово...
Зверев оценил горлышки коньячных бутылок, выглядывающих из пакета Доктора,
и наполненный закуской пакет в руках Кента. Совершенно очевидно, что
набрали подельники не на одну сотню рублей. Да еще и переплатили -
брали-то, наверняка, из-под прилавка. Дефицит!
- Хорошо гуляем,- сказал Сашка,- Круто. Никак рэкетнули кого? Или праздник
нынче?
- Конечно праздник, Саша,- отозвался Доктор.- Мы сегодня ночью Босого
опустили на шесть тонн в очко.
Босой был наркоман. Шесть тысяч рублей у Босого? Да в руках он не держал
таких денег. В том, что подельники кого-то обыграли в карты, ничего
мудреного не было - поигрывали. Не как профессиональные каталы, но
играли... А вот шесть тысяч у Босого? Сомнительно...
Сашка Доктору с Кентом так и сказал: "А мне сдается, братаны, рэкетнули вы
какого-то кооператора, а?.." "Нет,- ответили братаны, ты же, Саша, нас
знаешь... чего нам волну гнать?.." "Ну-ну, гуляйте пока".
На этом и разошлись. Доктор и Кент сели в ожидающую их "шестерку" (Зверев
автоматически засек номер) и с ветерком укатили... А у Сашки в голове
засела мысль: ну откуда у наркомана Босого шесть тысяч? Это, практически,
стоимость автомобиля. Зверев закурил сигарету и взялся обдумывать эту
ситуацию: Босой и проигрыш "Жигулей". Что-то здесь не так. А ведь был
когда-то у Славы Бусыгина угон, был... так-так-так. А если снова? Возможно
это? Вполне, вполне возможно. Вот только на угнанной тачке шесть тонн
трудно заработать - они за полцены идут, а то и за треть, за четверть.
Разве что "Волга". А ну-ка проверим, решил Зверев. Резко изменил курс и
направился в отделение. Первым делом он позвонил в 8-ой отдел УУР, который
занимался угонами, и выяснил у статистика, что угонов "Волг" в последнее
время не было. А когда было? Да считай месяц назад, ответил гаишник.
Месяц назад... нет, это не подходит. У наркомана деньги долго не
задерживаются. Теоретически нельзя исключить, что "Волгу", угнанную месяц
назад, держали в отстое, ожидая покупателя. Но это маловероятно. Такие
тачки, как правило, угоняют под заказ. И долго не держат - опасно.
"Тогда что? - думал Зверев.- Тогда возможен кидок покупателя автомобиля. А
машины продают только на Энергетиков, в Красном Селе и в Апрашке... Ну,
давай посмотрим. Сашка спустился в дежурную часть и попросил у дежурного
городскую сводку. Его интересовали два района: Красногвардейский и
Красносельский за последние три-четыре дня. Апраксин двор можно не
проверять - если бы там что-то произошло, он бы обязательно знал,
"земля"-то своя..."
Сашка быстро просматривал широкую, порезанную на куски формата А4
телетайпную ленту сводки. Кража, кража, кража... грабеж... бытовое
убийство... кража... кража... задержан пэтэушник с гранатой... кража...
мошенничество... смерть подростка в результате отравления парами клея
"Момент"... кража, кража, кража... самоубийство... разбой в Калининском
районе... Ага! Вот оно!
"Красногвардейское РУВД.
05.09.88 г. около 14.30 в 107-е ОМ Красногвардейского РУВД обратился гр.
Орлов Виктор Георгиевич, 1948 г. р., с заявлением о том, что 05.09.88 г.
около 12.50 возле автомагазина "Красносельский" по адресу Кингисепское
шоссе, д. 50, двое неизвестных совершили в отношении него мошеннические
действия при покупке им нового а/м ВАЗ-2105.
Ущерб Орлова составил 6.600 рублей.
Приметы преступников: один на вид около 28-30 лет, рост приблизительно 180
см, худощавого телосложения, европейский тип лица, волосы средней длины,
темные, с обильной сединой. Одет в темно-синий джинсовый костюм, черные
кроссовки. Особых примет нет. Представлялся Игорем.
Второй - на вид около 40 лет, рост 170-175 см, плотный, тип лица -
кавказский. Носит усы. Волосы средней длины, черного цвета. Одет в куртку
из зеленой ткани типа "плащевка", черные брюки. Особых примет не имеет. В
разговоре представился Аликом.
По данному факту дежурным следователем СО Красносельского района
следователем Рощиной О. Н. возбуждено уголовное дело по признакам ст.147
ч.3. На место происшествия выезжали следователь СО Рощина и ст. о/у ОУР
Авдеев Г. С.".
Относительно "лица кавказской национальности" Зверев сказать ничего не мог.
А вот портрет худощавого мужчины с обильной сединой точно соответствовал
описанию Босого - Вячеслава Павловича Бусыгина. Вот все и срослось! Ай да
Босой!
После того как Зверев просто и изящно установил реального подозреваемого;
все остальное стало, как говорится, делом техники. Зверев рассказал о своем
чисто аналитическом раскрытии Галкину. Семен оценил, сказал:
- Молодец, толково... вот только зачем тебе это надо?
- Как зачем? Раскрыл дело-то!
- Ну и что? Дело Красносельского РУВД, нам от этого раскрытия ни жарко ни
холодно... плюнь - и забудь. Тебе что, из Красного Села яшик пива зашлют?
- Коли уж раскрыто - поможем ребятам,- пожал плечами Зверев.- При чем тут
пиво?
- Ну давай - помогай. Что-то я не помню, чтобы красносельские приезжали
наши кражи раскрывать,- ответил Галкин и снова углубился в бумаги. Сашка
даже немного обиделся... Он понимал правоту Галкина, но не принимал ее.
Зверев выкурил сигарету в своем кабинете, подмигнул коровам на сочном лугу
и пошел к майору Давыдову. Зам "по опере" выслушал., точно так же, как и
Галкин, похвалил:
- Молодец, Саша, толково... как, понимаешь, Шерлок Холмс. Только зачем тебе
все это надо? Дело Красносельское, нам в зачет не идет. Ты лучше скажи:
когда грабеж на улице Ракова раскроешь?
- Я работаю. Там, Михаил Иваныч, зацепиться-то не за что...
- Вот и работай. Красносельские-то наши дела пахать, чай, не приедут.
Раздосадованный Зверев вышел от Давыдова и позвонил в Красное Село. Сначала
он просто решил "шепнуть" незнакомому оперу Авдееву про Босого. Но
неожиданно дело приняло новый оборот. Терпила "гр. Орлов Виктор Георгиевич,
1948 г.р." оказался заместителем начальника кадров ГУВД! Босой Умудрился
кинуть чиновничка из Большого Дома, полковника... ай да Слава! Зверев снова
подмигнул корове. И решил, что Босого будет работать сам.
- А ты почему интересуешься? - спросил красносельский опер.
- Да так,- ответил Сашка.- Был тут у нас похожий случай... Думал, может у
вас чего приключилось.
- Пока ничего,- сказал Авдеев.
- Ну, извини...
Сашка Зверев был азартен и дерзок по натуре. Именно эти черты характера
привели его в розыск. Два года напряженной, жесткой и жестокой оперской
работы этих качеств не убили. Напротив - добавили к ним опыт, умение
просчитывать последствия своих действий. Сочетание дерзости и способности к
холодному расчету давало прекрасные результаты. А сейчас именно это
сочетание подталкивало Зверева к проведению самостоятельной операции...
Сашка пробил адресок Босого, прихватил с собой стажера и направился в
адрес.
Задержание гражданина Бусыгина прошло буднично, только что ждать его
возвращения домой пришлось часа три. Ничего - дождались, взяли, и Зверев с
ходу стал его колоть.
- Ты хоть знаешь, Слава, кого вы кинули? - начал Зверев.
- Ты что, Зверев? Какой кидок? Не надо... не надо этого.
Зверев засмеялся и сказал:
- Подельника твоего - хачика - уже повязали "красносельские". Он уже
показания на тебя дал, Босой... Тем более что долю ты ему не отдал. Так?
- Ни знаю ни хера,- ответил Бусыгин. Прозвучало неуверенно.
- Ну... твое дело,- сказал Зверев скучно.- А только влип ты круто.
Кинули-то вы замначальника кадров ГУВД...
- Зверев, ты не вешай! Не знаю ни хачиков, ни начальников ваших ментовских.
- Смотри, Слава (Сашка вытащил из кармана служебный телефонный справочник,
полистал и нашел нужную страницу)... Смотри - Орлов Виктор Георгиевич -
заместитель начальника ОК ГУВД. Ну, вспоминай, как терпилу звали. Вы же
знакомились, ты Игорем назвался.
Босой впился взглядом в страницу справочника. Над верхней губой выступили
бисеринки пота. Он уже понял, что влип крепко, открещиваться от участия в
деле бесполезно... А служебное положение терпилы сильно усугубляет
произошедшее.
- Что же теперь делать-то, Александр Андреич? - спросил Босой через
минуту.- Я же не знал, что лох-то ваш, ментовский.
- А что делать, Слава? Возместить ущерб... это во-первых...
- Да нету у меня бабок! - выкрикнул Босой.- Нету! В одну ночь все спустил!
Доктор с Кентом все вынули.
- Бедный ты мой! - посочувствовал Зверев.- Это же надо: всю жизнь вкалывал
у станка, не ел, не пил, на всем экономил. И вот беда-то - жулики все
нажитое непосильным трудом вынули. Ай-я-яй...
Босой вскочил и нервно заходил по грязной, захламленной комнате. Стажер
быстро переместился и встал у балконной двери. На вряд ли Босой попытался
бы выпрыгнуть с четвертого этажа, но действия наркомана спрогнозировать
весьма трудно, и Зверев показал глазами: правильно.
- Александр Андреич,- сказал Босой.
- Что?
- Я достану денег. Можно позвонить?
- Звони,- разрешил Сашка.- Но смотри!
- Что я - пацан? - Босой присел к телефону и начал названивать. Зверев сел
рядом и стал запоминать телефоны. В результате полуторачасовых телефонных
переговоров с десятком абонентов Босой договорился о получении денег в долг
почти на четыре тысячи рублей. Стажер потом сказал Звереву:
- Я бы не смог собрать такой суммы.
- Наверно, и я бы не смог,- ответил Сашка.- А неработающий наркот Босой
сумел!
- Четыре штуки будут; - сказал он.- Больше сейчас трудно. Потом... а,
Александр Андреич?
- Смотри сам. Бабки не мои.
- Я достану... Только не закрывай.
- Ну, это, Слава, не я решаю. Хочешь - сделаем явку с повинной.
- Э-э, нет... В такие игры я не играю.
- Ну, тогда вали все на хачика.
Некоторое время Босой колебался. Потом в конце концов махнул на все рукой и
под диктовку Зверева написал показания, в которых фактически сдал своего
подельника. Из показаний следовало, что бедолага Босой стал жертвой
обстоятельств. Он, дескать, ведать не ведал, что злой хачик готовит
коварный обман покупателя. Он, законопослушный гражданин Бусыгин, должен
был только присутствовать при передаче денег во избежание обмана...
Позже, на очных ставках, преданный подельником, не заработавший на кидке ни
рубля кавказец - в свою очередь - дал показания против Босого. Сели оба.
Полковник-кадровик получил обратно четыре тысячи рублей. Все лучше, чем
ничего. За это он Зверева отблагодарил по-царски.
- Ну, Саша, с меня приходится,- сказал кадровик.
- Да ерунда, Виктор Георгиевич. Одно дело делаем,- ответил Зверев. Иронии
пострадавший полковник не заметил. Видимо, всерьез считал, что он, сидящий
в теплом и безопасном кабинете, и опер, работающий "на земле", делают одно
дело.
- Нет, нет, Саша! Я заеду, преставлюсь. Это - святое!
Обещал - сделал. Действительно, позвонил спустя недели полторы и сказал:
сегодня буду. Зверев, в свою очередь, оповестил о визите благодарного
терпилы оперской коллектив. Сухоручко, предвкушая неслабую халяву, уже с
обеда поблескивал глазками. Часам к шести вечера полковник приехал, долго
тряс Звереву руку, благодарил. Опер Сухоручко косился на пухлый полковничий
портфель, глаза блестели... Из портфеля на стол Зверева перекочевали 1
(количество прописью - одна) бутылка водки, 2 (две) бутылки пива и 1 (один)
вяленый лещ.
Блеск в глазах ст. о/у Сухоручко погас.- Когда полковник, благородно
отказавшись от выпивки, ушел, Сенька Галкин сказал:
- У тебя, Саша, фломастер желтого цвета есть?
- Есть, а что?
- Тогда рисуй шлепок.
- Это почему же? - удивился Зверев.- Раскрытие-то есть!
- А все равно получился шлепок коровий,- ответил Галкин.- Или
полковничий... но запах тот же самый.
Зверев почесал в затылке, согласился и нарисовал шлепок раза в два больше
обычного. Полковничий!
Страна менялась настолько стремительно, что за переменами не успевали сами
"прорабы перестройки". Растерявшаяся от динамики перемен партийная и
советская номенклатура утратила благодушие и важность. Им на пятки
наступали молодые, циничные доценты и завлабы. "Разрешено все, что не
запрещено". Этот неконкретный и некорректный лозунг, прозвучавший с самого
верха - и, кстати, произнесенный юристом! - означал: обогащайтесь. В стране
установилась истерическая атмосфера вседозволенности. Ошеломленный
обыватель впервые в жизни держал в руках собственную "визитку". Называлась
она "Визитная карточка покупателя". Ах, как аристократично! Прийти в сельпо
за куском хозяйственного мыла и представиться продавщице, предъявив
"визитку"... "Визитки" были, а вот мыло не всегда. С прилавков
государственных магазинов как-то быстро и незаметно исчезло все мыло,
макароны, сигареты и даже "Килька в томатном соусе". А водка... ладно,
ладно, молчим!.. Сахара - два килограмма в месяц. Ну, это понятно - белая
смерть. Пчелы, погибающие на пасеках, этого, видно, не знали - зимой им
требовалась сахарная подпитка. Сахар, дрожжи и любое пойло (коньяк, спирт,
одеколон) стали в деревнях эквивалентом валюты... Но ведь не хлебом единым!
Страна переживала невероятный журнально-газетный бум. Подписаться на
толстый журнал или "Литературку" стало уделом избранных. Печаталось,
правда, то, что было написано двадцать, тридцать, пятьдесят лет назад.
Освободившиеся от "пресса коммунистической цензуры" господа литераторы и
режиссеры обещали осчастливить и читателя, и зрителя настоящими шедеврами.
О, как здорово они обещали!.. И не зря - "Интердевочка" была написана! И
"Яблоки на снегу". И к западной культуре мы тоже приобщились: в
видеосалонах крутили "Эммануэль", "Рокки", "Пожиратели трупов"... Но до
"Санта-Барбары" было еще далеко.
Хватит! Хватит ерничать! ФАК Ю! Дали свободу - жри! Жри ее с ксилитом и
карбамидом... МММ - нет проблем... Скажите пожалуйста, доктор Щеглов, что
вы думаете о мастурбации? Этот вопрос задает ученица девятого класса из
города Тосно. ...По талонам ‘ 4, 5, 6 на макаронные изделия в этом месяце
можно приобрести колбасные изделия... Первым секретарем ленинградского ОК
КПСС избран товарищ Гидаспов Борис Вениаминович... И толстый-толстый слой
шоколада...
Ну хватит! Хватит, в конце-то концов... Март девяносто первого был
слякотным, оттепельным, простудным. Срывались с крыш ледяные глыбы.
Тревожно тянуло весной. В Ладожском озере, как всегда, снимали рыбаков со
льдин. На улицах торговали первой корюшкой... Ночью резко подмораживало,
поутру улицы напоминали каток. В травмпунктах не хватало гипса. Была
обычная ленинградская весна с гепатитной мимозой возле метро и запахом
корюшки.
Вечером пятнадцатого марта старший оперуполномоченный Александр Зверев
дежурил. Опера, приняв свои сто пятьдесят граммов, уже разошлись. Зверев
сидел в кабинете один, делать ничего не хотелось. Он заварил чай. Отощавшая
за зиму корова смотрела глазами глубокими, как у Кармен. За стеной
прогрохотала ледыха в водосточной трубе. Делать определенно ничего не
хотелось... Тогда-то и привели задержанного. Мужик был высокий и крепкий -
под стать самому Звереву. В кожаной куртке, джинсах и высоких зимних
кроссовках "Адидас". Руки скованы браслетами. Стриженный "в ноль". В общем,
классический бандюган последней формации. Вот только в выражении лица нет
бычьей тупости и глаза живые, осмысленные... "На хрен он мне нужен?" -
недовольно подумал Зверев и спросил у старшего сержанта:
- Ну, что случилось?
- Да вот, Александр Андреич, красавца повязали - драку устроил в подъезде.
И газовый револьвер в кармане. Плюс валюта.
Зашумел чайник, над носиком появился парок. Старший сержант положил на стол
Зверева протоколы, черный револьвер и бумажник. Задержанный смотрел
спокойно, без страха или неуверенности. Чувствовалось, что мужик собой
владеет.
- Ну ладно, сержант, сними с него наручники и иди, работай.
- Он, товарищ капитан, понимаете ли... того...
- Ничего,- усмехнулся Зверев.- Я тоже не подарок.
Наручники сняли. Задержанный стал растирать запястья. Сашка раскрыл
бумажник и вытащил "права". По документам выходило, что задержанного зовут
Виталий Сергеевич Мальцев. Зверев сличил фото с "натурой" - он. То же
жесткое выражение лица, характерный "боксерский" нос, очень короткая
стрижка. Раньше такие носили спортсмены. Нынче - бандиты. И всякая
шелупень, которая под бандитов "косит".
Кроме "прав", в шикарном бумажнике лежал техпаспорт на "девятку"
девяностого года выпуска, пять стодолларовых купюр и немалая сумма в
рублях. Ну-ну... Зверев взялся изучать рапорты. Из них следовало, что гр.
Мальцев задержан около парадной дома ‘... по Садовой в тот момент, когда
занимался "процессом избиения несовершеннолетних Шевченко и Расуваева".
- И как же выглядел "процесс избиения" младенцев, товарищ сержант? - с
улыбкой спросил Сашка.
- Да волохал он этих двоих... они нассали в подъезде...
- А сами-то пострадавшие что говорят?
- Говорят: претензий нет. Скулят, что домой надо, уроки делать.
- О! Тяга к знанию - святое дело. Воистину счастлив тот народ, у которого
юношество тянется к образованию,- сказал Зверев.
Мальцев улыбнулся; а сержант ответил:
- Какие, к черту, знания? У них с собой еще бутылка портвейну. Сейчас
выжрут ее и пойдут в другой подъезд гадить.
- Ну так отберите портвейн, дайте по шее и отпустите,- сказал Сашка.- А
впрочем - разбирайтесь с ними сами. Я лучше с гражданином Мальцевым
побеседую. Можете идти, сержант.
Сержант вышел. Зверев взял в руки импортный револьвер тридцать восьмого
калибра, откинул в сторону барабан и нажал на головку экстрактора.
Высыпались желтенькие патроны с пластиковой полусферой вместо пули:
газовые. Заглянул в канал ствола - перемычка на месте, переделке для
стрельбы боевыми револьвер явно не подвергался. В общем - криминала нет [На
описываемый период законодательство не регламентировало нормы обращения с
газовым оружием]. Та же самая картина с валютой: восемьдесят восьмая
("валютная") статья УК предусматривала уголовное преследование только в
случае скупки и перепродажи. Конфисковать при отсутствии таможенной
декларации, подтверждающей ввоз долларов в страну, разумеется, можно... Вот
только кому это нужно? Только государству, но никак не оперу. Зверев с
тоской представил себе, сколько бумажек нужно оформить на изъятие этих
паршивых долларов, а потом отвезти в ФПУ [ФПУ - финансово-плановое
управление]. При этом уложиться в трехдневный срок... и никто не скажет
даже спасибо. Мне это надо? Нет, увольте...
Со всех сторон получалось - гражданин Мальцев перед законом формально чист.
Однако манера одеваться, внешность, новенький дорогой автомобиль, деньги и,
наконец, газовая пушка в кармане подталкивали к прямо противоположному
выводу... Да что там подталкивали? Они кричали: криминал!
Зверев так и спросил:
- Ну что, Виталий Сергеич, получаешь с коммерсантов помаленьку?
- Совсем чуть-чуть, Александр Андреич - улыбаясь, ответил Мальцев.
Чем-то он Звереву был симпатичен. Возможно, спокойствием и уверенностью...
- Ясно. А что же несовершеннолетних-то избиваете?
- Скажите, а вам нравится, когда в вашем подъезде гадят?
- Нет, не нравится...- На прошлой неделе Зверев сам точно гак же обошелся с
подростками в своем подъезде. Но говорить об этом не стал.- Не нравится...
но ведь дети же. Невинные малютки.
Мальцев хохотнул и сказал:
- Это стокилограммовый-то Шевченко - малютка? Дитя... Так что извините,
Александр Андреич, вины своей в "процессе избиения", как написано в ваших
протоколах, не вижу. Ну, сами посудите: выхожу из дому - два упыря ссут в
парадняке. Сказал: вытереть, а они меня посылают. Дальше что? Повалял их
немного по луже, подтер и вышвырнул из подъезда. А тут как раз ваши оглоеды
мимо катят...
- Значит,- спросил Зверев с иронией,- не били?
- Я, извините, боксом занимался. Кандидат в мастера. Что бы с ними стало,
начни я их бить?
- Вот как! Мы с тобой, значит, в одном звании,- оживился Сашка.- Я тоже
КМС, только борец. Вольник.
- Тем более тебе все ясно,- откликнулся Мальцев.
Обстановка стала более непринужденной.
- Декларация есть?
- Ну, ладно... а на доллары декларация
- Нет.
- Придется изъять, Виталий Сергеич.
- Ну что же,- пожал плечами Мальцев.- Попал на пятьсот зеленых.
- Да, попал... Но можно и вернуть,- сказал Зверев, внимательно глядя в
глаза рэкетира.- Если ты мне при случае позвонишь, так скажем, неформально.
О делах наших скорбных потолковать.
- Нет, извини. Это не мое.
Он открыто посмотрел на Зверева. А Сашка и не особо пытался его вербовать.
И так видел: не тот случай, не тот человек.
- Давай по-другому,- сказал Мальцев. Бабки пополам, и разошлись краями.
- А вот это не мое,- ответил Зверев. Посидели, помолчали, приглядываясь
друг к другу. Бесспорно, они принадлежали к разным мирам... но и сходство
тоже было. Оперской и уголовный мир в чем-то схожи. Бывает, оперу проще
понять преступника, чем законопослушного гражданина.
- Ладно.- сказал Зверев.- Найдешь к утру человека с декларацией - отдам
деньги. Пусть приходит ко мне, напишет объяснение, что бабки его. А передал
он их тебе на временное хранение сегодня днем возле ресторана "Чайка" на
канале Грибоедова. Просек?
- Просек. Спасибо.
- Да не за что. Ступай себе с Богом.
К утру, когда пришел человек с декларацией, Зверев был выжат как лимон.
Холодная мартовская ночь со шквалистым ветром подкинула убийство, нападение
на водителя такси и три взломанных кооперативных ларька. Еше пять лет назад
такой "букет" за одну ночь казался бы чрезвычайно пышным. Но в марте
девяносто первого в происшедшем чрезвычайщины не усматривалось. Если бы не
одно обстоятельство: два из трех взломанных киосков принадлежали (тайно,
разумеется) второму секретарю райкома партии. Если не раскрыть это дело
быстро, то неприятности гарантированы... Плавали! Знаем!
...Мужик с таможенной декларацией на пятьсот восемьдесят долларов США был
какой-то заторможенный. То ли ожидал неприятностей для себя, то ли по жизни
такой. Зверев мельком взглянул на декларацию и сказал устало:
- Ну, рассказывайте...
Напуганный валютовладелец молчал.
- Вы передавали кому-нибудь эти деньги? - подтолкнул его Сашка.
- Ага... Виталику.
- Хорошо. Где? Когда? Сколько?
Бобер нервно сжимал ручонки с золотыми перстнями и моргал. Сашка уже
чувствовал раздражение. Он подумал: а как все это выглядит со стороны?
Любой посторонний решил бы, что продажный мент возвращает деньги за долю.
- Ну,- снова подтолкнул он бобра,- может быть, у ресторана "Чайка"?
- Ага... там.
- Днем,- продолжил Зверев; - около четырнадцати часов... в присутствии
вашей жены? Вы собирались расслабиться и боялись ограбления. Так?
- Ага...
Короче, оформили бумаги, Сашка отдал злополучные пятьсот баксов и
напоследок сказал:
- Все! Вали отсюда. И чтоб больше я вас обоих никогда не видел.
Встретиться, однако, им еще придется. И очень скоро.
Весна набирала силу. В конце марта днем было уже тепло. Снега и льда в
центре не осталось вовсе. Зверев беспечно шел по сухому тротуару улицы
Дзержинского. Он возвращался с очередной кражи, которую удалось раскрыть на
месте... Ослепительно сверкал в голубой небесной бесконечности шпиль
Адмиралтейства. Крошечное белоснежное облако проплывало над ним. Опер
Зверев покуривал сигарету и легко шел по чистому сухому асфальту. Он был
беспечен.
- Товарищ капитан! - голос неуверенный, негромкий, но готовый каждую
секунду сорваться в истерический крик, прозвучал из темного провала арки.
Оттуда несло бедой, холодом, склепом. И человек в темени арки с залитой
солнцем улицы был почти неразличим. Зверев остановился.
- Товарищ капитан, сюда,- снова позвал голос. Зверев сделал два шага и
пересек границу света и тени. Навстречу ему выскочил сержант двадцать
седьмого отделения. За его спиной в глубине двора вспыхнули яркие малиновые
пятна стоп-сигналов. Бледное лицо сержанта с вытаращенными глазами и
рыжеватыми усишками приблизилось.
- Ну! Что? - сказал Зверев. Он пытался вспомнить фамилию сержанта и не мог.
- Пойдемте, товарищ капитан. Там... там такое!
Из-под отвалившейся сырой серой штукатурки проглядывал темно-красный
кирпич. Низкий сводчатый тоннель арки вел к беде, отражал звук быстрых
шагов. Они вошли во двор-колодец. Посередине стоял милицейский УАЗ. В
дальнем углу лежала горка серого ноздреватого снега. У одного из подъездов
стояла толстая тетка в оранжевой куртке, с метлой в руках. Там, подумал
Зверев, в подъезде.
- Там,- сказал сержант и взмахнул рукой. Зверев зачем-то посмотрел наверх.
Маленький квадрат голубого неба казался отсюда безжизненным и пустым.
Дворничиха обернулась и посмотрела испуганными глазами.
...Окровавленное, сжавшееся в комок тело девочки лежало на песке. Голая,
тоненькая, со светлыми волосами, заплетенными в косичку. У Зверева закололо
в подреберье, сжались кулаки. Трупов он насмотрелся... он уже видел столько
трупов, что перестал на них реагировать... Но смотреть на детские трупы он
не мог до сих пор. Тошно становилось старшему оперуполномоченному Звереву,
мерзко.
- Когда обнаружили? - спросил он, поворачиваясь к старшине. Собственный
вопрос казался ему глупым, неуместным, отвратительным. Таким же, как этот
подвал, которого не должно быть на самом деле, но он есть. И детский труп с
косичкой на голове тоже есть. И он, опер Зверев, просто обязан сейчас
задавать вопросы... глупые и неуместные здесь.
- ...О-о-о,- пронеслось над грязным и истоптанным песком. Тихий, слабый
стон...- О-о-о.
Зверев замер. Он не верил себе. Он уже понял, откуда идет этот звук, но не
верил себе. Луч фонаря в руке старшины вздрогнул. Сашка резко обернулся. И
увидел открытые глаза на детском лице.
- Быстро! - выкрикнул он.- Связывайся со "скорой". Быстро!
До приезда "скорой" он баюкал девочку на руках.
- Больно,- шептали разбитые, спекшиеся губы.- Больно...
Сколько прошло времени Зверев не знал. Наверное - совсем мало, станция
"Скорой помощи" расположена в пяти минутах ходьбы, на канале Грибоедова. Он
не знал, сколько прошло времени. Привычка засекать время происшествий, уже
въевшаяся в мозг, дала сбой. Когда во дворе-колодце взвыла и захлебнулась
сирена, Сашка вынес страшную свою ношу. Семь ступенек вели из подвала
наверх... он их не заметил. Он передал девочку с рук на руки врачу
"скорой". Он передал девочку и прислонился к борту милицейского УАЗа. Рафик
с красным крестом включил мигалку, сирену и задним ходом выполз на улицу, в
залитый весенним солнцем мир. Работать, сказал Зверев себе, до приезда
бригады все здесь лежит на тебе. Работать! Эмоции в сторону.
Он отшвырнул неприкуренную сигарету, связался с отделением и приступил к
опросу жильцов.
Одиннадцатилетняя Катя Мальцева, единственная дочь бандита Виталия
Мальцева, умерла в реанимации спустя сутки. Усилия врачей оказались
напрасными. Эти сутки Виталий не уходил из больницы. Он предлагал врачам
любые деньги. Деньги помочь не смогли. На Богословском кладбище появился
новый холмик. Еще два дня спустя почерневший, небритый Виталий появился в
кабинете Зверева. Опустился на стул. Какое-то время опер и бандит сидели
молча, друг на друга не смотрели.
- Спасибо тебе, Зверев... Мне в прокуратуре сказали - ты был там первый. Ты
Катюшку...
- Не надо! - остановил Мальцева Сашка.- Не надо благодарить. Я там оказался
случайно... И помочь ничем не смог.
Снова замолчали. Потом Виталий спросил:
- Вы их найдете?
Вечный вопрос всех потерпевших! Зверев слышал его сотни раз.
- Не знаю,- сказал он.- Убойщики работают...
- Убойщики,- повторил Мальцев. Звереву стало стыдно за это нелепое слово.-
Убойщики...
- Извини... Извини, Виталий. Ребята пашут день и ночь. Пока - ничего.
- Расскажи мне, как ЭТО было,- сказал Мальцев и впервые посмотрел Звереву в
глаза. Сашке стало слегка не по себе.
Сашке стало чертовски не по себе!.. Он неуверенно сказал:
- Знаешь, Виталий, наверно, ни к чему...
А серые глаза с почерневшего лица смотрели в упор. Требовательно и
ожидающе. Худенькое тельце в запекшейся крови, с прилипшими песчинками
оттягивало руки опера, разбитые губы шептали: "Больно... больно".
Испуганно зажимала рот грубой ладонью дворничиха.
- Их было трое... Установлена группа спермы. Есть бутылка с отпечатками
пальцев одного из них. По нашей картотеке не проходят. Вот и все... Но
ребята работают, Виталий.
Мальцев закрыл лицо руками. Из-под огромных ладоней прозвучало:
- Я хочу установить для них премию. Сумма - любая. Мне нужно, чтобы ЭТИХ
нашли.
- Вот этого не нужно. Денег у тебя не возьмут.
- Мне нужно, чтобы их нашли.
- Виталий, поверь мне, мы не за деньги работаем. Мужики пашут день и ночь.
Делается все, чтобы этих ублюдков найти.
- Так вы их найдете?
- Не знаю. Убийства и изнасилования (Сашка запнулся)... не моя линия.
- Слушай, Зверев, ты нормальный мужик... Я еще тогда понял. Я ментов не
особо люблю, но про тебя понял - ты нормальный человек. Помоги мне, Зверев!
- Чем я могу тебе помочь?
- Если будут какие-то результаты... ну, конкретные лица, понимаешь? Дай мне
знать.
Сашка молчал. Про себя он подумал, что о "конкретных лицах" ему никто не
скажет вплоть до момента ареста. Если он будет - арест. Зацепок у убойщиков
не было никаких. Отпечатки пальцев? Если убийца и насильник не судим, то
пальцы ничего не дадут... А других следов нет: возле тела было натоптано.
Валялось, правда, несколько окурков, но их принадлежность убийцам не
являлась бесспорной.
Но даже если бы и являлась, то все равно сначала нужно убийц задержать.
"...Больно,- шептали детские губы,- больно..."
- Я дам тебе знать,- сказал старший оперуполномоченный капитан Зверев. Он
понимал, что никакой информации у него не будет. Во всяком случае до
задержания негодяев.
- Даешь слово?
- Да, даю слово.
Скоро он раскается, что опрометчиво дал слово.
Виталий поднялся, протянул руку. Рукопожатие бандита и опера было
коротким... Мальцев вышел, аккуратно прикрыл дверь, а Зверев остался сидеть
за своим столом. Хотелось разбить кому-нибудь морду... Или заорать на все
отделение. Заорать матерно и нечленораздельно. Ничего этого он, разумеется,
не сделал, механически доработал до конца рабочего дня. А после скучно и
безобразно напился в обществе Сухоручко и Галкина.
Позвонил агент, сообщил о некоей квартире, где торговали наркотой. Агент
сам был законченный наркоман, и Зверев предположил, что хату он сдает не
без умысла: скорее всего, он там набрал кайфа в кредит на немалую сумму и
теперь не хочет отдавать. Это, впрочем, ничего не меняло - хату решили
брать. Подхлестывало то обстоятельство, что взлом кооперативных ларьков,
принадлежащих партийному начальнику, раскрыть не удавалось, и на всех
совещаниях в районе честили и РУВД, и конкретно уголовный розыск за низкую
раскрываемость. Раскрываемость была на самом деле на уровне общегородской,
но два ларька секретаря райкома "весили" столько же, сколько десяток
убийств. Полковник Кислов долбил операм на каждой оперативке: дайте
результат по этим проклятым ларькам. Иначе меня со свету сживут. А
результата все не было. Время шло, и становилось ясно, что, скорее всего, и
не будет. Все похищенное уже давно продано и пропито... Ну, гони процент
раскрываемости!
Ах, процент раскрываемости! Настоящий бич оперативной работы. Сколько
глупостей и должностных преступлений совершалось, совершается и будет
совершаться в угоду этому уродливому божеству. О том, какими средствами и
методами добивались этого пресловутого процента, можно написать целое
исследование... мы не будем этого делать.
Итак, барыжную наркохату решили брать. Если делать по уму, то сначала нужно
было бы провести оперативную установку, прихватить несколько постоянных
клиентов, поработать с ними. Но чертовы ларьки и проклятый процент давили
на Кислова, а он на оперов.
Итак, Зверев и двое молодых оперативников направились в адрес. Зверев
предстоящей операцией был очень недоволен. Предполагал, что может
получиться очередной "шлепок", но перед молодыми виду не показывал.
Приехали в старый доходный дом на Фонтанке с глубокими .мрачными подъездами
и запутанной нумерацией квартир. Дверь никто не открывал, света или
шевеления за плотными шторами не наблюдалось... оставалось ждать. Мелькнула
мысль, что агент дал ошибочный адрес. Всякое бывает... Но спустя три часа в
подъезде появилась парочка, которой позарез требовалась та же самая
квартира. Они звонили, молотили в дверь руками и ногами. Им тоже никто не
открыл. Перед тем как уйти, парень расстегнул ширинку и помочился на дверь,
стараясь попасть в замочную скважину. Сомнений не оставалось - квартирка та
самая. На всякий случай Зверев пустил за парой наркоманов одного из
оперативников - вдруг приведут в другой адрес? Но несовершеннолетние
любители кайфа поймали на улице частника и уехали. (Опер засек номер, и
позже частника допросили. Он показал, что отвез парня и девушку на
Некрасовский рынок).
Спустя четыре с лишним часа появился еще один визитер. Он позвонил в дверь
явно условленным заранее способом: короткий-длинный - короткий-длинный.
Один из молодых оперов - Игорь Кудряшов - шепнул Звереву, что на азбуке
Морзе это соответствует букве "я".
- Очень ценная информация,- буркнул Зверев. Кудряшов смутился, а Сашка
добавил:
- Будем брать этого красавца... может, что-нибудь расскажет.
- А если нет?
- Куда он денется? - ответил Зверев. Лицо визитера-азербайджанца показалось
ему знакомым. Впрочем, в темноватом подъезде наверняка он сказать не мог.
Позже он вспомнит, что видел его на Некрасовском - центре всей
наркоторговли Ленинграда.
Азербайджанец подождал, повторил свой кодовый звонок и что-то зло прошипел
в черные усы. Что - не разобрать. Он повернулся, собираясь уходить, и
увидел. Зверева. И Кудряшова, вылезающего из узкой щели непонятного
назначения, где опера провели без малого восемь часов.
- Уголовный розыск,- негромко сказал Сашка, улыбаясь азербайджанцу ласково,
как лучшему другу. Тот зашипел и бросился вперед, пытаясь проскочить между
Зверевым и стенкой. Зверев подставил ногу. Азербайджанец с размаху
грохнулся на пол. Через несколько секунд на его запястьях защелкнулись
наручники. Он шипел и плевался, из разбитого носа текла кровь. Снизу
поднялся третий опер - Серега Осипов.
- Я тебя не знаю,- ответил задержанный с полу. Он смотрел блестящими,
черными злыми глазами, размазывал скованными руками кровь по лицу.
- Скоро узнаешь.
Осипов и Кудряшов рывком подняли задержанного на ноги. Зверев крепко взял
азербайджанца за лацкан пальто, встряхнул. Капля крови упала на белоснежный
шарф. Другой рукой Сашка опустил в карман его пальто спичечный коробок,
обмотанный изолентой.
На стол начальника убойного отдела легла ШТ [ШТ - шифротелеграмма],
присланная из ГИЦ [ГИЦ - главный информационный центр] МВД СССР. В ней
сообщалось, что пальцевые отпечатки на бутылке из-под портвейна, найденной
рядом с телом Кати Мальцевой, принадлежат уроженцу г. Вологда Салову
Геннадию Андреевичу, шестидесятого года рождения. В восемьдесят третьем
году гр. Салов был осужден по ст.117 [Статья 117 УК - изнасилование] на
пять лет лишения свободы. Освободился в восемьдесят восьмом. В настоящее
время проживает в поселке Знамя Ильича Вологодской области.
- Вот так, господа сыщики,- хлопнул рукой по столу начальник убойного
отдела.- Пишите запрос в Вологду. Хотя, думаю, гражданин Салов сейчас
ошивается у нас в Питере.
В Вологду ушла ШТ:
"Начальнику Вологодского ГОВД полковнику милиции...
30.03.91г. на территории Куйбышевского р-на г. Ленинграда совершено особо
тяжкое преступление.
Нами подозревается житель пос. Знамя Ильича Вологодской обл. Салов Геннадий
Андреевич, 1960г. р., уроженец этого же поселка, прописанный по адресу п.
Знамя Ильича, ул. Колхозная, д. 6, осужденный в 1983 году по ст. 117 УК
РСФСР на пять лет лишения свободы.
Прошу дать указание незамедлительно силами ОУР установить, прописан ли и
проживает ли по указанному адресу гр. Салов Г. А. В случае его обнаружения
задержать, содержать в ИВС и немедленно сообщить нам.
Санкция на арест имеется. Конвой будет выслан в этот же день.
В случае отсутствия по месту жительства гр. Салова оперативным путем
установить, куда и когда выехал.
Необходимо его фото.
Исп.- нач. 2 отдела УУР ГУВД майор Кузнецов В. Д. тел. 278..." 12.04.91г.
Начальник ГУВД Леноблгорисполкомов генерал-майор Локтионов".
Менее чем через сутки из Вологды пришел ответ:
"...Начальнику ГУВД Леноблгорисполкомов генерал-майору Локтионову. На Вашу
ШТ от 12.04.91г. сообщаю, что гр. Садов Г. А. прописан по указанному Вами
адресу, проживает там один, не работает.
Со слов соседей, гр. Салов приблизительно месяц назад выехал в г. Ленинград
к своему знакомому, которого зовут Владимир. Указанный Владимир проживает
на Невском проспекте. Более подробные данные установить не представляется
возможным.
Гр. Салов вел последнее время антиобщественный образ жизни, пьянствовал,
подозревается соседями в совершении мелких краж. Приметы Салова: рост около
ста семидесяти сантиметров, худой, волосы светлые, редкие. Глаза серые.
Особые приметы: два верхних передних зуба отсутствуют, на правой руке
наколка: "Нина". При разговоре не смотрит в глаза собеседника.
Силами ОУР адрес прописки оперативно перекрыт, в случае появления гр. Салов
будет задержан, препровожден в ИВС, о чем Вам будет незамедлительно
сообщено.
Исп.- зам. Нач-ка ОУР ГОВД майор милиции Карпов И. С. р. тел.
13.04.91г.".
В уголовном деле по факту изнасилования и убийства Кати Мальцевой лежало
заключение экспертизы о найденных в подвале окурках. Две папиросы
"Беломорканал" выкурил человек, имеющий характерный прикус. По мнению
эксперта, в верхней челюсти курильщик отсутствует зуб. Экспертное
заключение о принадлежности спермы на теле Кати и слюны на окурках одному и
тому же лицу еще не поступило, но все уже было ясно: один из трех подонков
- Геннадий Салов. Другой - некто Владимир с Невского. Третий, очевидно,
тоже где-то рядом.
Теперь задержание всех троих стало вопросом времени.
Опера и следователи прокуратуры поехали во Фрунзенский РУВД. Для быстрой
отработки "Володи с Невского" требовалась помощь районных оперативников и
участковых. Это их "земля" и, соответственно, установить подонка они смогут
быстрее. Не исключено, что сразу...
Совещание, на которое вызвали всех оперативников двадцать седьмого
отделения и участковых, началось в 10.00. Старший оперуполномоченный
убойного отдела главка майор Кузнецов изложил ситуацию с подозреваемыми в
убийстве Кати. Его слушали молча, внимательно, с ходу включаясь в работу. И
опера, и участковые уже прикидывали образ неизвестного пока Володи к
контингенту обслуживаемой ими территории. Хороший участковый - он ведь на
своей земле многих знает... Судимых, пьяниц, тунеядцев - обязательно. А
Володя с вероятностью девяносто процентов из таких.
Один из участковых, которого все звали не иначе как дядя Гриша, встал и
сказал, что есть у него на примете один гопник. Зовут Владимир. И у него
последнее время живет какой-то кореш или родственник. Кажется, из деревни.
Сам участковый этого родственничка деревенского не видел, только слышал
разговор...
- Поехали, Григорий Петрович,- коротко сказал майор из главка.
Участковый, главковские опера и следак прокуратуры быстро вышли. Капитан
Зверев сидел верхом на стуле в углу "ленинской комнаты", в которой
проводили совещание. Был Сашка Зверев бледен. Он один из всех собравшихся
знал, что дядя Гриша ошибся, и оперативно-следственная группа выехала не в
тот адрес.
Зверев вспомнил замечательный, теплый мартовский день и свой поход в
коммуналку на улице Дзержинского. Он ходил разбираться по факту кражи банки
варенья!.. В ТОТ САМЫЙ день... Кражонка была смешной, почти анекдотической.
Зверев мгновенно прижал одного из жильцов пятикомнатной, поголовно пьющей
квартиры, и тот сразу сознался. Он был сильно напуган. Ввиду
незначительности кражонки Зверев легко уболтал пенсионерку Гранину
заявления не писать, решить дело миром. Воришку звали Володя Кривой.
Кривому Зверев дал тогда по зубам и сделал внушение... А на грязном диване
в невероятно запущенной комнате Кривого спал пьяный тощий мужик. Он громко
храпел раскрытым ртом. В верхней челюсти не хватало двух или трех
коричневых прокуренных зубов.
- Кореш мой,- ответил Кривой на вопрос Зверева: кто такой? - Кореш мой,
Генка... из деревни приехал... погостить.
Так вот, Володя, почему ты был так сильно напуган, подумал Сашка.
- ...Больно,- прошептали разбитые губы Кати Мальцевой,- больно...
Майор Кузнецов вошел в кабинет Зверева без стука и сел на край стола.
- Он их повесил.
- Может быть, сядете на стул, товарищ майор?
- Он их повесил, Зверев,- повторил майор, глядя на Сашку сверху вниз.
- Кто - он? И кого - их? - ответил Сашка спокойно. На самом деле он уже
знал ответы. Собственно говоря, он знал их еще вчера, когда позвонил
Мальцеву... Во всяком случае - отчетливо представлял последствия своего
звонка.
Майор швырнул на стол пачку глянцевых черно-белых фотографий. Они легли
веером. Несколько секунд майор главка и капитан ОУР смотрели друг на друга.
- Сядьте, пожалуйста, на стул, товарищ майор,- сказал Зверев. Кузнецов
встал, переместился на стул. Сашка взял в руки фотографии. Он сразу узнал
знакомый подвал на улице Дзержинского. И три темных тела над песчаным
полом. В свете фотовспышки изображение было очень контрастным, тени -
непроницаемо-черными. Последующие фотографии показывали каждого из
повешенных отдельно: общий вид, лицо, перехлестнутая шея. Приколотые на
груди белые листки бумаги. Отдельно, крупно каждый листок. Текст везде
одинаковый: "Простите меня, люди". Разнятся только почерк и подпись. Да еще
грамматические ошибки. В двух случаях отсутствие запятой.
Зверев просмотрел фотографии бегло. Он сразу узнал Салова, сразу узнал
Кривого... Задержался только на третьем фото. Мужчина был молод, прилично,
в отличие от Салова и Кривого, одет. Правильные черты лица, длинные, до
плеч, волосы черного цвета.
Зверев сложил фотографии, посмотрел на Кузнецова.
- На чем они висят? - спросил он.
- На собачьих поводках,- ответил майор.
- На собачьих поводках?
- Да, Александр Андреич, на собачьих поводках. Очень удобно вешать, между
прочим... Узлов вязать не надо - на одном конце петля, на другом - карабин.
Одна проблема - затягивается быстро. Хромированный карабин очень легко
скользит по кожаному ремню. А Лысому - наверняка хотелось, чтобы они
помучались. Так, капитан?
- Кто таков Лысый? - спросил Сашка, заранее зная ответ.
- Брось, капитан... твой дружок Мальцев. Не делай вид, что не знаешь.
- А почему вы мне все это рассказываете, товарищ майор? Почему вы себе
позволяете такой тон?
Кузнецов поморщился, как от зубной боли, полез в карман за сигаретами.
Зверев ждал ответа, но майор отлично умел держать паузу и ответил только
после того, как не спеша прикурил и выпустил клуб сизого дыма.
- Когда их нашли (он кивнул на фотографии) сразу встал вопрос: кто отдал их
Мальцеву? Времени-то у него было в обрез... в десять - совещание. Около
часу дня мы были на хате у Кривого. Разумеется, уже не застали ни его, ни
Салова... Приблизительно около шестнадцати часов все трое уже болтались на
поводках...
- Кто - третий? - спросил Сашка.
- Наркоман... студент. Подонок законченный - сатанист. Дома полно разной
паскудной литературки... Дневник с записями как мучил и казнил кошек. Идеи
величия Зла, Дьявола. В общем - бред, но не удивлюсь, если инициатором
изнасилования Кати был именно он.
- Понятно,- тихо сказал Сашка.
- Зачем ты это сделал, Зверев? - требовательно, но устало произнес майор.
- Что я сделал? Повесил этих подонков?
- Брось, капитан... мы без протокола и без свидетелей говорим. Я хочу
понять: зачем ты это сделал? За бабки? Он тебе заплатил?
- Я не понимаю, майор, чего ты хочешь?
- Конечно, я ничего не смогу доказать,- сказал Кузнецов.- Мальцев молчит и
будет молчать... Тебя, во всяком случае, не сдаст... Но ведь кроме тебя,
Зверев, некому. Соседи показали, что в день изнасилования Кати ты был в
квартире Кривого. Ты видел там Салова. После того как я сообщил
ориентировку на Салова, ты быстро все просек... Ты путевый опер, я навел о
тебе справки. Все говорят: опер от Бога. Все говорят - порядочный
человек... Зачем, Зверев? Объясни - и я не буду подавать рапорт.
Зверев молчал. Он сосредоточенно крутил в пальцах сигарету и быстро
просчитывал ситуацию: Виталий его не сдаст. Это точно. А даже если и сдаст,
в суде это не будет серьезным доказательством. Звонок нигде не
зафиксирован. Даже если предположить, что телефоны Мальцева стоят на
прослушке... это маловероятно, но стопроцентно исключить нельзя - Мальцев
фигура в криминальной колоде не последняя, наверняка ОРБ им интересуется...
даже если это предположить - нет! В суде не доказательство. Но основания
для служебного расследования есть. УСБ закусит удила... А работать они
умеют. Факт его знакомства с Мальцевым установят быстро... установят факт
возврата (формально обоснованного) валюты и газового ствола... Нет,
доказать ничего невозможно.
- Вот что, майор,- сказал Зверев. Сигарета совсем раскрошилась, табак
просыпался на фотографию с неровным текстом "Простите меня, люди" и
неразборчивой подписью. Сашка бросил ее в пепельницу.- Ты можешь писать
рапорт, можешь не писать рапорт... мне наплевать. Но если мы с тобой
говорим без протокола... если мы с тобой как два мента говорим...
Зверев запнулся, помолчал, затем продолжил:
- Я умирающую Катю на руках держал, понимаешь? Ей было очень больно... Я не
знаю, кто навел Мальцева на убийц. Но думаю, что он поступил правильно. Не
по закону. Не по закону, но по совести. И уж во всяком случае не за деньги.
Понял, майор?
Какое-то время два оперативника сидели молча. На полированной, в сигаретных
ожогах столешнице лежала тощая пачка черно-белых фотографий, присыпанная
коричневыми крошками табака... Простите меня, люди... В коридоре за дверью
звучали шаги, чей-то нетрезвый голос выкрикнул: "Мент! Сука!" Раздался звук
удара. Голос замолк... Простите меня, люди.
Кузнецов встал, взял со стола фотографии и, не прощаясь, вышел.
Обвинение в убийстве трех насильников Мальцеву не предъявили. У него и
братков из его команды было железное алиби. А у следствия никаких серьезных
улик. Кроме мотива. Но за мотив, как известно, не сажают. Все понимали
несомненную причастность Мальцева к демонстративной казни насильников и
убийц дочери, но...
Майор Кузнецов рапорта не написал. Однако слухи о роли Зверева в этом деле
по городу расползлись. По крайней мере, по ментовско-бандитской его части.
Спустя неделю после визита майора Кузнецова, Зверева вызвал к себе
замначальника РУВД "по опере" полковник Тихорецкий. Павел Сергеич
поинтересовался работой, рассказал баечку из своего оперского прошлого, а
напоследок сказал:
- Абстрактная справедливость по закону от жизненной правды может сильно
отличаться. Кому, как не нам, это знать, верно? Ты Саша, не ссы, работай. А
я нормального опера никогда на растерзание никому не отдам. Хотя три
глухарька ты на район и подвесил...
Сухоручко долго держался и не говорил ничего. Только поглядывал странно...
Несколько раз он порывался что-то сказать, но не говорил. И Галкин молчал.
Игорь Караваев лежал в госпитале - один пьяный урод ткнул его заточкой. Но
однажды, во время совместной крутой пьянки, Сухоручко не утерпел и сказал:
- Времена теперь такие стали... либеральные... Ветер-деньги, всем все по
фигу. Все крутые... А я вот начинал в шестьдесят седьмом. Тогда, Саня, за
такие штуки под трибунал бегом бежали.
- За какие штуки? - спросил Зверев, глядя налитыми водкой глазами.
- Сам знаешь...
Конфликт погасил Галкин. И больше к этому разговору не возвращались. Все
вроде шло как всегда. И даже - бывают на свете чудеса! - удалось раскрыть
кражу из ларьков партийного барыги. А заодно еще десяток краж из других
ларьков. Все это провернула одна команда подростков. Секретарю райкома даже
вернули похищенное. Разумеется, за счет других - его-то товарец давно уже
ушел на сторону. Но ассортимент во всех ларьках одинаковый: жвачка,
сигареты, дешевая "импортная" косметика, картишки с голыми тетками...
Партийный работник позвонил в РУВД и попросил вынести благодарность
сотрудникам, раскрывшим кражу. Поддерживать надо, понимаешь, кооперативное
движение. Давать, так сказать, зеленую улицу.
Начальник РУВД пообещал отметить оперативников в приказе. Раскрыли
"ларечное дело" двое молодых оперов - Осипов и Кудряшов. Раскрыли, если
говорить по правде, случайно. Но начальник РУВД этого партийцу не сказал.
Наоборот, нагнал пурги о кропотливой работе всего уголовного розыска.
Пообещал отметить в приказе, а про себя подумал: хрен им. На радостях
Осипов и Кудряшов нажрались, пошли добавляться в кафе и затеяли там
драку... Еле удалось замять. Что же мы, сотрудники милиции, не понимаем,
что партия поддерживает кооперативное движение? Мы, на хер, понимаем! Мы,
бля, на боевом посту!
...А что Зверев? А Звереву было худо. Тошно. Он неожиданно осознал себя
сопричастным к убийству. К убийству! И привычная самоирония, и логические
рассуждения о том, что повешенные в подвале только казались людьми, но уже
не были ими, не помогали. Сашка был уже матерый оперюга, насмотрелся
всякого. С его раскрытия один деятель уже ушел по расстрельной статье. Был
осужден и расстрелян. Это обстоятельство нисколько Зверева не смущало...
Приговор, в конце-то концов, выносил не он. Он никогда и не задумывался,
что испытывают люди, которым доводится выносить приговоры... И те, кто их
приводит в исполнение. А тот, двухгодичной давности приговор, вынесла,
кстати, Анастасия Михайловна Тихорецкая, судья народный и супруга
полковника Тихорецкого. Очаровательнейшая сероглазая шатенка с
безукоризненной фигурой. Когда Сашка видел эту женщину - а работа опера
зачастую предполагает посещение суда - в нем возникало волнение. Греховное,
конечно, но не только греховное... Если бы Анастасия Михайловна не была
женой Павла Сергеевича Тихорецкого... тогда... тогда, возможно... Но Настя
была женой полковника, и возможное делалось невозможным.
Тот смертный приговор вынесла Настя. Как-то раньше Зверев об этом не думал.
Что-то в нем изменилось... Однажды на улице его облаял маленький,
безобидный пуделек. Блестели черные, похожие на бусины глаза, раскрывалась
розовая пасть. И натягивался поводок! Сашка остановился, замер. Это не тот
поводок, говорил он себе. Это тонкий поводок для маленькой собачки, он не
выдержит веса человеческого тела... Это не тот поводок. Он стоял и смотрел
на натягивающуюся тонкую кожаную полоску, но видел совсем другое.
- Да не укусит он... Вы что же, всерьез испугались?
- Что?
- Я говорю: не укусит. Вы что-то побледнели... Боитесь собак?
"Я боюсь себя",- подумал Зверев, но вслух ничего не сказал и прошел мимо
пуделя. Вслед Сашке смотрели удивленные старческие глаза. Он стал больше
пить. Раньше ежедневное употребление водки носило скорее ритуальный
характер: пятьдесят-сто граммов, кружка чая и сигарета... До некоторой
степени это позволяло расслабиться после очередного чумового дня. В отличие
от Сухоручко с Галкиным, которые уже не могли обойтись без стакана, Сашка
не испытывал тяги к спиртному. Скорее, он отдавал долг традиции. Так было
до истории с повешенными... "Простите меня, люди".
Необратимые изменения в советском обществе не могли не коснуться милиции. А
может быть, ее-то они и затронули в первую очередь. "Разрешено все, что не
запрещено". И - хлынуло! Прорвало. Из всех углов вылезли омерзительные
барыжные морды. Хари со значочком $ в зрачках... Разрешено все! Со
сладострастным писком совокупляющихся мышей хари выползли на свет из
подворотен, подсобок магазинов и начальственных кабинетов.
Хари были всегда. Даже в блокаду. Но они всегда знали свое место, всегда
сидели в тени. Помнили, что Сибирь большая, места хватит всем. Но -
разрешено все! И спекулянт уже не спекулянт, а биз-нес-мен. Понимать же
надо: перестройка - это вам не хрен собачий!
И грянул Большой Пир Мародеров, лихой, как полет первых ласточек
перестройки. В БХСС царила растерянность, реалии вступали в полное
противоречие с УК, здравым смыслом и традициями. Хватались за голову
старые, матерые опера, всю жизнь приземлявшие спекулянтов, расхитителей,
взяточников. О, они никогда не были святыми... недаром в ментовском
фольклоре есть такие слова:
...Сладко спит и вкусно ест
Опер ОБХСС.
Они не были святыми, случалось (очень часто "случалось"!) "дружили" с
завскладами, товароведами и другими уважаемыми людьми. Но от начавшегося
беспредела [Не хочется авторам употреблять это затертое словцо из блатного
жаргона! Видит Бог, не хочется... Но никуда от него не деться. Видимо,
дикое это слово что-то все-таки отражает. Так что - "извиняюсь"] воротило
их с души. И по вечерам, за стаканом водки, матерились бэхи [БЭХ
(милицейский жаргон) - сотрудник ОБХСС], сосали валидол... Разброд царил в
головах судейских и прокурорских: то, за что раньше прокурор требовал
карать беспощадно, а судья карал, оказалось нормальной экономической
деятельностью. ...А что по делам "антисоветчиков"? Они же, блядь, борцы
оказались! А как быть с Борей Финкельманом, который смотрел у себя дома
"Греческую смоковницу" на заморском видике, а сейчас валит лес в Карелии?
А? Вот то-то и оно! Закручинились головушки, поскучнели.
Уголовному розыску, конечно, было попроще... Если не считать тех ушатов с
помоями, которые на них выплеснула пресса, телевидение, всех мастей борцы.
О, борцов оказалось полно! Даже если сидел за растление малолеток - борец.
А за взятку? А как же, тоже борец. А если преподавал в университете
юношеству преимущества соцсистемы перед капсистемой? Ну это ва-а-ще жопа
какой борец! [Один из таких борцов недавно помер. Столпом был, можно
сказать, отцом русской демократии. Авторы не желают присоединяться к ораве
лицемеров и не снимают в показной скорби шляпу. Трудно забыть, сколько
обманутых, обобранных стариков умерло в Питере во время правления
Демократа. И сколько не родилось детей. О мертвых или ничего, или -
правду]. Ух, какой матерый демократище! Все эти деятели лили помои на
милицию, прокуратуру, суд, госбезопасность. Психологически это было весьма
тяжело. Каждодневный неблагодарный труд за смехотворную зарплату лишил
профессию оперативника прежнего ореола... Наметился отток сотрудников в
частные фирмы, а иногда просто к крутым ребятам. Старой закалки опера,
разумеется, на службу к бандитам не пойдут. А молодежь? Вот тут все было
непросто... очень непросто. Соблазн заработать хорошие бабки в открытой или
тайной связке с криминалом был весьма велик. На глазах менялась система
ценностей, система взаимоотношений. Наступала новая эпоха.
...Было начало июня. Утром капитан Сухоручко пришел на службу, сел за стол
и сказал традиционную фразу:
- У-у-х, блин! Аж волосы болят.
Он подержался за голову, потом полез в сейф за портвейном.
- Будешь, Саша? - спросил он. У Зверева тоже болела голова. Последнее время
он закладывал уже будь здоров. Молодой организм еще справлялся с
нагрузками, но похмелье становилось все тяжелей. Сашка уже готов был
сказать: "Да, буду! Наливай..." Он был уже готов это сказать... Но что-то
его остановило. Он как бы посмотрел на себя со стороны. Представил себя
сидящим за сухоручковским столом, на сухоручковском месте. Спустя
пятнадцать лет, или десять. Или всего лишь через три года. Он представил
свои собственные глаза в красноватых прожилках лопнувших сосудов,
подрагивающую руку с не особенно чистым стаканом в ней... Кадык,
шевелящийся в такт глоткам.
- Нет,- сказал он,- не буду.
Сухоручко оторвался от своего пойла, посмотрел на Зверева трезвым умным
взглядом и тихо произнес:
- Правильно, Саша. Ты на нас не смотри.
Вечером Дмитрия Михайловича убили. Обкурившийся сопляк выстрелил в капитана
из обреза двустволки при обычной проверке одного притона. Его повязали и
сдали свои же. Но для капитана Сухоручко это ничего не изменило. Его
похоронили на Ковалевском кладбище. Грохнул салют. Наступили новые времена.
Гангстерские, огнестрельные. Дмитрию Михайловичу Сухоручко в них уже не
было места.
Смена эпох произошла обвально-стремительно и - одновременно - по-бытовому
незаметно. Постепенно, шаг за шагом. Уступка за уступкой. Потеря за
потерей...
Павла Сергеевича Тихорецкого перевели на работу в управление. На должность
первого заместителя начальника. Тихорецкий обошел кабинеты, попрощался со
всеми. Не в смысле "попрощался" - не на Луну же улетает! - а потолковал с
людьми, поблагодарил за службу, выразил сожаление, что приходится
расставаться с таким коллективом, но служба есть служба и т.д. Конечно,
Павел Сергеевич сиял, назначение было весьма высоким. Первый зам.
начальника ГУВД - о, это вам не хрен собачий, как сказал бы покойный
Сухоручко. Должность генеральская и большая звезда генерал-майора
определенно где-то рядом.
Тихорецкий зашел и к Звереву. Сашка занимал все тот же крошечный кабинет
без окон. Мог бы давно переехать в другой, но уже привык к нему. Окно,
нарисованное фломастерами, основательно поблекло, выцвело, но Зверев его не
обновлял. Исхудавшие коровенки смотрели скучными глазами.
- Вот, Александр Андреич, зашел, так сказать, перед отбытием,- сказал
полковник, присаживаясь на скрипучий стул.
- Поздравляю вас, Павел Сергеич,- ответил капитан.
- Да брось, Саша,- махнул рукой Тихорецкий.- Не в должности же, в конце
концов, дело. Не ради этого работаем...
Зверев не нашел, что сказать, и просто кивнул.
- Тебе, Саша, я думаю, нужно расти. Ты оперативник толковый, грамотный,
решительный... Я, Саша, буду тебя иметь в виду.
- Спасибо, Пал Сергеич,- ответил Зверев. Слова первого заместителя
начальника ГУВД дорогого стоили, но Сашку они не задели, проскользнули мимо
сознания. Тихорецкий это понял, но виду не показал. Он встал, протянул
руку:
- Ну, до встречи в ином качестве.
Зверев встал, пожал протянутую руку.
- Спасибо, Павел Сергеич. Желаю вам успеха.
В вуали тополиного пуха прошел июнь. Белые ночи, разведенные мосты,
хмельные от шампанского и молодости выпускники, заполненные туристами и
ленинградцами набережные... кражи, грабежи, изнасилования, убийства...
мерцание Петропавловского шпиля. Вальс, доносящийся с прогулочного
теплоходика... грабежи, убийства, кражи... "...Двое неизвестных под угрозой
ножа отобрали видеокамеру "Sony" и две с половиной тысячи финских марок у
туриста из Финляндии Тапио Ламми..."
Ах, лето! Лето для милиции - это пора беспечно открытых форточек и окон.
Это время наплыва и своих, и заморских туристов - обычно легкомысленных,
часто нетрезвых. Это время школьных и студенческих каникул, отпусков,
купаний где попало. Простор, короче говоря, для квартирных краж, кидков
всех способов, молодежной преступности... Пора утопленников, пора пожилых
"сердечников", умирающих в жару. Зверев пахал, не замечая ни лета, ни белых
ночей. Все шло как обычно... Гром грянул в начале августа. Дело
азербайджанца, задержанного у дверей наркохаты на Фонтанке, доползло
наконец-то до суда. С той хатой так ничего и не выгорело - пусто там
оказалось, чисто. А вот азербайджанец попал. Коробок с анашой, который
Сашка подбросил ему в карман, сработал. Было ли это справедливо? С точки
зрения закона,- бесспорно, нет. С точки зрения оперативного интереса это
было оправданно. А личность азербайджанца (даже не азербайджанца, строго
говоря, а из представителя талышей, народа, который живет и в Азербайджане
и в Иране) никаких сомнений не вызывала. Именно талыши, именно из
Ленкорани, держали торговлю наркотой на Некрасовском...
Так что появление жителя города Ленкорань Арифа Шутюровича Мурадова возле
наркохаты и условный звонок никак не могли быть случайными. Совесть Зверева
была чиста.
Он, собственно, уже и забыл про это дело. Мелочь, рядовой, в сущности,
эпизод... Но дело совершенно неожиданно напомнило о себе. Понятых в час
ночи Зверев искать не стал, а вписал в акт изъятия двух своих "активистов"
- у каждого приличного опера есть в запасе пара-тройка человек для таких
ситуаций. Потом подписал у них задним числом. Дело совершенно простое,
обычное. И если бы закон доверял милиционеру, а не преступнику, не было бы
нужды идти на подлог. Закон, однако, "защищает права гражданина"... Он
больше верит преступнику, чем менту.
Гром грянул, когда дело дошло до суда. Адвоката талышу земляки наняли
хорошего,- честно отрабатывая свои деньги, адвокат сумел добраться до
"понятых" и выяснил, что в тот день они находились на турбазе под
Петрозаводском. Обвиняемый и в процессе следствия говорил, что наркотики
ему подбросили, никаких понятых при задержании не было... Да кто ж его
слушать-то будет? Но на суде адвокат торжественно зачитал справочку, и дело
приобрело совсем другой оборот. Скверный оборот. В самом лучшем случае
оперативников просто вышибли бы из милиции по компрометирующей статье. Но
это, как говорится, в лучшем случае.
А в худшем? И думать не хочется. Прецеденты были... чего уж?
Дело вела народный судья Анастасия Тихорецкая, супруга первого заместителя
начальника ГУВД. Разумеется, ей все было ясно. Да и всем остальным тоже:
понятым, прокурору, адвокату, немногочисленной публике. Грубейший прокол
Зверева, совершенно непростительный для профессионала, ломал не только его
судьбу, но и судьбу его двух молодых коллег - Осипова и Кудряшова. Сашка
отдавал себе в этом отчет, понимал свою ответственность перед ребятами.
Именно потому он и передал Анастасии Михайловне записку с просьбой
"поговорить тэт-а-тэт". В успех этого дела он и сам не верил, но попытаться
что-то предпринять считал себя обязанным.
Тихорецкая отложила слушание на следующий день. Недовольные зрители-земляки
подсудимого разошлись... Разошлись понятые, прокурор и адвокат. Опустела
скамья подсудимых. В зале остался Зверев и Анастасия Михайловна. В
распахнутое окно влетал ветерок, шевелил шторы. Где-то вдалеке грохотал
гром. Тихорецкая с иронией смотрела на опера серыми глазами. В тяжелом,
душном воздухе было какое-то скрытое напряжение. Видимо, перед грозой...
- Душно,- сказала Тихорецкая.- Хочу мороженого.
Зверев понял и вышел из зала. Он спустился по темноватой, очень узкой
прохладной лестнице и оказался на улице. Солнце било в глаза, но на западе,
над Финским заливом, было черно, сверкали молнии. Гроза приближалась.
Зверев перешел улицу, встал на остановке и надел темные очки. Оставалось
ждать.
Анастасия Тихорецкая появилась в дверях суда только минут через пятнадцать.
Господи, что за женщина, подумал Зверев. Анастасия была в светлом сарафане
и босоножках на высоком каблуке. На загорелой коже горела нитка красных
кораллов. В ушах такие же сережки.
Анастасия Михайловна остановилась на пороге и посмотрела на небо. Затем
обвела взглядом улицу и улыбнулась каким-то своим мыслям. В этой женщине
был шарм, порода... Все было в этой женщине! В чужой женщине, в
недоступной... Сашка вдруг ощутил укол ревности.
Тихорецкая повесила на плечо сумочку на длинном ремне и пошла по солнечной
стороне улицы. Зверев двинулся по теневой, отставая на двадцать-тридцать
метров. Анастасия шла, не оглядываясь, и Звереву уже начало казаться, что
он ошибся и понял судью неправильно. И его поведение глупо, а ревность к
чужой жене - вообще мальчишество... За спиной оглушительно ударило, по
улице пронесся пылевой вихрь, надул колоколом, поднимая, подол сарафана
Анастасии Михайловны Тихорецкой - судьи, без пяти минут генеральши... Чужой
жены. У опера Зверева заныло сердце. Как глупо, подумал он, как все
по-мальчишески глупо.
Тихорецкая толкнула дверь с надписью "Кафе" и шагнула внутрь. Тень тучи
накрыла улицу, на пыльный асфальт упали первые капли. Анастасия уже
скрылась в кафе, а над улицей все еще звучал стук ее каблуков. Колоколом
надувался, сарафан, качалась коралловая сережка в мочке нежного ушка.
Опер, на счету которого было почти триста задержаний, в нерешительности
стоял около двери кафе и ощущал себя школьником, влюбившимся в классную
руководительницу. Еще не поздно было пройти мимо... И уже было ощущение,
что поздно. Он стоял около двери, и капли дождя падали на него, падали,
падали...
...Анастасия сидела за угловым столиком почти пустого кафе. Зверев не сразу
увидел ее в полумраке. Он снял очки - стало светлее. Он посмотрел в дальний
угол и встретил ироничный и в то же время как бы отсутствующий взгляд серых
глаз. На улице сверкнуло, ярко вспыхнула коралловая нить на золотистой
коже. Опер пошел на эту вспышку. Колотилось сердце, по щеке стекала
дождевая капля.
- Не будете возражать, если я присяду? - спросил Зверев.
Губы кораллового цвета шевельнулись. Возможно, это было: да. Но на улице
прокатился гром, и слов Сашка, разумеется, не услышал. Тонко запели
хрустальные бокалы на стойке... Возможно, Анастасия сказала: да... Он сел
на скрипнувший стул. Кораллы потухли, приблизились Настины глаза.
- Загадочное стало понятно, сомнения рассеялись, неясное и сбивчивое
разъяснилось, лучи света проникли во тьму и осветили самые мрачные закоулки
человеческой совести, самые печальные факты человеческого падения,- сказала
вдруг непонятную фразу судья Анастасия Тихорецкая.
- Я не понял,- сказал он.
- Это цитата,- ответила она, улыбнувшись.
- Цитата?
- Да, Александр Андреич, цитата. Из речи Николая Валериановича Муравьева.
Он был обвинителем по делу о "Клубе червонных валетов".
- Извините, но я не слышал...
- Не страшно, это было больше ста лет назад... Так о чем вы хотели со мной
поговорить?
Дождь грохотал по жестяному козырьку над входом в кафе. Было сумрачно,
сплошная стена дождя стояла за окном. К столику подошла официантка и спасла
растерявшегося Зверева - он совершенно не знал, о чем же хотел поговорить с
народной судьей Тихорецкой.
- Что будем заказывать?
Сашка посмотрел на Анастасию.
- Я хотела мороженого,- произнесли коралловые губы. Вспыхнули бра на стенах
зала.
- Может быть,- шампанского? - спросил Зверев, ужасаясь собственной
банальности, двусмысленности и пошлости ситуации. Бра светили желтым.
- Может быть,- шевельнулись кораллы. Официантка чиркнула в блокнотике.
- И коньяка,- поставил точку Зверев. Желтый свет, направленный в потолок,
стекал по стенам, отбрасывал глубокие тени... как в ТОМ подвале. Губы
официантки что-то шептали. Когда она отошла, шаркая по кафелю разношенными
туфлями, Анастасия повторила:
- О чем же вы хотели со мной поговорить, Александр?
Непрозвучавшее отчество как будто что-то изменило. Как будто...
- Я хотел рассказать, как было с этим азербайджанцем.
- Я и так знаю.
- Анастасия Михайловна, выслушайте меня, пожалуйста.
- Я слушаю вас.
- Если бы дело касалось только меня, то я не стал бы просить. Но кроме меня
могут пострадать еще двое молодых офицеров. А ошибку-то допустил именно я.
- Ошибку? - с деланным удивлением спросила Тихорецкая.- Закон называет это
преступлением, товарищ капитан. Вы этого не знали?
- Знал, Анастасия Михайловна.
- И что же вы хотите от меня?
- Я хочу поцеловать тебя. Раздеть. Я хочу трахнуть тебя, Настя,- мог бы
сказать Зверев. Он этого не сказал. Он сказал:
- Можно ли что-нибудь сделать, чтобы Кудряшов и Осипов не пострадали?
Тихорецкая расстегнула сумочку и вынула пачку "Мальборо". Зверев вытащил из
кармана рубашки спички. Чиркнул. Анастасия неторопливо разминала сигарету.
К огоньку она наклонилась только тогда, когда спичка уже почти догорела и
обжигала пальцы Зверева.
- А ваша судьба, Александр, вас не волнует? - спросила Тихорецкая, выпуская
облачко дыма. Серые глаза смотрели с прищуром.
- Волнует... но за ошибки нужно платить.
- Да, за ошибки платить, разумеется, нужно...
Подошла официантка, принесла заказ.
- За что же мы будем пить, капитан? - спросила Тихорецкая с улыбкой.
- За то, чтобы кончился ливень,- с улыбкой же ответил Зверев.
- Нет, Александр, пусть идет ливень... Я предлагаю выпить за нас.
В серых глазах пряталась усмешка... и еще что-то. Что же ты оробел, опер? С
глубоким вздохом встретились бокалы, метнулись пузырьки газа, коралловые
губы оставили след на ободке. А ливень за окном принял характер стихийного
бедствия... И взгляд серых глаз чужой жены принял характер бедствия. Зверев
тонул, захлебывался, задыхался.
...Остро пахло листвой, асфальт был покрыт лужами, садилось солнце.
Засоренные водостоки не справлялись, и местами проезжая часть оказалась
залита вровень с тротуаром. Звенели на Лиговке трамваи.
- Я могу проводить вас домой, Анастасия Михайловна?
- Настя,- ответила Тихорецкая.- Я думаю, Саша, вы просто обязаны это
сделать.
Тихорецкие жили совсем недалеко - в десяти минутах ходьбы.
- Вот мой дом,- сказала она, поглядывая на Сашку сбоку.
- Жаль, что мы так быстро дошли,- ответил Зверев. Всю дорогу он травил
ментовские байки. А в голове крутились другие мысли. Греховные мысли. Но
вот уже и подъезд... и ничего нет, и быть не может... и нужно прощаться. С
чужой женой, без пяти минут генеральшей.
- Ну? - сказала Настя.
- Я... э-э... благодарю вас за...
- Бог мой, Зверев! - воскликнула она.- Ты опер или нет?
- А... я...
- Если сам не знаешь слова, диктую: Настя, пригласи на чашку чаю.
Заколотилось сердце. Неужели возможно?
- Настя, я...
- Он в Москве, в командировке,- Тихорецкая произнесла эти слова негромко,
но с откровенным вызовом. Метались в глазах шальные огоньки.
Пока она отпирала один за другим два замка входной двери, Сашка стоял
сзади, вдыхал запах ее волос, ее кожи, ее духов. Он вдыхал этот запах и
пьянел от него... мальчишка, влюбившийся в классную руководительницу.
Они вошли в просторную прихожую с большим зеркалом и милицейской фуражкой
на вешалке. Бесшумно закрылся засов. Настя обернулась к Звереву.
- Тапочки, товарищ капитан, внизу.
Он обнял ее и впился в коралловые губы. Звякнули упавшие ключи, но опер и
судья народный не слышали этого звука. Ничего они уже не слышали и не
видели. И уже не думали ни о чем...
Тускло светилась кокарда на фуражке полковника Тихорецкого.
Утром Настя была сдержанна. Не то чтобы холодна, но как-то отстранена...
Эта, утренняя Настя, была совсем не похожа на ту, которую Зверев ласкал
весь вечер и половину ночи. Это была другая Настя.
В окно просторной кухни било солнце, чирикали воробьи, плыл аромат хорошего
кофе. Настя улыбалась, но чего-то не хватало в этой улыбке... Сашка
чувствовал себя не в своей тарелке. Образцом строгой морали он вовсе не
был. Просыпаться в чужих постелях, иногда с малознакомыми женщинами ему
доводилось не раз. Кто осудит свободного мужика? И все же он чувствовал
себя не в своей тарелке. Возможно, думал он, это происходит от того, что
всюду ощутимо присутствие товарища полковника Тихорецкого: тапочки на ногах
Сашки явно принадлежали полковнику... бритвенный прибор на полке в
ванной... фуражка эта проклятая. Галстук, брошенный на спинку стула. Вчера
Сашка ни разу не вспомнил о Тихорецком. Он ни разу не подумал о том, что
занимается любовью с его женой, на его кровати. Это просто не приходило в
голову, все затмевала Настя. Ее тело, ее губы, ее стоны...
Утром полковник Тихорецкий смотрел из каждого угла квартиры. А потом его
призрак вылез из телефонного аппарата.
"Да,- сказала Настя в трубку.- Доброе утро, Паша... нет, не разбудил, уже
завтракаю. Что ты не позвонил вчера?"
У Зверева свело скулы. Голос Насти был всего лишь СУПРУЖЕСКИМ, в нем не
было никакой нежности. А Сашке слышалось иное. Он отвел взгляд от Насти,
сжимающей телефонную трубку в ухоженной руке. Он отвел взгляд... и
встретился глазами с полковником Тихорецким. Павел Сергеевич смотрел строго
и внимательно, зияли дыры ружейных стволов. Правой ногой Тихорецкий
наступил на тушу убитого кабана.
- ...Зачем мне молодой? Ты и сам еще не старый. А если ревнуешь - не езди в
командировки, полковник.
На туше кабана не было видно ни крови, ни ран, но в блестящих черных глазах
уже не было жизни. Тихорецкий стоял победителем.
- ...Ну, ладно, ладно. Жду. Целую.
Звук опущенной на рычаг трубки. Запах кофе. Обнаженная грудь в разрезе
халата...
Мертвый кабаний взгляд.
- Что загрустил опер? Решим мы все твои проблемы. Суд-то у нас - народный.
- Настя, я хотел сказать...
- Ничего не говори, опер. Все будет оТкей. Я просто переговорю с адвокатом,
предложу компромисс: хачик получает ниже низшего, а они в обмен на это не
поднимают больше вопрос с понятыми.
- Настя, я хотел сказать тебе, что для меня очень много значит то, что
произошло.
Она не ответила, улыбнулась улыбкой красивой, уверенной в своей красоте
женщины. Улыбкой ОПЫТНОЙ женщины. Улыбкой аристократки, обращенной к пажу.
На гладкой загорелой коже Анастасии Михайловны не было ни одной морщинки.
В Москве, в гостинице МВД, полковник Тихорецкий поправил узел галстука и
подмигнул своему отражению в зеркале.
В суде Анастасия Михайловна все уладила. Действительно - потолковала
приватно с адвокатом, и вопрос был снят. Азербайджанец получил первый
условный срок, а опера продолжили службу. В целом все остались довольны.
Вот только Осипов и Кудряшов на радостях снова напились и снова затеяли
драку. На этот раз с курсантами училища имени Дзержинского. Морячки тоже
были пьяные, но, используя численное превосходство, операм поднакидали
хорошо.
Роман с замужней женщиной. Избитый сюжетец... Старо, как мир, и банально.
Но никуда не денешься - завязался у капитана Зверева роман. Со всеми, как
говорится, вытекающими последствиями: необходимостью конспирироваться,
изыскивать "скрытые ресурсы" - то бишь место и время. Слава Богу, профессия
в этом отношении многому научила. Слава Богу, что муж Насти Тихорецкой был
человеком очень занятым.
Бурное начало романа имело такое же бурное продолжение. Сашке и Насте
доводилось встречаться и у него дома, и у нее, и в квартире одного из
Сашкиных агентов. Зверев определенно потерял голову. Он разрывался между
работой и Настей, недосыпал, нервничал, присвоил двадцать рублей агентурных
денег, которые потратил на прогулку с Настей в Петродворец. Он бешено
ревновал Настю к мужу. Распалял себя, представляя, как она раздевается
вечером перед глазами ЭТОГО ТОЛСТОГО БОРОВА. А вот это - про борова - было
неправдой: Павел Сергеевич Тихорецкий - мужчина крепкий, плотный, но не
толстый. Но такова уж психология ревнующего мужчины.
Однажды после любовных дел Сашка и Настя лежали на супружеском ложе
Тихорецкого. Телевизор бубнил про ГКЧП, бледный Горбачев спускался по трапу
самолета, ликующая толпа рукоплескала, Руцкой надувал щеки. Им не было до
всего этого никакого дела. Звереву, по крайней мере, точно... Он смотрел на
Настино лицо, на совершенное тело и думал, что все в мире очень
несправедливо. Что вот сейчас он встанет, Выйдет в кухню курить и
встретится взглядом с полковником Тихорецким, убившим кабана... о, как это
несправедливо!
- Настя,- сказал Зверев тихо.
- А-а?
- Настя, выходи за меня замуж.
Тихорецкая приподнялась на локте, посмотрела Сашке в лицо:
- Ты что, капитан, серьезно?
- Совершенно серьезно, Настя. Я тебя люблю.
- О, Господи! Санька! Тебе что - плохо со мной так?
- Мне очень хорошо с тобой. Но я не хочу делить тебя ни с кем.
- Глупости это, Санечка. Это в тебе мужские амбиции играют.
- Настя, мне невыносимо думать о том, что ты спишь с этим...
- Са-ня!
- Ну что - Саня? Я же не мальчик.
- Мальчик ты еще. Пацан. Ну, брошу я Тихорецкого. Отвезешь ты меня на
трамвае в ЗАГС. Усатая тетенька поставит нам штампики в паспорта. А потом
ты - опять же на трамвае - привезешь меня в свою двухкомнатную квартирку к
твоим папе и маме. Ой, счастья-то будет! Мы с мамой будем делать котлеты в
пятиметровой кухне и смотреть ваши семейные альбомы. Раз в месяц ты будешь
приносить мне зарплату - целых сто пятьдесят рублей!
- Почему сто пятьдесят? - удивился Зверев.
- О-о, извини! Конечно, целых двести!
- Настя, неужели в этом все дело?
- В этом, милый, в этом. Жизнь-то у меня одна. И прожить ее в нищете я не
хочу. Я не хочу носить штопаные колготки и есть макароны. Это мерзко, Саша.
Б-р-р-р... это пошло.
Зверев сел на кровати, сунул ноги в тапочки полковника. На экране
телевизора Собчак говорил о победе демократии. Зверев встал, вышел из
спальни. На кухонном столе лежала пачка "Мальборо" Анастасии и его
собственная пачка "Родопи". Зверев усмехнулся, сел и закурил "родопину". На
душе было мерзко. Павел Сергеевич, в красивой деревянной рамочке, смотрел
строго. Правой ногой он попирал убитого Зверева.
В кухню вошла Настя. Сквозь белоснежный пеньюар просвечивали розовые соски.
Она обхватила Зверева за голову, притянула к себе.
- Ну что, капитан, обиделся? Обгадила душу корыстная стерва? Плюнь,
капитан, перемелется... найдем мы тебе бабу, глупенький.
Она засмеялась низким грудным смехом. От этого смеха Сашка всегда шалел. Он
обхватил Настю за ягодицы и поцеловал в грудь сквозь ткань пеньюара.
Сердиться на эту женщину он не мог.
Через несколько минут они снова оказались в постели.
Так все и продолжалось. Греховно, нелегально, неистово. Судейско-ментовский
роман... Что за жанр такой? Странный, ребята, жанр... .
Накатила осень. Закружились листья. Потешный кремлевский переворот
подпортил карьеру полковника Тихорецкого. Какую-то там неправильную позицию
занял Павел Сергеевич в отношении ГКЧП. Не просек тему, как говорится. То
ли сказал чего-то не то, то ли сделал... Нет, никаких репрессий в отношении
Тихорецкого не проводилось, но в приватной беседе ему намекнули, что
генеральской звезды теперь уж можно не ждать. Паша по такому случаю два дня
пил и даже ударил жену. Народный судья взяла больничный, чтобы не смущать
сослуживцев и подсудимых синяком. Навестившему ее Звереву сказала, что мол,
разбирала старый хлам на антресолях - уронила коробку с книгами. Сашка
поверил.
Все, однако, проходит. Прошел синяк, потихоньку рассосалась ссора. Вот
только обида осталась. У Тихорецкой - на мужа. У Тихорецкого - на власть. А
зря все-таки власти Пашу зажали. Милиционер он был отнюдь не плохой. А
убеждения политические? Так их вообще-то и не было никаких. Были у власти
коммунисты - Тихорецкий коммунист. Стали демократы - и Паша там же... Так
что зря обидели.
Тихорецкий попил водки, побил жену, потом помучился похмельем и сказал сам
себе: и хрен с ним! Клал я на вас прибор пятидюймовый. Но обида осталась.
Ах, какая осталась обида!
...За окном однокомнатной квартиры агента пламенел клен. Квартирка была не
шибко уютная, неухоженная, но здесь Зверев чувствовал себя лучше, чем в
квартире Тихорецких. Сюда не мог внезапно нагрянуть муж, отсюда не нужно
было уносить с собой окурки. Не нужно избегать встреч с соседями в
подъезде. Сашка и Настя лежали на старенькой тахте. Постельное белье Зверев
принес из дому. Они лежали, обнявшись, смотрели на клен за окном
пятиэтажки. Настя была грустная сегодня. Что-то, видимо, ее угнетало.
Зверев заметил в ней эту перемену еще во время их прошлой встречи три дня
назад. Тогда он спросил: в чем дело? Но она отшутилась. Сегодня все
повторилось... Залегла морщинка возле переносицы, да грустинка в глазах.
- Ну, что ты такая смурная, Настя? - спросил он.
- Худо все, Саша, все очень худо,- ответила она.
- Да что такое? Дома? На работе?
Неожиданно Настя заплакала. Этого Зверев совсем не ожидал.
- Бог ты мой, Настюха,- сказал он и взял ее лицо в руки. Поцеловал, ощутил
солоноватый вкус слез. Поднялась внутри крутая волна нежности, желание
защитить эту женщину от всех невзгод жизни.
- Ну что ты... что ты,- бормотал он.- Расскажи мне, что случилось, Настя.
Ах, женские слезы! Что же вы с мужиками делаете... Народный судья, жена
большого милицейского начальника, лежала на старой тахте ментовского агента
в обществе своего любовника - опера уголовного розыска. Вот уж сюжетец!
Куды там Голливуду...
- Ну, успокойся. Все будет хорошо, я здесь, с тобой. Ну, что ты?
Зверев говорил эти слова, которые говорят в такой ситуации все мужчины в
любой стране мира и целовал соленое от слез лицо. Хозяин квартиры, агент
Зверева, пил водку в бане на деньги, выделенные для агентурной работы.
Полковник Павел Тихорецкий сидел на каком-то очень важном совещании...
пламенел клен за окном, текли слезы.
Понемножку Настя успокоилась, всхлипывая по-детски, прижалась к Звереву.
Доверчиво и беззащитно.
- Ну, объясни все-таки, Настя, что же такое случилось? - шепнул он.
Она, тоже почему-то шепотом, ответила:
- Худо все, Саша, худо... Я завтра пойду в КГБ.
- Куда ты пойдешь? - удивленно переспросил он.
- Больше некуда идти. Только к ним. Если кто и сможет что-то сделать с моим
козлом, то только они.
- Подожди, подожди,- сказал Зверев.- Ну-ка, объясни толком.
- Дай мне закурить,- попросила Настя. Сашка взял две сигареты, прикурил обе
и передал ей одну. Пепельницу поставил на свой голый живот.
- Вот слушай... Паша мой совсем озверел...
- Вот, значит, откуда синяк-то!
- Не в синяке дело, капитан. Если бы только синяк. Пал Сергеич -
преступник, Саша. Самый настоящий вымогатель.
- Это очень серьезное заявление, гражданин судья.
- Но это так и есть. Паша никогда не отличался крепостью моральных устоев.
Всегда пощипывал потихоньку (Зверев хмыкнул, подумав, что навряд ли Паша
пощипывал - щиплют щипачи), а последнее время совсем оборзел. Он теперь
вовсю крышует и разводит.
Вот оно что, подумал Зверев без особого удивления - крышевать последнее
время стали многие. Эта зараза уже проникла в милицейские ряды. Оперов и
участковых подталкивала низкая зарплата. Можно сказать, нищета. Но вот
полковник! Заместитель начальника управления! Это уже нечто...
- Он пришел пьяный, Саша. Он был очень пьяный... С пачками долларов. И
рассказал, что с помощью одного бизнесмена кинул каких-то дельцов из
Москвы. На очень большую сумму.
- А что за бизнесмен? - спросил Зверев по оперской привычке.
- Не помню... он называл фамилию, но я забыла. В общем, вдвоем они кинули
этих дельцов, разделили деньги. А теперь Паша хочет развести барыгу и
получить еще и его долю. Вот такой борец с преступностью мой муженек.
На улице начинало смеркаться. Верхушка клена стала тускнеть. В полумраке
комнаты светились две сигареты, белели тела. Короткий рассказ Насти сильно
заинтересовал Зверева. Было очевидно, что Настя говорит правду - с чего бы
ей врать? Зверев начал быстро прикидывать: а как можно использовать эту
ситуацию?
- Вот я и решила,- сказала Настя,- сообщить об этом в КГБ.
- Торопишься,- ответил Зверев. Он потушил в пепельнице сигарету и повторил:
- Ты очень торопишься.
- Почему же? Напротив,- я уже опоздала.
- В Комитет пойти никогда не поздно. Вот только захочет ли Комитет этим
дерьмом заниматься?
- Ну как же, Саша? Дело-то серьезное.
- Дело, безусловно, серьезное. Но, во-первых, не совсем их профиль.
Во-вторых, Павел Сергеич - очень крупная фигура. А в третьих, Настя, время
сейчас неподходящее: после этого дурного ГКЧП все друг на друга косятся,
милиция проверяет работу Комитета, а Комитет - милицию. Кто же захочет в
такой момент обострять отношения?
Настя молчала. Ветер за окном раскачивал клен. Сумерки сгущались, и в
темноте уже был невидим полет красных листьев.
- Что же делать, Саша? - спросила она наконец.
- Не торопись, Настюха, что-нибудь придумаем,- спокойно сказал Зверев. На
самом деле он уже знал, что собирается делать.
Да, он уже знал, что нужно сделать. Слова, сказанные Настей в ответ на
предложение выйти за него замуж, заставили Сашку задуматься. Задуматься о
предмете банальном, но необходимом - о деньгах. За тяжелую, опасную,
изматывающую - физически и морально - работу оперативники получали до
оскорбительного мало. Взяток (невзирая на все слухи) не брали. Для
нормального опера брать взятки - ЗАПАДЛО. Пропить сотню-полторы, рублей,
отпущенных по девятой статье приказа "008" на агентурную работу,- это,
конечно, было... Это запросто. Но украсть и поделить деньги между собой -
ЗАПАДЛО. Только пропить.
Раскрутить какого-нибудь спекулянта или завмага на пару бутылок водки? И
это было, чего уж... Да они и сами несли. Предлагали и деньги. Но деньги -
не водка, их нормальный опер не возьмет.
Ну, еще опер мог продать, например, сапоги офицерские да портупею. Сапоги
давали раз в два года. Они сразу же относились на рынок. Рынки обслуживало
сорок четвертое отделение милиции. Между собой его называли "авроровским" -
находилось оно во дворе, где кинотеатр "Аврора". Отделение не
территориальное - общегородское, на каждом рынке постоянно работают по два
опера. Вот через них-то и продавались сапоги. Ну зачем сотруднику ОУР
сапоги? Ему в форме ходить противопоказано...
А больше продать было нечего. Бесплатный проезд в отпуск раз в году не
продашь. Случались какие-то вешдоки, установить происхождение которых,
говоря языком официальным, "не представляется возможным". Если "вешдок" -
стоящий (ну, например, лежит у угонщика в гараже комплект резины... он уже
и сам не помнит: откуда?)... так вот, ежели этот вешдок стоящий, то можно,
конечно, отнести в комиссионку. Но и эти, вырученные через комиссионку
деньги зачастую просто пропивались...
Вот и все доходы оперские. Кстати, дорогой наш читатель, о пьянстве. Было
ли оно? Было. Было, и не могло не быть. Водка, как ты уже понял, постоянно
присутствовала в реальной жизни каждого отделения милиции. Каналы ее
поступления тоже, наверно, понятны... А уж коли водка есть, то она
выпивается. Тяжелая во всех отношениях работа оперативника, вечный стресс,
вечный цейтнот... и появляется его величество Граненый Стакан. Кто может
упрекнуть опера, замордованного жалобами потерпевших и втыками начальства,
если он после службы - а это бывает и в полночь, и за полночь - выпьет
водки? Авторы, во всяком случае, осуждать не берутся...
Но десятки, сотни, тысячи оперов по всему Советскому Союзу захлебнулись в
этой водочной реке. Это горькая правда, страшная!.. Они ли в этом виноваты?
Задумайся, читатель. А не хочешь - не надо.
...Итак, Зверев принял решение. Он еще ничего не сказал Насте, но сам уже
принял решение. Для конкретной операции у него пока не хватало данных и
помощников. Но он знал, как добыть и первое, и второе. Оставался, правда,
еще один пустяк. Так называемая этическая сторона вопроса. Покойный
Сухоручко сказал бы: херня, если по-научному. Может, оно и так, но Сашка
Зверев принимал решение тяжело. Все-таки он был мент по жизни... Уже не тот
салага, который перешагнул порог кабинета начальника розыска в восемьдесят
пятом году. Но тем труднее ему было.
- Ты сошел с ума,- сказала Настя.- Саша, ты просто сошел с ума.
- Я сошел с ума уже давно. Когда тебя в том кафе увидел. А как раз
теперь-то предлагаю здравую идею.
- Нет, это невозможно. Ведь мы с тобой оба работаем на обеспечение
законности. Ты - милиционер, я - судья. За то, что ты сейчас мне предложил,
я людей свободы лишаю, Саша...
Настя смотрела Звереву в глаза. Он понимал, что долго спорить с ней не
сможет. Силу серых Настиных глаз он знал. Сашка перешел в атаку.
- Успокойся, Настя,- сказал он.- Давай рассуждать без эмоций. В чем,
собственно, суть? Существует криминальный дуэт милицейского полковника и
некоего дельца. Вдвоем они обокрали других дельцов... самая обычная в их
среде ситуация, кстати... Теперь твой муженек хочет кинуть своего
подельника. И он - уверяю тебя - это сделает! Помешать ему ты не в силах.
Да и зачем?
- Как это - зачем? - удивилась Настя. За три дня, что они не виделись,
Настя изменилась: осунулась, под глазами залегли тени.- Это же чистый
криминал, квалифицируется по статье...
- Настя! - оборвал Зверев.- Не надо юридического ликбеза, кодекс я знаю. Я
предлагаю тебе вдуматься в суть: один негодяй хочет обобрать другого. Но
этот, пострадавший, даже не напишет заявления в милицию. Потому что
деньги-то у него неправедные. Они ему не принадлежат... он - вор! У тебя
есть желание защищать интересы ворюги?
- Нет, но...
- Да проснись же, Настюха. Я предлагаю не у пенсионера отобрать, не у
матери-одиночки, не у работяги, который всю жизнь у станка грыжу наживал...
Я предлагаю конфисковать нажитое преступным путем.
- Конфискация производится только по решению суда,- ответила Тихорецкая.
Сашке показалось, что эти слова она произнесла автоматически. Он усмехнулся
и ответил:
- Так и мы есть суд. Ты судья, я прокурор. Кивалы [Кивала - народный
заседатель (жарг.)] нам к черту не нужны. Адвокаты? Тебе ли не знать, что
такое адвокаты?
- Даже если так, Саша, тем не менее, остается один нюанс.
- Какой? - спросил Зверев, закуривая. Он начинал злиться.
- Конфискованное имущество суд никогда не оставляет себе. Он обращает его в
доход государства, милый. Ты не знал этого?
- Я это знаю. И еще три года назад, даже год назад, я бы согласился с
тобой. Но сейчас я вижу государство, которое грабит собственный народ.
Проводит "шоковую терапию", отбирая у стариков сбережения, а у молодых
будущее. Ты можешь мне ответить, куда пойдут сданные государству
конфискованные деньги, а?
- Саша, это другой вопрос.
- Нет, Настя, это главный вопрос. Если бы деньги отдали людям, у которых
они украдены... Если бы они пошли на увеличение зарплаты учителям,
библиотекарям, ученым, да в конце концов ментам... Но они будут съедены
огромным госаппаратом, разворованы, растрачены на съезды,
загранкомандировки, приемы, совещания и черт знает на что еще! Самым
обездоленным все равно не достанется ни копейки. И ты предлагаешь отдать
деньги этому государству? Нет, родная, это ты предлагаешь совершить
преступление, а не я.
Настя молчала, курила сигарету за сигаретой. Зверев ощутил в ней некоторую
неуверенность и усилил нажим. Неизвестно, удалось бы ему уговорить судью,
если бы он не уговаривал одновременно и самого себя... А именно так и было:
он обламывал себя, успокаивал свою совесть.
Подавляющему большинству людей это, кстати, удается без особого труда.
Такая уж странная штука - совесть. Нематериальная, вроде, штуковина... не
придуманы приборы, чтобы ее измерить или взвесить.
Разговор опера и судьи был долгим, тяжелым, путаным и завершился тогда,
когда Сашка исчерпал все свои аргументы и выдал самый последний. Тот, с
которого, собственно, надо было начинать.
- Настя, сказал он,- послушай, Настя... Ведь эти деньги смогут изменить всю
нашу жизнь. Мы сможем решить квартирный вопрос и пожениться, в конце
концов. И плюнуть на Тихорецкого. Неужели ты этого не хочешь?
Она посмотрела глубокими серыми глазами и ничего не сказала. Но все уже
было ясно. Хлестал по стеклу дождь, облетали листья с клена, тела
сплетались на принесенных из дому простынях... Все было решено, последний
аргумент Зверева стал прологом криминальной драмы. Он еще не знает этого,
он целует губы и грудь любимой женщины и думает, что нашел выход... Вернее,
он не думает сейчас ни о чем. Он просто счастлив.
Облетал клен, обнажались черные сучья, ложились красные мазки на зеленую
траву, мокли под дождем. Потом пошел снег. Первый в этом году, ранний. Он
падал густыми тяжелыми хлопьями. И за несколько минут покрыл и траву, и
листья белым. Когда спустя час Настя и Сашка вышли из квартиры агента, все
было белым-бело. А клен продолжал ронять листья...
К утру снег растаял. То, что осталось от снегопада, стало называться -
слякоть. Машины обдавали прохожих грязью. В газетах писали о победе
демократии, необратимости перемен и приближающейся эпидемии гриппа.
Всего три дня спустя Настя рассказала Звереву всю историю аферы полковника
Тихорецкого. Рассказала подробно - с фамилиями, датами, суммами. Сашка
только головой покачал, подумал, что такой толковый "агентурной" информации
не встречал ни разу... Насте он этого не сказал, боялся оскорбить. Она
безусловно умна - очень умна! - но в последнее время от слов "агент" и
"сексот" люди шарахались как от чумы. Во всех средствах массовой информации
искали агентов... Это превратилось в повальное увлечение. В основном слово
"агент" сочеталось с аббревиатурой КГБ. Но в условиях истерии под раздачу
мог попасть любой... даже агент Госстраха. Люди шарахались от любого
предложения сотрудничать.
Сашка любовницу похвалил, но задал вопрос, который не мог не задать:
- А ты, родная, не засветилась?
- В каком смысле?
- Информацию ты принесла хорошую, подробную. Цены ей нет. Но не заподозрил
ли чего Пал Сергеич?
Чужая жена рассмеялась, взъерошила Сашке волосы и сказала:
- О Господи, опер, как ты наивен. Мне ли своего мужика не знать?
Зверев мгновенно напрягся. Эти слова - про "своего мужика" - всколыхнули
острую ревность... Мне ли своего мужика не знать?.. Сашка представил, как
Настя ерошит волосы на голове полковника Тихорецкого, щекочет ему ухо
языком, прижимается к нему грудью. Думать об этом было очень больно... не
думать он не мог. Картинки, изображающие Настю с другим мужчиной в постели,
мелькали перед глазами как кадры кинофильма. Четкие, ослепляющие, РЕАЛЬНЫЕ.
Настя говорила, открывались губы кораллового цвета, мелькали белые зубы...
слов Зверев не слышал.
- ...все вы как дети. Хоть полковник, хоть маршал. Похвали немного, погладь
по шерстке - все! Запел, как соловей. Так что не беспокойся. Ничего Паша не
заподозрил. Да и пьяный он был. Утром уже ничего и не вспомнил. Вот так,
опер. Ну, что скажешь? Как тебе схема кидка?
Слово "кидок" народный судья выделила голосом.
- Нормально,- ответил Зверев, отгоняя видения.- Хорошая схема.
Операция, которую провернул Тихорецкий с подельником, была проста и
по-своему даже изящна. Залогом успеха являлось высокое служебное положение
Тихорецкого. Без него провернуть аферу вряд ли удалось бы. По крайней мере
- так легко.
А было дело так: с некоторых пор Павел Сергеевич стал крышевать бизнес
некоего Магомеда Джабраилова. Официально Джабраилов занимал пост
заместителя директора лакокрасочного завода. Хорошее место, денежное. Не
было еще никакой приватизации, заводы и фабрики принадлежали государству.
Но при каждом производстве уже вырастали какие-то кооперативы, какие-то ООО
и прочие кровососущие паразиты. Они присасывались плотно, как пиявки.
Использовали государственное оборудование, сырье, транспорт, энергию. Но
это в лучшем случае. На практике эти карлики вообще ничего не производили:
они просто присваивали или перекупали то, что производил завод, фабрика,
комбинат, институт. Потом перепродавали. Или меняли на что-то другое. В
моду вошло слово "бартер". В условиях, разваливающегося советского
механизма ценообразования и несформировавшегося нового это давало
сверхприбыли. Изучая деятельность этих "кооперативов" опера-бэхи хватались
то за сердце, то за голову. Сосали валидол, пили водку, матерились.
Впрочем, не все. Некоторые уже поняли, что настало время обогащения, что не
хрен зарабатывать инфаркты, язвы, инсульты. Нужно зарабатывать деньги!
Наиболее циничные наглые, ловкие стали "крышевать". У нищих ментов, их жен,
детей, родственников стали появляться автомобили, модная и дефицитная
видеотехника... Вот чудеса-то! Откуда, братцы? Воруете, что ли?.. Да Боже
упаси, товарищи. Честно служим, мы люди государевы, мы чтоб копейку взять -
ни-ни!.. А "жигуленок" откуда? Дача? Шуба новая у жены?.. Э-э, "жигулик"
племянника, по доверенности езжу. Дача - тещина. На шубу жена сама
заработала, она в кооперативе "Заря капитализма" при заводе имени
Козицкого. Или ЛМЗ. Или при "Светлане".
Что тут скажешь? А нечего сказать... кроме того, что племянник там же
оформлен, и теща. Да и двоюродный брат директора завода. И сноха главбуха,
и друг детства главного технолога. Но все законно. Может быть, чуть-чуть
незаконно. Самую малость, Да ведь никто толком-то уже и понять не может,
что законно, а что нет в "новых экономических условиях". Но газеты
разъясняют: раньше, при большевиках, было очень плохо. А нынче стало очень
хорошо. Все трудности временные. А кому сейчас легко? Нельзя жить в плену
старых догм. Вперед надо смотреть...
Некоторые смотрели. Одни воровали, другие крышевали. Деньги текли, и даже
неприватизированные формально предприятия давали очень неплохой доход.
Магомед Джабраилов был всего лишь заместителем директора лакокрасочного
завода Александра Моисеевича Кошмана. Формально. Фактически он сосредоточил
всю власть в своих руках. Кошману перепадало немного. И только с
"легальной" деятельности. А вот с нелегальной (тут уж без всяких кавычек -
производство левой водки!) деньги делились между Джабраиловым и Тихорецким.
Крыша первого заместителя начальника ГУВД дорого стоит. Но и эффективностью
обладает немалой.
Любой вопрос Тихорецкий решал быстро, реально и брал по-божески. Те, кто
пытался Магомеда доить, как-то очень быстро оказывались в поле зрения
милиции или прокуратуры. Желание напиться из лакокрасочной и спиртовой реки
пропадало. Сам Тихорецкий, кстати, был осторожен, никогда не светился. Для
этого у него были другие люди. О них Настя узнать ничего не смогла. Разве
что об одном, совсем немного: офицер милиции, прозвище "Музыкант". Однажды
даже Пал Сергеич назвал его "Голубой Музыкант".
- Гомосексуалист, что ли? - брезгливо спросил Зверев.
- Не знаю,- пожала плечами Настя.- Я особо не интересовалась, да и не очень
просто пьяного понять. Не в этом дело, ты слушай, как они кинули ростовских
партнеров. Это и интереснее, и для нас с тобой важнее. Схема проста:
Джабраилов разливает водку. У него есть две точки - одна в Гатчине, другая
во Всеволожске. Спирт поступает на лакокрасочный из Ростова. Но приходит
его всегда значительно больше, чем по накладным. В каждую цистерну
ростовские заливают на полторы-две тонны больше, чем положено. А цистерн
ежемесячно бывает двенадцать-пятнадцать штук.
Сашка аж присвистнул и покачал головой. Размах деятельности фирмы
"Джабраилов энд Тихорецкий" впечатлял. Зверев попытался навскидку прикинуть
возможную прибыль, запутался в цифири - в тоннах, литрах, бутылках и
рублях,- и плюнул. Как ни считай - цифры поражали.
- Да, Саша, да,- подтвердила судья,- речь идет о десятках тысяч долларов
ежемесячно. Но им и этого показалось мало. Месяц назад они задумали кинуть
ростовских партнеров.
Задумали - и кинули. В результате проведенной Пал Сергеичем комбинации весь
левый спирт был "арестован". В каждую поездную бригаду ростовские
поставщики включали пару своих людей. Они отвечали за доставку груза,
получали наличку и возвращались в Ростов-папу. Темной ночью на запасных
путях железнодорожного узла станции Мга для них был разыгран хо-о-роший
спектакль по "аресту" груза. Одновременно Тихорецкий организовал арест
Кошмана. Арестовали Александра Моисеевича по делу, никак со спиртом не
связанному, но ростовские партнеры этого не знали. По подложным документам
семнадцать тонн спирта поставили "в отстой", а Джабраилов позвонил в
славный город Ростов. Путая дагестанские и русские ругательства, он наехал
на партнеров.
- Обосрали всю малину! - орал он.- Спалили груз. Подвели под статью
Кошмана... Заводы простаивают, оптовики в Петрозаводске и Мурманске
предъявляют претензии по недопоставленному товару. Все несут улыбки!
Ростовские прислали эмиссаров. Убедились - Кошман в "Крестах". Убедились
(тут уж полковник Тихорецкий расстарался - подготовил "документы"), что
груз конфискован, отправлен на гидролизный завод. Убедились (это
обеспечивал Джабраилов), что оптовики-торгаши выставят претензии.
Да, ситуация... Тему перетирали долго. В конце концов сошлись на том, что
следующая партия спирта будет поставлена Джабраилову бесплатно. Предоплату
за "конфискованный" груз вернули. Таким образом Паша и Магомед приподнялись
на двести тысяч баксов! Деньги располовинили. Теперь Тихорецкий собирался
развести партнера, забрать вторую половину.
- Нормально,- ответил Зверев,- хорошая схема.
- И что ты предполагаешь делать? - спросила Настя.
- Сейчас мне нужно будет кое-что проверить,- сказал Сашка.- Потом
разработаем конкретный план.
- Одному тут нечего делать,- неуверенно произнесла Настя.
- Зачем же одному? Один в поле не воин.
- А у тебя есть... люди?
- Найдутся,- усмехнулся Сашка. Он уже знал, кого подключит в дело.
После страшного, трагического случая с дочкой Мальцева, Зверев и Лысый
виделись дважды. Оба раза случайно. Но, с другой стороны, случайности эти
были закономерны. Пути ментов и преступников пересекаются постоянно. Иначе
и быть не может.
Первая встреча произошла в ресторане "Нева". Там кучковались авторитеты
всех калибров. Соответственно, наведывались и менты. В тот раз агентесса
сообщила Звереву, что в "Неве" встречается команда, организовавшая разбой
возле гостиницы "Ленинград". Разбой был дерзкий, вооруженный... Агентессе
Сашка доверял. Она была наркоманка. Муж-налетчик, лом квартирный, из зоны
не вылезал. Но информация от Полины всегда текла стоящая. Сашка ее ценил,
прикрывал, даже иногда снабжал кайфом, когда Полина доходила до точки и от
кумаров [Кумар - состояние наркотического голодания (жарг.)] лезла на
стенку.
В этот раз тоже все оказалось в цвет. Вся банда - трое азербайджанцев,
русский и проститутка-наводчица - действительно гуляла в ресторане. И
оружие, и часть взятого на разбое оказались у них с собой. Взяли их чисто,
без стрельбы и прочих киношных эффектов. Когда омоновцы уже выводили
разбойничков из зала, Зверев вдруг ощутил спиной чей-то пристальный взгляд.
Он обернулся, встретился глазами с Лысым. В первый момент даже не узнал
его. Виталий похудел, как-то спал с лица. Сполохи цветомузыки из бара
окрашивали бритый череп в идиотские оттенки.
Лысому явно хотелось подойти, заговорить. Вероятно, он не делал этого
только потому, что не хотел компрометировать Зверева. Сашка подошел сам.
- Здорово.
- Здорово.
- Как дела?
О, идиотский вопрос! Сколько раз каждый из нас задавал его? И сколько раз
сам с недоумением слышал!.. Как дела? Отлично, просто отлично: жена ушла,
машину разбил, с работы выперли... О, рад за тебя, старина. Ты
позванивай... Ага, конечно, обязательно позвоню. ...Да-да, не пропадай.
Надо бы встретиться, посидеть. Значит, говоришь, все хорошо?.. Да, все
сказочно хорошо. Лучше не бывает.
- Как дела? - спросил опер Зверев у авторитета Мальцева и почувствовал себя
полным идиотом. И Лысый тоже это понял. И тоже почувствовал себя идиотом.
Громко играла музыка, левая сторона лица и черепа Виталия окрашивалась в
разные цвета. Узенький кожаный галстук на шее бармена напоминал собачий
поводок. Лысый улыбнулся одними губами:
- Нормально. Рад тебя видеть, Зверев.
Он помолчал, а потом добавил:
- Несколько раз звонил тебе на службу, но все никак не мог застать.
- Волка ноги кормят,- с усмешкой ответил Зверев.- А ты чего хотел-то?
- Поблагодарить. Ты мне ТОГДА очень сильно...
- Не надо,- перебил Сашка.- Не надо. За ЭТО не благодари.
Музыка смолкла. Молоденькая проститутка у стойки бара закинула ногу на
ногу, в наступившей тишине был слышен даже шорох колготок. Зверев и Мальцев
перекинулись еще парой фраз. Ненужных, в сущности, незначительных и
затертых. То, что их объединяло, делало большинство слов совершенно
неуместными.
- И все равно,- сказал Лысый напоследок,- я твой должник. Если будут
проблемы...
- Спасибо,- ответил Сашка.- Я свои проблемы сам решаю.
Пожали друг другу руки и разошлись. В эту ночь у опера было еще полно
работы. До самого утра - допросы, обыски, выемки.
Следующая встреча носила характер до известной степени комичный. Летом, в
середине июля, Зверев и молодой опер Игорь Кудряшов возвращались с
Некрасовского рынка. Планировалось там одно задержание, но сорвалось -
сбытчик наркотиков что-то почувствовал, ушел. Сашка и Игорь впустую
потратили половину выходного, устали от духоты. Были оба довольно
раздражены. Кудряшов сидел за рулем старенького оперативного "Москвича".
Движок машины страдал астмой, в салоне было невыносимо жарко, а опера даже
не могли снять пиджаков - на операцию выезжали с оружием.
На углу Невского и заставленной с обеих сторон машинами улицы Восстания
наискосок стояла новенькая "девятка". Возле нее, оживленно жестикулируя,
разговаривали четверо кавказцев. Объехать их было невозможно. Кудряшов
посигналил. На звук клаксона кавказцы только оглянулись - замызганный
"Москвич" с двумя лохами не представлял для них никакого интереса. Игорь
просигналил вторично. На этот раз на него даже не посмотрели. Зверев
аккуратно затушил сигарету и вышел из машины. Он пытался подавить в себе
раздражение. Рубашка на спине прилипала к телу. Ремни оперативной сбруи с
пистолетом давили плечи.
Он подошел к четверке южан, но на него все также никто не обращал внимания.
- А ну, быстро убрали машину,- сказал Зверев.
- Пошел на хуй,- ответил, не оборачиваясь, один. Их было четверо, они были
крутыми и явно ощущали себя хозяева положения. И хозяевами жизни вообще...
На Сашку даже не посмотрели. Било в глаза солнце, тек по спине пот. Рядом,
не обращая на него внимания, обсуждали свои барыжные дела четверо
кавказцев. Зверев не был националистом, он - напротив - служил в
интернациональном коллективе. Там были хохол, еврей, татарин, дагестанец.
Опера ценили друг друга за профессиональное мастерство, за дерзость. Галкин
назвал дагестанца Кагаева "лицом кавказской национальности", а веселый,
азартный, отчаянный Ильяс называл Семена "лицом еврейской национальности".
Они шутили беззлобно... Кому как не менту знать, что у преступника
национальности нет?
- Быстро разбежались, чурки,- зло сказал Сашка. Наверно, это было
неправильно и сознательно обострять ситуацию не стоило. Но, тем не менее,
слово было сказано. Вот теперь к нему обернулись. Черные глаза недобро
блеснули. Оборзевшего гопника следовало проучить... Зверева взяли в круг.
Под мышкой у Сашки висел заряженный ПМ с патроном в патроннике. Рядом
находился вооруженный напарник. А в нагрудном кармане рубахи лежало
удостоверение - в определенных ситуациях оружие гораздо более действенное,
чем пистолет.
...Его взяли в круг. Молчали, скалились... Но тут резко взвизгнули тормоза.
Из внезапно остановившейся на Невском "восьмерки" выпрыгнули Лысый и второй
- плотный, мускулистый и тоже постриженный наголо. Милицейские дубинки в
руках. Один из кавказцев что-то выкрикнул. Лысый с разбегу, наотмашь,
ударил ближайшего дубинкой. Зверев даже растерялся. Кавказец с выпученными
глазами упал на капот. Почти одновременно с ним упал другой. Третий
заверещал, сунул в карман руку. Сашка резко перехватил ее, крутанул. И тут
же на голову кавказца опустилась дубинка. Четвертый бросился бежать.
Догонять его не стали.
Ошеломленные прохожие смотрели на распростертые тела, темную лужицу крови
на горячем асфальте. На Зверева и двух откровенно бандитского вида братков.
От метро к ним шел милиционер. Было видно, что он делает это неохотно.
Криво улыбался за лобовым стеклом "Москвича" Игорь Кудряшов.
- Вы что это? - спросил Зверев у Виталика.
- Ничего... едем мимо, смотрю, тебя зверьки мочить вроде собираются,-
сказал Лысый. Он слегка улыбнулся, а его напарник смотрел напряженно. Он,
видимо, уже догадался, что Зверев - мент. Помогать менту было совсем не по
понятиям. Помогать менту было западло. Братаны такого хода определенно не
поймут. И уж тем более не одобрят.
- Навряд ли бы это у них получилось,- сказал Зверев. Он проследил за
взглядом Виталикова бойца. Там, за спиной, Игорь Кудряшов что-то объяснял
милиционеру. Тот облегченно кивал. Стонал кавказец на асфальте.
Вот такая вышла встреча. Двум вооруженным оперативникам (да и безоружным
тоже) не требовалась помощь со стороны. И тем не менее вмешательство
Виталия было весьма показательным: он, нисколько не дорожа своей
репутацией, хотел помочь. Он решил, что Сашка в затруднительном положении,
и принял решение не раздумывая.
Именно о нем вспомнил Зверев после разговора с Настей.
- Але,- сказал довольно грубый мужской голос. В трубке слышались еще чьи-то
голоса, звучала музыка.
- Виталия Сергеевича могу услышать? - спросил Зверев.
- А кто спрашивает?
- Инспектор отдела по возврату недекларированной валюты,- ответил,
усмехаясь, Зверев. Называть свою фамилию он не хотел.
- Виталий,- сказал человек на том конце провода,- тут тебя какой-то чувак
хочет. Говорит, из отдела недекларированной валюты.
Через несколько секунд раздался голос Мальцева:
- Слушаю внимательно.
- Здравствуй, Виталий,- сказал Зверев.- Не забыл?
- Трудно вас, гражданин инспектор, забыть... Хорошо, что ты позвонил.
- Может - хорошо, а может - нет,- ответил Сашка. Лысый крикнул кому-то:
"Тихо вы!" - и в трубке стало тихо. Смолкла музыка.
- У тебя что-то случилось? - спросил Мальцев.
- Нужно встретиться,- отозвался Зверев.
- Приезжай в любое время.
- Нет... давай на нейтральной территории.
- Понял,- сказал авторитет. Было ясно, что он ничего не понял и озабочен.-
Где и когда?
- Сможешь подъехать через час на угол Большого и Девятой линии?
- Без вопроса. Я буду на черной "девятке". Запоминай номер.
Не прощаясь, Сашка повесил трубку, вышел из автомата. Шел мокрый снег,
тянул холодный ветер. Погода была дрянь, и на душе тоже дрянь... Еще не
поздно передумать... Зверев стоял на пустой вечерней улице пятимиллионного
города. Ветер трепал штанины брюк, мокрый снег ложился на плечи. В сознании
зрело ощущение какой-то ошибки. Какой-то чудовищной, нелепой ошибки.
...Но заглядывали в душу серые Настины глаза. И звучал Настин голос:
- Я верю в тебя, капитан.
Зверев сунул в рот сигарету, прикурил, закрываясь от ветра, и пошел в
сторону метро.
На месте встречи он появился минут за десять до оговоренного времени и
успел здорово замерзнуть до появления Лысого. Авторитет приехал на изрядно
заляпанной "девятке". Стекла - по моде - круто тонированы. Черный
автомобиль казался пустым и довольно зловещим, кроваво светились задние
габариты. Зверев усмехнулся - больно уж показушно выглядел весь этот крутой
бандитский шик. Еще более крутым в среде братков считалась езда без
номерных знаков... У Лысого знаки были.
"Девятка" затормозила у тротуара, мигнула светом, обозначая себя, но Сашка
уже был рядом. Он распахнул дверцу и заглянул внутрь. Виталий приехал один.
В принципе, об этом не договаривались, сам догадался. Сашка быстро нырнул
внутрь. Здорово... Здорово... Рукопожатие. В салоне было тепло, уютно,
пахло хорошим табаком. Играла музыка, и зеленовато светилась шкала
приборов. Дождь, ветер, холод остались за бортом. Лысый молчал, с интересом
поглядывал на Сашку. Сашка тоже молчал, согреваясь, вживаясь в уютное тепло
автомобиля, настраиваясь на разговор.
"Я несла свою Беду по весеннему по льду",- пела Марина Влади. Светофоры на
Большом проспекте переключались в режим "нерегулируемый перекресток".
Виталий кашлянул и негромко произнес:
- У тебя что-то случилось?
- Нет. Хочу предложить тебе дело.
Лысый повернул голову. Еще не поздно было остановиться. Но звучал Настин
голос, и Наетины глаза заглядывали в душу... "Обломился лед - душа
оборвалася"...
- Дело серьезное. Тысяч на двести,- сказал Сашка.
- Деревянных?
- Нет, Виталий, зеленых.
- Я слушаю.
И капитан уголовного розыска Александр Зверев изложил криминальному
авторитету Виталию Мальцеву историю "спиртового кидка". И предложил войти в
долю. Лысый согласился сразу.
Светофоры мигали, таяли снежинки на лобовом стекле. "И Беда с того вот дня
ищет по свету меня".
Преступный сговор состоялся.
Преступный сговор состоялся, процесс пошел. Мальцев и Зверев распределили
обязанности. Чтобы провести операцию красиво, требовалось собрать довольно
много информации... А вот сколько отпущено на это времени, они не знали.
Лысый и его люди взялись за разработку клиента: его образ жизни, распорядок
дня, привычки, маршруты, круг общения, связи в криминальном мире и т.д.
Зверев взял на себя отработку версии "ареста груза". Как обычно, дело
оказалось значительно сложнее, чем могло показаться при поверхностном
взгляде.
Если бы Зверев поднимал тему официально, ему было бы значительно легче. Но
ему приходилось скрывать свой интерес. Это сильно все осложняло. Кроме
того, его никто не освобождал от основной работы. Тем не менее он сумел
выяснить, что на станции Мга никакого спирта арестовано не было. Более
того, там не проводилось в последнее время никаких спецмероприятий. Он
проверил это по сводкам и не поленился лично съездить во Мгу, потолковать с
местными операми под благовидным предлогом. Потом он прихватил Алика
Седого, который контролировал весь водочный левак в районе Сенной, и
выяснил, что перебоев с самопальной водкой не было. Он побывал на
лакокрасочном, выяснил истинную причину ареста Кошмана. Он два дня пил с
операми БХСС, курирующими лакокрасочный, и выяснил даже номера накладных,
по которым поступил на завод спирт. Он наметил еще ряд мероприятий, но тут
произошло то, что должно было произойти. Позвонила Настя и сказала, что в
воскресенье Тихорецкий планирует начать атаку на Джабраилова. Времени
осталось в обрез.
В тот же вечер Зверев встретился с Лысым. На этот раз встреча произошла в
кафе. Виталий "сделал отчет о проделанной работе". Его бойцы времени даром
не теряли. Они вполне профессионально провели разработку господина
Джабраилова. Выяснили, что заместитель Кошмана отнюдь не заурядный барыга.
В криминальных кругах широкой известности не имел, но это говорило скорее о
ловкости и осторожности Джабраилова, нежели о его "незначительности".
Другие факты тоже подтверждали эту характеристику. Передвигался по городу
Джабраилов на служебной "Волге" с водителем и помощником. По виду,
комплекции и манере держаться помощник больше походил на телохранителя. Да
и водитель был крепкий мужик, с внимательным взглядом. Сам Магомед
Джабраилов тоже выглядел представительно: высокий, седой, с орденскими
планками и университетским ромбом на груди, он производил впечатление
этакого Генерального конструктора. Или директора. Или засекреченного
ядерщика. В общем, усредненный советский киноштамп - Еременко-старший с
кавказским колоритом.
- Только значка депутата Верховного Совета не хватает,- сказал Зверев,
разглядывая фото Джабраилова, выходящего из черной "Волги". Сашка тоже
провел свою проверку и знал, что орденские планки и университетский ромб -
все это блеф. Не было у водочного короля ни наград, ни высшего образования.
А вот судимость была. В семьдесят восьмом году "Генеральный конструктор"
получил восемь лет по ст.93-1 [Ст.93 - хищение (независимо от способа)
государственного имущества в особо крупных размерах. Предусматривала
наказание вплоть до высшей меры] в Ростове, отбывал в Коми. Как Джабраилов
с такой статьей сумел стать заместителем директора завода - загадка. Однако
стал.
- Он себе таких значков вагон купить может,- безразлично ответил Лысый и
продолжил свой рассказ. Каждое утро водочный король выходит из дому в
восемь сорок пять. Предварительно наверх поднимается помощник. Вооружен он
или нет, люди Лысого сказать не могут. Дверь в квартире сталинского дома на
Благодатной стальная, замки индивидуальной работы. Помощник поднимается,
звонит и только после этого выходит Магомед с девочкой лет тринадцати.
Худенькая, застенчивая, черноглазая и черноволосая.
- Дочка? - спросил Сашка.
- Не знаю,- сухо ответил Виталий,- по возрасту скорее уж внучка. А
вообще-то... не знаю. В квартире замечены всего три человека: сам, старуха
- очевидно, мать. И девочка.
Дальше Лысый рассказал, что девочку завозят по дороге в школу. И на завод.
Наблюдение на территории лакокрасочного практически невозможно. Маршруты и
контакты Магомеда вне завода частично отслежены, в том числе - поездки в
Гатчину и во Всеволожск. А вообще-то Джабраиловы живут весьма замкнуто. За
три дня наблюдения не отмечено никаких гостей. Окна в квартире почти всегда
плотно зашторены. Удалось разглядеть только часть кухни. На звонки типа
"Ленэнерго" дверь не открывают. Из школы девочку забирает и провожает до
дому женщина лет сорока пяти, славянской внешности. Она же ежедневно
доставляет продукты. В квартире долго не задерживается - час, час с
небольшим - и уходит всегда до возвращения хозяина. А тот приезжает около
восемнадцати тридцати, плюс-минус несколько минут. "Волга" заруливает во
двор и останавливается около подъезда. Помощник сопровождает Магомеда до
квартиры. Все три вечера Джабраилов из дому более не выходил.
Вот, собственно, и все, что удалось собрать... Весьма, нужно сказать,
немало. Сашка оценил работу людей Лысого. Он отлично понимал, сколько труда
вложено, чтобы добыть эту информацию.
Кроме фото самого "генерального конструктора", его водителя, помощника,
девочки и домработницы. Лысый выложил еще несколько фотографий. Они
запечатлели контакты Джабраилова вне завода. В трех эпизодах удалось
зафиксировать номера автомобилей. На всякий случай Сашка записал их себе в
блокнот. Информация лишней не бывает, нужно пробить владельцев и
поинтересоваться их прошлым. Самым паскудным фактором было время. Дефицит
времени диктовал свои правила, заставлял работать "с колес".
Зверев рассматривал фото. Все лица были незнакомые, но опер все равно
изучал каждое, запоминал. Одну фотографию он держал в руках дольше других.
Что-то в ней привлекало внимание. На снимке высокий, седоватый мужчина
разговаривал с Джабраиловым. Фото было довольно четким, но неудачным:
снимали незнакомца вполоборота со спины, сбоку... лица не видно. Сашка
положил фотографию на столик.
- Кто это? - спросил он, щелкая ногтем по глянцевому снимку.
- Хрен его знает,- сказал Лысый.- Сейчас попробуем уточнить.
- Эй, Кент,- крикнул он. Из-за столика у входа, где сидели четверо бойцов,
поднялся один. Невысокий, щуплый, чем-то напоминающий подростка. Он
двигался легко, как будто слегка пританцовывая.
- Что за конь? - спросил Лысый, когда Кент подошел к их столику и присел.
Точно так же, как Сашка, Виталий щелкнул ногтем по фото. Кент пожал
плечами, покосился на Зверева.
- Не знаю,- сказал он.- Эту "стрелку" засняли сегодня утром у метро
"Звездная". Терли они что-то минут десять. Потом этот отвалил на метро, а
черный в Гатчину... все.
- Ладно, иди,- сказал Лысый. Кент ушел.- А ты, Саша, почему спросил?
- Да так... показалось что-то знакомое... но со спины не разберешь. Ну, что
у тебя еще?
- Да вообще-то ничего. Дважды пытались аккуратно войти в контакт с
домработницей - один раз в троллейбусе, другой - на рынке. Но она в
разговоры не вступает... А что у тебя?
Зверев закурил (Лысый бросил скептический взгляд на пачку "Родопи") и
рассказал, что вся информация о кидке полностью подтвердилась. Если прижать
"генерального конструктора", деньги он вернет. Он отнюдь не дурак и
понимает, чем чреват невозврат. Понимает, что здесь и Паша его не спасет.
- Весь вопрос,- сказал Сашка, подводя итог,- где и как будем брать барыгу
за вымя. Есть соображения?
- Да вариантов-то всего два,- ответил Лысый.- Либо прихватить его на улице
и отвезти в... ну, в общем, есть у меня одно хорошее место. Либо у него
дома.
На самом деле мест и вариантов было больше, но Сашка не стал перебивать,
выслушал Лысого до конца. Он понимал, что у бригады Мальцева тоже есть опыт
острых акций. Итак, Сашка выслушал Лысого, отметил про себя достоинства и
недостатки предложенных вариантов, спросил:
- А почему бы не попробовать прихватить Магомеда на точках - во Всеволожске
или в Гатчине? Сам говоришь - места там тихие, визг они сами поднимать не
захотят, а сил у нас хватит. Так?
- Видишь ли, Саша, в чем дело... Боюсь, что он завтра ни туда, ни туда не
поедет. Во вторник он был во Всеволожске, сегодня - в Гатчине. Вариант
неплохой, но неизвестно, когда его реально удастся осуществить. А
времени-то нет, согласен?
- Согласен,- сказал Зверев.- Давай прикинем по-другому. Например, войти в
квартиру "на плечах" домработницы. И дождаться барыгу внутри.
Лысый бросил на него быстрый взгляд, потом отвел глаза.
- Есть возражения? - спросил Сашка.
- Как тебе сказать... Вариант рабочий, мне его и ребята уже предлагали,
но...- Лысый заметно замялся.
- Так в чем "но"? - спросил Сашка. Он уже начал догадываться.
- Видишь ли, Саша... в это время в квартире будет находиться Мириам.
- Кто? - Звереву хотелось чтобы вопрос прозвучал как можно равнодушней.
- Мириам - это та самая девочка. Мне бы не хотелось, чтобы при ней... сам
понимаешь, всякое может быть... Мне бы не хотелось...
Вот оно что! Травма от смерти дочери оказалась все-таки слишком тяжелой
даже для закаленного криминального авторитета. Вот оно что... Я несла свою
Беду по весеннему по льду... Зверев вспомнил солнечный весенний день. И
ослепительное сияние шпиля Адмиралтейства. И маленькое белоснежное облако,
плывущее над ним.
...Не душа ли это Кати Мальцевой уже устремилась ввысь?
Зверев закурил новую сигарету. Машинально он взял не свою "родопину", а
мальцевскую "Мальборо". Он думал, не ощущая разницы в табаке. У него уже
был свой план проникновения в квартиру. Реальный, проверенный на практике
группой налетчиков-гастролеров из Вологды. Ребятишки были дерзкие,
числились за ними и разбои, и убийства. В Ленинград они приехали по верной
наводке на одного цеховика. Очень, кстати, похожая ситуация. Квартирка -
будь здоров: рыжье, валюта, видик и прочая атрибутика. И тоже большие
трудности с проникновением. Вологодские гастролеры не стали мудрить, а
решили вопрос подленько, но изящно. У хозяина была дочь-школьница.
Буквально за несколько часов бандиты установили адрес школы, отследили
девочку и узнали имя-отчество классной руководительницы.
А потом наряженный и слегка подгримированный под подростка боксер в весе
мухи позвонил в дверь заветной квартиры и встал перед глазком с испуганной
физиономией. Расчет оказался точным. На вопрос: кто там? - он сбивчиво
назвал хозяйку по имени-отчеству и, мол, я от Марь Ванны и, мол, "вы не
волнуйтесь, нога у Леночки цела. Марь Ванна сказала: ничего страшного..."
Конечно, дверь распахнулась. Дальнейшее - понятно... Изящно и подло.
Вот именно этот передовой бандитский опыт и собирался использовать Зверев.
Он был уверен в его эффективности. Тем более что у Лысого имелся подходящий
человек на роль подростка.
Зверев не стал излагать свой план Лысому.
Около часа они обговаривали общую схему и детали операции. На словах и на
бумаге все получалось неплохо... А как выйдет на деле, наперед никогда не
знаешь. И Зверев, и Мальцев могли привести не один пример, когда срывались
казалось бы детально продуманные комбинации. Тем не менее план утвердили.
Решили, что утром обсудят его еще раз на свежую, так сказать, голову. Утро
вечера мудренее. Союзники - опер и бандит - выпили по глотку водки за успех
предприятия и разъехались.
- Давай подброшу до дому,- предложил Лысый.
- Спасибо, сам доберусь,- ответил Зверев.
Из дому он позвонил Насте, но к телефону подошел Тихорецкий. Слегка
измененным голосом Сашка попросил Эдуарда Валентиновича. Ошиблись, буркнул
Павел Сергеевич, нет здесь таких. Настя, вопреки ожиданиям, не
перезвонила... Сашка ждал минут пятнадцать, потом принял душ и лег спать.
Он долго ворочался, не мог заснуть. Пытался снова прокрутить в голове
завтрашнее дело, но никак не мог сосредоточиться. Перед глазами стояла
Настя. Воспаленное воображение ревнивца рисовало одну и ту же сцену:
Тихорецкий положил трубку, вернулся в спальню, по-хозяйски распахнул на
Насте халат... Она улыбнулась, завела руки за спину и, расстегнув лифчик
повела плечами. Невесомая кружевная вещица соскользнула с груди, упала на
пол, к ногам полковника.
Звереву было очень больно. Невыносимо больно.
Ночью Сашке приснился человек с фотографии. Во сне он поворачивался к
объективу камеры. Вот-вот он обернется и Зверев увидит его лицо. Он был
почти уверен, что знает этого человека. Знакомый незнакомец оборачивался
медленно... очень медленно. Зверев напрягал глаза, вглядывался. Сжималось
сердце от тревоги, от странного тоскливого предчувствия.
Человек обернулся, и Сашка увидел улыбающееся лицо Насти.
Утром опер и бандит встретились и подтвердили свои планы. До начала
операции осталось около десяти часов. Невыспавшийся опер отправился на
службу, а бандит по своим делам.
Заместитель директора лакокрасочного Магомед Джабраилов ехал домой. Рабочая
неделя кончилась, предстояли выходные. Он чувствовал себя очень усталым,
возраст уже давал себя знать. Уже пора бросить бы все к чертовой матери,
уйти на покой. Ему, собственно, ничего и не нужно было. Уехал бы с матерью
на родину, в Дагестан. Там у Магомеда есть хороший дом, там можно тихо и
достойно провести остаток жизни... Если бы не Мириам, он так бы и поступил.
Но судьба племянницы была Джабраилову небезразлична. Своих детей у него не
было. А дочь погибшего младшего брата стала и его дочкой. Брата вместе с
женой убили на родине, в Дагестане.
Магомед нашел убийц и свел с ними счеты сам. Но девочка все равно осталась
сиротой. Еще тогда Магомед решил, что обеспечит ей самую лучшую жизнь,
какую только сможет, что Мириам будет знать языки, что будет учиться за
границей, а если захочет, то и жить там. Именно для этого он и зарабатывал
деньги. Именно поэтому он и рисковал.
"Волга" повернула с Московского проспекта на Благодатную. До дома
оставалось всего с полкилометра. В припаркованной у тротуара "пятерке"
молодой мужчина поднес к лицу коробочку радиостанции и сказал:
- Проехали мимо меня. Через минуту будут на месте.
- Понял,- ответила рация.- Подтягивайся следом за ними.
Из темной "шестерки" в глубине двора дома, где жил Магомед Джабраилов,
вышли трое мужчин. Двое вошли в подъезд, третий - это был Кент - остался на
улице. От Кента изрядно пахло водкой.
Из салона другой машины - "девятки" Лысого - за этими перемещениями
наблюдали Лысый и Зверев. Спустя несколько секунд в арку "сталинского" дома
въехала "Волга"... "Помощник", он же телохранитель Магомеда Джабраилова,
бывший боксер-полутяжеловес, привычно осмотрел двор. Ничего бросающегося в
глаза не обнаружил. Колбасился около подъезда какой-то доходной синяк, но
он интереса не представлял. Так, по крайней мере, считал бывший боксер.
"Волга" остановилась около подъезда.
- Спасибо, Володя,- сказал Джабраилов водителю.- Отдыхай до понедельника.
Вот премия за отличную работу.
Магомед протянул водителю конверт. Еженедельно он доплачивал своему водиле
и охраннику "премию" из собственных денег. Это справедливо, считал делец,
это стимулирует личную преданность... Конверт для охранника лежал во
внутреннем кармане пиджака. Он будет вручен у двери квартиры. Магомед
Джабраилов еще не знает, что до двери квартиры дойти ему не дадут, что двое
мужчин в подъезде ожидают его, сжимая в сильных руках резиновые дубинки.
- Спасибо, Магомед Магомедович,- сказал водитель.
Охранник распахнул дверцу и вышел. Следом вышел Джабраилов. Оба не ощущали
никакой опасности. Тускловатая лампочка была в целях сохранности измазана
желтой краской. В ее свете лица Джабраилова и охранника казались
гепатитными масками мертвецов. Скрипнула дверь, подъезд поглотил обоих.
Водитель смог наконец-то закурить. В присутствии хозяина он в машине не
курил...
Джабраилов и охранник скрылись в подъезде. Водитель щелкнул зажигалкой, с
наслаждением затянулся. В эту секунду "пьяный" Кент пробил толстым шилом
правое заднее колесо. Зашипел воздух, но за звуком работающего двигателя
водила ничего не услышал. Кент расхлябанной походкой нетрезвого человека
прошел дальше, остановился, затем, долго ломая спички, прикуривал. Колесо
просело.
В "девятке" Лысого пискнула рация.
- Слушаю,- быстро отозвался он.
- У нас все,- доложили боевики из подъезда.- Готовы оба.
- Ждите,- ответил он.- Охранника закиньте в подвал. Он не нужен.
Кент, пошатываясь и матерясь, вернулся к "Волге". Остановился напротив
спущенного колеса и несколько секунд бессмысленно пялился на него. Потом
постучал по стеклу. Водитель Джабраилова посмотрел на Кента отсутствующим
взглядом, что-то сказал. Слов было не слышно, но смысл понятен. Кент
приоткрыл переднюю дверь.
- Пошел на хер отсюда,- повторил водила равнодушно.
- Чего орешь? - пьяновато спросил Кент.- Вон у тебя колесо спустило. Я к
нему как к корешу, а он: на хер...
Поколебавшись несколько секунд, водитель вылез из машины. По "просевшему"
правому заднему крылу понял: синяк не врет.
Ругнувшись, водитель открыл багажник, вытащил запаску и домкрат.
- Давай, братан, помогу,- суетился рядом Кент.
- Тебе сказано: вали отсюда, помощник.
Кент не уходил, продолжал давать какие-то советы. Водитель, не обращая на
него внимания, быстро поменял колесо. Когда он кинул колесо в багажник,
Кент коротко ударил его по затылку самодельной резиновой дубинкой. Короткий
обрезок шланга, набитого песком, обрушился на голову водилы. Кент ловко
забросил тело в просторный багажник, захлопнул крышку.
В ту же секунду двое боевиков Лысого выволокли из подъезда Джабраилова.
Голова Магомеда безвольно болталась. Его посадили на заднее сиденье
"Волги". Один из боевиков сел за руль, другой, вместе с Кентом, разместился
на заднем сиденье. Магомед Джабраилов в бессознательном состоянии оказался
зажат между ними.
"Волга" развернулась, поехала к выезду из двора. Под аркой в нее подсел
Зверев. В случае, если машину остановит ГАИ, удостоверение капитана УР
снимет лишние вопросы. Кортеж из трех автомобилей: "пятерка" с наблюдением,
"Волга" со Зверевым, боевиками, Джабраиловым и водителем и "девятка"
Лысого,- быстро покатил в сторону улицы Салова.
Во дворе осталась темная "шестерка" с наблюдением. Возле подъезда валялся
брошенный домкрат. В подвале неподвижно лежал бывший боксер. Мощный удар
дубинкой по голове и порция нервно-паралитического газа, пущенная прямо в
раскрытый рот, вывели его из строя надолго.
В квартире на третьем этаже мать ждала своего сына, а племянница - дядю,
который заменил ей отца и мать. Ждать им придется долго.
- О, зашевелился,- сказал Кент.
Он сидел на верстаке, жевал резинку и играл с дубинкой. Короткий обрезок
шланга, перемотанный по концам синей изолентой, взлетал, крутясь, высоко
над головой и точно ложился обратно в руку. Это бессмысленное мельтешение
уж изрядно надоело Звереву. Ему хотелось сказать, чтобы Кент перестал, но
он не говорил этого.
- Принеси-ка воды, Кент,- сказал Лысый. Джабраилов на бетонном полу
заворочался, застонал. Кент спрыгнул с верстака, сунул дубинку в карман и
ушел, подхватив грязное ведро. Шаги гулко раздавались в помещении
полупустого склада. Два фонаря в железных намордниках давали очень мало
света. В помощь им горели фары Джабраиловской "Волги", их свет выхватывал
из темноты поддоны с мешками сахарного песка, риса, коробками сигарет.
Освещал пожилого седого человека на бетонном полу и четверых мужчин,
сидящих на ящиках несколько в стороне.
Магомед Джабраилов приходил в себя медленно. Вдали, в темном конце
помещения, Кент брякал ведром... потом зашумела вода. Зверев сидел молча.
Еще совсем недавно он даже в бреду не смог бы вообразить себе подобной
ситуации. Сегодня она стала реальностью. Он, капитан уголовного розыска
Александр Андреевич Зверев, сидел в обществе бандитов, а на полу лежал
пожилой человек, из которого сейчас - угрозами, шантажом, возможно, силой -
будут вымогать деньги. То, что деньги Джабраилов заработал преступным
путем, ничего не меняло...
Из темноты появился Кент с ведром в руке. Из дырки в днище ржавого и
грязного ведра срывались капли. В свете фар они искрились, как стразы.
Падение сверкающих капель завораживало, гипнотизировало... Зверев резко
мотнул головой, отгоняя наваждение.
Ты знал, зачем идешь сюда, сказал он себе. Выбор сделан, и нечего теперь
целку из себя строить. И невинность соблюсти, и капитал приобрести не
получится.
Кент вопросительно посмотрел на Лысого. Лысый кивнул. С размаху Кент
выплеснул ведро воды на Джабраилова. Магомед распахнул красивые черные
глаза, со стоном сел и схватился за голову. Грязная, в масляных разводах
вода стекала по кашемировому пальто, по щегольскому белоснежному шарфу.
Кент довольно засмеялся и отшвырнул ведро в сторону. Жестянка мерзко
заскрежетала по бетону покатилась, грохоча, расплескивая остатки воды.
- Эй, Магомед, ты меня слышишь? - спросил Лысый. Джабраилов поднял на него
глаза. В них не было страха. Это Зверев понял точно. Как всякий опытный
опер, он быстро улавливал страх, неуверенность, слабинку в "собеседнике".
Джабраилов определенно не боялся. Мокрые седые волосы свисали неопрятными
прядями, но это нисколько не портило красивое лицо с волевыми чертами.
- Ты кто? - спросил Джабраилов.
- Визитные карточки я-уж извини - забыл на рояле. Но это не важно. Я за
долгом пришел, Магомед.
Дагестанец попытался встать, его качнуло.
Тогда он на чертвереньках дополз до штабеля мешков и поднялся, опираясь на
них. Цементная пыль и мусор налипли на полы пальто. Джабраилов стоял,
прислонившись к стене из мешков с импортным сахаром, и массировал правой
рукой затылок. Он был спокоен и пытался сообразить, что происходит. Зверев
еще раз убедился, что страха в нем нет вовсе.
- Я тебя не знаю,- сказал Магомед.- Какой долг?
- Э-э, друг... Так дела не делают. Спирт ты взял, денег не заплатил, а
теперь спрашиваешь: какой долг? Ты меня удивляешь, Магомед.
Кент коротко хохотнул, высоко подбросил и ловко поймал дубинку. Дагестанец
молчал, Угрюмо рассматривал пятерых мужчин.
- Ну, сообразил? - спросил Лысый.
- Я никому не должен. А спирт арестовали менты.
- Нет, ты, видимо, не понимаешь, Магомед,- негромко сказал Лысый.- Мы же не
просто так пришли, нас прислал Эдик.
Джабраилов быстро взглянул на Лысого и отвел глаза. Эдиком звали его
ростовского партнера.
- Он сильно на тебя обиделся, Магомед... Работать больше с тобой не будет.
Но сейчас разговор не об этом. Сейчас другая тема: нужно расплатиться за
предыдущую партию. Понятно?
- Ее конфисковали,- твердо сказал Джабраилов.- Вы же знаете, что...
- Хватит! - перебил Зверев.- Ты за кого нас держишь? Думаешь, мы поверим в
ту байку, что наплели ты и твой большой мент? Весь спирт поступил по
адресу. Хочешь знать номера накладных?
- Давайте позвоним Эдику,- выдавил дагестанец. Он уже осознал всю
серьезность своего положения.
- Да он с тобой и разговаривать не будет... кто же с крысой-то будет тему
тереть? - с издевкой произнес Лысый. Кент погано улыбнулся, снова подбросил
дубинку.
- Кошмана... Кошмана давайте спросим,- ответил Магомед и вытер лоб мокрым
рукавом пальто. На лбу остался грязный след.
- С Кошмана тоже спросим,- ответил Сашка.- А пока разговор с тобой. Слушай
сюда... Спирт на лакокрасочный поступил. Номера накладных С 349. С 350, СГ
314. Понял? Ты думал - мы такие доверчивые? Мы проверили... Арест груза -
туфта, инсценировка. Это мы тоже проверили. Весь шухер во Мге организовал
твой кореш ментовский Паша. Да еще вот этот конь... Так?
Сашка сунул в лицо Джабраилову фотографию, на которой тот разговаривал с
неизвестным. Это был блеф, но интуиция оперативника подсказывала - все так.
По реакции Джабраилова он понял: попал в цвет, человек на фото - подручный
Тихорецкого. Возможно, по прозвищу Музыкант, возможно - офицер милиции.
- Значит - так,- сказал Зверев.- Продолжаю: производство на твоих точках -
во Всеволожске и в Гатчине - не останавливалось ни на один день. И это мы
проверили. Никаких перебоев с поставками не было. Ну, что ты теперь
скажешь, Магомед?
- Дайте закурить,- сказал Джабраилов.
- Кури,- ответил Сашка и протянул сигареты. Дагестанец вытащил одну из
мятой пачки, прикурил от своей зажигалки. Зверев удивлялся его выдержке.
Невольно это внушало уважение. Джабраилов был не новичок в
криминально-барыжном мире, отлично понимал, что за кидок партнера платить
возможно придется не только деньгами. И все же он держался очень достойно.
- Я отдам бабки,- сказал после паузы водочный король, выпуская струйку
голубоватого дыма.- Сколько?
- Хороший вопрос,- заметил Лысый с иронией.- Всю сумму плюс пять-десять
процентов штрафных.
- Сразу все мне не отдать. Вы понимаете?
- Чего не понять? Зарплату задерживают: инфляция... на хлеб не хватает.
Джабраилов сделал пару затяжек, бросил и затоптал ногой сигарету. Он очень
скверно себя чувствовал: от удара дубинкой кружилась голова. Еще хуже было
моральное состояние. Он был умен и опытен, понимал: деньги - самая малая
цена, которая возможна. В принципе, его могли убить или продать в
рабство... Он не боялся этого. Больно было от того, что придется отдавать
деньги, предназначенные для Мириам. И отдавать придется втрое больше, чем
заработано. Понятно, что инициатор аферы - полковник Павел Сергеевич
Тихорецкий - не вернет ни цента. Крайним оказался он, Магомед Джабраилов, а
в конечном итоге - Мириам.
- Ну? - прервал его размышления чей-то голос. Чей, он не определил.
- Сейчас смогу отдать только половину.
- Дуру-то не гони,- сказал Лысый,- не такой ты у нас и бедный.
- Правду говорю. Что есть - все отдам, остальное через месяц.
Лысый кивнул Звереву. Вдвоем они отошли в сторону, закурили, посовещались
несколько минут. Боевики и Магомед дожидались их решения. Магомед стоял,
привалившись к мешкам с импортным песком. Он думал сейчас только о том,
чтобы не упасть. Хотелось лечь, прикрыть глаза... Но он не мог показывать
свою слабость перед этими людьми. Вспыхивали в полумраке огоньки сигарет
Лысого и Зверева. Они о чем-то тихо говорили. Слов было не слышно, но
Магомед Джабраилов отлично понимал: сейчас эти двое решают его судьбу. По
крайней мере на тот срок, пока они не получат деньги
Сигареты потухли, Сашка и Лысый подошли к дагестанцу.
- Ну ладно, Магомед,- сказал Сашка.- Сколько можешь отдать сейчас?
- Сто тридцать тонн... может - сто сорок.
- А может и двести,- подхватил Лысый.- Не так ли?
- Нет,- отрицательно качнул головой Магомед,- столько нет. Дайте месяц, я
соберу.
Перед глазами расплывались оранжево-желтые пятна, лица своих мучителей он
видел плохо. Он держался уже из последних сил.
- Неделя,- сказал голос из желтой пелены.- Неделя, Магомед. Дальше -
счетчик. Понимаешь?
Он показал веками: понимаю. В воздух взлетела самодельная дубинка Кента.
Зловещий черный кусок шланга, вращаясь, взлетел под потолок... Он взлетел
над пожилым, почти теряющим сознанием человеком в мокром кашемировом
пальто, над бандитами, над оперуполномоченным двадцать седьмого отделения
милиции Александром Зверевым.
Полет этого грубого куска шланга продолжался долго. Невероятно долго.
Зверев смотрел на него не отрываясь. Он смотрел на черный, с синей
изолентой обрубок и понял вдруг, что больше у него нет права сказать про
себя: я опер УР. Я - мент.
В багажнике "Волги" закричал водитель. От неожиданности Кент не сумел
поймать свою дубинку. Она упала на пол и подкатилась к ногам Зверева. Сашка
сильно ударил по ней ногой... Мерзкая хреновина улетела в темень, за мешки
с сахаром.
...Как будто это могло что-то изменить. Водитель в багажнике "Волги" орал
благим матом.
Из машины Магомед Джабраилов позвонил домой, объяснил, что попал в
небольшую аварию под Красным Селом. "Нет-нет, ничего страшного, только
небольшой ушиб, и гардеробчик слегка попортил... Еду домой на машине
друзей... Все в порядке, скоро буду". После телефонного разговора с
престарелой матерью (ей было почти восемьдесят пять лет) он откинулся на
спинку сиденья "девятки" и как будто задремал.
За деньгами на квартиру Джабраилова поехали вчетвером: сам Магомед, Лысый,
Сашка и Кент. Двое других боевиков получили задачу сделать "внушение"
водителю, а затем "отконвоировать" его вместе с машиной на стоянку и
накачать водкой.
Наблюдатель, оставленный во дворе, получил задание проконтролировать
телохранителя в подвале. Спустя минуту он отзвонился, доложил, что тот так
и лежит, в сознание еще не приходил. Для страховки в него тоже влили
бутылку водки. Зверев сказал: не переборщить бы... Ерунда, ответил Кент,
здоровенный бугай, ничего с ним не будет... Однако вышло по-другому:
сочетание действия нервно-паралитического газа, водки и длительного лежания
на голой земле подвала привели к отказу почек. Спустя три дня телохранитель
умрет в реанимации больницы на Костюшко. Дело по факту смерти заводить не
будут... чего там? Сам нажрался и помер. Пьют, блин, дрянь всякую. Какой же
организм выдержит?
У покойника остались жена и двое детей.
Когда подъехали к дому, Сашка спросил:
- Как ты себя чувствуешь, Магомед?
Джабраилов открыл глаза, посмотрел в лицо Звереву:
- Нормально. Нормально себя чувствую.
Сашка видел, что это не так, но ничего не сказал. С момента нападения на
Магомеда Джабраилова прошло более двух с половиной часов... и вот они опять
оказались на том же месте. Так же тускло светила вымазанная желтой краской
лампочка. В окне кухни на третьем этаже маячили темные силуэты матери и
племянницы Магомеда.
- Ну, хозяин, веди в закрома,- произнес Лысый. Кент на переднем сиденье
начал ерзать.
- Может, я один схожу? Клянусь, все без обмана... Схожу и принесу вам
деньги,- неуверенно сказал Джабраилов. Сам понимал, что так не разрешат.
Кто же одного отпустит?
- Э-э, нет... так не пойдет,- быстро отозвался Лысый. А Кент хохотнул.-
Идем все вместе, Магомед. Извини, но... сам понимаешь.
Джабраилов вздохнул, начал медленно выбираться из машины. Каждое движение
отзывалось болью, но он держался, даже помахал рукой силуэтам в окне.
Старуха смотрела вниз, приложив ко лбу ладонью козырьком, Мириам радостно
замахала обеими руками... Виталий Мальцев посмотрел наверх и отвел взгляд.
Поднялись на третий этаж. Джабраилов шел тяжело, держался за перила.
Стальная дверь квартиры распахнулась, выскочила худенькая черноволосая и
черноглазая девочка, обхватила Магомеда руками. Он положил ладонь ей на
голову. Лысый смотрел на девочку остановившимся взглядом... В дверях
квартиры неподвижно застыла сухая старушка, одетая в черное. Она буравила
всех маленькими глазками. У Зверева возникло ощущение, что старуха все
понимает.
- Мои... друзья,- выдавил из себя Магомед, делая
неопределенно-представляющий жест рукой.- Нам нужно поговорить, мать.
Старуха взяла девочку за плечо и потащила вглубь просторной прихожей.
Девочка была удивлена, хотела что-то спросить, но ее быстро увели в
комнату. Джабраилов, а за ним вымогатели вошли в квартиру. Зверев
огляделся. Никакой особой роскошью в прихожей и не пахло, все очень просто,
даже по-спартански.
- Сюда,- сказал Магомед, открывая одну из дверей. Все четверо вошли в
комнату. Обычная советская мебельная стенка, стол, кресла, диван. О
достатке говорили только ковры на стенках и на полу. Да дорогая и
дефицитнейшая видеодвойка "Самсунг"... Джабраилов плотно прикрыл дверь.
Несколько секунд все стояли молча.
Десятью метрами ниже, в подвале, лежал на земле накачанный отравой и водкой
телохранитель.
- Ну,- сказал Лысый и выразительно посмотрел на хозяина.
- На балконе,- ответил Магомед, тяжело опираясь на стол. Его качнуло,
разъехалась стопка книг на столе, колыхнулся коньяк в пузатой бутылке.- На
балконе, внутри старой покрышки... сейчас принесу.
- Не надо,- сказал Сашка,- я сам.
Он шагнул к окну, отдернул штору, открыл дверь. В комнату сразу же ворвался
холодный ветер с редкими снежинками, надул штору пузырем. Тонко прозвенели
подвески хрустальной люстры.
Четыре изрядно стертые "жигулевские" покрышки лежали стопкой.
- В самой нижней,- сказал в спину Сашке Магомед.
"Я верю в тебя, опер",- шепнула Настя. Холодный ветер со снежком дул в
лицо, шевелил волосы. Позванивала хрустальная люстра. Сашка взялся за
верхнюю покрышку...
...Запаянные в полиэтилен пачки долларов лежали внутри разрезанной сбоку
камеры. Зверев выуживал их по одной, бросал на стол. Магомед Джабраилов
сидел в кресле с закрытыми глазами... Сашка выуживал пачки в плотном
полиэтилене. Кент вдруг щелкнул пальцами и фальшиво пропел куплет из старой
воровской песни:
Дверца открылась, как крышка у тачки,
Я не спускал с нее глаз.
Деньги советские ровными пачками
С полок глядели на нас.
- Заткнись, Кент,- сказал Лысый раздраженно, и Кент отошел, присел к столу,
взял в руки какую-то книгу.
Советских денег как раз оказалось немного - около двадцати тысяч. В октябре
девяносто первого на них можно было купить разве что лохматые "Жигули". А
вот баксов - прилично. Лысый вспарывал полиэтилен ножом, потрошил. Доллары
были и новые, и уже изрядно потрепанные, разные: от сотенных до мелочи -
пятерок и "рублей". Считали долго. Всего оказалось сто тридцать семь тысяч
триста десять... Распишитесь в ведомости. Вот здесь - против галочки... Все
это время Джабраилов так и сидел с закрытыми глазами. Кент листал какой-то
томик и даже проявлял к нему интерес.
Потом деньги сложили в довольно-таки старый кожаный портфель. На полу
комнаты осталась лежать полиэтиленовая упаковка и разрезанная автомобильная
камера. Чем-то она напоминала препарированного обитателя океанских
глубин... Его поместят в сосуд со спиртом, выставят в музее. Экскурсовод
будет рассказывать скучным голосом, что эта камера обитает только в водах
Тихого океана на глубине более полутора тысяч метров. А питается она
зеленоватым долларовым планктоном и спиртом. "Ой!" - вздохнут экскурсанты.
- Хорошо,- сказал Лысый и подтолкнул портфель к Кенту,- аванс есть. Когда
приходить за получкой, Магомед?
- Сколько я еще должен Эдику? - спросил Джабраилов, открывая глаза. Он был
очень бледен. Проступающая щетина казалась темно-синей на бледном лице,
глаза горели.
- Еще столько же,- ответил Сашка. Разумеется, он не знал точной суммы
"кидка". Но было очевидно, что сейчас Магомед вынужден принять любые
условия. Или не принимать, а начать войну.
- Это очень большие деньги,- устало ответил Магомед.- Быстро мне их не
найти.
- Неделя,- сказал Лысый жестко.- А дальше - сам понимаешь... Да, большому
менту не звони - не поможет он тебе. Время пошло, Магомед. С этой минуты
время пошло.
Спустя еще несколько секунд они покинули квартиру Джабраилова. Первым вышел
Лысый, за ним Кент с портфелем в руках. Замыкал шествие капитан Зверев. В
голове у Сашки звучал голос Насти. В него вплетался голос экскурсовода,
рассказывающий о глубоководных существах, тонко пела хрустальная люстра,
кричал водитель.
...В салоне "девятки" Лысый закурил сигарету и, подмигнув Сашке, сказал
довольным голосом:
- Предлагаю отметить. Авансец-то взяли нехилый. А, Саня?
- Можно,- безразлично пожал плечами Сашка. Ему было все равно.
- Тогда, Кент, дуй-ка ты в баню, пусть готовят банкетик,- обернулся к Кенту
Лысый.- Мы скоро подъедем...
Кент не без сожаления выпустил из рук портфель, вышел из машины и двинулся
через двор к "дежурной "шестерке"". Напоследок он бросил на Зверева не
особенно доброжелательный взгляд.
Спустя всего сорок минут потертый портфель с баксами разместился на
антресоли квартиры судьи Анастасии Тихорецкой. Квартира народного судьи
обладает абсолютной неприкосновенностью. Да и искать криминальные деньги
здесь никому и никогда не придет в голову.
Утро следующего дня началось для капитана Зверева с чудовищной головной
боли. С похмелья. Сашка открыл глаза и не понял, где находится. Он
попытался сесть, сразу накатила боль. "Крепко же я вчера набрался",-
подумал он. И вдруг вспомнил! Вспомнил вчерашний день целиком, в
подробностях. По крайней мере до того момента, когда водка уже начала
застилать рассудок... Слева от Сашки кто-то зашевелился, он повернул голову
- увидел голые женские плечи и растрепанную рыжую голову на подушке. От
этого стало еще более противно. Сашка смотрел на спящую женщину и пытался
вспомнить, как же ее зовут... Жанна?.. Светка?.. Кажется - Жанна. Впрочем,
кто ее знает? Их там вчера много крутилось...
После того как они с Лысым забросили деньги к Насте, поехали в баню. В
дороге молчали. Зверев испытывал странное двойственное чувство:
удовлетворение от того, что все прошло без осложнений и - одновременно -
стыд и отвращение к самому себе. Оттенков на самом деле было значительно
больше, но основными - стыд и отвращение. Сашка сидел, смотрел в набегающий
на лобовое стекло "девятки" поток снежинок и молча курил. Разговаривать не
хотелось, хотя он был благодарен Лысому за приглашение в баню. Десять минут
назад, когда он запихнул на антресоль портфель, Настя прижалась к нему. Он
почувствовал упругость груди, вдохнул запах ее волос и кожи. Он
почувствовал все то, что любил - единственную на свете женщину - и
отстранился. Разговаривать или тем более заняться сейчас с ней любовью
оказалось выше его сил.
- Что ты, Саня? - тихонько шепнула она в ухо.
- Извини,- сказал он.- Извини, мне нужно идти... меня ждут.
Зверев не смотрел ей в глаза, отводил взгляд в сторону.
- Глупости,- шепнула она горячо.- Больше всех на свете тебя жду я.
- Мне нужно, Настя. Мы еще не полностью завершили дело на сегодня,- соврал
он, оторвал от себя женщину и вышел.
Он сидел в салоне бандитской машины, курил и был благодарен Лысому...
Сейчас Сашке необходимо было выпить. Крепко выпить. Очень крепко выпить.
В маленькой, уютной бане их ждали Кент, водитель "шестерки", дежурившей во
дворе Джабраилова, и две девахи. Да еще банщик, которого, впрочем, было не
видно и не слышно. Он знал, кто у него сегодня в гостях, и глаза не
мозолил... К приезду Сашки и Виталия стол в холле был уже накрыт. На
белоснежной скатерти стояли запотевшие бутылки с водкой, пивом, тарелки с
закусками. В ленинградских магазинах осени девяносто первого увидеть такое
было никак невозможно: несколько сортов твердокопченой колбасы, язык,
буженина, ветчина... Икра, крабовые палочки, сыры, рыба, зелень...
Немецкое, чешское и финское пиво, нескольких сортов водка. И еще, и еще, и
еще...
На десерт - две девахи. Одна рыжая, другая - крашеная блондинка. Маловато,
с усмешкой подумал Зверев и оказался не прав - вскоре подошли еще две...
вот теперь комплект!
Первоначально атмосфера была несколько скованной. Отчасти потому, что
сказывалось пережитое напряжение, отчасти потому, что и Кент, и второй
бандит - его прозвище было Слон - видели в Звереве мента. Все-таки мента...
А кем видел себя сам капитан УР?
- Ну, за хорошее начало! - сказал, поднимая бокал, Лысый.
Сашка кивнул, чокаться ни с кем не стал, опрокинул водку в рот.
Виталий подмигнул ему и тоже выпил. Похоже, он догадывался, что творится со
Зверевым. Сашка лил в себя водку, не ощущая ни крепости, ни вкуса ее...
хотелось быстрей опьянеть, ощутить провал в сознании.
Быстро закусили, быстро налили по второй. Все, включая проституток, как
будто куда-то торопились.
- Скажи что-нибудь, Саша,- предложил Лысый. Зверев пожал плечами, буркнул:
- За удачу!
И снова влил в себя водку... Глубоководный трал захватил редкий экземпляр
автомобильной камеры, питающейся долларовым планктоном. Лебедки наматывали
тросы, вытягивая добычу на поверхность. Давление воды уменьшалось, камера
распухала, ее черное блестящее тело раздувалось на глазах. В тот момент,
когда трал вышел из воды, камера лопнула. Зеленая долларовая масса вытекала
наружу. Она дурно пахла и отвратительно шевелилась. Камера обмякла,
покрылась складками, потускнела. Из зеленой жижи поблескивали золотые
обручальные кольца. Из зеленой жижи показалась личинка новой долларовой
камеры - обрезок шланга с изолентой на концах...
- А теперь в парилку! - громко сказал Лысый. Женщины стали раздеваться.
Кент и Слон тоже. На плече Слона синела наколка: ВДВ.
Зеленая зловонная жижа начала затягивать внутрь себя обручальные кольца.
Судорожно дергалась личинка.
- Что ты, Саша, такой мрачный? - спросил, подойдя ближе, Лысый.- Все прошло
отлично, расслабься, скинь напряжение.
- Все в порядке,- ответил Зверев.
- Вот именно, но ты мне что-то не очень нравишься... Ты что, думаешь,
Магомед обратится в ментуру? Никогда! Никогда он на это не пойдет. Да и ваш
Тихорецкий прикрывать в данном случае его не станет.
- Я знаю, Виталий.
- Тогда в чем дело? Все оТкей, мы взяли почти сто пятьдесят тонн зеленых...
И еще возьмем столько же. Половина - твоя...
Хлопнула дверь в сауну, раздался визг одной из проституток и довольный
гогот Слона.
- ...А потом,- продолжал Лысый,- мы еще не такие дела развернем.
- Нет,- ответил Сашка.
- Почему - нет?
- Потому что я не хочу. Я из другой колоды, Виталий.
- Смотри сам... Здесь ты сам волен выбирать.
Больше на деловые темы они не разговаривали. Звереву не хотелось. А Лысый
понял - в душу не лез. Дальше... дальше началась какая-то безумная пьянка и
полное скотство. Когда-то это называлось оргия. Но мы назовем скотством.
Описывать не будем... Зайдите в ближайший секс-шоп, купите порнокассету,
которые почему-то настырно называют "эротическими",- увидите примерно то,
что происходило в баньке.
...Зверев заметил растрепанную рыжую голову на подушке. Вспомнить имя, как
ни старался, не смог. Жанка? Светка? Ленка?
Было очень стыдно, болела голова. Казалось, на него смотрит Настя. Смотрит
с легким прищуром и ироничной улыбкой на коралловых губах. И негромко
говорит:
- Я верю в тебя, капитан.
В понедельник брали группу вымогателей. Кооператор, вчерашний комсомольский
работник, трясся от страха перед запугавшими его пацанами. Но жадность
оказалась сильнее... Когда ему пообещали сжечь новенькую "семерку", он
побежал в милицию.
В последнее время количество таких случаев росло. Бывшие спортсмены, бывшие
афганцы и просто вчерашние пэтэушники сбивались в стаи и начинали искать
свое "место под солнцем". Шел девяносто первый год, пора большого Хапка,
быстрого обогащения, раздела и передела. Газеты взахлеб писали о рэкетирах,
подогревали страх. В моде были кожаные куртки, спортивные штаны "Адидас" и
стрижка наголо.
Запуганный бизнесмен-комсомолец долго мучился, разрываясь между страхом
перед злыми бандитами и жадностью. Менталитет комсомольского аппаратчика
учил гнуться перед тем, кто сильнее, но жадность пересилила. Панический
звонок кооператора прозвучал в двадцать седьмом отделении всего за полчаса
до визита вымогателей. Переадресовывать урода в ОРБ. было уже поздно.
Зверев, Осипов и Кудряшов выехали в адрес.
Кооператор мялся, жался, все время трогал синяк под левым глазом. Видимо,
уже жалел, что обратился в милицию.
- А если они будут потом мстить? - спросил он трижды.
- Не ссы, не будут.
- А вот в "Ленинградской правде" на той неделе писали, как одного
кооператора в лес вывезли и пытали. Вы читали?
- Нет,- отрезал Зверев.- Сказок не читаем и тебе не советуем.
- Вы думаете - сказки? - спросил вчерашний комсомолец и нервно поправил
очки. Ему очень хотелось услышать подтверждение, что, мол, да - сказки.
- Я не думаю, а знаю. Боишься - мы, можем сейчас повернуться и уйти. Решай
свои вопросы сам.
- Н-нет... а нельзя ли сделать так, что вы вроде бы случайно зашли, а я
никуда не заявлял. А?
- Нельзя,- отрезал Зверев.- Решай, времени осталось десять минут.
Этот слизняк был ему откровенно противен. После мучительных колебаний
кооператор наконец решился. К моменту прихода бандитов за данью Зверев и
Осипов стояли за стенкой из пустых картонных коробок, Кудряшов прогуливался
на улице. Бледный кооператор с роскошным синяком под глазом стоял за
прилавком.
Бандитами оказались три сопляка лет по двадцать. Самым главным их
аргументом была "униформа": липовый "адидас", турецкие кожаные куртки,
бритые головы. И соответствующий жаргон.
- Ну что, крыса, приготовил бабки? - спросил один "крутым" голосом.
- Я... собственно,- залепетал кооператор. Зверев матюгнулся про себя. Он
понял, что от страха бывший комсомолец забыл инструктаж. В его задачу
входило подробно оговорить все условия выплаты дани: как? сколько? за что?
И чем ему грозит невыплата?
Под прилавком крутилась кассета в дрянном, азиатской сборки, магнитофоне.
Качество записи проверить не успели, все делалось в спешке, с колес...
- Ты что, крыса, совсем отмороженный? Ах ты, хорь вонючий! Бабки где?!
Говоривший "бандит" выплюнул в лицо кооператору комочек резинки. Потом
медленно сунул руку во внутренний карман. Кооператор продолжал что-то
лепетать. Из-под кожаной куртки появилась самодельная дубинка - обрезок
шланга, перемотанный по концам изолентой. Зверев усмехнулся.
- Милиция! - пискнул строитель капитализма.
Дубинка опустилась на стеклянный прилавок, зазвенело стекло.
Зверев вздохнул и, толкнув картонные коробки перед собой, сказал:
- Стоять, уроды! Уголовный розыск!
Опешившие от неожиданности "бандиты" не оказали никакого сопротивления. При
обыске у одного обнаружили коробок с анашой, у другого - выкидной
самодельный нож. Раскрытие оформили, разумеется, "по агентурным данным"...
Любое случайное задержание оформляли по агентурным данным.
Вечером кооператор принес две бутылки коньяка, пакет с закусками. Намекал,
что хотел бы встать "под крышу". Коньяк и закуску взяли, кооператора
выставили вон.
- Ну, за успехи по вымогалову,- сказал, разливая коньяк, Осипов.
- Не болтай,- оборвал его Зверев. Пить не стал, ушел в свой кабинет.
Выцветшая корова на выцветшем лугу смотрела печально. Сашка выкурил
сигарету, потом позвонил Насте.
- Приезжай, опер,- сказала она.- Я соскучилась по тебе.
От ее голоса у капитана Зверева по спине побежали мурашки.
В прихожей он жадно впился в Настины губы. Она сразу ответно прильнула к
нему. В первый раз все и произошло прямо в прихожей, на полу...
- Ух,- сказала Настя, когда Сашка откинулся в сторону,- ну ты даешь, опер.
- Вот такой я удалец! - ответил Зверев и подмигнул фуражке полковника
Тихорецкого. Впервые за все время, которое он провел в этой квартире,
незримое присутствие Павла Сергеевича не раздражало.
Победивший самец огласил лес победным рыком.
- Может быть, удалец, ты снимешь куртку и ботинки, а не только штаны? -
сказала Настя. Зверев посмотрел на свое отражение в зеркале, рассмеялся.
- Взрослый человек,- покачала головой Настя,- а ведешь себя как мальчишка.
Да еще и насилуешь народного судью на полу в прихожей.
- А еще я хочу изнасиловать народного судью в ванной, в кухне, на балконе и
на портфеле с баксами.
- О-о, это заманчиво! Твой мощный сексуальный порыв обусловлен той
книжицей?
- Какой? - спросил Сашка, поднимаясь с полу.
- Да той, что в портфеле... Забавная штучка.
- А какая там, к черту, книжица? Там одни бабки... Слушай, Настя, дай
пожрать, я голодный как черт.
- Правда? - округлила глаза Настя.- А я-то думала, что первый голод уже
утолен.
Спустя десять минут они ужинали в уютной кухне Тихорецких. Павел Сергеевич,
попирающий тушу кабана, был мрачен.
- Ну, за успешное начало,- сказала Настя, поднимая фужер с вином. Зверев
вспомнил, что почти такие же слова три дня назад произнес в бане Лысый. И с
той же интонацией. Это воспоминание неприятно укололо.
- За удачу,- буркнул он и выпил. Настя посмотрела удивленно. Пригубила и
поставила фужер. Некоторое время они ели молча.
- Послушай, Настя,- сказал Сашка спустя несколько минут,- может быть,
выпьем и за удачное завершение?
- Ох, Саня, боюсь сглазить,- ответила она с улыбкой. В глазах метались
искорки.
- Ты не поняла,- произнес Зверев, наливая себе еще вина.- Я хотел
сказать...
Он замялся, пытаясь скрыть свою заминку манипуляцией с сигаретой.
- Ну? - подбодрила она. Сашка прикурил и выдохнул дым.
- Я имел в виду: может быть, хватит нам половины этой суммы?
- Я не поняла...
- Хватит нам половины этого портфеля.
- А в чем, собственно, дело? Джабраило отказывается платить?
- Да нет, куда он денется? Заплатит как миленький... Но стоит ли нам в этом
участвовать, Настя?
Искры в Настиных глазах погасли, залегла морщинка у переносицы. Она
вытащила сигарету из пачки "Мальборо", Сашка щелкнул зажигалкой.
- Я не пойму, Саша... Ты что же, предлагаешь оставить вторую половину денег
этим бандитам? Этому... Лысому?
- Настя... это довольно грязное дело, понимаешь?
- Да-а,- сказала она с растяжкой,- понимаю...
Повисла тишина. Только тикали декоративные ходики, что-то бормотал
телевизор в гостиной, да глубоководная камера выдавливала из себя
зеленоватый планктон. Плыл по кухне дымок. Полковник Тихорецкий попирал
убитого кабана. Кент подбрасывал дубинку.
- Наша доля,- сказал Сашка,- семьдесят пять тысяч баксов. Это большие
деньги.
- Верно,- сказала она.- Это немалые деньги.
- Нам хватит и на квартиру, и на машину.
- Сашенька, а вторую половину - еще семьдесят с лишним тысяч - ты решил
подарить бандитам?
Голос Насти звучал слегка иронично, но чувствовалось в нем скрытое
напряжение. Зверев раздавил сигарету в пепельнице.
- Давай выпьем,- сказал он.
- Подожди. Ты мне не ответил.
- Тебе очень нужны эти деньги? - спросил он. Настя сидела откинувшись на
спинку стула, распахнувшийся халат обнажил грудь с розовым соском.
- Глупый,- вздохнула она.- Мне нужен ты, удалец!
И рассмеялась низким грудным смехом. От этого смеха Сашка всегда терял
голову.
- Давай-ка, удалец, выпьем!
Разгладилась морщинка у переносицы, метнулись в глазах искры. Фужеры,
соприкоснувшись, мелодично пропели.
- Кстати,- лукаво произнесла Настя,- что-то такое ты говорил про
изнасилование в кухне...
На коралловых губах остался след от рубинового вина. Как кровь.
- Раз говорил, значит... Иди ко мне.
- Постой-ка,- покачала Настя головой.- Еще что-то было про изнасилование на
портфеле с баксами. Ну-ка, достань его с антресолей, удалец.
Сашка, улыбаясь счастливо и глуповато, встал, вышел в прихожую. Настя
проводила его долгим внимательным взглядом, облизнула губы. "Ку-ку",-
сказала кукушка, выглянув из открывшегося в ходиках окошка... Зверев с
победной улыбкой бухнул на пол кухни старенький портфель.
- Открой,- сказала Настя. Он щелкнул замком, раздернул пасть портфеля.
Поверх зеленого планктона лежал томик в бордово-коричневом переплете. Он
вспомнил, что уже видел этот том. Его листал Кент в квартире Магомеда
Джабраилова... Странно, подумал Зверев, зачем Кенту этот трофей? Да и
вообще, дубинка в его руках смотрится естественней, чем книга... Сашка взял
бордово-коричневый томик в руки, посмотрел на Настю. Она улыбнулась и
сказала:
- Почитайте мне вслух, удалец... Сегодня у нас будет вечер тихого семейного
чтения... с изнасилованиями.
И рассмеялась. Сашка тоже улыбнулся, посмотрел на книгу в руках. На обложке
не было ни фамилии автора, ни названия. Он наугад раскрыл томик.
- Вот это да!
Настя смеялась.
- Не ожидал? - спросила она.
- Признаться, нет,- ответил Зверев.
Книга, вся, от первой до последней страницы, оказалась исполненным от руки
порнографическим альбомом. Пояснительные тексты, выразительные и циничные,
были написаны с употреблением буквы "ять". Но главным достоинством,
безусловно, являлись рисунки. На каждой из почти двухсот страниц помещался
порнографический рисунок, выполненный тщательно, можно сказать - любовно.
Краски на пожелтевших страницах уже поблекли, но мастерство и
выразительность работы от этого не страдала.
- Вот это да,- сказал, улыбаясь, Сашка.- Раритет. Дореволюционная вещь. Я с
такими никогда не сталкивался. Это вам не "Пентхауз".
- Выбирай сюжет, удалец,- страстно шепнула Настя и сняла халат. Шелк
скользнул к ногам, обнажая стройное тело. Сашка положил дореволюционный
рукописный "Пентхауз" в раскрытый зев портфеля и шагнул к Насте. Сердце
колотилось, как у подростка, у которого все - впервые.
...А потом они лежали на супружеском ложе Тихорецких, и снова Сашка не
ощущал никакого раздражения. Настя прильнула к нему, шевелила пальчиком
волосы на груди, целовала в ухо... Никогда она еще не была так нежна.
Зверев млел, плыл в баюкающем теплом течении под ласковым бризом.
- Саня,- шепнула Настя в ухо,- Санька...
- А-у,- отозвался Зверев ленивым и довольным голосом.
- Не спишь?
- Не-а...
- Санечка, мы не имеем право отдать наши деньги кому-либо. Ведь это же наша
жизнь. Правда?.. Если мы отступимся сейчас - это будет предательство по
отношению к себе.
...Теплое течение несло, ласкало, убаюкивало... Оно несло тысячи тонн
зеленого долларового планктона и капитана УР Зверева.
Неделя, отпущенная Джабраилову, истекала. Она тянулась медленно, а
пролетела быстро... Один из маленьких и непостижимых парадоксов времени! В
пятницу Лысый связался с Джабраиловым и тот подтвердил, что завтра отдаст
всю оговоренную сумму. Голос дагестанца звучал твердо, но устало.
- Устроит завтра? - спросил он.
- Да,- ответил Лысый.- Без проблем, Магомед.
Обговорили место и время встречи, попрощались. Затем Лысый связался с
Сашкой, сказал: порядок, завтра в четырнадцать ноль-ноль на улице Книпович,
возле того-то и того-то.
- Встречаемся за пять минут на углу Книпович и Седого. ОТкей?
- ОТкей,- сказал Зверев,- понял, буду.
Лысый, кажется, хотел еще что-то добавить, но Сашка спешил: Тихорецкий
уезжал в очередную командировку, и его ждала Настя.
- До завтра,- сказал мент.
- До завтра,- ответил бандит.
Странное это слово - завтра.
В среду поздним вечером, в маленьком кооперативном кафе, Павел Сергеевич
Тихорецкий беседовал с Магомедом Джабраиловым. Встречались "деловые
партнеры", как правило, раз в месяц. Если, конечно, не возникало
форс-мажорных обстоятельств.
До очередной плановой встречи, которая всегда проходила в первых числах
месяца, еще оставалось несколько дней, как вдруг полковник сам позвонил
бизнесмену. Нужно, сказал он, встретиться и потолковать... Джабраилов был
очень замотан. С той черной пятницы, когда его захватили люди Лысого, он
был занят только одной темой: добыванием денег. Сто пятьдесят тысяч
долларов - большие деньги. Даже для серьезного, с хорошей репутацией дельца
это большие деньги. Перехватить на короткий срок десять-двадцать тысяч
баксов Магомед мог без труда. Но собрать сто пятьдесят тонн зелени, да еще
на немалый срок - не так-то просто.
Джабраилову пришлось даже взять спрятанный в гараже "золотой запас". Ранним
утром он съездил в гараж, поднял доски пола, лопатой со сломанным черенком
выкопал яму около полуметра глубиной и извлек металлическую банку из-под
масла. В банке находилось около четырехсот семидесяти граммов золотого
песка, похищенного на магаданских приисках, полтора десятка золотых царских
червонцев и четыре бриллианта от половины до полутора каратов. Там же, на
дне ямы, лежала еще одна банка. Внутри, в обильно пропитанной маслом
ветоши,- старенький, но рабочий наган. Магомед Джабраилов некоторое время
колебался, а потом решил: если его приговорили и захотят завалить - наган
не поможет. Он засыпал яму, прибил доски на место... Камни и золото он сдал
одному земляку. Он метался по городу и собирал деньги. Его знали, ему
верили - давали. Иногда под расписку, но чаще - под честное слово.
Долг угнетал. Не сам по себе долг, разумеется, а невозможность его вернуть.
Если ростовские партнеры разорвут с ним отношения... как отдавать будешь,
Магомед? Джабраилов потемнел лицом, плохо спал ночью. Он прожил непростую
жизнь. Ему не раз доводилось бороться за свое дело, за свободу, за самую
жизнь. Ему доводилось убивать... Но никогда еще положение не было столь
тяжелым. А самое главное - Мириам! Все, что он делал в последние годы, он
делал ради нее... Теперь все пошло прахом.
Иногда мелькала мысль: скрыться вместе с матерью, с Мириам, с деньгами.
Глупость. Все равно найдут. Через год, или через три... найдут. И тогда
разговор будет другой. Тогда, возможно, не пощадят ни мать, ни девочку.
Некуда было бежать Магомеду Джабраилову, некуда...
Вот в такой момент и позвонил ему Павел Сергеевич. Нужно встретиться,
сказал он, потолковать. Поздним вечером Джабраилов и Тихорецкий встретились
в маленьком кафе. Здесь было уютно, малолюдно из-за высоких цен, горели
свечи на столиках, негромко и ненавязчиво звучала музыка. Полковник для
разгону принял сто граммов водки, бизнесмен сделал глоток вина.
- Как жизнь, Магомед? - спросил Тихорецкий.- Как дела?
- Нормально, Павел,- суховато ответил Джабраилов. Он гадал: зачем вдруг
понадобился "партнеру" в неурочный день?
- Это хорошо, дружище. Дело мы с тобой крепко поставили, теперь только
раскручиваться, расти, расширяться. Так?
- Так,- односложно ответил дагестанец.
- А ты чего такой вялый сегодня? - сказал полковник.- Проблемы?
- Да нет никаких проблем... давление поднимается, Павел. Возраст.
- Брось! Возраст, понимаешь ли... Мы с тобой еще кобели хоть куда! Вон,
смотри, сидят две лапочки. Тебе какую - светленькую? А?
Полковник засмеялся, налил себе еще водки из пузатого графинчика. Выпил,
выдохнул и закусил селедочкой.
- Хорошая селедка... Ну ладно, я тебя вот зачем пригласил, дружище: хочу,
понимаешь ли, дом купить. Продает один деятель ха-а-роший домище на берегу
Финского залива, под Выборгом. Рыбалка там, лес и... все такое.
Магомед кивал, не особенно вслушиваясь в слова Тихорецкого. Он думал, что
ему-то как раз придется продать свой дом. Дом, в котором он рассчитывал
провести старость.
- ...Но дорого, черт! - продолжал Тихорецкий.- Камин, гараж, баня... все
такое, но дорого. Вот и хочу у тебя спросить в долг немного.
- В долг?
- Да мне немного и нужно, Магомед. Всего тысяч пятнадцать, ну - двадцать...
Удержишь с последующих выплат. Лады?
Джабраилов смотрел в лицо Павла Сергеевича остановившимся взглядом. Просьба
Тихорецкого звучала странно, но еще неделю назад Магомед сказал бы: в чем
вопрос, Павел? Без проблем. Сколько надо - столько одолжу... События
прошлой пятницы изменили все круто и необратимо.
- Так как, Магомед, выручишь? - спросил Тихорецкий, рассеянно глядя по
сторонам.
- Понимаешь, Павел... у меня нет сейчас денег.
- У тебя нет? - удивленно спросил полковник. Каждое слово он выговорил
отдельно. У тебя. Нет? И рассмеялся.- Ну, Магомед! У тебя? - Нет сраных
двадцати тысяч баксов? Или жалко стало?
- Извини, Павел Сергеич,- сказал Джабраилов.- Так сложилось, что сейчас
никак не могу.
- Что-то случилось, дружище? - озабоченно произнес полковник. Теперь он не
вертел головой, не разглядывал молодых девиц в коротких юбочках, а
внимательно смотрел на своего собеседника.
- Нет, Павел, все в порядке. Просто... просто пришлось дать в долг одному
земляку.
- Ага, понимаю,- сказал полковник.- Землячок лысенький такой, да?
Джабраилов быстро вскинул глаза на Тихорецкого. Полковник смотрел с
прищуром, жестко, внимательно. Над столиком висела тишина. Напряженная и
плотная.
- Ну, что молчишь, Магомед? Сколько дал землячку лысому? А?
- Откуда знаешь? - спросил Джабраилов тихо.
Тихорецкий закурил, прикусил фильтр сигареты и только после этого ответил:
- Я опер, Магомед. Я старый опер. А дело твое и мое - наше дело! - берегу.
Ситуацию вокруг него постоянно контролирую. А ты... что же ты творишь,
дружище?
Последние слова полковник Тихорецкий произнес даже с какой-то внутренней
болью, с укором. Он выдохнул дым, налил водки себе, налил вина Магомеду.
- Давай выпьем и - расскажешь все, как было.
На этот раз Джабраилов выпил до дна. Внезапно он почувствовал какое-то
облегчение. Он был сильный человек, не привык плакаться. Но даже у очень
сильного человека бывает предел. Для Магомеда Джабраилова он, видимо,
наступил.
Он выпил до дна, закурил и рассказал Павлу Сергеевичу все. Тихорецкий
слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. После того как дагестанец
закончил свой мрачный рассказ, некоторое время сидели молча. Звучал .только
голос Пугачевой из магнитофона.
- Почему ты не связался со мной сразу, дружище? - спросил Тихорецкий.
Магомед пожал плечами, ничего не ответил.
- Понятно... Ты, значит, решил, что подлый мент втравил тебя в блудняк и
бросил на хер одного, когда запахло жареным. Так решил, Магомед? А? Что
молчишь-то?
- Да,- ответил Джабраилов, глядя прямо в глаза полковнику.- Да, Павел, я
так думал. Извини.
- О-хо-хо... Спасибо, Магомед, здорово ты меня оценил. Высоко,- сказал
Павел Сергеич и покачал головой. Лицо полковника покраснело. То ли от
водки, то ли от обиды. Джабраилов отвел глаза.
- Извини,- повторил он.- Я думал...
- Если бы ты думал, то сразу позвонил бы мне... Ладно! Разберемся с этими
уродами... деньги вернем. Бумага у тебя есть?
Джабраилов кивнул, взял с пола шикарный дипломат и достал лист бумаги. Из
внутреннего кармана пиджака вытащил "паркер".
- Пиши,- сказал полковник.
После того как заявление Магомеда Джабраилова легло на стол заместителя
начальника ОРБ подполковника Ващанова, милицейская машина закрутилась.
После подробной беседы заявителю предложили полистать альбом с фотографиями
известных ОРБ авторитетов.
- Вот он,- уверенно ткнул Магомед в фото Лысого.
- Ага,- сказал опер с оригинальной фамилией Колбасов.- Это Лысый, он же
Мальцев Виталий Сергеевич. Ну, хорошо... тогда другой альбомчик.
В другом "альбомчике", собравшем в себя то, что ОРБ знало про группировку
Лысого, Магомед опознал Кента. А вот обнаружить каких-либо следов Зверева в
картотеке не удалось... Борцам с оргпреступностью пришлось ограничиться
словесным портретом.
- Ничего,- сказал Колбасов,- завтра познакомимся.
Магомед Джабраилов был тщательнейшим образом проинструктирован и отпущен.
Вместе с ним поехал техник-связист, а сотрудники ОРБ сели готовить
операцию. Времени до передачи второй части денег осталось мало. Пришлось
отказаться от проведения литерного мероприятия ‘2[прослушивание телефонных
переговоров. В описываемый период МВД не имело ни технических возможностей,
ни права осуществлять "прослушку". В случае острой необходимости эту работу
осуществлял КГБ СССР по "заказу" МВД. Бумажной волокиты (запросы,
резолюции, визы и печати) было очень много, а результат гарантирован не
был]. Но "наружку" и ОМОН для силовой акции обеспечили. Оставалось
дождаться звонка вымогателей, навязать им свои условия и - брать.
В пятницу Магомеду Джабраилову позвонил Лысый. Поинтересовался, "как наши
дела?"
- Маленько не успеваю,- ответил дагестанец.- Чуть-чуть не добрал... Но в
субботу утром соберу в полном объеме. В субботу утром устроит?
Лысый немного подумал, потом сказал:
- Устроит. Но смотри - если что, то тогда - счетчик. Понял, Магомед?
Потом они оговорили место и время. Лысый предлагал встретиться в кафе. Нет,
настаивал Джабраилов, давай на нейтральной территории, подальше от чужих
глаз, поближе к лакокрасочному. Деньги у меня в служебном сейфе, мне с
такой суммой по городу таскаться не резон.
Лысый усмехнулся. Он понял, что дагестанец ему не доверяет, опасается
элементарного ограбления при перевозке денег. Осторожный черт! После
довольно длительных переговоров место согласовали.
- Смотри, Магомед, не дури,- сказал напоследок Лысый.- Ты уже имел
возможность убедиться, что мы не шутим.
- Да, я уже имел такую возможность.
Потом Лысый позвонил Звереву, сказал: порядок. Завтра в четырнадцать
ноль-ноль. Встречаемся за пять минут на углу Книпович и Седого. OТкей?
- OТкей,- ответил Зверев,- Понял.
Лысый хотел, кажется, еще что-то добавить, но Сашка спешил: полковник
Тихорецкий уезжал в очередную командировку... Сашку ждала Настя.
- До завтра,- сказал мент.
- До завтра,- ответил бандит.
...Странное слово - завтра, гораздо более странное чем "сегодня". И еще
более странное, чем "вчера". "Завтра" - это тот день, на который ты еще
можешь влиять. (По крайней мере ты так думаешь.) Это тот самый день, в
который ты не будешь совершать вчерашних ошибок... Это замечательный,
яркий, солнечный день, не похожий на серое "сегодня". И уж тем более не
похожий на "вчера".
О, завтра! Завтра - особенный день. Завтра - это тот день, который...
...О нем ты и узнаешь завтра, которое превратится в "сегодня".
В нем тебя уже ждут твои Вчерашние Ошибки: ну, здравствуй, придурок, мы
снова вместе... Разве ты не рад?
- Удачи, опер,- сказала Настя и чмокнула Сашку в щеку.- Я куплю шампанского
и буду тебя ждать.
- Я скоро вернусь,- ответил он, прижимая ее к себе, вдыхая запах волос.
- Я буду ждать,- повторила она.
Щелкнул замок. Зверев быстро сбежал по лестнице вниз и вышел в хмурый
ноябрьский день. Было холодно, ветрено, на лужах лежал тонкий ледок. Сверху
давило серенькое небо... Удачи, опер... Я буду ждать...
Через десять минут Зверев сидел в полупустом трамвае. Он отогнул рукав
куртки и посмотрел на часы - времени оставалось достаточно. За окном
медленно двигался серенький город.
Магомед Джабраилов открыл сейф и вытащил стопку папок. За папками лежал
черный полиэтиленовый мешок. Магомед взял мешок, подошел к столу и высыпал
содержимое. Рассыпались охваченные банковскими бандеролями или аптечными
резинками пачки денег. В основном - доллары, но были и финские марки.
Несколько мелких купюр, порхая в воздухе как бабочки, упали на блестящий
паркет. Он не стал их поднимать. Спустя шестнадцать минут деньги были
пересчитаны и уложены в дорогой, натуральной кожи "дипломат" с цифровыми
замками.
Джабраилов закурил сигарету и подошел к окну кабинета. По пустой площади
перед административным корпусом ехал электрокар. Джабраилов посмотрел на
циферблат "ситизен" - до "стрелки" осталось восемь минут. Он вздохнул,
надел пальто и взял в руки "дипломат".
Слон резко нажал на тормоза. "Шестерку" слегка занесло, правым задним
колесом она чиркнула по поребрику.
- Ты что? - спросил Лысый недовольно.
- Кошка, блядь такая,- бросил Слон. Тощая серая кошка неторопливо шла через
дорогу.- Придется ждать, пока кто-нибудь проедет.
- Некогда,- сказал Лысый и постучал по циферблату.
- Примета плохая, Виталий,- сказал Слон. Кент кивнул.- Лучше подождать,
пока кто-нибудь проедет.
- Здесь промышленный район. В субботу тут пусто, можно стоять до посинения.
Поехали, Зверев ждет... и бабки ждут.
Слон выжал сцепление, включил сразу вторую передачу. Кошка не спеша шла
вдоль забора.
Сотрудник "семерки" поднес микрофон к губам:
- Вижу их... Та самая "шестерка", госномер А 46-24 ЛЕ. Трое... Поворачивают
на Книпович... Останавливаются... та-ак... От троллейбусной остановки к ним
идет человек... сел в машину. Понял меня, диспетчер? Появился четвертый.
- Понял тебя хорошо: появился четвертый. Оставайся на месте.
- Понял,- сказал разведчик.
"Шестерка" уезжала по пустынной улице. В пятистах метрах, в фургоне с
надписью "Аварийная", переговоры сотрудников наружки слушали офицеры ОРБ и
бойцы ОМОНа. В темном фургоне было тесно и холодно. От дыхания шел пар.
Группа захвата находилась здесь уже более двух часов, все замерзли.
- Ничего, мужики, сейчас согреемся,- сказал командир взвода, капитан
Малышко, и улыбнулся.- Напоминаю еще раз: возможно, они вооружены.
Вероятно, один из них - сотрудник милиции. Вопросы есть?
Вопросов не было.
Зверев подсел в бандитскую "шестерку" на перекрестке, метров за пятьсот до
места встречи с Джабраиловым. Сдержанно поздоровался со всеми.
- Ну, поехали?
- Поехали,- ответил Лысый. Машина тронулась.
- Вы место предварительно смотрели? - спросил Зверев.
- Да, ребята вчера прокатились: заводы, автобазы, заборы... промышленный
район. Пустынно и глухо. Напротив проходной какой-то конторы.
- Это вчера,- сказал Сашка.- А сегодня, сейчас? Смотрели?
- Брось, Саша, не усложняй. Приедем - возьмем бабки, всех и делов-то...
Лысый обернулся, подмигнул. Зверев досадливо ругнулся про себя. Зря доверил
дело дилетантам. После того как люди Лысого толково и грамотно провели
слежку за Джабраиловым, он явно их переоценил. Соваться на "стрелку" без
разведки... На кону сто пятьдесят тысяч баксов! Сашка был убежден, что
Магомед не обратится в милицию. Но исключить, что кавказец подготовит
сюрприз в виде пары автоматчиков, он не мог. Не для того ли и место выбрано
пустынное?.. Вероятность, разумеется, невелика. Но все-таки она есть!..
Место действительно глухое. Сашка еще раз обругал себя за то, что не
поговорил вчера с Лысым обстоятельно... Он торопился к любимой женщине.
До начала стрелки оставалось три минуты. Машина медленно катилась по
неровному, в выбоинах, асфальту. С обеих сторон тянулись заборы, проходные
каких-то заводов. Вздымались вверх закопченные трубы. Пейзаж навевал скуку.
- Вон его "Волга",- сказал Кент, вытягивая руку.
Черная "Волга" с длинным хлыстом антенны остановилась на пустой стоянке у
ворот какого-то предприятия. Метрах в сорока от нее стоял фургон с надписью
"Аварийная".
- Не останавливайся,- быстро сказал Зверев,- проезжай.
- Чего это? - бросил Слон.
- Делай как сказано,- процедил Лысый. Слон пожал плечами и покатил мимо.
Зверев внимательно разглядывал "Волгу" Джабраилова, проходную, фургон
"аварийки"... Джабраилов сидел в машине один - без водителя, без охранника.
В кабине фургона вообще никого не было... Он выглядел брошенным, забытым.
...Проехали. Метров через триста Сашка сказал:
- Останови.
Слон затормозил. Лысый обернулся к Звереву:
- Чего ты нервничаешь, Саша? Все чисто. Ему самому подлянку затевать
невыгодно. Он же даже не нас боится - своих ростовских партнеров.
Понимаешь?
- Отлично все понимаю,- ответил Сашка и позвал: - Кент.
- А?
- Вчера этот фургон стоял?
- Да,- сказал Кент,- он, наверно, сто лет тут стоит, мхом уже оброс.
Зверев промолчал. Лысый вытащил сигарету и сказал:
- Поехали, нечего Муму сношать. Если боишься - никто тебя не неволит.
- Поехали,- ответил Зверев.
"Шестерка" резко взяла с места, развернулась на пустой улице и, быстро
набирая скорость, помчалась обратно.
- Они возвращаются,- сказал омоновец, прильнувший глазом к щели между
створок фургона. Колбасов облегченно выдохнул, подмигнул Малышко и уверенно
произнес:
- А куда они денутся?
На самом деле никакой уверенности у него не было. В таких делах ее никогда
не бывает...
- А куда они денутся? - сказал Колбасов.- Внимание, орлы, приготовились.
"Шестерка" с бандитами и офицером милиции Зверевым остановилась возле
"Волги" подпольного бизнесмена Магомеда Джабраилова. Они шли в капкан.
- Двигатель не выключай,- бросил Сашка Слону, вылезая из салона. Тот молча
кивнул. Джабраилов сидел, положив руки на "баранку", и смотрел прямо
вперед. Когда "шестерка" остановилась рядом, он даже не повернул головы.
Одновременно хлопнули три дверцы: Лысый, Зверев и Кент выбрались из
"Жигулей", сели в "Волгу". Зверев - вперед, Лысый с Кентом - назад.
Шикарный "дипломат" лежал на заднем сиденье.
- Деньги?
- В "дипломате". Набери шифр 22-14... Часть в финских марках.
- О-о! Юкси--какси--терве--каунис [Один--два--привет--красиво (финск.)], -
дурашливо сказал Кент.
Лысый взял в руки "дипломат", начал крутить колесики замков. Механизмы
негромко пощелкивали.
Джабраилов сидел молча, смотрел в чисто вымытое лобовое стекло. Ветер
раскачивал длинный хлыст антенны, гнал по улице мусор.
Зверев внимательно смотрел по сторонам.
Щелкнули замки "дипломата", Лысый поднял крышку.
Довольно хохотнул и что-то сказал Кенту.
Начался пересчет...
"Ну, за успехи по вымогалову",- сказал опер Серега Осипов.
- Чухонские бабки по какому курсу считаем, Виталий? - спросил Кент.
- По грабительскому,- сказал Джабраилов с издевкой.
- А? - Лысый посмотрел на Кента,- Считай один к пяти.
Зверев озирался. Ветер гнал мусор, остатки опавших листьев, бежала, низко
опустив голову, бездомная собака. Над проходной поскрипывал щит с
выгоревшим текстом про "Интенсификацию-90"...
- ...делим на пять... так-так... на пять... это будет...- бормотал Кент.
Собака на противоположной стороне улицы остановилась и посмотрела на
Зверева.
- Это будет три тысячи двести,- сказал Магомед Джабраилов.
Считали долго. Когда наконец пересчет был закончен, Лысый аккуратно закрыл
щегольской "дипломат", побарабанил пальцами по крышке.
- Все сходится, Магомед...
- Ну,- сказал Джабраилов сухо,- теперь мы в расчете?
- Да.
- Никаких дополнительных претензий не будет? Ни моей семье, ни мне ничего
не угрожает? - переспросил Джабраилов напряженно.- Так?
Зверев тоже мгновенно напрягся. Пока он еще не мог сказать - почему? Но
что-то настораживало.
- Ты, Магомед, сам себя поставил в такое положение,- ответил Лысый.
- Сам или не сам... Я выполнил ваши требования. Теперь я хочу получить
гарантии, что впредь вы не потребуете новых выплат.
Все! Звереву все стало ясно. И стало Звереву тошно.
- Пошли! - сказал он тихо.- Быстро уходим... портфель не трогать.
Он уже понял, что происходит... Где-нибудь под сиденьем "Волги", или в
бардаке, или в багажнике крутятся кассеты магнитофона. И где-то совсем
рядом - где? В фургоне? В проходной? - притаились бойцы группы захвата.
- Что? - спросил Лысый непонимающе. Умолк Джабраилов. Сашка взялся за ручку
двери... Резко, с визгом, со скрежетом, распахнулись створки фургона.
- Уходим! - это слово он выкрикнул уже в движении, в рывке из салона
"Волги". А из "Аварийной" выпрыгивали мужики в серых бронежилетах, с
автоматами. И из проходной тоже быстро бежали люди с оружием в руках.
- Стоять! - кричали одновременно несколько голосов.- Стоять! Милиция!
Они кричали точно так же, как и самому Звереву доводилось кричать
многократно. Даже с теми же интонациями... Все было знакомо! О, все было
очень знакомо!.. И азарт охотника, и растерянность дичи.
...Вот только дичью на этот раз был он, капитан УР Александр Зверев. Это
было нелепо, дико, невозможно.
Зверев увидел, как наперерез ему метнулся быстрый, уверенный в себе человек
в сером. Их разделяло метров десять... Сашка видел слегка прищуренные
глаза, легкую полуулыбку. Казалось, он видел самого себя. Свое отражение.
Двойника... Незнакомый, но знакомый, как старый, с детства, друг, мужчина
двигался легко, быстро, решительно. Он собирался взять преступника.
Преступником, предателем, был капитан Зверев.
Их разделяло уже меньше пяти метров. Возможно, подумал Сашка, он даже
знает, кто я. Но сейчас все это не имеет никакого значения. Он просто
проводит задержание преступника... Впрочем, ничего этого Зверев не думал.
Просто - мелькнуло какой-то вспышкой в мозгу... Мелькнуло и пропало.
А мощная серая фигура все ближе, прищуренные глаза смотрят в упор. Сзади
кто-то кричит от боли. Ревет автомобильный двигатель, заходится лаем
бездомная собачонка... В полутора метрах от бойца Сашка нырнул вниз - на
землю, под ноги. Он сгруппировался, перекатился, ощутив столкновение с
ногами бойца... Через секунду он снова был на ногах. Сзади слышался мат...
Стой! Стой, сука!.. Грохнул выстрел. Он бежал, не оглядываясь не
останавливаясь... "Ну, за успех по вымогалову!.." Стой!.. И топот ног.
Быстрый топот ног бойца, который моложе его лет на восемь... не курит...
Держит форму... И обязательно догонит.
Бег... острая боль в боку. Надсадный сигнал клаксона. "Стой, сука!
Застрелю!" - кричит голос уже издалека... А шаги преследователя все ближе.
- Ну как же так, Игорь Василич? - спросил подполковник Ващанов капитана
Малышко.- Как же вы его упустили-то?
- Нелепая случайность, товарищ подполковник,- отвечал командир взвода
ОМОН.- Что-то он почуял... стреляный волчара, опытный.
- Вот именно! - подполковник поморщился.- Он опер, у него около трехсот
задержаний. На такого орла особое внимание нужно. Удвоенное, утроенное! Что
же вы?.. Где он теперь?
Подполковник понимал, что его упреки в целом необоснованны. На момент
проведения операции никто еще не знал, что один из преступников - опытный
волкодав из уголовного розыска. Были только предположения, что в группе
Лысого есть сотрудник милиции. Не более того...
- Операция была спланирована грамотно,- ответил Малышко.- Место выбрано
подходящее, с учетом того обстоятельства, что преступники могут быть
вооружены и не исключена попытка применения ими оружия. Улица перекрыта с
обеих сторон... Плюс - наружка.
- Но он же ушел!
- Троллейбус, товарищ подполковник. Если бы не этот чертов троллейбус... он
бы никуда не делся.
- Конечно, теперь троллейбус виноват... Идите, пишите рапорт. Готовьтесь
получать взыскание. Качество подготовки операции, капитан, определяется
результатами... Даже если вы все спланировали по вашим учебникам, даже
если... А! - подполковник махнул рукой.- Упустили, и этим все сказано.
Идите. Троллейбус, понимаешь...
Малышко повернулся и вышел из кабинета. За дверью тихонько выругался. Он
понимал правоту подполковника: взяли преступников - все! Никаких вопросов
нет. А упустили?.. Ну, тут начинается совсем другой коленкор. Сразу
тьма-тьмущая вопросов: как такое получилось? Кто конкретно допустил ошибку?
Почему двое сотрудников травмированы при проведении операции?
Капитан предполагал, что со стороны инспекции по личному составу возникнет
и дополнительный вопрос: а случайно ли дали уйти менту? Свой, как-никак...
Малышко еще раз матюгнулся и пошел писать рапорт. На душе было паскудно.
Хотелось пить, очень хотелось курить... Сигареты он выронил при бегстве.
Черт его знает, в какой именно момент. Когда метнулся под ноги омоновцу?
Или когда прыгнул на лестницу проходящего троллейбуса?.. Неважно.
Совершенно неважно... А что важно? Соберись, ты, оперативник. Бывший! -
мелькнуло в голове.- Бывший.
Ладно! Хрен с ним, пусть бывший. Но все-таки мыслить категориями сыскаря ты
обязан. В отличие от рядового гражданина, ты обладаешь очень специфическими
знаниями. Вот и используй их. Сформулируй вопросы, найди ответы. Оцени свое
положение на данный момент.
...Александр Зверев сидел в пустом и темном кирпичном сарае на территории
какого-то заводишка. Скрыться (прав капитан Малышко) он сумел, в общем-то,
случайно. Он убегал от преследовавшего его бойца и, несомненно, проигрывал
этот кросс... Преследователь был моложе и лучше подготовлен. Зверев бежал,
но уже понимал - не уйти. Еще он понимал, что улица наверняка блокирована,
и у него нет даже того самого пресловутого "одного шанса из тысячи"... А
стремительный бег преследователя за спиной все ближе, ближе. И боль в боку,
и легкие, которым не хватает воздуха. Когда он уже понял, что все, что не
уйти... тогда-то и засигналил этот троллейбус. Обогнал, притормаживая,
опасаясь, что кто-то из двух бегущих по проезжей части мужиков шарахнется
вдруг в сторону, под колеса.
"...Я верю в тебя, опер",- шепнула Настя. И он рванулся. Он вцепился в
лестницу на заднице этого троллейбуса. От боли в правом боку потемнело в
глазах, вспыхнули желто-фиолетовые пятна. Но он уже ехал, он уходил от
преследования... В это еще не верилось. Глупо как-то, по киношному. А
троллейбус ехал. Пустой троллейбус шел в парк на углу Книпович и Седого.
Казалось, водитель даже наддал. Возможно, это только показалось... так или
иначе, он прорвался, выскочил из блокады и скрылся. Он то шел, то бежал
мимо бетонных, кирпичных, деревянных заборов, заводских корпусов,
железнодорожных путей. Он отрывался, уходил, понимая, что таким образом он
обеспечит себе несколько часов форы.
В конечном итоге Зверев перемахнул через какой-то забор и нашел этот сарай.
Здесь было грязно, пусто, валялись в углу пустые бутылки, стояли несколько
перевернутых ящиков.
На какое-то время он оказался в относительной безопасности. Сейчас ему
требовалось отдышаться, немного прийти в себя и предварительно
проанализировать ситуацию... На грязном полу Сашка увидел окурок папиросы.
Он оторвал засохший, изжеванный кусок мундштука, с наслаждением закурил.
...Итак, что же произошло? Почему это произошло? Что делать дальше? Горький
дым "беломорины" тек по гортани. Холодила тело влажная от пота футболка.
Сильно болел бок - результат столкновения с коленом набегающего бойца
ОМОН... Как он там, интересно?. Не сильно ли разбился? Оставалось только
надеяться, что не сильно... Зверев посмотрел на часы. С момента неудачной
"стрелки" прошло всего пятьдесят минут. Неповоротливая милицейская машина
розыска еще не работает.
Итак, что же произошло? Не нужно быть оперативником, чтобы понять: уж никак
не случайность. Они пришли в засаду, организованную ОРБ. И в этом Звереву
следовало винить только себя: если бы он не передоверил все дело Лысому,
осложнений можно было бы избежать. Но он расслабился, утратил бдительность,
задремал в теплых струях течения... Да, винить следовало только себя. Хотя
и трудно было предположить, что Магомед решится пойти в ОРБ. Практически
невозможно в это поверить. Но, тем не менее, других объяснений нет...
Почему? Почему дагестанец так поступил? Ведь он был убежден, что Лысый с
командой представляют интересы его ростовских партнеров. И отлично понимал
все последствия своего предательства. А вот на этот вопрос ответа у Зверева
не было. Единственное, что можно предположить: на чем-то они прокололись, и
Джабраилов догадался - его разводят. Но вот на чем?
Сашка поискал глазами еще окурок. Ничего подходящего не нашел. И хрен с
ним, курить вредно. Минздрав предупреждает.
Ну, опер, что дальше?.. А вот на этот вопрос ответить еще сложнее. Тут уж
все зависит от того, чем располагает ОРБ. От того, как давно они включились
в дело... Идеальный вариант: в дело коллеги включились недавно. Располагают
только заявлением Магомеда, да самим фактом передачи денег. Ну,
довольно-таки невнятной записью разговора в салоне "Волги". В принципе, не
так уж и много...
А самый хреновый вариант? Самый хреновый выглядит так: Магомед пошел в ОРБ
в тот же или на следующий день. Это значит, что у борцов с организованной
преступностью было время для серьезной разработки дела. Почти наверняка
работала наружка, почти наверняка было прослушивание телефонов. Как много
информации сняли ребята из ОРБ в результате этих мероприятий? Трудно
сказать...
На данный момент против Зверева был только один "железный" факт:
сопротивление сотруднику милиции и бегство с места происшествия. Более чем
достаточно для проведения служебного расследования. И для возбуждения
уголовного дела.
А уж когда возбудят - труба... Когда-то ОРБ именовался шестым отделом УР,
занимался серьезными грабежами и разбоями. И работали в нем такие же опера,
как и сам Зверев. Структурные изменения в реформируемом МВД породили нечто
под названием ОРБ. И как-то незаметно это нечто стало отделяться от
розыска. И даже противопоставлять себя "ментам": вы-то, дескать, кто?
Менты! Наполовину уже снюхались с бандитами. И уровень ваш - квартирные
кражонки... А мы - о-го-го! Мы - российское ФБР [ФБР - федеральное бюро
расследований. Эта полицейская спецслужба США первоначально создавалась
именно как орган борьбы с коррумпированными сотрудниками полиции]! Спуску
от нас не жди.
Это точно, думал Зверев, спуску ждать не приходится. ОРБ - это вам не Ольга
Ивановна [Ольга Ивановна - ментовский жаргон. От первых букв названия
"Особая инспекция по личному составу". Занималась проверкой фактов
взяточничества или преступлений в милицейской среде. Популярностью не
пользовалась, иногда именовалась - "гестапо"]... Для них закрыть мента,
уличенного "в сотрудничестве" с бандитами,- высший показатель в работе.
От этих мыслей Звереву стало не по себе. Он, в силу характера, паниковать
не привык, смотрел на вещи трезво, рационально. Но именно потому ему и
стало не по себе. Иллюзий относительно дальнейшего хода событий у Зверева
не было.
На Литейном, 4, в кабинетах ОРБ уже третий час шел допрос Лысого, Кента и
Слона. На Слона давили круче всех: когда собровцы, как горох, посыпались из
фургона, Слон совершил ошибку... он психанул, рванул "шестерку" и сбил
задним бампером одного из бойцов. В результате у того оказалась сломана
нога.
После часового допроса Слон (Квасцов Игорь Генрихович, 1968 года рождения,
русский, несудимый, сторож кооператива "Илона") был изрядно запуган и
несколько "помят". Он дал первые признательные показания: да, Магомед
Джабраилов задолжал некую сумму. Какую - он, Квасцов, не знает. Да, долг из
Джабраилова вымогали. Да, четвертый, скрывшийся участник преступления -
сотрудник милиции. Зовут - Александр. Фамилия? Кажется, Зверев. Звание и
место службы ему не известны... Зато они были известны сотрудникам ОРБ.
Спустя еще сорок минут Слон уверенно опознал капитана Зверева по фотографии
из личного дела.
Слона умело запугивали (Ты же, пидор, нашего офицера сбил и переехал! Ты
знаешь, гнида, что он в реанимации сейчас?! Если он умрет - все, вышка! Ты
понял, урод?) и подбадривали (Колись, Игорь. Расскажешь все - сам себе
поможешь. Ты ж не судимый... ты нормальный парень. Оформим добровольную
помощь следствию. Оформим случайный наезд. Поможем, Игорь, что мы, звери
что ли?). Здоровенный детина с мордой громилы обмяк, заговорил. Он шмыгал
носом, как ребенок, вытирал сопли рукой, вываливал все, что знал.
Кент и Лысый все отрицали. При задержании их тоже помяли. У Кента
обнаружился самодельный малокалиберный револьвер. У Лысого газовик. Фамилию
Зверева оба слышали в первый раз, держались довольно уверенно. Они ничего
не знали о том, что Слон раскололся и взахлеб дает показания.
Из своего убежища Зверев выбрался только через два часа, когда на улице
было почти темно. В ноябре сумерки опускаются на Питер рано. Они накрывают
город черной фатой, редкие фонари делают его еще более мрачным.
Первого ноября девяносто первого года, в густых фиолетово-синих сумерках по
Питеру шел скрывающийся от милиции человек. Ксива еще лежала в кармане, но
для Зверева уже было очевидно, что это ненадолго... Он шел по пустому
промышленному району. Редко горели здесь фонари, редко проезжали
автомобили. Случайный прохожий в этих местах чувствовал себя неуютно. "Вот
убивать будут - хрен милиции докричишься". Милиционер Зверев больше всего
не хотел встречи с милицией. Он не был уверен, что его фамилия известна
розыскникам. Но вот приметы...- приметы уже точно есть в каждой ПМГ.
Зверев шел в сторону метро "Елизаровская", избегал освещенных улиц, но
старался вести себя как можно естественней. Человек, который не прячется,
не вызывает подозрений.
Недалеко от проспекта Елизарова он нашел то, что искал - магазин и
телефон-автомат. Телефон работал, и это само по себе было удачей. Перед тем
как позвонить, он купил пачку "Родопи", потом выкурил сигарету. Зверев
стоял на освещенном крылечке магазина и курил. Мимо проехала милицейская
машина. Он стоял и курил... желто-синий автомобиль ехал мимо... мимо, мимо,
мимо. Это было похоже на сон. Кружились в желтом свете фонаря снежинки,
мигала синяя неоновая вывеска над магазином. ПМГ проехала мимо.
Зверев докурил сигарету, вошел в автомат. Захрустело под ногами разбитое
стекло. Он опустил монетку в прорезь, набрал номер... Наверно, Настя сидит
около телефона. Ждет, тревожится... Пробился первый длинный гудок. Сейчас
она снимает трубку... Второй. Сейчас!.. Третий. Четвертый, пятый, шестой...
Сашка грохнул ладонью по рычагу, снова набрал номер. На этот раз трубку
сняли быстро.
- Алло,- произнес Настин голос. Он звучал как будто издалека, хотя
расстояние по прямой не превышало пяти-шести километров.
- Это я,- сказал он.
- Алло,- повторила Настя.- Алло.
- Настя, это я. Ты слышишь меня?
- Перезвоните, вас не слышно.
Гудки отбоя. Он ударил по автомату рукой. Сильно, раздраженно, зло.
Зазвенели высыпающиеся в "возврат монет" гривенники.
В следующем телефоне не было трубки. В третьем трубка была, вот только к
телефону в квартире Тихорецких никто не подошел. Он накручивал диск раз за
разом, стучал по проклятой железной коробке ладонью. Длинные гудки медленно
сочились из черной эбонитовой трубки.
Он выкурил сигарету, потом набрал свой домашний номер. Мама подошла сразу.
- Это я, мам,- сказал он.
- Саша, ты где? - спросила мама.- Я уже начинаю тревожиться...
- Я потом объясню, ма... Ма, меня не искали? Никто не звонил?
- Как же, Саша... Уже два раза звонил дежурный.
- А что хотел?
- Хотел, чтобы ты срочно прибыл на службу. Спрашивали, где тебя можно
найти.
Все ясно, подумал Зверев, они меня уже вычислили, в отделении уже ждут.
Возле дома тоже...
- Понял, ма,- сказал Сашка бодро.- Немедля еду.
Он прикинул про себя: успели или не успели поставить его домашний телефон
на прослушку? Если успели, то в двадцать седьмом сейчас готовятся к
встрече, радуются: добыча сама идет в руки. Ну, ждите...
Затем он сделал звонок в офис Лысого. Телеграфно изложил ситуацию. Он знал:
братки поймут и примут меры. К моменту, когда ОРБ начнет проводить обыски,
квартиры Лысого, Кента и Слона будут уже "стерильны".
Сашка стоял в телефонной будке, прислонившись лбом к холодному стеклу. От
дыхания на грязном стекле образовался туманный кружок. Зверев закрыл глаза.
Ему было очень одиноко, и он не знал, что делать.
Он постоял так несколько секунд. Или часов... А потом снова набрал Настин
номер. И снова из эбонитовой трубки стали сочиться длинные гудки. Они
стекали по эбониту черными каплями, черными дырами, черными кляксами,
летели вниз в холодной темени телефонной будки. Они долетали до грязного
пола и взрывались там... Каждый взрыв эхом отражался в голове Сашки
Зверева.
Он наконец вышел и побрел прочь, к следующему автомату. Потом - к
следующему.
Он звонил раз за разом, но Насти все не было дома. Что-то произошло, решил
Зверев. Но что? Наконец около восьми вечера он принял решение и отправился
к ее дому. Для пущей безопасности (какая тут, к черту, безопасность!
Сейчас, спустя шесть часов после "стрелки" на Книпович, тебя, скорее всего,
уже вычислили) поехал на такси. Вышел за три квартала до Настиного дома. В
принципе здесь засады быть не должно. Однако он все же решил
подстраховаться...
В окнах квартиры было темно. Он долго всматривался, надеясь поймать отсвет
телевизора, огонек сигареты. Ничего не было. Он дежурил во дворе дома более
часа, наблюдал за подъездом.
...Возможно, Зверев ждал бы и дольше, но его уже начали доставать холод,
голод, боль в боку. Дважды мимо него прошел какой-то пенсионер с мелкой
собачонкой на поводке. Косился подозрительно. Нужно было уходить - именно
пенсионеры проявляют особую активность в выявлении правонарушителей.
Достаточно этому старому пеньку позвонить в отделение - и довольно скоро
здесь будет патрульная машина. Сашка покинул двор. Выходя, он бросил взгляд
на подъезд, из которого вышел сегодня днем... "Я куплю шампанского и буду
тебя ждать".
...Перед опером Зверевым стояла традиционная для всех беглых задача: где
найти надежное убежище? Он очень устал, и ему был нужен элементарный отдых.
Все решения, сказал он себе, будем принимать завтра. А сейчас необходимо
найти временную берлогу.
Зверев позвонил из очередного автомата своему агенту, с которым он работал
"накоротке", нигде не оформляя официально. Отношения с неформальным агентом
у него сложились доверительные, и именно его квартиру Сашка решил
использовать для ночлега. Лишь бы тот оказался в состоянии трезво мыслить -
была у Косаря такая слабость,- водочки попить... К счастью, Косарь был дома
и относительно трезв.
На частнике Зверев поехал через полгорода. У того же частника купил бутылку
водки. Он откинулся в удобном сиденье "семерки" и прикрыл глаза. Машина со
скрывающимся от своих коллег опером летела на север, на Гражданку. Вокруг
лежал настороженный, враждебный теперь город.
Со стороны могло показаться, что Зверев спит.
Солнечное утро и чистый белый снег, покрывший землю за ночь, никак не
соответствовали настроению и похмелью. Зверев поднялся со старой,
расхлябанной раскладушки, на которой спал, мрачно осмотрел комнату:
грязную, со скудной, разномастной мебелью, отклеивающимися обоями и
трехрожковой люстрой из шестидесятых годов. Впрочем, тут многое было из той
эпохи: магнитофон "Яуза", черно-белый телевизор "Волхов" и выгоревшая
фотография Бриджит Бордо в открытом купальнике. И сам хозяин тоже был из
шестидесятых. В ту пору Косарь был известным и удачливым вором... это
теперь он стал старым алкоголиком из околокриминального мира. С больной
печенью, не долеченным туберкулезом, артритом и беззубым ртом. Информацию
он давал довольно редко, но когда давал - всегда качественную. Недавно
Зверев взял из-под него двух гастролеров-разбойников из Сухуми.
Все эти мысли мелькнули у Сашки отстранение, периферийно. Он встал, прошел
мимо спящего хозяина, мимо стола с пустыми бутылками и остатками простой
холостяцкой закуски. Болела голова, во рту было сухо и омерзительно... В
кухне он надолго приложился к носику старого чайника с отбитой эмалью. Вода
с привкусом ржавчины текла по пищеводу, как сказочная живая вода.
Сашка поставил чайник на убогую двух-конфорочную плиту, подошел к окну. За
стеклом лежал солнечный, ослепительно-снежный мир... в котором его уже
искали. Молодая женщина в полушубке и яркой шали на голове везла саночки с
малышом. Слой снега был тонким, полозья иногда чиркали по асфальту... малыш
смеялся. Мать улыбалась. Заворочался и что-то прохрипел за стеной Косарь.
Зверев отвернулся от окна, вышел в прихожую. Здесь на табуретке стоял
новенький ярко-красный импортный телефон. С общим видом квартиры он никак
не вязался - явно краденый. Странно, что Косарь его не пропил...
Зверев набрал номер. За вчерашний вечер и половину ночи он набирал его раз
тридцать. Или сорок... Или... хрен его знает, сколько раз он набирал этот
номер. Гудки. Бесконечные Длинные гудки.
- Суки! - громко выкрикнул Косарь.- Суки! Рвань!
Смеялся малыш в ярком желтом комбинезоне, на полу прихожей стояли ботинки
хозяина хаты со стоптанными каблуками. Бежал куда-то таракан. Красный
телефон выплевывал длинные гудки.
Бывший опер опустил трубку на рычаг. Гудки смолкли, но ничего от этого не
изменилось. Сашка вернулся в комнату, закурил косаревский "Беломор" и
некоторое время сидел молча. Синий дым стелился над грязной" клеенкой...
Селедочная голова смотрела дурными глазами. "Ну, за успехи по
вымогалову!",- сказала голова и подмигнула Звереву. Сашка с ожесточением
воткнул в нее "беломорину".
Он встал и подошел к Косарю, потряс за татуированное плечо:
- Вставай, Михал Антоныч! Вставай, дело есть.
Косарь замычал, раскрыл мутные, в красных прожилках глаза, посмотрел
непонимающе, бессмысленно.
- Вставай, петушок пропел давно.
- А? Что? - прошептал беззубый рот.- Ты что?
Косарь сел, свесил тощие ноги, выглядывающие из черных семейных трусов,
почесал татуированную грудь.
- Тьфу ты! Выпить-то осталось?
Зверев поднес ему граненый стакан с остатками водки. Косарь обхватил его
обеими руками, жадно выпил, сморщился.
- Сейчас, Михал Антоныч, съездишь в одно место, оставишь письмишко.
- Куда еще? Никуда я не поеду.
- Надо, дядя Миша. Очень надо,- проникновенно сказал Зверев.- Денег на
такси дам, на пивко дам... Отвезешь маляву - и обратно. Очень нужно.
Кряхтя, ругаясь, старый вор начал собираться. Зверев быстро писал письмо
Насте. В окно било солнце. Селедочная голова с султаном "беломорины"
оскорбленно молчала. Бормотал что-то себе под нос Косарь.
Лысый, Кент и Слон провели ночь в изоляторе временного содержания на улице
Каляева. Изолятор соединен со зданием ГУВД на Литейном сквозным закрытым
проходом. Вот по этому коридорчику их и провели в ИВС, где разместили всех
врозь в двухместных камерах. У Кента и Лысого соседями оказались агенты из
платников. В воскресенье у обоих дома прошли обыски, которые, разумеется,
ничего не дали. Каких-либо запрещенных к хранению предметов, денег или
ценностей обнаружено не было. У Слона тоже провели обыск - для маскировки.
Пока Косаря не было - а не было его долго - Зверев позвонил Галкину. Семен
был дома, судя по голосу - трезв. Сашке он обрадовался, как будто не
виделись сто лет, хотя в пятницу половину дня провели вместе. Даже
поругались маленько.
- Худо дело, Саня,- сказал Галкин.- "Шестерка" тобой интересуется.
"Шестеркой" он по-старинке назвал ОРБ.
- Я знаю,- ответил Зверев.- Что-нибудь конкретное есть?
- Чего же конкретного? В субботу часов около пяти приперлись их опера.
Пальцы веером... ФБР, блядь! Разговаривали с Самим, Сам-то им пыли
напустил, вызвал Кислова: так и так, сыскать мне Зверева... Звонили тебе.
Ну, Сам дал нам всем понять: "шестерка" на тебя тянет... все, конечно, под
огромным секретом... какая-то "стрелка", погоня. Достать, блядь, Зверева,
из-под земли! Вот мы всем отделением тебя второй день и достаем. А
фэбээровцы тебя до полуночи ждали. И Сам, и Василич намекнули: надо бы тебя
предупредить, а ты пропал... как тут предупредишь?
- Да, пропал...- сказал Сашка.- Что еще, Семен?
- Да что ж? Все, пожалуй... Ты, Саня, как?
- Жив пока.
- М-да... Чем я, Санек, могу тебе помочь? - спросил Галкин и заорал
кому-то: - Да убавь ты звук, в конце концов! Видишь - я разговариваю.
- Спасибо, Семен,- сказал Зверев.- Пока ничего не надо. Может быть,
потом...
Он попрощался, положил трубку на ворованный аппарат, стиснул кулаки... Ни
голос Насти, ни голос мамы не оказали на Сашку такого воздействия, какое
произвел скрипучий Сенькин голос. Уже несколько лет работа была самым
главным в жизни Александра Зверева. В ежедневной суматохе он об этом просто
не думал... А если думал, то как-то отстранение, мельком, с изрядной долей
иронии ("Как служба, опер?" - "А-а... дурдом!") и профессионального
цинизма.
Сенькин голос, прозвучавший с сочувствием - а у еврея Галкина какое, к
черту, сочувствие? Одно ерничество и зубоскальство...- Сенькин голос
сказал: "Все, Саня! С ментурой пора прощаться. Обратной дороги нет".
Косаря не было часа три. Сэкономил, гад, на такси - катался туда-обратно на
трамвае, понял Зверев... Косарь вошел, опустил на пол прихожей пакет со
звякнувшим стеклом.
- Пивко,- сказал он,- свеженькое... Водочка "Столичная".
Был он уже навеселе - видно, успел приложиться по дороге. Зверев молча
курил, прислонившись к косяку. Хозяин снял и повесил на убогую вешалку свою
невероятную хламиду, а потом вытащил из внутреннего кармана... письмо к
Насте. Сашка узнал этот сложенный вчетверо листок сразу.
- Ты что же? - сказал он.- Не съездил?
- Съездил, Александр Андреич, съездил...
- А почему в ящик не опустил?
Косарь посмотрел в лицо Звереву:
- Ваши там крутятся... Густо их, как клопов. Бабенку, говорят, вчерась в
том парадном завалили... судью народную.
Сашка враз побелел, а Косарь достал из пакета бутылку водки, ловко
сковырнул пробку и протянул Сашке.
- На-ка выпей, Саша, полегчает,- сказал он, а сам буравил внимательными
глазками. Зверев автоматически взял бутылку.
- Что ты мелешь, дядя Миша? Как - судью завалили?
- Выпей, Александр Андреич, полегчает... Знаю. Знаю, как тяжело кровь
первый раз на душу-то брать. Выпей, Саша.
Машинально Сашка сделал глоток. Водка легко покатилась по пищеводу...
Старый вор все также внимательно смотрел на опера. Зверев обтер рот ладонью
и протянул бутылку обратно. Косарь смотрел ему в глаза. Внезапно до Зверева
дошел смысл сказанного стариком.
- Ты что, дядя Миш? Ты что хочешь сказать?
Старик молчал. Только губы кривились! Зверев опустился прямо на пол. За
окном закричала ворона. Солнечные потоки били сквозь грязное стекло,
ослепляли... Перезвоните, сказала Настя, вас не слышно... Она была еще
жива. ...Перезвоните, вас не слышно... И - черные дыры длинных гудков в
холодной телефонной будке.
- Как... ее? - сказал Зверев и не услыша своего голоса.
- Я к следаку с вопросами не лез, Я не прокурор... А? - Косарь глотнул из
бутылки и вдруг сказал,- Худо дело... живая она осталась, Саша. Вот что.
- Настя... жива?
Солнечные потоки ослепляли и что-то снежном мире происходило не так.
Неверно! Неправильно... Перезвоните, вас не слышно. ВАС НЕ СЛЫШНО НИ ХРЕНА.
ПЕРЕЗВОНИТЕ!
- Настя жива? Она жива?
- В больничке...
- А в какой? Дядя Миша, не томи, говори.
Зверев вскочил, навис над Косарем.
- Не знаю... Жильцы у парадного языками треплют. Мало чего натреплют...
язык-то без костей. Мелет да мелет. Мало чего натреплют... язык-то без
костей. Мелет да мелет.
- О, е-е,- простонал Зверев и ударил кулаком по косяку. Посыпалась вниз
облезающая чешуйками краска.
- Тебе теперь, Саня, крепкое алиби нужно,- сказал Косарь.- Выживет - амба.
За судью под вышку подведут.
Зверев схватил Косаря за шиворот, рывком поднял.
- Ты что, старый, ополоумел? Думаешь, что порешь?
- А ты на меня не крич-и,- ответил старик строго.- Я тебя не сдам, ты меня
от зоны отмазал год назад... я добро помню. И тебе добра желаю.
- Да почему ты думаешь, что это я Настю?.. Объясни, старый.
- Вспомни, Саша, какой ты вчера ко мне пришел. Вспомни. Ты весь стремный
был... Что у тебя с той бабой - не мое дело. Упорол косяк - бывает. Всяко
бывает. А сегодня зачем меня посылал? Маляву передать? Нет, Саша, ты меня
посылал понюхать: зажмурилась бабенка или нет?
Старый вор говорил горячо, откровенно. И Зверев оценил, понял, что Косарь
искренен. Для человека, который двадцать лет зону топтал, это редкость...
означает высшую степень доверия. Даже сочувствия.
- Извини,- сказал Сашка.- Извини. Но это не я!
Он отпустил старика. В ногах была слабость, пульсировала кровь в висках.
Косарь сел на табуретку, протянул бутылку. Зверев благодарно кивнул.
Неведенье относительно Настиной судьбы продолжалось более суток. Вопросы:
кто напал на Настю? Почему? - были на втором плане. Как опер, Зверев,
разумеется, задавал их себе. Но главным все-таки было другое: что с Настей?
Где она? Кошмар неведения продолжался более суток.
Зверев обзванивал питерские больницы. Без толку. Везде ему отвечали, что
Тихорецкая Анастасия Михайловна не поступала.
Храпел и стонал в пьяном сне Косарь, а Зверев все накручивал диск красного
телефона. "Не поступала",- отвечали ему. Он курил одну за другой папиросы и
снова набирал номер. "Не поступала такая". Солнечный день за окном
съежился, завял, затянулся низким серым небом. Поднялся ветер, понес,
закручивая, снег. "Не поступала".
Ночью Зверев не спал. Ворочался на раскладушке, слушал, как воет ветер, как
лакает пиво проснувшийся Косарь. Было тошно на душе, тоскливо, одиноко.
Мучило чувство вины: он нисколько не сомневался, что нападение на Настю
сопряжено с ситуацией вокруг Джабраилова. Но как именно сопряжено? Через
кого? Почему?
Утром он едва дождался девяти, снова "сел на телефон". Подружка Насти в
суде ("А-а... какие подруги, Саня? Так, ведем бабские разговоры за кофе")
сначала насторожилась: какой Зверев? Саша?.. Какой Саша?.. А потом
заплакала вдруг и сказала без всякого перехода:
- Саша, ее ведь убить хотели. Вы что же, не в курсе?
- Нет,- ответил Сашка очень убедительно, ОШЕЛОМЛЕННО. И сам себя мгновенно
возненавидел за эту профессиональную ментовскую ложь. Кому же ты лжешь: не
себе ли? А?.. Молчишь, мент поганый?
А подружка поплакала-повздыхала и так же внезапно успокоилась:
- Да живая она... обошлось. Там, слава Богу, врач случайно подвернулся,
нашел ее на лестнице. Не он бы, так неизвестно, что могло бы быть.
- Где она лежит? - спросил Зверев.
- В Сведловке. Хотите навестить?
- Э-э... надо бы, да вот и не знаю...
- К ней все равно не пускают... Я пыталась, но даже с удостоверением судьи
не пустили.
- Благодарю вас, всего доброго,- сказал Зверев сухо и положил трубку. Ему
стало немножко легче - "живая она... обошлось".
Зверев побрился электробритвой Косаря, критически посмотрел в зеркало.
Пьянка, стресс, бессонница... страх. Темные круги под воспаленными глазами.
Посмотрим, как там они "не пускают"... Он посчитал деньги в бумажнике.
Оказалось, тридцать шесть рублей. Два червонца положил на табуретку в
прихожей, вышел, захлопнул за собой дверь.
"Обошлось", сказала подружка по бабским разговорам... обошлось. Он только
сейчас сообразил, что даже не спросил: как состояние Насти? Какие,
собственно, у нее ранения? Эх ты, опер! Растерялся, расклеился, только что
сопли не распустил. А тебе теперь работать надо! Пахать. Найти того подонка
или подонков, которые ранили Настю... если тебя раньше не возьмет ОРБ.
В трамвае Зверева окружали такие же угрюмые и похмельные морды, как у него
самого. Он, в принципе, ничем не отличался от массы жителей северной
столицы. Озабоченные ростом цен, неопределенностью будущего, "шоковой
терапией", угнетенные от выпитого вчера, хмурые ехали люди. И все-таки...
все-таки ни одного из пассажиров этого трамвая не разыскивала милиция. Ни
над одним из них не висела угроза ареста. И, в конце концов, ни один из них
не подставил любимую женщину под нож. А он, Сашка Зверев, подставил.
Неожиданно он ощутил на себе чей-то внимательный взгляд. Неприятно заныло в
подреберье, Неужели - все?.. Маловероятно. Почти невероятно. Но... ты же
сам знаешь, как ЭТО бывает. Стремительное движение двух неприметных мужчин
с разных сторон... сильные руки "Не дергайся, Зверев, ты арестован!"...
Щелчок наручников, торжествующая улыбка.
Сашку сильно толкнули в бок. Он резко развернулся. И встретился глазами с
человеком, который его разглядывал... Толик-Кнут, карманник с Лиговки.
Толик приветливо улыбнулся, Зверев ответил кривой ухмылкой. Сердце
колотилось. Мерзко скрежетал на повороте трамвай.
В палату, где лежала Настя, действительно не пускали. Но удостоверение еще
лежало в кармане... Оно все еще обладало магической силой и способностью
быстро открывать многие двери. Для этого, правда, пришлось дождаться
заведующего отделением. Красивый пожилой грузин повертел в руках ксиву,
хмыкнул и сказал:
- Сколько же вы ее мытарить-то будете? Прокуратура, розыск, судейские
чины... бегаете толпами, а проку нет никакого.
- Извините, служба у нас такая,- неохотно сказал Зверев.
- Вот скажите, молодой человек, вы найдете тех, кто это сотворил?
- Я сделаю все, чтобы их найти,- ответил Сашка твердо. Он плотно сжал губы,
выражение лица стало жестким. Врач внимательно посмотрел на него, сказал:
- Ну-с, желаю успеха. Можете поговорить с Анастасией э-э... Михайловной.
Очаровательная, доложу я вам, женщина.
"Я знаю",- чуть было не сказал Сашка. ...Настя смотрела огромными темными
глазами. Лицо выглядело очень бледным. И чувственные коралловые губы
побледнели, вытянулись в длинный блеклый мазок акварели. И бинты на
голове... Господи! Какой же я идиот. Опер, блин! Ни разу не удосужился
спросить, как ее ранили. Все казалось - ножом. Почему ножом?.. Идиот, лох,
дешевка!.. бинты на Настиной голове лежали аккуратной марлевой шапочкой.
Белые как снег. Страшные, как вдовья вуаль. И глаза Настины огромные
смотрели в лицо Звереву МОЛЧА.
...Почему она так смотрит?
...Почему ты так смотришь? Почему?
- Почему ты так смотришь на меня, Настя?
Ресницы дрогнули, скривились бледные губы... и слеза показалась в уголке
глаза. Ах, вы, слезы женские! В каратах вас не взвесишь... не измеришь...
да и вообще никогда ничего про вас не поймешь.
- Как ты? - задал Зверев глупый вопрос и неловко двинулся к кровати. Шторы
в палате были задернуты, горел светильничек в изголовье, и в его свете
смотрели темные глаза с родного лица...
- Ты что, добить меня пришел?
Сашка показал пальцем на стакан, и бармен равнодушно налил еще водки. За
его спиной искрились десятки бутылок со спиртным. Цены здесь были аховые, и
Сашка даже не знал, хватит ли остатков его денег. Какое, к черту, это имеет
значение?
Он выпил, швырнул на стойку пятнадцать рублей и вышел. На лестнице
столкнулся с опером из спецслужбы - Женькой Кондрашовым. Женька посмотрел
удивленно, сказал:
- Здорово, Саша.
- Привет, Женя.
- Слушай, Саша, тут понимаешь какое дело...
- Жень,- невежливо перебил Зверев,- не спрашивай, и мне не придђтся
врать... Лады?
- Лады,- сказал Кондрашов.- Выйди через черный ход, у главного стоит ПМГ.
Знаешь, как его найти? Налево, через вестибюль...
- Спасибо, знаю.
Зверев повернул налево и скрылся в пустом вестибюле. Кондрашов озадаченно
потер рукой подбородок и пошел по своим делам.
Сашка вышел через заставленный ящиками двор. Шел снег. Тяжелые, влажные
хлопья вертикально опускались из глубины серого неба. Посреди хоздвора
чернела огромная лужа. Снежинки падали в воду, таяли. На краю лужи две
вороны дрались из-за сизого мясного ошметка. Зверев закурил и вышел на
улицу. Здесь дул сильный ветер с Невы, снег летел косо... Сашка поднял
воротник куртки. Идти ему было некуда, и он пошел так, чтобы ветер дул в
спину.
Двести граммов водки, выпитых в баре гостиницы "Москва", согревали изнутри,
возвращали способность соображать. Можно сказать по-другому: они притупили
боль. Зверев шел бесцельно, курил. Ветер с хлопьями снега дул в спину.
...Разговор с Настей получился очень тяжелым... Ты что, добить меня пришел?
Навряд ли это вообще можно назвать разговором. Скорее - допросом. Странным
допросом, переходящим в истерику, в исповедь, в слезы, в отрешенное
молчание... Он пережил этот разговор снова.
...Она ждала. Она купила шампанского... и накрыла стол. И надела кружевное
белье... то, черное, что тебе нравится, опер... Она ждала час, другой. Было
тоскливо. Страшно. Ты можешь это понять - СТРАШНО?!
...А она стояла у окна. И небо темнело, темнело, темнело... И уже стало
ясно, что что-то случилось... А потом был первый звонок, но она не успела
подойти. Или - если хочешь - боялась... А потом второй звонок... кто-то
позвонил и молчал... И стало еще страшней. Нет, не так... ЖУТКО стало. Ты
понимаешь, жутко!.. Не плачь, родная, я с тобой... Руки! Убери руки! Как ты
можешь, Саша? Как ты можешь?..
...А потом, когда раздался звонок в дверь, и я подбежала и увидела тебя...
Ме-меня? Как - меня?.. В глазок, опер, в глазок.
И уже все стало совсем непонятно. Глаза Настины смотрели, сухие, строгие...
Зверев, не спрашивая разрешения, закурил прямо в палате, и Настя попросила:
дай мне, и он отдал сигарету. И она затянулась... Плыл тяжелый дым в свете
лампы, плыл, и как пьяные, плыли мысли. Белела на голове Насти повязка.
...Зачем ты так, Саша? Я бы и сама тебе отдала все деньги... Я бы все
отдала. Зачем же ты?.. Настенька, родная, что ты говоришь? Подумай, что ты
говоришь?! Я в это время названивал тебе... я все автоматы в районе
"Елизаровской" обошел. Настя, одумайся! Это не мог быть я!.. Ну, значит, не
ты. Значит, твоя тень с дубинкой... А я-то, дура, надеялась...
Грузовик закричал клаксоном пронзительно, завизжал тормозами. Его несло по
мокрому месиву... Зверев повернул голову, увидел искаженное лицо водителя
за лобовым стеклом. Водитель что-то кричал. Сашка равнодушно смотрел на
стремительно приближающийся радиатор.
Лечащего врача Насти Зверев нашел во внутреннем садике. Несколько мужчин и
женщин стояли у капота новенькой "Волги". Автомобиль был, что называется,
"нулевый", даже без номеров. Компания пребывала в состоянии радостного
возбуждения, на капоте стояла бутылка шампанского и разномастные чашки,
стаканы, мензурки.
Некоторое время Зверев наблюдал за людьми у "Волги" со стороны. Очевидно,
решил он, кто-то купил машину... обмывают. Не худо зарабатывают эскулапы...
Зверев смотрел со стороны и пытался определить, кто же из них нейрохирург
Эрлих.
Высокий мужчина в длинном двубортном пальто вытащил из салона еще одну
бутылку шампанского и стал ее трясти.
- Мишка,- закричала женщина в полушубке, наброшенном поверх белого халата,-
что ты делаешь? Пены же будет море!
- Ее-то нам и нужно,- ответил мужчина. Он ловко распечатал бутылку и
направил пенную струю на машину. Остальные зааплодировали. Зверев
решительно двинулся вперед.
- Здравствуйте, мне нужен Михаил Давыдович Эрлих,- сказал Сашка.
- Я Эрлих,- отозвался мужчина с шампанским в руках.- Чем могу?
- Я бы хотел поговорить об одной из ваших пациенток.
- Завтра, голубчик, завтра... Сегодня, извините, занят.
- Сожалею, Михал Давыдович, но придется сейчас.
- Господи! - вздохнула женщина в полушубке.- Ну что за народ? Вам же
сказали - завтра. Раз в жизни человек машину купил, и то не дают спокойно
отметить...
- Извините,- повторил Зверев,- Очень нужно. Я из уголовного розыска.
Теперь на него смотрели несколько пар глаз. Опускались сумерки, красиво
стекала пена по черному борту автомобиля, белели халаты врачей.
- Слушаю вас,- сухо сказал Эрлих. На Сашку он смотрел откровенно
неприязненно.
- У меня всего несколько вопросов. Может быть, мы отойдем?
Врач и опер сделали несколько шагов в сторону. Эрлих так и держал в руках
пустую бутылку из-под шампанского. Горлышко, как ствол оружия, было
направлено Звереву в живот.
- Ну-с, молодой человек, я слушаю вас,- сказал врач. Зверев усмехнулся: с
врачом они были примерно одного возраста.
- Меня интересует Анастасия Тихорецкая.
- Так уже были ваши. И я, и Костя с ними общались, все рассказали. Чего же
еще-то?
- Скажите, Михаил Давидович, с вашей точки зрения: ее хотели убить?
- Навряд ли... Удар, конечно, был сильный, но навряд ли. Обширная
субдуральная гематома... вещь, разумеется, неприятная, но не смертельная.
- Ага,- сказал Сашка,- понятно... А вы упоминали какого-то Костю - это,
извините, кто?
- А вы что же - не знаете? - врач посмотрел удивленно.- Константин
Евгеньевич - наш юрист. Он, собственно говоря, и нашел Анастасию Михайловну
на пороге квартиры... привез к нам сюда на своем автомобиле.
- Понятно... а где вашего юриста можно найти?
- Костя! - позвал Эрлих, обернувшись к "Волге". Один из мужчин отделился от
группы и подошел к ним.
- Костя, вот товарищ из милиции хочет с тобой поговорить...
- Ну, коли из милиции...
- Капитан Зверев из уголовного розыска,- представился Сашка.- Скажите,
пожалуйста, Константин Евгеньевич, это вы обнаружили Анастасию Тихорецкую?
- Д-да,- неуверенно ответил юрист.
- А как же это произошло? В какое время?
- Ну... ну что-то около пяти часов... в начале шестого... А что? Я уже,
собственно, все рассказал следователю.
Юрист выглядел смущенным, испуганным.
- Да вы не волнуйтесь,- сказал Сашка.- Работа у нас такая. Расскажите,
пожалуйста, еще раз, как это произошло.
- Ну, я собственно, жил когда-то в этом доме... Так что с Тихорецкими
знаком хорошо. Замечательные, доложу вам, люди. Анастасия Михайловна -
судья, Павел Сергеевич - полковник милиции...
- Да, я знаю,- перебил Сашка.- Меня интересует, как вы обнаружили
Тихорецкую.
- Ну, что тут скажешь? Я вошел в подъезд... на третьем этаже вижу - дверь в
квартиру Тихорецких открыта. Не то чтобы нараспашку, а так - приоткрыта.
Свет горит в прихожей... А Настя... прошу прощения - Анастасия Михайловна -
лежит ничком на полу, лицо окровавленное, стонет... Ужасно! Это, поймите
меня, ужасно!
- Да, я вас понимаю. Продолжайте, пожалуйста.
- Да, собственно, все... Я растерялся сначала. Потом вызвал "скорую". А
потом подумал, что "скорая", может быть, неизвестно когда... понимаете?
- Понимаю,- кивнул Сашка.
- И я решил отвезти ее сам, на своей машине. Вот так! Отвез, сдал с рук на
руки Михаилу. Он ей и оказал помощь...
Юрист еще что-то говорил, но Зверев слушал уже вполуха. Уже было очевидно,
что никакой стоящей информацией он не располагает. Белые халаты у черной
"Волги" в нетерпении поглядывали на Зверева. Размазывались остатки пены на
тускло отсвечивающем капоте, в холодном сумеречном воздухе звучали слова:
субдуральная гематома. Горлышко бутылки нацеливалось в живот ссучившегося
мента Зверева. Голые черные деревья стояли неподвижно... Ты что, добить
меня пришел?
И снова встала та же проблема: где ночевать? Вечная проблема любого
человека на нелегальном положении. Можно было, разумеется, пойти к
Косарю... но не хотелось. Не хотелось идти к человеку, который считает тебя
убийцей. Вот так, Саша! Старый спившийся уголовник, за которым есть и
мокруха, считает тебя убийцей... И Настя тоже. Настя считает тебя убийцей.
Зверев медленно брел по улице. Денег у него не было. Крыши над головой тоже
не было. В родном городе он вдруг оказался чужим и никому не нужным...
кроме сотрудников ОРБ... да прокурорского важняка, расследующего дело о
нападении на судью Тихорецкую А.М.
Сашка брел по улице. Он не чувствовал ни голода, ни усталости, хотя был
голоден и провел весь день на ногах. Он пытался проанализировать ситуацию с
Настей. Все в этой истории было странно, глупо... Настолько глупо и
странно, что казалось неправдоподобным. Именно это свидетельствовало о
реальности ситуации: ложь-то всегда выглядит убедительно.
Итак... Настя ждала его, и "он" пришел.
В глазок встревоженная Настя увидела мужчину в коричневой кожаной куртке,
джинсах... ростом и комплекцией как Зверев. Лица в темноватом подъезде она
не разглядела. Она была уверена - Сашка... И открыла дверь... и сразу -
удар по голове! Сильный удар по голове, который, в принципе, мог оказаться
смертельным... Цель? Цель - несомненно - деньги. Портфельчик господина
Джабраилова исчез. Но о том, что находится на антресоли квартиры первого
заместителя начальника ГУВД, знали только Зверев, Лысый и Настя. Лысый
сидит, Настя... Настя едва не погибла. Единственным, кто мог это сделать,
оказывается он Александр Зверев. Абсолютная, невозможная ложь, которая так
похожа на правду. "Не бойся, Зверев, я никому ничего не скажу",- шепнула
Настя.
О, Господи! Да что же это? Да что же это такое?
Думай! Думай, ты же опер... чудес не бывает. Все преступления (а корыстные
особенно) укладываются в строгие и, как правило, простые схемы. Никакой
мистики или чертовщины здесь нет... думай, опер.
Мог провернуть нападение на Настю Лысый? Теоретически - мог. Но Сашка в это
не верил. Не тот человек, не тот случай...
Могла Настя рассказать кому-либо о деньгах? Теоретически - да. А
практически - глупость, абсурд.
Но ведь есть же, есть же кто-то, кто пришел под видом Зверева и нанес этот
подлый удар! Он где-то совсем рядом, и я обязан его вычислить и найти. И я
это сделаю. Я обязан это сделать. Я в очень тяжелом положении сейчас, но я
это сделаю.
Зверев пошарил в карманах и выудил монетку. Спустя несколько минут он нашел
телефон-автомат и позвонил в "офис" Лысого.
- Приходи,- сказали ему не очень охотно. Он усмехнулся и подумал: а чего
другого ты ждал? Что тебе обрадуются, как брату родному? Ребята ушли на
дело с тобой... теперь они все закрыты, а ты на свободе...
И тем не менее, идти ему больше было некуда: крышу, деньги и помощь ему
могли дать только бандиты.
Штаб-квартира Лысого располагалась в здании заводского общежития. Но с
отдельным входом с торца здания. Стальные двери еще были редкостью,
какие-либо телекамеры наружного обзора - тем более. Зверев поднялся на
четыре ступеньки крылечка и остановился перед обычной деревянной дверью с
обычным "глазком". Нажал на кнопку звонка. B глубине помещения зазвенело.
Звук был негромкий... Колыхнулась штора на окне слева от двери. Сашка
понял, что его разглядывают не только через "глазок". Он снова положил
палец на звонок, нажал и держал не отрывая... Еще раз колыхнулась штора,
щелкнул замок, и дверь открылась.
Очень коротко подстриженный мужчина в спортивном костюме нехотя спросил:
- Че надо?
Он явно был из рядовых бойцов, и Зверев коротко бросил:
- Со старшими поговорить. Я звонил.
Боец-посторонился, пропуская внутрь. Зверев вошел и оказался в маленьком
закутке, заставленном коробками с иероглифами.
- Туда проходи,- стриженый махнул рукой в сторону дальней двери. Оттуда
доносились голоса, пробивалась полоса света сквозь щель. Зверев двинулся
вперед, крепыш остался возле двери.
...На Сашку смотрели три пары глаз. Настороженных, недоверчивых. Из троих
Зверев знал только одного, да и то "условно" - видел однажды, когда
совещался с Лысым в кафе. Три пары глаз в упор смотрели на Зверева. Он тоже
внимательно разглядел всех троих, безошибочно определил, кто же здесь
старший.
- Здравствуйте,- сказал Сашка. Ему ответили односложно: "Здорово". Сесть
никто не предложил, и он опустился на стул без приглашения.
- Вы меня знаете?
- Может, знаем, а может, нет...
- Вот ты (Сашка посмотрел на единственного "знакомого") меня с Виталиком
видел... так?
- Ну и что дальше? - вопрос прозвучал равнодушно. Или, по крайней мере,
братку хотелось, чтобы голос звучал равнодушно.
- Я пришел за помощью. Виталий мне доверяет. Мы вместе... ходили на дело.
Да сорвалось...
Зверев подбирал слова мучительно, впервые в жизни он оказался в ситуации,
которую не мог себе раньше представить: он просил помощи у бандитов. Не
ради дела, а для себя лично. Он просил.
- Виталик, значит, тебе доверял? - тяжело сказал один.- На дело вы вместе
ходили? Ну ты, бля, сладко поешь!
- Я не пою... Я говорю как было.
- Так-так... Вот только Виталик с пацанами на нарах теперь. А ты, мент, на
свободе.
Братков надо было убедить... Их обязательно надо было убедить! Иначе он
останется совсем один и через день, или через неделю - рано или поздно! -
будет задержан.
- Я в розыске,- сказал Зверев.
- Слова! Чем докажешь?
- А кто вам первый сообщил про задержание? Кто предупредил, чтобы перед
обысками подчистили? Если бы я был подставой - стал бы звонить?
Аргумент был хороший, весомый. Братки переглянулись. Благодаря звонку
Зверева они успели эвакуировать ценности из квартир Лысого, Кента и Слона,
а из "офиса" - обрез и самодельный малокалиберный револьвер.
- Допустим,- сказал один, с наколотыми перстнями на руке.- Допустим, так.
Но сейчас у нас связи с Лысым нет... Вот переведут в "Кресты" - другое
дело, сразу почту наладим.
- Завтра трое суток истекают,- сказал Сашка.- Значит завтра и переведут.
- Вот завтра и свяжемся. Подтвердит он, что ты не сдавал - будет разговор.
А пока ты - мент... Помощи пришел просить? А пацанам чего ж не поможешь? Им
сейчас нужнее, чем тебе: адвокаты, подогрев. Бабок зашли им, красный.
- Рад бы,- сказал Сашка.- Да нечего.
Человек с "перстнями" засмеялся, блестнули стальные зубы. Смех звучал
издевательски, с характерными блатными интонациями. Зверев молчал... смех
резко оборвался, и человек сказал:
- Куда же они делись-то? Слон говорил, что вы с барыги уже получили, а
бабки все у тебя... Ну?
- Нет денег.
- Как нет? - ощерился человек с "перстнями".
- Вот так: нет - и все! Долго объяснять...
Повисла тишина. Нехорошая, опасная.
Хлипкий мостик наметившегося доверия начал раскачиваться, трещать...
- Мы тебя сюда не звали - сам пришел,- сказал третий участник разговора. До
сих пор он не произнес ни слова.- Пришел - говори. Не хочешь - иди отсюда.
"Он прав,- подумал Зверев.- Меня сюда не звали, сам пришел. Пришел,
попросил помощи... он прав".
- Бабки я оставил в надежном месте,- сказал Сашка.- Виталий в курсе. Но...
в день, когда ребят повязали, кто-то хату бомбанул. Хозяйку чуть не убили,
лежит в больнице.
- Эва-а чего,- отозвался тот, что с "перстнями",- пацанов загребли, один ты
остался по воле бегать. И в тот же день хату - надежную, ты сказал, хату -
бомбанули. Кто же это такой шустрый-то мог быть?
Все! Звереву стало ясно - все! Здесь ему тоже не поверят. Ему не поверила
Настя. Ему не поверил Косарь... братаны тоже не верят.
- Я пришел за помощью.
- Пусть маруха твоя тебе помогает... которую "бомбанули".
Последнее слово "бомбанули" - блатной произнес с издевкой. Мостик доверия
рухнул. Зверев понимал - теперь ему не верят ни на грош. Он выложил
последний аргумент. Совершенно глупый, неубедительный, работающий против
него... Но другого выхода не было.
- Слушай... мне врать незачем. Меня подставляют: дело повернули так, будто
это я взял хату... будто это я чуть не убил свою женщину. Ну, на кой хрен я
бы к вам пришел?
Блатной даже покачал головой.
- Сам на тебя удивляюсь. На хер ты пришел? Перо в бок получить? Я бы тебя,
красный, с удовольствием на перышко поддел... да без Лысого не могу.
Придется,- он ощерил железный оскал зубов,- повременить. Но это ненадолго.
На следующий день задержания, в соответствии со статьей 122 УПК РСФСР "По
подозрению в совершении преступления" граждане Мальцев, Карасев и Квасцов -
они же Лысый, Кент и Слон - были с санкции прокурора переведены в
следственный изолятор ИЗ 45/1. Он же - "Кресты".
Из подозреваемых они превратились в подследственных.
Условия содержания в СИЗО несравненно тяжелее, чем в ИВС на улице Каляева,
где задержанные сидят в двухместных "номерах". В следственной тюрьме в
камеры забивают по двенадцать-пятнадцать человек. Здесь течет другая жизнь.
Но наш рассказ о тюрьме впереди... Сейчас мы просто констатируем факт:
Виталий Мальцев по прозвищу Лысый оказался в тюрьме. Он, как и Кент, уже
бывал здесь. Тогда, год назад, его освободили за недоказанностью.
Менее чем через сутки Лысый установил связь с волей. Способов для передачи
информации "туда-обратно" существует немало. Малявы передают следователи,
адвокаты, контролеры... Словесную информацию несут покидающие - или,
напротив,- прибывающие в Кресты сидельцы. А есть и еще более простой
способ... Если ты, читатель, прогуляешься по Арсенальной набережной мимо
дома ‘ 7 [Арсенальная набережная, дом 7 - официальный адрес ИЗ 45/1.
Разумеется тюрьма состоит не из одного здания], то обязательно увидишь там
неожиданные картинки: кричащих людей. Они подносят руки, сложенные рупором,
ко рту и что-то кричат, обращаясь к мрачным темно-красным кирпичным
корпусам тюрьмы. А потом они слушают ответы, выкрикиваемые из зарешеченных
окон. Им мешает шум транспортных потоков на набережной. Их слова относит
ветер с Невы. Иногда их гоняет милиция... Но каждый день напротив стен
старой тюрьмы все равно появляются люди. Сюда приходят матери и жены,
приходят дети. А чаще всех сюда приходят те, кому нужно пообщаться ПО ДЕЛУ.
В среду, четвертого ноября девяносто первого года, на Арсенальной
набережной появился мужчина в черной кожаной куртке и кепке. Он бывал в
Крестах трижды, отлично представлял себе внутреннее расположение тюрьмы,
знал все писаные и неписаные правила. Он почти безошибочно остановился
напротив нужного окна, выплюнул изо рта сигарету и посмотрел по сторонам.
На набережной было пусто. Ветер гнал мелкую волну по серой невской воде.
Гранитный парапет, покрытый птичьим пометом, казался присыпанным снежком.
Человек посмотрел на часы, сложил руки рупором и крикнул, обращаясь к окнам
третьего этажа:
- Три - один - девять. И сразу в ответ донеслось:
- Говори.
Слова Лысого, перелетевшие тюремную стену, перелетевшие асфальтовую реку
Арсенальной набережной, подхваченные ледяным ветром над Невой, резко
переменили жизнь Зверева. Он вошел в команду.
Впрочем, он был уже готов к этому. Более того, он этого ждал.
Обстоятельства загнали бывшего опера в угол. Разумеется, накопленный
жизненный и - главное! - профессиональный опыт позволяли ему избегать
множества ошибок, которые в его положении наделал бы простой смертный. Он
был умен, хитер и решителен. Возможно, он смог бы довольно долго избегать
задержания... Но кроме всего этого, ему требовалось решить одну задачу:
разобраться с ситуацией вокруг Насти. А для этого требовалось время,
свобода, деньги и помощники.
Любой опер имеет огромное количество знакомых в милицейском, криминальном и
околокриминальном мирах. При желании, Зверев смог бы раздобыть деньги и
решить часть проблем. Но далеко не все. Предложение войти в команду Лысого
значительно расширяло его возможности... он согласился не раздумывая.
Собственно, выбор был сделан раньше. Сложные обстоятельства только
закрепили его.
...А положение бригады Лысого было незавидным. В криминальном мире законы
просты: можешь отобрать кусок у ослабевшего конкурента - отбери! Питер
только кажется большим... на самом деле он маленький. Не хватает его на
огромное количество желающих занять "место под солнцем". За это пресловутое
"место" идет борьба. Жесткая, а иногда откровенно жестокая. Сломанные
ребра, челюсти, сожженные автомобили - самая малая цена, которой можно
заплатить. Все чаще разборки между группировками стали превращаться в
побоища, загремели выстрелы. Газеты и телеканалы наперебой сладострастно
твердили слово "рэкет", рассказывали о стычках между группировками. Врали
много. А реальность была обыденней и от этого еще страшней.
Весть об аресте Лысого и двух его бойцов прокатилась по городу очень
быстро: братаны все друг друга знают. В одних и тех же кабаках тусуются,
общие темы перетирают: кого закрыли? Кто откинулся? За сколько Петруха
"БМВ" взял? Да как Чапу хоронили, да как Верка-Кобыла чухонца на две тонны
баксов опустила... да какой толщины и веса цепь золотая у Штифта... Разные
темы, разные... Но все - крутые. И опять - кого закрыли?
Закрыли Лысого с бойцами!.. Ну, бля, это в цвет. Лысый у меня когда-то
точку отбил. Пора и поквитаться.
К Стасу прибежал директор универсама: "Караул, наехали!" Синяк под глазом
просвечивал даже сквозь слой тонального крема. Юрий Моисеевич был напуган.
Рассказал, что пришли какие-то "бритые"... восемь человек. Сразу прошли
прямо в кабинет. Для начала разговора один вдребезги разнес телескопической
стальной дубинкой телефонный аппарат. Потом доходчиво объяснили: Лысый
больше в наших играх не участвует. Платить будешь нам. Понял, крыса?
Директор рассказывал, как дал отпор "бритым"... Всем было ясно - врет.
Струсил он, наложил в штаны. Да ему, в общем-то, без разницы, кому
платить... Боялся Моисеич оказаться меж двух огней. Боялся, что может
пострадать бизнес: взорвут, подожгут, самого покалечат...
- Бритые; говоришь? - сказал Киндер и провел рукой по голому черепу.- Мы,
Моисеич, тоже не сильно лохматые. Не ссы, в обиду не дадим.
- Кто такие, Моисеич? - спросил Стас.- От кого пришли?
- Сказали: от Гитлера. Что же творится-то? Что делать-то?
Директор универсама осторожно прикоснулся к синяку, потом испуганно
отдернул руку, скривился, как будто хотел заплакать.
- Ничего не делать,- спокойно ответил Стас.- Иди и работай, как работал.
На самом-то деле он не был так спокоен, как хотел казаться. Как и все, он
думал: ну, началось. Не столько успокоенный, сколько еще больше напуганный,
Юрий Моисеевич ушел. Семеро собравшихся мужчин некоторое время молчали.
Думали все одинаково: если сразу и жестко не дать оборотку - сомнут,
отберут все. Оно, конечно, не по понятиям... да кто на них смотрит, на
понятия? После паузы Киндер сказал:
- Нужно забивать "стрелку", решать вопрос.
- И - что? - спросил Стас негромко.
- Гасить,- ответил Киндер.
Всђ! Слово произнесено. И за этим безобидным словом стоит смерть. Она
вытягивает губы трубочкой, дует холодным ветерком с запахом могилы... дует
горячим ветром с кислым запахом пороха... и задувает свечу человеческой
жизни. ГАСИТ.
- Гасить,- сказал Киндер, и все замолчали. Это только в книжках "про
бандитов" решения об убийстве принимаются легко и просто. В жизни все
гораздо сложней, и нельзя исключить, что холодный ветер задует и твою
собственную свечу.
Но сил тягаться с командой Гитлера было маловато. Поэтому вариант "гасить"
был наиболее приемлемым: тут превосходство в количестве бойцов не
принципиально.
Зверев сидел несколько на отшибе, слушал молча. Формально он уже был членом
команды. Но произошло это "волюнтаристским" путем: по распоряжению
Лысого... для братков он все равно оставался чужим. Да еще и ментом... Для
него сняли однокомнатную хату, дали денег. Но это ничего не меняло - он все
равно оставался чужаком. Ему не доверяли. "Свой среди чужих, чужой среди
своих". Чужим для своих он уже стал, а вот своим среди чужих еще нет.
- Гасить,- сказал Киндер. Повисла тишина.
Зверев кашлянул, затушил сигарету и произнес в тишине:
- Есть предложение.
К нему повернулись шесть голов.
Бригада Гитлера приехала минута в минуту. Свои тачки по-хозяйски поставили
на стоянке перед универсамом. Сразу несколько машин, принадлежащих
покупателям, оказались заблокированы... захочешь отъехать, а не сможешь!
Жди, пока "хозяева жизни" решат свои вопросы и уедут. Запуганные обыватели
помалкивали - сам вид бандитских тачек без номерных знаков говорил о
многом.
О прибытии Гитлера и его бойцов доложил по "уоки-токи" наблюдатель с улицы.
Он в команду Лысого не входил, но иногда привлекался для разовых поручений.
- Минута в минуту,- сказал Стас. Юрий Моисеевич закивал головой. Стас
обернулся к нему, бросил.- Иди, Моисеич, встречай. Да не ссы ты... делай,
как договаривались - все будет оТкей.
Директор снова кивнул и вышел из кабинета. Он трясся, как студень, морда
пошла красными пятнами.
А бойцы Гитлера уже шли через торговый зал. Покупатели при виде группы
бритоголовых амбалов в черной коже и спортивных штанах жались к стеллажам с
продуктами. Уверенные в себе, наглые, сбитые в стаю, они внушали страх... И
они сами знали, что внушают страх. И добивались именно этого эффекта. И
добились: не только обыватель, но и вчерашние хозяева "точки" - команда
Лысого - уже дрогнули... Вчера вечером Гитлеру позвонил Киндер и забил
"стрелку". По той неуверенности, что звучала в голосе Киндера, было
очевидно: к отпору люди Лысого не готовы. Скорее всего, будут торговаться,
пытаясь сохранить хоть какую-то долю от доходов. Посмотрим, думал Гитлер,
может, чего и оставлю... как вести себя будут.
- Добрый день, Геннадий Адольфович, добрый день,- подскочил к Гитлеру
директор. Обычно вальяжный и уверенный в себе, сейчас работник прилавка
выглядел неважно: галстук сбит на сторону, морда в красных пятнах.
- Здорово,- ответил Гитлер.- Ну, где эти? Пришли?
- Ждут,- отозвался Юрий Моисеевич.- Я провожу. Извините, не могу принять в
кабинете, ревизоры приехали из главка - оккупировали. Так что в другом
помещении сможете потолковать... Я извиняюсь.
Гитлер, наблюдая, как мельтешит директор, ухмыльнулся: барыга он и есть
барыга... ревизоры из главка... теперь самый главный ревизор для тебя - я.
Усек, урод?
Директор семенил рядом с боку что-то говорил-говорил, оглядывался на
бойцов, перекатывающих во рту резинки. Группа в черной коже шла по
коридору, освещенному люминесцентными лампами. Стены были облицованы
кафельной плиткой. Когда-то она была белой, теперь потускнела и
потрескалась. Местами на ней виднелись ржавые потеки. Черные кожаные куртки
заполняли всю ширину коридора. Гудели электродвигатели... то ли вентиляция,
то ли какие-то машины. Свет ламп делал лица людей безжизненными. Чем-то все
это напоминало прозекторскую...
- Сюда, пожалуйста,- показал на дверь директор.
Гитлер толкнул ладонью дверь. Скрипнули петли. Группа людей в черном вошла
в помещение. Директор остался снаружи. Он привалился к стене и обтер пот с
лица рукавом. Через несколько секунд к директору подошел человек в
замызганной поварской куртке. Он подмигнул Юрию Моисеевичу и встал рядом.
Из-под белого колпака смотрело лицо Зверева. Сашка вытащил из кармана
куртки сигареты и закурил.
...Гитлер вошел первым. За столом в углу сидели Стас, Киндер и незнакомый
Гитлеру крепыш. Крепыш пил пиво. Кроме стола, трех стульев, скамейки вдоль
стены и шкафчика в противоположном углу здесь больше ничего не было. Задняя
стена состояла из дверей больших промышленных холодильников. Звук
электродвигателей здесь был еще громче.
- Хайль Гитлер! - сказал Гитлер, но поднимать руку в нацистском приветствии
не стал. Трезвый он никогда этого не делал.
Трое за столом поднялись. Поздоровались. Количество людей Лысого
определенно говорило о том, что "стрелочка" назначена мирная, с
единственной целью - поторговаться. Гудели электромоторы, что-то
дребезжало, издавая противный жестяной звук, пахло сырым мясом.
- Ну, зачем звали? - весело спросил Гитлер.
- Зачем, Гена, нашу точку отбираешь? Неправильно это, не по понятиям...
- Слышь, Стас, понятия не я придумывал. Вот ты - жулик, ты по ним и живи. А
в братанские дела не лезь. Понял?
- Понял,- тихо произнес Стас. Он действительно был из блатных, до некоторой
степени человек в среде братвы случайный. Глаза у него вдруг блеснули, и он
выкрикнул во весь голос: - Понял!
Разом распахнулись двери всех трех холодильников, а крепыш метнул бутылку в
голову ближайшего из людей Гитлера. Из проемов огромных холодильников
появились люди в белых куртках, белых колпаках на голове. В руке у каждого
- кусок водопроводной трубы. Центральная камера была наполовину заполнена
синеватыми свиными полутушами. Они слабо покачивались на крюках... Зрелище
было жутким. ...Из распахнувшихся огромных дверей вырвались в тумане
морозного воздуха мясники. Вместо разделочных тесаков в руках у них были
ржавые обрезки водопроводных труб... Покачивались свиные полутуши.
И началась бойня. Быстрая, жесткая, молчаливая. Крики избиваемых людей
раздались позже, когда уже прошел шок и пол покрылся первой кровью.
Хрустели кости, железо врезалось в человеческую плоть с мерзким чавканьем.
Мелькали водопроводные трубы в руках мясников, веером разбрызгивая кровь, с
воем крутился Гитлер, а Стас молотил его куском блестящей цепи.
Сопротивления фактически не было - бойцы Гитлера были ошеломлены,
деморализованы и безоружны. Двое задних метнулись в дверь. Но здесь их ждал
Зверев. Криво улыбаясь, Сашка встретил первого мощным прямым ударом в
голову. Боец рухнул. Второй ошеломленно посмотрел на Сашку вытаращенными
глазами. Зверев улыбнулся и поманил его пальцем в черной перчатке. Боец
Гитлера не был трусом, имел опыт рукопашных схваток и понимал, что
прорываться нужно только здесь... сзади, за его спиной, все уже
заканчивалось. Он сглотнул и бросился на "мясника" Зверева. Ему мешало
перекрывающее выход тело его же товарища, сзади подгоняли крики. Он прыгнул
и налетел на выброшенную вперед ногу Зверева.
Бойня продолжалась секунд двадцать. Затем Сашка втащил одного за другим
обоих "своих" внутрь помещения. По скользкому от крови полу тянуть было
легко. Мерзко скрипело под ногами стекло разбитой пивной бутылки. Второй,
которого он вырубил ударом ноги, был в сознании, смотрел огромными от
страха глазами. Стас подошел и ударил его цепью. Раз, другой, третий...
Человек пытался закрыться рукой. Цепь свистнула - рука обвисла.
- Смотри, не забей,- сказал Зверев. Стас ударил еще раз и бросил цепь на
грудь бойцу. Она коротко звякнула. Боец закрыл глаза. На губах пузырилась
пена.
- Хрен ли с ними станет? - буркнул Стас.
- Моисеич! - позвал Сашка. В коридоре было тихо. Зверев стянул с руки
перчатку и бросил на пол.- Эй, Моисеич!
Директор универсама появился в проеме. Он был бледен. Зверев удивился тому,
как быстро меняется цвет лица директора.
- Входи и закрой дверь.
Юрий Моисеевич вошел, затворил дверь. Зверев вытащил из кармана сигареты...
Директор обвел взглядом помещение и закатил глаза. Сашка щелкнул
зажигалкой... Директор рухнул на пол.
- Ну козел! - сплюнул Киндер. Плевок попал Юрию Моисеевичу на галстук.
- Ничего, очухается,- сказал Стас.
Сашка посмотрел по сторонам: зрелище, действительно, не для слабонервных. В
центре несколько человек вповалку. Один сидит в дальнем углу, держится за
окровавленную голову и стонет. Двое "зверевских" ближе к выходу. Кровь на
полу, кровь на стенах. БОЙНЯ. Слабо покачиваются синеватые полутуши...
Белые колпаки "мясников" и холод из распахнутых зевов холодильных камер.
Один из бойцов Гитлера попытался встать. Он поднялся на четвереньки, одна
рука опиралась на окровавленное лицо Гитлера. Утюг подскочил и ударил
трубой по спине. Боец рухнул. Утюг удовлетворенно матюгнулся.
Моисеича привели в чувство минут через пять, посадили на стул.
- Слушай меня внимательно, Юрий Моисеич,- сказал Зверев.- Хоть суббота и
священный для иудеев день, а поработать еще немного придется. Понял?
Директор кивнул. Плевок на галстуке сидел как фальшивый брюлик.
- Фургон подогнали?
- Что?.. А, да, подогнали,- ответил директор, отводя глаза. Сашка взял его
рукой за подбородок, тряхнул. Клацнули зубы.
- Соберись, Моисеич! Сейчас пришлешь пару грузчиков с телегами. Тех,
которые трепаться не любят. Понял?
- Да-да... как договаривались...
- Молодец. Умница. Проследишь, чтобы в коридорах лишние не болтались. На
дворе тоже лишних быть не должно...
- Да-да, конечно.
Директор отвечал, но по-прежнему старался смотреть на низкий потолок - там
крови не было. Его лицо опять стало покрываться красными пятнами. Плевок
медленно стекал вниз по галстуку.
- Погрузите падаль,- продолжал Сашка.- И вывезите на хер на свалку.
- А они?..
- Что - они?
- Вы их... не убили?
- Во-первых, не "вы", а "мы",- ответил Зверев.- Ты что же думаешь? Ты
думаешь в стороне остаться?
- Да я... я собственно...
- Правильно, Моисеич. Ты, собственно, по уши в говне. Умница. Значит,
падаль вывозите на свалку. Здесь все вымыть как следует.
Директор кивнул. Кто-то из бойцов Гитлера завыл. Раздался чмокающий звук
удара.
Вой оборвался. Директор снова начал бледнеть.
- Грузчиков и водилу напоишь как следует, дашь денег. Понял?
- Д-да, понял... как договаривались.
- Объяснишь, чтоб не трепались. Иначе с ними будет то же самое.
Через несколько минут семеро в кожаных куртках вышли из универсама. Никто
из персонала даже не обратил внимания на то, что вышли совсем не те люди,
которые входили пятнадцать минут назад. Бойцы Лысого сели в автомобили
команды Гитлера и не спеша уехали.
На грузовом дворе универсама в фургон грузили тела. Грузчики работали
споро, молча. Водитель матерился. Фургон подогнали "стык-в-стык" к дальним
грузовым воротам. Распахнутые створки прикрывали погрузку от
любопытствующих... да никто любопытства и не проявлял. В торговле работают
люди с пониманием: меньше знаешь - крепче спишь.
Две уборщицы мыли с хлоркой стены и пол в помещении, где прошла бойня. Одна
ругалась матом, другая шептала молитву...
В синих сумерках грузчики вышвырнули восемь избитых тел на свалке у
Муринского ручья. Некоторые из бойцов уже приходили в себя. Грузчикам было
страшно. Обратно водитель погнал, как бешеный. Спустя полчаса все трое
сидели в подсобке и глушили водку. Водила сильно себя жалел. Сокрушался.
Говорил, что вляпался, что у него дети... Что теперь будет? Оба грузчика
были ранее судимые, вели себя сдержанней... Подобрать судимых Моисеичу
посоветовал Стас: те, кто зону попробовал знают, что языком трепать себе
дороже. Они так и растолковали водителю... Помалкивай сказали, глядишь -
обойдется. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю. Пей, чудила,
водку и все забудь. Водитель пьяно кивал.
После разборки в универсаме положение Зверева в бригаде изменилось,
смотреть на него стали по-другому... Вечером решили отметить победу. Как
сказал Киндер: полный и окончательный разгром гитлеровской орды. Сашке пить
не хотелось, но и отказываться было не с руки. Врастание в новый коллектив
- дело серьезное. Он напомнил только, что в розыске и светиться в людном
месте не гоже.
- Хорошо,- сказал Стас.- Погуляем в нашем курятнике.
Вечером собрались в своем "курятнике", настроение приподнятое. Зверев тоже
выглядел бодрым, шутил. На самом деле было на душе паршиво, но знал об этом
только сам Сашка. Остальные за напускной бодростью ничего не заметили.
Впрочем, Стас, мирно попыхивая анашой и приглядываясь к Звереву, спросил:
- Никак переживаешь?
Сашка оценил проницательность блатного, оценил и его доброжелательный тон.
Он понимал, что Стасу трудно привыкнуть к мысли, что в команде есть мент,
что ему - жулику по жизни - приходится сидеть за одним столом с красным...
- Плюнь, Саша, не бери в голову.
- Да я и не беру. Думаю - не загнулся бы кто из них.
- Ничего с суками не сделается. У меня - нюх.
Зверев промолчал. Про себя он подумал что трупов, скорее всего, не будет:
договаривались, что "мочить" будут обдуманно, избегая
потенциально-летальных травм. Однако такие вещи трудно прогнозируются. В
любом варианте каждый из бойцов Гитлера гарантированно и надолго попадает
на больничную койку... Эту бойню спланировал и фактически организовал он,
Александр Зверев. Испытывал ли Сашка какие-то угрызения совести? Нет.
Одна банда изувечила другую. На криминальной питерской арене девяносто
первого года это не выглядело чем-то из ряда вон выходящим: гангстерские
войны шли полным ходом. И уже грохотали выстрелы, уже взрывались гранаты...
Возможно, Зверев даже спас чью-то жизнь. Хотя и на это ему было "глубоко
наплевать".
- Предлагаю поднять бокалы за нашего маршала Жукова,- сказал Киндер.-
Стратега, организатора великой победы... За Сашу!
Киндер говорил весело, с иронией, но как бы и с душой. Через неделю именно
он сдаст Сашку операм ОРБ.
- За Сашу!
Звякнули стопки. Зверев хмыкнул, выпил вместе со всеми. Братаны, не сильно
утруждая себя условностями, брали закуску руками, говорили с набитым ртом.
Стас не ел, у зэка с пятнадцатилетним стажем была язва. Дело на тюремных
харчах обычное. Он тянул "беломорину" впалыми щеками, поглядывал на братву
огромными зрачками. Он был другой породы. Здоровенные братаны с накачанными
мышцами, со спортивными разрядами, казались ему шкетами... Даже мент Зверев
был ближе.
Крепкие молодые челюсти жевали твердокопченую колбасу. Прокуренные легкие и
мозг старого зэка (а всего-то сорок лет недавно стукнуло) втягивали дым
конопли. В "третьей истребительной" на улице Вавилова хирурги врачевали
избитых братков Гитлера... "У меня нюх",- сказал Стас. И все-таки жизнь
одного была в опасности.
...Пили не в меру. Хвастались. Хвалились, кто кого и как "уделал". Стелился
дымок анаши. Киндер обнимал Зверева за плечи и говорил, что они теперь
кореша по жизни. Сашка кивал. За окном ветер нес мокрый снег... Настя
смотрела огромными глазами.
- У тебя права есть, Сашок? - спросил Киндер.
- И обязанности тоже,- ответил Зверев.
- Ха! Этого дерьма у всех навалом... Я про автомобильные... Есть?
- Валялись где-то.
- Вот и хорошо. Бибишку тебе купим. Чего за мужик без бибишки?
- На веревочке? - спросил Сашка, а сам подумал, что машина будет кстати.
- На золотой цепуре, Саня,- сказал Киндер и рассмеялся.
Он давно уже рвался в лидеры, но при Лысом об этом не могло быть и речи.
После ареста Виталия "руководящие посты" распределились между Стасом и
Киндером. Вдруг появился Зверев... Киндеру Зверев очень сильно не
понравился.
- На золотой цепуре, Саня!
Прошла неделя. За это время все хозяйство Гитлера перешло под Лысого.
Гитлер "претензий", разумеется, не выдвигал.
Звереву купили машину, неброскую крепкую "шестерку". Оформили по
доверенности. Сашка к этому событию отнесся равнодушно: для него автомобиль
был действительно всего лишь средством передвижения.
Настю из больницы выписали, но связи с ней не было. Сашка звонил несколько
раз, однако разговаривать Настя отказывалась. Только услышит Сашкин голос -
кладет трубку.
В своем расследовании Зверев не продвинулся ни на шаг: судьба денег была
загадочна. Фигура напавшего на Настю человека - тоже. Семен Галкин сумел
пообщаться со следователем по особо важным делам, который вел "дело Насти".
Видел даже копию медицинского заключения: метод эхографии подтверждал
обширную субдуральную гематому. "В общем-то, для жизни не опасно, сказали
врачи,- но какие последствия возможны в будущем?" Зверев подозревал, что
Галкин чего-то недоговаривает...
Утром Сашка договорился о встрече с одним из скупщиков золота, у которого и
прозвище-то было - Золотой. Требовались деньги, и Зверев решил продать
крестик. Больше у него ничего ценного не было. Можно, разумеется, попросить
аванс у Стаса, но просить не хотелось... Зверев позвонил Золотому и
договорился о встрече возле скупки на проспекте Карла Маркса... Не учел он
одного - его разговор с Золотым слышал Киндер.
В полдень Зверев подъехал к скупке. Был сильный снегопад. Машины ехали
медленно. Кондитерская фабрика имени товарища Микояна распространяла в
сыром воздухе липкий "конфетный" запах. Золотой стоял возле своей
"восьмерки" с поднятым капотом, озадаченно что-то разглядывал внутри...
"Что же ты там видишь-то, Костик? - подумал Зверев.- Ты же, кроме рыжья и
бабок, сроду ничего в руках не держал".
Зверев проехал метров на пятьдесят дальше, остановился и вышел из машины.
Снег валил густыми хлопьями, кондитерская фабрика распространяла
карамельный запах. Казалось, это пахнет снег... У дверей скупки толпилась
очередь. Золотой увидел Зверева и низко склонился над движком... Что-то тут
не так. Сашка замедлил шаг. Липкий запах стал сильней... Что-то определенно
было не так!
Зверев остановился, посмотрел по сторонам... И сразу увидел автомобиль
наружки. Потом - второй. Ну, ясно... спасибо, Костя Золотой! Спасибо.
Сашка приветливо взмахнул рукой, а потом хлопнул себя по лбу - забыл
чего-то в машине! - и не спеша двинулся к "шестерке". Все получилось
естественно, мотивированно. Сашка шел к машине, поглядывал по сторонам...
Вскоре он засек третий автомобиль. Ну спасибо, Костя Золотой!.. Сашка
открыл дверцу, сел в "шестерку". Делая вид, что ищет что-то в бардачке, на
ощупь вставил ключ в замок зажигания, выжал сцепление. В зеркало заднего
обзора Сашка видел напряженную фигуру Золотого. Рассмотреть выражение лица
было невозможно, да он и не старался.
Движок взревел. Зверев воткнул передачу, дал по газам. "Шестерку" сразу
занесло, ударило задом о чей-то "Москвич". С треском отлетела пластмассовая
накладка бампера. Зверев продолжал "топить" педаль газа. Он не видел, но
почувствовал, как встрепенулись разведчики наружки в двух машинах, как зло
матюгнулся опер ОРБ в третьей.
Он выровнял, вытянул "шестерку" и погнал. В хвост ему пристраивались
милицейские машины. Каша из мокрого снега на асфальте делала езду опасной.
Смертельно опасной. Езда в жанре "погоня" и мокрый снег не очень
сочетаются... Четыре автомобиля мчались в сторону Кантемировского моста. За
снежной пеленой высилась стальная мачта телецентра. Не уйти, думал Зверев.
Не дадут они мне уйти. В наружке работают настоящие профи. Если сели на
хвост - не отпустят. Он держал машину "внатяг" на третьей передаче, справа
мелькало ограждение моста, колеса выбрасывали струи снега, грязи, воды.
Липкий карамельный запах остался позади - "шестерка" как будто побежала
быстрей. Сзади на оперативном "жигуленке" включили мигалку. Кричала сирена.
С моста Сашка нырнул на набережную. Он не был уверен, что это получится - в
повороте его могло закрутить, опрокинуть, вынести на встречную полосу. Но -
получилось, получилось. Он. выскочил на набережную и погнал. Нащупал в
кармане записную книжку, вытащил и опустил стекло. В салон ворвался
холодный ветер со снегом. Записная книжка полетела в Неву. Вместе с ней
улетел и золотой крестик - его дарила мама. Серая невская вода проглотила
записную книжку с сотнями телефонов, адресов, фамилий и имен.
Сашка обтер мокрое лицо ладонью. Сзади выла сирена. Косой снег летел в
лобовое стекло. Стрелка спидометра показывала "восемьдесят". У
Гренадерского моста он вдруг понял - все! Машина неслась прямо на трамвай.
Желто-красные вагоны с запотевшими изнутри окнами перекрыли улицу. Господи,
какой это маршрут? Хоть знать, о трамвай какого маршрута я разобьюсь! Он
давил на тормоз но это было уже бесполезно. Со скорости "восемьдесят"... на
мокрой снежной каше... Он давил на тормоз, машину разворачивало. Он так и
не успел увидеть номер трамвая. Кричала сирена, тонула в Неве записная
книжка с маленьким золотым крестиком в боковом кармашке... мама дарила...
мама.
На скорости около шестидесяти "шестерку" боком впечатало в трамвай.
Заскрежетал металл, лопнуло и рассыпалось каленое стекло сзади. Зверев
сильно ударился головой о боковую стойку. Машину, как гальку, пущенную
"блинчиком", отшвырнуло вбок, на набережную Карповки. Замелькали справа
голые деревья в парке Ботанического сада. Кажется, я еще жив, подумал
Зверев. В голове шумело. Он стиснул руки на руле и посмотрел в зеркало -
машины наружки двигались, как привязанные. А та, что с мигалкой, чуть
приотстала.
Зверев выскочил на Кировский. Здесь было полно машин, светофоров.
Пешеходов. Звук сирены приближался. Не уйти, думал Зверев. Не уйти. Не
дадут. Он гнал машину в сторону центра, понимал - глупо. Глупо все это. А
впереди скопилось стадо автомобилей. Мигала аварийка, суетился на дороге
инспектор в черном мокром дождевике.
Рядом вдруг вспыхнула мигалка. Зверев посмотрел налево - два незнакомых
опера показывали в опущенные стекла пистолеты. Один что-то кричал, но слов
было не разобрать. Не будут они стрелять, подумал Зверев, люди кругом. Не
будут. Он резко ударил по тормозам и швырнул машину на тротуар. В подвеске
что-то мерзко крякнуло. Машина перескочила через поребрик и поехала по
заснеженной траве Александровского сада. Сначала ему показалось -
оторвался... Оторвался, в Бога! В душу!
Спустя несколько секунд справа показался серый "жигуленок" наружки. Слева -
другой. Навстречу, от метро "Горьковская", ехал по газону милицейский УАЗ.
Зверев снова затормозил, "шестерку" резко крутануло на заснеженной траве.
Радиатор ударился в ствол дерева... хлынул тосол. Еще через секунду УАЗ
протаранил "шестерку" в изувеченный борт. Молоденький сержант с ошалевшим
лицом направил на Зверева автомат.
Сашка откинулся в кресло и прикрыл глаза. Снова ему почудился липкий
конфетный запах.
Часть вторая. БС
"Этап - это когда человек, его чувство достоинства, его гордость, его
здоровье и болезни, его простейшие жизненные отправления, еда, питье и все
прочее превращается в поклажу, которую упаковывают и везут так, как
забивают в ящик или бочку сухую воблу или бросают в трюм малоценный
генеральный груз".
Александр Лебеденко "Будни без выходных"
- Ну что, Зверев, отбегался? - весело сказал следак и посмотрел Сашке в
глаза. Посмотрел - и веселья в голосе поубавилось. Он взял ручку и
придвинул к себе бланк протокола допроса,
- Кстати, как самочувствие? Ты, говорят, в ДТП побывал...
У Сашки сильно болела голова, но показывать свою слабость перед следаком
ему не хотелось. Глупо, но не хотелось.
- Нормально,- сказал он.
- Тогда начнем,- буднично произнес следак, посмотрел на часы и вписал в
графу "Допрос начат" дату и время: 16 ноября 1991 года. 13 часов 25 минут.
Запомни, Зверев! Шестнадцатого ноября ты стал "БС". БС - это бывший
сотрудник. Вроде бы ничего особенного в этой аббревиатуре и нет... Хотя в
слове "бывший" всегда есть некий печальный оттенок... экс-чемпион... бывшая
жена... стреляная гильза... Возможно, звучит горечь. Возможно, ностальгия.
Возможно, ничего такого там и нет:..
А в словосочетании "бывший сотрудник" звучит ОТТОРЖЕНИЕ. Все, паря, ты уже
не наш! Ты теперь не мент, ты - мусор. Ты больше не товарищ, а гражданин...
В нашем случае слово "гражданин" тоже не содержит никакого высокого смысла.
Оно тоже отторгает "бывшего" от мира "товарищей" И где-то на задворках
памяти слышится избито-привычное: тамбовский волк тебе товарищ. Ты не наш,
ты не с нами. Кто не с нами, тот против нас.
Глупость это. Байки. Ночной кошмар... обернувшийся реальностью.
- ...так. В соответствии со статьями 150-152 УПК РФ допросил в качестве
подозреваемого Зверева Александра Андреевича... Год рождения?
- А ты в паспорт загляни. Там, кажется, написано,
Сашкин паспорт и удостоверение лежали на столе. Следак хмыкнул и раскрыл
паспорт.
- Зря ты, Зверев, так себя ведешь.
- Ты мне еще про тридцать восьмую УК [Ст.38 УК - статья, которая содержит
перечень условий, служащих основанием для смягчения наказания; например,
активное сотрудничество со следствием] расскажи,- ответил Сашка.
- А зачем? - ответил следак, бегло заполняя графы протокола.- Ты же человек
опытный... сам все понимаешь.
Зверев действительно понимал, как вести себя на допросе.
А знаешь ли это ты, читатель? Нет? Ну что ж... подскажем: никогда ничего не
признавай. Не знаю. Не помню. Забыл. А лучше всего вообще молчи. Уж коли ты
оказался в положении подозреваемого (авторы искренне тебе желают -
никогда-никогда! - в таковом не оказаться), но уж коли все-таки оказался -
молчи!
Не знаю... не помню... забыл.
Свидетель отказаться от дачи показаний не вправе. А подозреваемый -
извините...
Не знаю. Не помню. Забыл.
Однако, давая этот совет, авторы не убеждены, что он тебе поможет. Опера и
следователи умеют создавать такие "условия", что ты сломаешься... поверь на
слово. И повторим: не попадай ТУДА никогда! Если ты окажешься там, все
быстро поймешь сам, но будет поздно. Впрочем, чужой опыт никого ничему не
учит.
Итак, Зверев отлично знал, как вести себя на допросе. Он устало и
равнодушно рассматривал следака, время от времени переводил взгляд на окно.
Там по-прежнему летел мокрый снег. Улицу и прохожих с третьего этажа
Большого дома ему было не видно, но он отлично представлял себе и неуютную
улицу, и людей, закрывающихся от холодного ветра. Они спешили укрыться в
домах... в коммуналках с соседями-алкоголиками, ржавыми ванными и
протекающими потолками... в приватизированных хрущобах, где слышны
разговоры соседей за стенкой... А для Зверева домом на долгие годы теперь
станет ГУИН.
Зверев устало и равнодушно разглядывал следака, а следак Зверева.
Зверевские "перспективы" оба понимали хорошо: сядет. Весь вопрос только в
том, что ему "нагрузят" и какой намотают срок.
- А ведь хреновые у тебя дела, Зверев,- сказал следак с улыбкой.- Закроем.
- Значит, судьба такая,- Сашка тоже заставил себя улыбнуться.
- Ну и ладно. Знаете, гражданин, в чем вас подозревают?
- Откуда мне знать?
- Объясняю: подозреваем мы тебя, голубь, в вымогалове. Сто сорок восьмая
катит в полный рост.
- И доказать сумеешь?
- Как два пальца, Зверев. Ты, наверно, слышал,- следак ехидно улыбнулся,-
что состав преступления по вымогалову считается законченным с момента
выдвижения требований. Требования Джабраилову вы выдвинули еще двадцать
четвертого октября... так? Вот и законченный составчик...
Сашка пожал плечами. Голова все еще болела. Вспоминались дурацкие слова:
субдуральная гематома.
- Слушай, Зверев, я же с тобой по-хорошему говорю!
- Ну так попробуй по-плохому. Может, лучше пойдет?
Следак уже понял, что "контакта" у него со Зверевым не получится. Он снова
склонился над протоколом. Сашке захотелось побыстрее закончить процедуру
допроса, уйти в камеру и лечь. Он быстро стал диктовать следаку ответы на
формальные вопросы. Сам, не глядя в протокол (чего в него смотреть? "Форма
‘ 21-в". Знакомо, как говорится, до боли), ставил вопрос и сам же давал
ответ. Следак быстро писал.
1. Ф.И.О.... 2. Год рождения... 3. Месторождения... 4. Адрес... ‘
телефона... 5. Партийность... ну какая теперь, к черту, партийность?.. 6.
Национальность, гражданство... 7. Паспорт или др. документы... 8.
Образование... 9. Место работы и должность (на момент совершения
преступления и в настоящее время)... 10. Семейное положение (состав
семьи)... 11. Прежняя судимость... Подпись... Ну, давай подпишу, КОРЕШ.
- Ну вот,- сказал немного повеселевший следак,- видишь, можно же
по-хорошему. Даже приятно иметь с тобой дело, Зверев.
- А уж мне-то с тобой как приятно! - воскликнул Сашка и лучезарно
улыбнулся.- Ты пиши, пиши дальше... Главное-то дальше.
Следак перевернул лист протокола.
- По существу поставленных мне вопросов поясняю...
Следак посмотрел на Зверева с интересом.
- ...Поясняю: не имею никакого желания давать какие-либо показания. Все!
Устал я, веди в камеру. Баиньки хочу, понял?
Чтобы попасть в изолятор временного содержания ГУВД, не нужно даже вниз
спускаться: коридор так и идет по третьему этажу. Короткий переход - и ты
уже в ИВС. Безразличные ко всему прапорщики "принимают" тебя у сотрудников
ОРБ. Им наплевать, кто ты и как здесь оказался. Ты для них временный
постоялец: через трое суток тебя либо выпустят на волю, либо этапируют в
СИЗО.
Зверева приняли, оформили положенные бумаги и ошмонали: отобрали все, что
только можно отобрать. Остались у Сашки кроме одежды только сигареты,
спички и... книга.
- А это что? - спросил прапорщик, с недоумением рассматривая том Стругацких
- "Жук в муравейнике".
- Книга,- ответил Зверев.
- Зачем? - спросил прапорщик.
- Чтобы читать,- ответил Зверев.
- Не положено.
- Почему?
- А потому, Зверев,- сказал, ухмыляясь, опер ОРБ,- что читать тебе незачем.
Тебе сейчас нужно усиленно думать о будущем.
Прапора ИВС совсем не интересовало, о чем будет думать Зверев.
- Не положено,- сказал он.- Горючий материал. Вдруг ты нам пожар устроишь?
Вот поедешь в Кресты - вернем...
Сашку провели в камеру. Здесь было пусто, холодно и орал динамик под
потолком. В дежурке у прапоров было всего две кассеты - одна с песнями
Ротару С., другая - Пугачевой А. Их крутили безостановочно! Через двое
суток Звереву хотелось лезть на стену... Насладиться тишиной можно было
только в прогулочном дворике. Четырехугольный колодец, обшитый листами
жести, находился на первом этаже... квадрат серого неба высоко над головой
казался ненаписанным холстом. Если сыщется когда-нибудь художник, который
возьмется за этот холст,- что он напишет?
...Двое суток Александр Зверев слушал Пугачеву и Ротару. А потом его
этапировали в Кресты. ЗИЛ с глухим, без окон, фургоном перенес Сашку через
Литейный мост, повернул направо и, проехав еще несколько сот метров,
остановился у тюремных ворот. Эй, хозяин, принимай!
Автозак въехал в шлюз. Электромотор закрыл за ним наружные ворота. Вот ты и
в Крестах... Добро пожаловать.
Кресты - старинная тюрьма, Зверев попал в нее почти в столетний ее юбилей:
первые узники поселились в двухместных камерах в 1892 году. Тюрьма
строилась восемь лет. И по сей день она остается крупнейшей в Европе.
Достижение, блин! Есть, ребята, чем гордиться...
А если повесить мемориальные доски в память тех знаменитостей, что здесь
сидели? О, какие имена! Гумилев, Заболоцкий, самый известный советский
киношпион Георгий Жженов... и настоящий шпион Павел Судоплатов. И еще
много-много звезд разной величины.
Теперь в Кресты можно сходить на экскурсию. Заплатил полтинник - стоимость
бутылки водки - и иди. Тюрьму по-настоящему ты не увидишь, дух ее не
поймешь, но потом сможешь выгребываться: а че Кресты? Плавали, знаем...
подумаешь, бля, "Кресты"!
Автозак въехал в шлюз. Наружные ворота закрылись, после этого открылись
внутренние. Рыкнув двигателем, выплюнув струю сизого дыма, ЗИЛ с фургоном
вкатился на территорию ИЗ-45/1. Машина остановилась у темно-коричневого
корпуса, и двое конвоиров начали по одному выпускать спецконтингент из
стального чрева. Зверев выпрыгнул на землю одним из первых. В руках у него
была объемистая спортивная сумка: ночью, после задержания, ее привезла
мать... Звереву позволили позвонить домой - он позвонил, "обрадовал" маму.
Ночью же, на такси, она привезла в ИВС на Каляева сумку, набитую вещами,
сигаретами, продуктами.
С сумкой в руках Зверев прошел, куда показали. На двух столах проводился
досмотр вещей вновь поступившего спецконтингента. За одним столом шмон
проводил прапорщик, за другим - шнырь [Шнырь - заключенный из хозобслуги].
- Не много ли у тебя добра, кореш? - спросил шнырь, щуря хитрые глазки. Он
уже нацелился "потрошить" сумку.
- В самый раз,- ответил Сашка и сунул ему две пачки "Винстона".- Не надо
рыться-то... криминала у меня нет.
Сигареты мгновенно исчезли в кармане шныря, досмотр на этом кончился.
Спустя полчаса Зверев стоял возле двери камеры ‘ 293. К тому багажу, что он
привез с собой, добавились казенное белье и матрац. В открытой "кормушке"
звучали голоса его соседей, контролер звенел ключами, по мрачному тюремному
коридору плыл гул... все было знакомо и незнакомо одновременно. За годы
работы в розыске оперуполномоченный Зверев побывал в Крестах сотни раз. И
не только в Крестах... Сашка стоял на галерее второго этажа, слушал
знакомый гул. Теперь он воспринимался по-другому. Контролер звенел ключами,
бубнили голоса за дверью камеры "два-девять-три"... ну, за успехи по
вымогалову!
Дверь открылась.
- Заходи,- сказал контролер.- Уснул, что ли?
- Куда? - закричали голоса из сводчатого помещения камеры.- Куда на хер? И
так уже дышать нечем. Нас тут аж восемь рыл.
Сашка смотрел в проем, наполненный людьми, глазами, шконками.
- Заходи, Зверев,- повторил контролер. Сашка сделал два шага вперед. Дверь
за ним захлопнулась, голоса враз смолкли. Восемь пар глаз смотрели на него
из глубины "ментовской хаты".
- Сука! - сказал полковник.- Сука. Ты спала с ним.
Настя презрительно сощурила глаза. Тихорецкому было хорошо знакомо это
выражение. Он влепил жене пощечину - голова мотнулась, не прикуренная
сигарета упала в тарелку. Пал Сергеич тихонько матюгнулся. Бить-то ее,
суку, пожалуй что и нельзя: хрен его знает, что там в мозгах после этой...
как ее?.. дуральной гематомы. Докторишки говорили: возможны последствия.
- Да, спала. Я спала с ним, Пашенька,- сказала Настя с улыбкой и взяла
другую сигарету. Щелкнула зажигалкой.
"Мне плевать, спала ты с ним или нет... мне плевать на это. Где бабки?"
Голубоватый дымок плыл по кухне. По уютной кухне, где мирно ужинает
семейная пара. Уважаемые люди, полезные члены нашего демократического
общества. Первый заместитель начальника ГУВД и народный судья. Ради Насти
майор Тихорецкий восемь лет назад бросил семью. А тогда на эти вещи
смотрели по-другому. Советскому человеку, офицеру милиции, коммунисту такие
фортели не к лицу... Но Паша плюнул на все и поступил как мужик. С тех пор
утекло много воды.
- А ведь он чуть не убил тебя, Настя.
- Это не он, Пашенька,- ответила Настя почти ласково, но глаза смотрели с
прежним упрямо-презрительным прищуром. Павел Сергеевич налил себе водки...
Влепить бы этой суке пощечину! Влепить так, чтобы свалилась с табуретки. А
потом поставить раком и драть. Драть, как блядь дешевую, сучку
вокзальную... Полковник выпил водку, рукой взял маленький маринованный
хрустящий огурчик, но закусывать не стал, положил обратно.
- Давай по-серьезному, Настя. В прокуратуре ты можешь лепить, что хочешь. Я
читал твои показания: неизвестный... ниже среднего... черное пальто...
Следаку что? Ты сказала, он записал... Но я же опер, Настя! Не самый
хуевый, кстати...- Она усмехнулась.- Я провел свою проверочку. Соседка с
первого этажа видела другого мужчину. По всем приметам - Зверев! Ну?
Столбик пепла упал с Настиной сигареты, рассыпался прахом по ломтику
нежнейшей лососины. Под глазами у Насти лежали глубокие тени, левая щека
покраснела... Ну, сука, где бабки? Где сто пятьдесят тонн зелени, взятых у
Джабраилова?
- Он же хотел тебя убить, Настя. Из-за денег! Ты понимаешь это?
Тихорецкая молчала, стелился голубоватый дымок. В темноте за окном летел
невидимый пушистый снег. Полковник милиции, первый заместитель начальника
ГУВД смотрел сочувственно, внимательно. Он давил в себе сильное искушение
ударить эту блудливую суку... Если она даст показания, что ее пытался убить
именно капитан Зверев, деньги наверняка удастся вернуть. С таким козырем в
руках Тихорецкий обязательно сумеет прижать его как надо... Но она не даст.
Павел Сергеевич это уже понял.
- Это был не он, Паша,- сказала Настя.- Это не он. Ты ошибся. И вообще...
тебя же в первую очередь деньги интересуют? Я не знаю, где они. Я не
знаю... и не хочу знать.
Шел снег. Покрывал черный каменный лабиринт Петербурга белым саваном. В
уютной кухне квартиры Тихорецких засвистел чайник. На шконке старинной
тюрьмы в центре города лежал Александр Зверев, бывший сотрудник уголовного
розыска, обвиняемый по статье 148 УК. Ему было очень тоскливо. Он проиграл
уже второй раунд в схватке за свое будущее. А впереди был третий - самый
страшный... о нем Зверев еще ничего не знает, но он уже предопределен.
Зверев лежит на шконке в "ментовской хате", слушает гул голосов
сокамерников и даже как бы участвует в общем разговоре. Но мыслями он
далеко. В тюрьме Сашка провел почти неделю... Освоился. Дико звучит:
человек освоился в тюрьме. Странно, как если бы в борделе повесить иконку,
возжечь лампаду. И тем не менее... Сашка слушал гул голосов и вспоминал,
как он вошел в эту хату. В красную, ментовскую хату номер два-девять-три.
...Он сделал шаг, потом еще. Остановился. Десятки глаз - так ему казалось -
смотрели на него. Опер уголовного розыска - особая профессия. Она учит
соображать быстро, ситуацию оценивать мгновенно... И все же он растерялся в
первый момент. Остановился, потом сказал:
- Здравствуйте.
- Ну, здорово... мы тебя сюда не звали, но коли пришел... садись,
представься.
А сесть-то было некуда. Глаза сокамерников внимательно рассматривали
новенького. В любом коллективе на нового человека обращают внимание... в
тюрьме - вдвойне, втройне.
Зверев посмотрел под ноги: чисто. Он спокойно положил матрас и спальные
принадлежности на пол, сел сверху. Вытащил сигарету и не спеша прикурил.
- Зверев,- сказал он.- Капитан уголовного розыска... бывший. Вменяют сто
сорок восьмую. Что еще сказать?.. Пожалуй - все. Да, зовут меня Саша. Есть
вопросы?
Вопросов не было. По крайней мере, их не задавали... это было хорошо -
разговаривать Сашке не хотелось, а не разговаривать с людьми в хате -
неприлично.
- Расскажите и вы,- сказал он после паузы,- по каким правилам живете?
- Правила у нас простые,- ответил один из сидельцев, крепкий мужик лет
сорока на вид,- в хате у нас все общее... кроме дорогих сигарет. Пол моем
по очереди. Меня зовут Игорь...
Потом Зверев перезнакомился со всеми. А пока - только с Игорем.
- Умыться можно у вас? - спросил Зверев.
- Мойся. Сейчас воды подогреем, потом чайку попьем. Бритва есть?
- Нет... пока нет.
- Не беда, возьмешь мою.
Зверев сбрил трехдневную щетину, вымылся как мог нагретой кипятильниками
водой. Потом сели пить чай и разговаривать. После нехитрых бытовых процедур
настроение несколько улучшилось. Или ему так показалось... Зверев понимал,
что тюрьма - это надолго. В наших тюрьмах сидят годами! Он настраивал себя
на длительное пребывание в Крестах. На то, что эта камера теперь стала его
домом. Это реальность, и относиться к этому нужно именно как к реальности.
Тяжелой, но не смертельной... Жизнь опера, работа опера, судьба опера... "в
любой момент ты должен быть готов к любой неожиданности. Раньше Зверев
считал, что он готов. Впрочем, он действительно был готов, но его
готовность лежала "в рамках" оперской судьбы, а не бандитской. Встреча с
Анастасией Тихорецкой перевернула все в один миг. Сашка понимал, что
конечно, не все так просто... Ох как не просто все!.. Ты не пацан, решение
ты принимал сам. И представлял себе меру риска. И меру ответственности. И
даже формулировки УК ты знал наизусть. Но все же пошел на этот риск... Чего
ты хотел? Изменить свою жизнь?.. О, в этом ты преуспел. Ты действительно
изменил свою жизнь. Ты сделал это настолько радикально, что впору писать об
этом роман. Впрочем, кому он будет интересен?.. Разве что прокурору на
процессе. Да, может быть, твоим товарищам по службе, которые всегда знали
тебя как жесткого, рискового и удачливого опера... Пожалуй, именно ребята
сумеют понять тебя лучше всех. Обыватель, прочитав о судьбе твоей, скажет:
ну и что? Был мент - стал натуральный бандит. Посадили? Так правильно
сделали! Не хер их жалеть - ментов прибандиченных, сук продажных!
И ведь прав наш обыватель. Вот в чем загвоздка-то: прав. Возразить ему
нечего. Все верно, все по закону. ПО СПРАВЕДЛИВОСТИ... Как-как? По
справедливости?.. Ага, по справедливости!.. И вот тут что-то немножко (о,
совсем немножко!) вызывает сомнения. В смысле, "по справедливости".
Возразить по существу нечего, а сомнения есть... Такая вот ситуация.
Двусмысленная, непонятная.
- Да какие, к черту, сомнения? - может воскликнуть читатель.- В чем дело,
господа сочинители? Уж не хотите ли вы выступить в защиту этого бывшего
мента, превратившегося в откровенного бандюгана?
Хотим, дорогой читатель, хотим... но не будем этого делать, поскольку у нас
нет такого МОРАЛЬНОГО права. Поскольку мы не можем быть объективны и
беспристрастны. Да мы и не хотим быть беспристрастными. Да, собственно
говоря, где же найти беспристрастного сочинителя?
Поэтому мы просто продолжим наш рассказ о бывшем опере Звереве, который
лежит сейчас на шконке в ментовской хате следственного изолятора Кресты...
Который наделал уже множество ошибок... Который уже проиграл два раунда в
схватке за будущее... Который... да нравится он авторам, и все тут!
Камера "два-девять-три", как принято называть номера камер в Крестах, была
самой обычной. Если можно так сказать, "усредненной ментовской хатой". В
"ментовских хатах" содержат сотрудников милиции, прокуратуры, суда,
госбезопасности и - иногда - иностранцев. В идеале перечисленные категории
граждан (кроме иностранцев) должны быть кристально честными людьми и в
тюрьму не попадать. Но жизнь от идеала отличается так же, как метр плотника
от эталона в палате мер и весов. Увы, но сотрудники и милиции, и суда, и
прокуратуры, и даже госбезопасности - всего лишь живые люди... Они
подвержены человеческим слабостям и порокам. Они совершают ошибки и - хуже
того - преступления... О том, что очень часто к преступлению их
подталкивает само государство, мы сейчас толковать не будем. Неуместно,
право. А может быть, неуместно, лево... Видимо, мы все уже очень сильно
запутались, коли не можем понять, где "право", а где "лево". Может,
господин Ястржембский растолкует? О, он растолкует... В камере
"два-девять-три" сидели, кроме Зверева, два офицера. Один - заместитель
начальника РОВД маленького областного городка. На пикнике, после обильного
возлияния, он случайно застрелил из табельного ПМ собственную жену. Парился
на нарах уже больше года. Явно и тяжело переживал. Скажи, положа руку на
сердце дорогой наш читатель, есть резон запирать этого несчастного мужика в
тюрьму? Как там "по справедливости"?..
Второй офицер был опером БХСС, погорел на взятке. Отрицал все вчистую,
жаловался на политическое преследование. Тип откровенно мерзкий и никакого
сочувствия не вызывающий. Таких оперов Зверев знавал...
Остальное население "ментовской" хаты составляли сержанты. У этих статьи
разнообразием не отличались: ограбление-кража-разбой.. Все поголовно тоже
твердили о своей невиновности. Зверев отлично знал, что представляет собой
сержантский состав. Осуждать не спешил. Большинство из этих ребят жили в
общагах, получали откровенно нищенскую зарплату и не имели никаких
перспектив. Конечно, они были не ангелы. Конечно, страшно далеки от облика
доблестного американского копа, стоящего на страже закона. Но этот долбаный
голливудский коп не знает, что такое "общага", не понимает - и не поймет
никогда - ситуацию, когда нет денег на новые колготки жене. Ну не поймет он
этого, и все тут!.. А наши сержанты и офицеры знают все это хорошо. Ох как
хорошо они это знают.
Разумеется, это не оправдывает. Но почему-то никому не приходит в голову
задать простой вопрос: а если изменить скотские условия жизни? А? Может, и
преступников в милицейской среде станет меньше?
Но это все резонерство, пустопорожняя болтовня.
Поехали дальше, к торжеству Закона и Справедливости. Ибо они обязаны
восторжествовать. А как иначе?
Следствие у нас течет неторопливо. Подследственный сидит, следак где-то
бегает. Дел у него в производстве много, он не успевает. И, как продавщица
в овощном отделе, имеет полное право сказать: вас много, а я одна!
Следствие течет неспешно... Иногда человека не вызывают на допрос
месяцами!.. Сидишь? - Сижу.- Ну, сиди, сиди... И вообще складывается
впечатление, что о тебе забыли, что папка с твоим "делом" завалилась за
сейф. Потеряна, утрачена, съедена мышами...- Эй,- ты там сидишь? - Сижу.-
Ну, сиди, сиди... ДОЗРЕВАЙ!
Звереву передали маляву от Лысого. Внутритюремная почта требует особого
рассказа. Технология связи между камерами в тюрьме сколь проста, столь же и
хитроумна. Самый простой-способ - передача маляв, то есть записок, через
тюремную обслугу: баландеров, разносящих пищу, шнырей из хозобслуги или
контролеров. Услуга, разумеется, платная. Но плата не шибко высока - как
правило, несколько сигарет. Однако не всегда этот способ годится. И тогда
"посылают пулю" или "прогоняют коня". А делается это так...
На галерее второго этажа, напротив красной хаты "два-девять-три",
расположена камера, где сидят жулики. Дверь в дверь, кормушка [Кормушка -
открывающееся окошко] в кормушку.
Если ворам нужно переслать маляву в том "направлении", в котором почта
легче дойдет через "ментовскую хату", то именно так это и делается.
"Идеологическое" противостояние "воры-менты" здесь не действует - в одной
крытой паримся, одинаковые проблемы решаем...
- Эй, соседи!...- кричат в открытую кормушку из воровской хаты.- Эй,-
кричат они,- соседи!
- Ну, че?
- Маляву передать надо!
- Куда?
- А туда-то.
- Ну, давай, передадим твою маляву...
Из кормушки высовывается конец бумажной трубки, тщательно свернутой из
листов глянцевой бумаги... О, бумага не всякая годится! Лучше всего
подходят для духовой трубки иллюстрированные журналы: "Огонек",
"Работница", да и "Плейбой" ради дела не жалко... Высовывается из кормушки
ствол древнего оружия южноамериканских индейцев, обоженные никотином и
туберкулезом легкие выдыхают воздух, и пуля летит. Она пересекает
пространство тюремной галереи и влетает в кормушку на противоположной
стороне. Пуля - это свернутая в плотный свиточек малява, обернутая сверху
полиэтиленом и "запаянная" над огнем спички. С одной стороны к ней крепят
головку из хлебного мякиша. Случалось, "стрелок" выдувал пулю с такой
силой, что она, пролетев камеру, выскакивала в решку, то есть в окно...
Тогда начинай все сначала.
Если маляв требуется передать много, то рациональнее натянуть дорогу. Тогда
пуля тянет за собой нитку, а уж по нитке будут переданы все "почтовые
отправления"... Итак, пуля преодолела первый этап в своем непростом
путешествии.
Дальше ее следует переправить на два этажа выше. Или на этаж ниже. Тут уже
пневматическая почта не поможет. А кто поможет? Разумеется - конь!.. И мы
запрягаем коня. Резвого тюремного конягу. Он, конечно, не Конек-Горбунок,
но выручает здорово. Если мы говорим, что малява на коне отправлена, это
значит, что ее передавали вверх или вниз. Опять же на веревочке. Вниз
опускаем веревку сами. Наверх? Просим, чтобы соседи сверху сбросили свою
снасть... Эх, пошел конек! А уж там, на другом этаже, другие сидельцы
обязаны думать, как передать маляву дальше, адресату.
Иногда пули летят за тюремные стены, на волю... такой "выстрел" требует
хороших - легких и длинных - метровых труб. Иногда для повышения
дальнобойности делают V-образные трубы. В таком случае в раздвоенный
"мундштук" дуют одновременно два стрелка. Нередко выпущенные из такой
Большой Берты [Большая Берта - гиганское дальнобойное орудие, впервые
примененное немцами во время Первой мировой войны] пули улетают аж в Неву.
На законный, но наивный вопрос читателя: "А куда же смотрит администрация?
Почему она эти безобразия почтовые не пресекает?.." - мы ответим: она не в
состоянии. Если сегодня изъять все духовые трубки - завтра они появятся
снова. И послезавтра... и снова, и снова, и снова. Десять с лишним тысяч
обитателей тюрьмы испытывают острую потребность в связи с волей и между
собой. Все попытки администрации пресечь каналы связи обречены на провал.
Конечно, сидящие в одиночках смертники изолированы от внешнего мира
надежно. Конечно, если оперчасть получит установку пресечь связь с волей
конкретного заключенного, такая задача будет выполнена. Но изолировать от
мира десять тысяч человек? Да еще в условиях, когда наступила эпоха
разгильдяйства и вседозволенности?
В девяносто первом в Крестах уже изымали пейджеры и сотовые телефоны!
Поступь прогресса неостановима!
...Зверев получил маляву от Лысого. На маленьком, меньше спичечного
коробка, листке крохотными печатными буквами было написано:
"Держись, братуха. Все отрицай. Скоро встретимся лично, все перетрем. В
тебя верю. Л.".
Зверев прочитал маляву и отправил ее в унитаз. Хранить корреспонденцию "на
память" в тюрьме не принято. Потом он залез на верхнюю шконку и закурил
возле приоткрытой решки. "Скоро встретимся лично..." Что ж, хорошо.
Действительно, есть о чем потолковать.
Из решки тянуло морозным воздухом, дым сигареты щекотал ноздри. На левом
берегу Невы горели огни. Свобода была совсем рядом - в каких-то тридцати
метрах... она была бесконечно далека... Сашка аккуратно затушил сигарету и
вдохнул воздух полной грудью. "Стоп! - сказал он себе.- Не зацикливаться и
не психовать. Обдумай-ка предстоящий разговор с Лысым. Навряд ли у нас
будет много времени для общения..."
Сверху заорали:
- Эй, два-девять-три, принимай коня!
- Давай,- крикнул Зверев почти весело.
На следующий день утром, когда тюрьма еще спит, Зверева вызвал контролер.
На улице было еще совсем темно, но с Арсенальной уже доносился шум
автомобилей. Город просыпался... Хмурый контролер вел Зверева по галереям и
лестницам, мимо бесконечных дверей, мимо человеческой беды... "Куда идем? -
думал Сашка.- Для допросов еще рано..." Из-за дверей доносился храп, иногда
- голоса, выкрики. Спецконтингент спит и видит сны. Только во сне
подследственный может ощутить себя на свободе... Но проснется он все равно
в камере.
"Куда идем?" Усталый контролер за спиной командует: прямо, направо...
Ясно, понял Зверев, в прогулочный дворик. Странно, что в прогулочный
дворик... Но все равно - молодец Лысый, оперативно он все организовал.
Лязгнула еще одна дверь, и Сашка шагнул в квадрат двора. В дальнем углу
стоял человек, вспыхивал огонек сигареты. По снегу тянулась цепочка следов.
Было холодно, от дыхания валил пар, но Зверев не замечал холода. Он
двинулся наискось через дворик к человеку, стоящему в затененном углу.
Поскрипывал под ногами снег, искрился в луче прожектора. Идти по чистому
снегу было приятно.
- Ну, здравствуй, Саша,- сказал человек. Отброшенная сигарета ударилась о
стену и брызнула красными искрами. Зверев остановился.
- Что, Саша, не ожидал? - спросил полковник Тихорецкий.
- Здравствуй, Пал Сергеич,- ответил Зверев спокойно. На самом деле в нем
мгновенно вспыхнуло чувство тревоги.- Признаться, не ожидал.
- Да я и сам не ожидал, что доведется ТАК встретиться.
Зверев подошел. Вблизи лицо Тихорецкого показалось ему сильно постаревшим.
Полковник протянул руку. С небольшой - меньше секунды - задержкой бывший
опер протянул свою... Рукопожатие. Неискреннее рукопожатие... оно
продолжалось чуть дольше, чем продолжается дежурная формальность. Два
мужика, два опера, два соперника жали друг другу руки и пристально смотрели
в глаза. Искрился чистый снег в освещенном углу прогулочного дворика.
- Как же так, Саша? - сказал полковник.- Я ведь на тебя сильно надеялся...
- Я тоже сильно на себя надеялся.
- Закуришь? - из кармана щегольской дубленки показалась пачка "БТ". Дома
полковник курил "Мальборо". На людях скромничал.
- Спасибо,- ответил подследственный и достал "Родопи". Первый замначальника
ГУВД щелкнул зажигалкой, дал прикурить. В этом жесте было нечто
неестественное, показушное. Зверев усмехнулся, прикурил. Тихорецкий сделал
вид, что не заметил этой усмешки.
- Жаль, Саша, жаль...
Зверев промолчал. Он уже начал ощущать, как мороз запускает пальцы под
одежду.
- А деньги, Саша, придется вернуть.
- Какие деньги, Пал Сергеич?
- Брось, Саша, не дури... Деньги нужно вернуть.
Тихорецкий говорил уверенно, твердо, вокруг глаз собрались морщинки. Зверев
молчал. Пауза затягивалась, на набережной шумели машины.
- Ты, видимо, не до конца понял, в чей карман ты залез,- сказал полковник.
Зубы в тени блеснули узкой белой полоской.
- В чей же? - равнодушно сказал Зверев. Тихорецкий демонстративно
поморщился.
- Как только деньги вернутся, ты выйдешь отсюда. Я гарантирую... ты меня
знаешь, я слово держу.
- Ничем не могу помочь, Пал Сергеич. Рад бы... да не могу.
Скрипнул снег под ногами полковника МВД. Полковник пришел в следственный
изолятор вернуть добытые преступным путем сто пятьдесят тысяч баксов.
- Саша, не дури,- сказал Тихорецкий внешне спокойно, даже дружелюбно, но
Зверев все же уловил в голосе скрытую угрозу.
- У меня нет денег,- ответил Зверев и улыбнулся.
- Выбирай: либо свобода, либо...
- Что? Что - либо?
- Дурак, ты же не представляешь моих возможностей. Сядешь так, что твои
деньги тебе уже не понадобятся. Сгниешь в зоне.
- Что же ты пугаешь, полковник?
Тихорецкий плюнул на снег и сказал:
- Да не пугаю я тебя, Саня. Ты же толковый мужик... ну, упорол косяка.
Бывает. Но теперь-то сделай выводы! Никакие бабки не стоят свободы...
Верни, и все вопросы я закрою.
Зверев аккуратно затоптал сигарету и посмотрел Тихорецкому в глаза.
- Ты, Пал Сергевч, Салтыкова-Щедрина, как культурный человек, разумеется,
читал?
- При чем здесь Салтыков-Щедрин? - изумленно спросил Тихорецкий.
- Да так... Фраза одна вспомнилась: "Баланец подвели, фитанец выдали, в
лоро и ностро записали, а денежки-то тю-тю... Плакали-с!"
- Щенок! - сказал Тихорецкий и сощурил глаза.- Сгниешь в тюрьме.
Он резко повернулся и пошел по искрящемуся снегу к выходу. На Арсенальной
набережной пронзительно закричал автомобильный клаксон.
В камеру Зверев вернулся в отличном расположении духа: именно в напряженной
ситуации он умел мобилизоваться наиболее полно. Тюрьма потихоньку
просыпалась, серый рассвет скучно плыл над Питером. Сокамерники посмотрели
на Сашку с интересом: куда, мол, таскали в такую рань? Но никто ничего не
спросил. Здесь не принято соваться в чужие дела. Более того - это бывает
опасно.
Днем Зверев играл в шашки с Игорем и проиграл четыре партии подряд. Майор
был доволен - обычно получалось наоборот, Сашка выигрывал.
В обед баландер передал новую маляву от Лысого. Встреча намечалась на
сегодняшний вечер. Ну, хорошо, подумал Зверев, потолкуем. Вышло, однако,
по-другому. За час до назначенного времени в камере "два-девять-три"
произошло убийство... Два сержанта сели играть в нарды. Оба сидели за
грабеж. Один еще находился под следствием, а второй был за судом. В
изоляторе он провел больше года. Срок, нужно сказать, немалый. Обычный для
нашей неторопливой Фемиды... мучительно долгий для человека. Год в тюрьме
никак не способствует укреплению нервной системы. Ничего мудреного в этом
нет: соберите в одной комнате десяток даже очень уравновешенных мужиков...
Через год они будут смотреть друг на друга волками.
...Ссора вспыхнула мгновенно. Из ничего, из-за какого-то пустякового
замечания, которое потом никто уже и не вспомнил. Полетели на пол нарды,
прогремела матерная фраза и... схватился за перерезанное горло сержант ППС
из Московского района. Жертва и убийца еще стояли друг против друга, один
зажимал страшную рану, второй держал в руке половинку бритвенного лезвия.
Они были даже чем-то похожи, оба невысокие, крепко сбитые, белобрысые. Оба
смотрели друг на друга с изумлением... Хлестала кровь, и в глазах одного
жизнь уже затухала...
- Что ж ты, дурак, наделал? - закричал майор Игорь и бросился к убийце. Тот
испуганно отпрянул, полоснул его своей бритвой. Тельняшка на груди Игоря
мгновенно разошлась наискось, открывая волосатую грудь. Бритва вспорола
кожу. Зверев прыгнул, ударил сержанта ногой в бок. Тот сразу согнулся, упал
на хрипящего, окровавленного человека... Еще две минуты назад они мирно
бросали кости. В принципе,они даже корешились.
Зверев обрушился на убийцу, завернул руку с бритвой за спину.
- Врача! - выкрикнул он.- Срочно врача!
Майор Игорь посмотрел на свой разрезанный тельник, на грудь с несколькими
капельками крови и бросился к открытой кормушке.
- Врача! - разнеслось по галерее.- Быстрей, человек умирает!
Когда появились врач и два шныря с носилками, грабитель Смирнов уже не
шевелился, а его убийца сидел на корточках в углу. Он плакал.
Сержанта Смирнова унесли. Шныри выглядели несколько возбужденными, а врач -
нет.
В Крестах он работал не первый год и всякого насмотрелся. Убийство,
самоубийство, увечья и членовредительство всех мыслимых и немыслимых форм -
обычное дело в тюрьме.
Смирнова унесли, на его убийцу надели наручники и увели. На камеру
"два-девять-три" обрушились оперативники. Провели шмон, допросили всех
поодиночке, сопоставили показания... дело-то простое, обычное.
Расстрельное.
А в камере освободилось два места. Ну да свято место пусто не бывает. Из-за
шухера, связанного с убийством, встреча Зверева и Лысого состоялась только
ночью.
Ночью тюрьма живет своей особенной жизнью. Может быть, даже более
насыщенной, чем днем. Разошлось по домам начальство, разошлись опера.
Остались контролеры. Да еще ДПНСИ [ДПНСИ - дежурный помощник начальника
следственного изолятора]... Ночью возможно многое из того, что днем
исключено. Какие-то странные перемещения начинаются между камерами. Тайное
движение, тайные передачи и встречи.
Ночью в галереях и камерах Крестов можно уловить запах анаши. Конечно, эта
"роскошь" не для всех... как и на воле, здесь все решают деньги. Вот только
"вольные" цены нужно умножить как минимум втрое. Ночью в камеру (опять же
не в любую) может заскочить "на минутку" женщина-контролер. Стоимость
"услуг" обрюзгшей сорокалетней тетки ничуть не ниже, чем холеной, ухоженной
валютной путаны. Да и работает она без огонька, наспех. Но оголодавшим
мужикам и это продажное мясо кажется деликатесом... Измазанная с ног до
головы спермой баба быстро запихивает в лифчик рубли-баксы и идет дальше -
службу нести. Впрочем, довольно часто "оплата услуг" производится на воле,
вне тюремных стен. Деньги платят друзья, подельники, родственники сидельца.
Случается, что жены подследственных не знают, за что они платят. А бывает -
знают... или догадываются.
Ночная жизнь мрачной питерской тюрьмы далека от блестящей феерии ночных
кабаков и казино, но в целом повторяет ее. Здесь также царит атмосфера
игорного дома, продажного секса обоих полов. Здесь в ходу наркотики и
алкоголь.
...Идут по шумной галерее два бойца ОМОНа в пятнистой форме, разговаривают
о чем-то негромко, несут рюкзачки камуфляжные за спиной. Что им здесь
нужно?.. А черт его знает, что им нужно. Идут омоновцы с рюкзачками,
поглядывают на номера камер.
- Стой,- говорит один другому,- давай-ка перекурим.
Останавливается боец особого назначения, поворачивается спиной к открытой
кормушке камеры. Прикуривают ребята и не замечают, как чьи-то руки наглые,
жадные высовываются из кормушки, шарят в рюкзачке, звякают стеклом.
...Перекурили, пошли дальше, поглядывая на номера камер. Снова остановились
покурить, и снова чьи-то руки шарят, звякают... А пустых бутылок в Крестах
не бывает. Пустая тара заворачивается в тряпку, разбивается тихо, дробится
в мелкое крошево и сливается в унитаз. С пьянкой, блин, строго!
...А чего омоновцы-то шлялись? - А черт его знает! Может, какое спецзадание
у них секретное? - Очень даже может быть.
Ночью, почти под утро, когда камера "два-девять-три" уже угомонилась и уже
почти не ощущался тошнотворный запах крови, контролер увел Зверева на
встречу с Лысым. Навряд ли уход Сашки остался незамеченным, но никто и виду
не подал.
Зверев и контролер быстро шли по пустым коридорам с тусклыми лампами. Сашке
вспомнилось, как меньше суток назад он шел с другим контролером на другую
встречу... "Сгниешь в тюрьме!"... Нет, Пал Сергеич, товарищ первый
заместитель, не сгнию! И баланец уже подвели... и фитанец выписали... но мы
еще посмотрим!
На одной из лестниц Зверев вдруг увидел Кирпича. Дядя Слава шел в длинном -
до пят - шикарном пальто. В руке нес полиэтиленовый пакет. Сквозь
полиэтилен явственно просвечивала литровая бутылка водки "Абсолют" и блок
"Мальборо". Кирпич посмотрел на Зверева, зацепился взглядом... на грубом
лице отразилось какое-то усилие мысли: очевидно, он пытался вспомнить, где
же они встречались. Но ничего дядя Слава так и не вспомнил, а просто кивнул
головой, как кивают знакомому... Разошлись. Зверев усмехнулся: однажды ему
доводилось задерживать Кирпича. Теперь они оба оказались в тюрьме. Сашка
обернулся и посмотрел вслед Кирпичу и сопровождающей его контролерше...
Привет, дядя Слава...
...Лысый широко улыбнулся и подмигнул Звереву.
- Полчаса,- сказал контролер.- Полчаса, не больше.
- Лады, Вадик,- ответил Лысый.- Все будет путем. Когда я тебя подводил?
Контролер вышел, щелкнул замком двери. Лысый протянул руку.
- Ну, как сидится в красной "хате"?
- Нормально, вчера один урод перерезах глотку другому.
- Слышал... а чего они?
- Да просто так... А как сидится в "черной хате"?
- Аналогично. На прошлой неделе один красавец ночью вскрылся [Вскрыл вены]
и зажмурился.
- Ладно, Виталий, это все лирика... Давай по существу: что следак?
Лысый вытащил пачку "Кэмэла", предложил Звереву. Сашка с удовольствием
закурил.
- Следак...- сказал Лысый, прикуривая,- следак, по-моему, темнит...
- Еще и как темнит, - кивнул Сашка, - что-то у него в загашнике есть.
Думаю, кто-то из твоих раскололся. А следак до времени придерживает это,
как козырного туза.
- Если это так, то только Слон. Кент в раскол не пойдет.
- А что сам-то Слон? Связь у тебя с ним есть? - спросил Сашка.
- Конечно. Говорит: все железно, он в отказе.
- Давай-ка со Слоником маленько поработаем, - сказал Зверев. - Тактично и
без нажима... Слон - животное нежное, с ним грубо нельзя.
- А что конкретно предлагаешь? - заинтересованно спросил Лысый.
- В хате, где он прописан, у тебя контакты есть?
- Найдем... там братаны парятся, - ответил Лысый. - Кое-кого знаю.
- Тогда наводи там мосты и попроси посмотреть за Слоником: как он себя
поведет, когда получит маляву?
- А... от кого малява?
- От меня, - сказал Сашка. Он видел, что Лысому очень хочется спросить об
этой малявке, но не спросил - сдержался.
- Ладно, сделаем,- сказал Лысый.- А что, Саша, тебе удалось узнать
относительно денег?
Зверев раздавил сигарету в консервной банке и ответил:
- Ничего... пока - ничего.
- Саня, я в твои отношения с этой дамой, конечно, не лезу... не мое дело.
Но тебе не кажется, что - она?
- Брось, Виталий. Ее чуть не убили,
- А если... разводка?
- Брось, какая на хер разводка? Есть медицинские документы.
Лысый смотрел в сторону, и Зверев остро ощущал, что стена... нет, не
недоверия, но сомнения... стена, сложенная из пачек американских долларов,
обрызганная кровью Насти... эта стена все-таки существует.
Лысый, глядя в сторону, сказал:
- Ну а кто же тогда, Саша? Знали только ты, я и она. Так?
- Так,- глухо ответил Зверев. Он тоже старался не смотреть на Виталия.
- Саша, попробуй посмотреть на ситуацию беспристрастно... Чудес-то не
бывает. Верно?
- Верно, чудес не бывает... И я обязательно докопаюсь до сути!
- Ну, гляди... Для этого, кстати, сперва освободиться надо.
За дверью кто-то прошел. Скорее всего, тот самый контролер, который
"организовал" встречу.
- Кстати,- сказал Зверев,- есть одна идея.
- Какая?
- Ты верно сказал: освободиться надо. Но это, по моим прикидкам, произойдет
не очень скоро.- Сашка посмотрел на Лысого, тот кивнул.- Не очень скоро...
но можно попробовать изменить режим.
- Это как? - голос Виталия звучал удивленно.
- Ты в курсе, что есть тюрьма на улице Лебедева?
- Детская-то? В курсе, конечно. А что?
- Нужно переводиться туда. Там условия содержания значительно легче.
Несколько секунд Лысый молча смотрел на Зверева.
- Там ведь малолетки, Саша... мы-то каким боком?
- Видишь ли, какое дело... Есть внутренняя инструкция ГУИН, согласно
которой в каждой камере с малолетками должен находиться один взрослый.
Милые детки, если их оставить без присмотра, устраивают такой беспредел -
только держись! Поэтому и подселяют к ним мужика с крепким характером.
Такого, чтобы сумел круто поставить на место. Понял?
- Понял,- оживился Лысый.- А как это сделать?
- Сделать это можно, используя наши возможности суммарно. Слушай...
За дверью снова прозвучали шаги. Сашка посмотрел на часы и начал быстро
излагать Виталию свой план. Виталий слушал внимательно, кивал бритой
головой.
- ОТкей,- сказал он.- Я все понял... Завтра-послезавтра адвокат свяжется с
твоим человеком. Думаешь, получится?
- Должно получиться, Виталий, должно. Еще года три назад было бы нереально,
а теперь, в нашем бардаке беспредельном... Я вон сейчас шел сюда - Кирпича
встретил. Идет дядя Слава по коридорчику тюремному, не скрываясь бутылку
"Абсолюта" несет. Вот так!
- Опять Кирпича заарканили? - сказал, улыбаясь, Лысый.- Нужно будет с дядей
Славой пообщаться... под "Абсолют".
Время еще оставалось. Посидели, покурили. На душе у обоих стало немного
полегче: определились конкретные направления действий. Какой результат они
дадут - еще неясно, но тем не менее всяко лучше, чем сидеть сложив руки и
ждать, пока чужой дядя равнодушно решает твою судьбу.
- А знаешь что, Саня,- сказал Лысый,- не нравится мне вся эта история
вокруг твоей подруги. Что-то здесь не так.
- В ней все не так, начиная с поведения Джабраилова. Не должен был он заяву
написать. Ну никак не должен... а написал! Что-то его к этому подтолкнуло.
Но что?.. Я предполагаю, что это мог быть большой мент. Вот только как
он-то узнал? От кого?
- Либо от - извини - женушки своей, либо от Магомеда. Других, Саша,
вариантов нет.
- От Насти? - спросил, выдыхая дым, Зверев.- Нет, это совершенно нереально.
Нет, Виталий, нет. Скорее всего, Паша барыге не доверял и подвел к нему
человечка, а тот и засек что-то неладное...
- Слеп ты, Саня, как все,- Лысый усмехнулся,- влюбленные. Дельце-то с
душком, и все стрелки на тебя сводятся. И если бы я тебя не знал...
- Тогда - что?
- Сам понимаешь - разговор был бы другой. Стас предлагал с тобой
"поработать". А он - поверь мне - это умеет.
- Верю,- сказал Зверев с улыбкой. Он отлично представлял, какими методами
действуют братаны, когда нужно разговорить человека.
В коридоре послышались шаги, время рандеву истекло.
А попить "Абсолюта" с дядей Славой Лысому не пришлось. Когда Кирпича
привели в хату, случилась вот какая история. Глупая, почти
неправдоподобная, но факт, как говорится, имел место [История, читатель,
звучит неправдоподобно. Но нам рассказал ее очень авторитетный человек,
который в тот момент сам находился в Крестах].
- А ты что за конь? - спросил Кирпича покрытый татуировками тщедушный
мозгляк с гнилыми зубами. Он сидел, свесив ноги со второй шконки, и чесал
пятерней впалую грудь. Обращаться так к Кирпичу не следовало. Это была
первая ошибка. Бродяги так себя, не ведут... Дядя Слава усмехнулся. И вот
тут отмороженный увидел просвечивающую сквозь полиэтиленовый пакет бутылку!
И совершил вторую ошибку.
- А это у тебя что в пакете? - спросил он.
- Водка,- ответил Кирпич.
- А ну давай сюда!
- Почему? - "наивно" спросил Кирпич.
- Ты, фраер локшовый, с вором разговариваешь! Место твое у параши. Давай
сюда водяру, фраерок.
- А-а... ну если с вором,- сказал Кирпич.- Тогда конечно... бери.
Гнилозубый спрыгнул на пол, прошлепал босыми ногами, вырвал пакет. А дядя
Слава отошел в угол, присел на корточки и просидел там до утра. Водку
вылакали три придурка. Едва не подрались. Гнилозубый пытался спеть песню
про то, как "Маруся отравилась", но дальше первого куплета добраться не
мог... Кирпич с закрытыми глазами сидел в углу.
На следующую ночь дверь камеры отворилась и вошли трое. Один из них -
Виталий Мальцев по прозвищу Лысый. Имена других история не сохранила.
Вошли, поздоровались с дядей Славой, принесли ему презент - бутылку водки.
Вот только не "Абсолют", а "Сибирскую".
А потом... ну, ты, читатель, уже и сам догадался, что было потом. Били
долго. Всех подряд, не разбираясь. Гнилозубого засунули головой в унитаз.
И, сказать по правде, авторы не испытывают к нему никакого сочувствия.
...Вечер вечереет. Приказчицы идут.
Маруся отравилась - в больницу повезут...
За месяц, проведенный в тюрьме, Зверева трижды таскали на допросы.
Проходили они формально и скучно. Следак задавал положенные вопросы, Сашка
давал "положенные" ответы: не знаю. Не помню. Забыл.
- А ведь все равно закроем, Саша,- говорил следак.
- Одного человека легко обидеть,- с усмешкой отвечал Зверев.
Следак тоже улыбался. У него был в запасе хороший козырь - показания Слона.
Пока он придерживал его, понимая, что Слон в любой момент может от своих
показаний отказаться... Следак выжидал, оттягивал время очняков [Очняк -
очная ставка].
Очень скоро у него этого козыря не будет, Зверев уже подготовил нехитрую
комбинацию, направленную на выявление роли Слона. Спустя неделю после
разговора с Лысым тот прислал маляву: контакты в хате, где сидит Слон,
налажены... Сегодня утром Зверев зарядил Слону маляву. Не сегодня-завтра
будет известен результат. В общем-то в результате Зверев нисколько не
сомневался, но хотел убедиться, что все его выкладки верны.
Параллельно велась работа по переводу в "детскую" тюрьму на улице Лебедева.
Строго говоря, СИЗО на Лебедева назвать "детской" было нельзя: малолетки
занимали только два этажа из четырех. Еще два этажа единственного "креста"
отводилось взрослым.
Адвокат Лысого связался с Семеном Галкиным, передал Сашкину просьбу.
"Сделаем",- ответил Сема и пошел в тюрьму на улицу Лебедева. Вечером он с
размахом угощал тюремных оперов в ресторане Финляндского вокзала, на
следующий день угощал в другом ресторане начальника оперчасти. Спустя еще
два дня начальник оперчасти написал рапорт начальнику тюрьмы... В нем кум
[Кум - начальник оперчасти] убедительно доказывал, что без томящихся в
Крестах подследственных Зверева А. А. и Мальцева В. С. никак невозможно
навести должный порядок среди малолетних преступников. К рапорту были
приложены копии характеристик Зверева и Мальцева.
Хозяин прочитал характеристики, хмыкнул:
- Да их обоих прямо к правительственным наградам нужно представлять!
- Нормальные мужики, Иван Иваныч,- поддержал кум.
- Чего ж они, нормальные-то, в вымогалово влетели?
Вопрос был явно риторический... сотрудники пенитенциарной системы лучше
других знают, в какие сложные орнаменты закручиваются судьбы.
Кум промолчал, а начальник взял рапорт и наложил положительную резолюцию.
Со Слоном подтвердилось... Из "слоновьего вольера" братаны передали, что,
получив маляву, Слон сильно занервничал. Ну, этот-то факт ни о чем не
говорит. А вот то, что малявку он не уничтожил, говорит о многом. Зверев
снова встретился с Лысым, обговорили тему. Слону предложили "искупить вину"
- взять все на себя. Иначе... "Все понял",- ответил Слон. Виталий, тем не
менее, расстроился: Слону он доверял.
- Не бери в голову, Виталий,- сказал Зверев.- Всякое в жизни бывает.
- Ладно, Саша, чего уж? Но обидно - я же его из говна вытащил.
На следующем допросе Слон сделал "чистосердечное заявление": Лысый, Кент и
Зверев не имеют к наезду на Магомеда Джабраилова никакого отношения, а
просто присутствовали по его просьбе при передаче Джабраиловым денег,
которые он, Джабраилов, брал некогда у Слона в долг.
Чушь, конечно, полная... и никто в это не поверит, но бумага написана и
подшита в папку. Оэрбэшный следак был в ярости. Но Слон стоял на своем
твердо. А чего ему оставалось? В криминальном мире за ошибки спрашивают
строго. Но в случае со Слоном речь шла уже не об ошибке - о предательстве.
За это спрашивают ОЧЕНЬ СТРОГО. И никакие ссылки на особые обстоятельства,
коварство ментовское и прочее оправданием не являются. Знал ли про это
Слон? Конечно, знал... Но допустил слабинку в момент задержания, а потом
уже следак крепко держал его на крючке. Запугибал и обнадеживал, запутывал.
Потом на допросе побывали Кент, Лысый и Зверев. Все дали согласованные
показания, подтверждающие "версию" Слона. Нагло и уверенно.
- Все равно закрою,- сказал следак Звереву.- Ты что думаешь, суд примет на
веру эту баечку? Закрою, Саша, закрою... это - как два пальца.
- Да понятно, что пару лет подвесят. Но ведь два года - не пять,- ответил
Сашка.- Давай сворачивай скорее свою баланду, гражданин следователь. Я на
обед опаздываю.
- На обед он опаздывает, видите ли,- проворчал следак.- А я целыми днями не
жравши из-за вас бегаю... Обед у него, видишь ли.
- Тяжелая у вас, гражданин следователь, работа,- покачал годовой Сашка.
- Ладно, подписывай свои... показания.
Зверев тщательно изучил протокол и поставил подпись. К обеду успел. Когда
он, довольный, появился в камере, там уже присутствовал новенький. О нем мы
еще расскажем. А пока - обед. Писать о питании заключенных можно долго.
Бесконечно. Мы же ограничимся маленьким "лирическим отступлением" под
названием...
...КРОВЬ МЕНТА!
- Кровь мента,- сказал баландер и налил в шлемку борщ.
О, борщ! Борщ - традиционное блюдо украинской кухни. Само слово "борщ"
произошло от старославянского "бърщъ" - свекла, которая является
неотъемлемым компонентом этого замечательного блюда. Борщей известно
множество: борщ украинский с пампушками. Борщ киевский. Борщ зеленый.
Московский. Флотский. Польский мясной. Литовский. Борщ с кукурузой
вегетарианский. С грибами. С фрикадельками. Борщок из молодого
свекольника... А как он варится? Как он варится?
О! "Свеклу очистить, промыть, нарезать соломкой, сбрызнуть уксусом,
перемешать, положить в сотейник с жиром и, помешивая, слегка обжарить.
Затем добавить к ней немного бульона и тушить на слабом огне 1,5-2 часа.
Нарезать соломкой морковь, брюкву, петрушку, сельдерей, репчатый лук,
свежую капусту. В кипящий бульон положить сначала капусту... слегка
обжаренные овощи, коренья, лук, лавровый лист, душистый перец горошком и
томат-пюре... Добавить туда же за пятнадцать минут до конца варки мучную
пассеровку и вареные кукурузные зерна... При подаче на стол в тарелку с
борщом положить мясо, сметану, мелко нарезанный зеленый лук и укроп... К
борщу можно подать гречневую кашу, блины, ватрушки, пирожки, расстегаи,
кулебяки, пампушки с чесноком..." И, конечно, граммов сто холодненькой!
Ну, это рецепт старый, избитый, традиционный... Всем известный. Ничего
интересного в нем нет. А вот другой рецептик. Фирменный. Из Крестов.
Называется "Кровь мента": гнилую немытую свеклу нарубить на крупные куски,
бросить в воду, вскипятить. Готово. Жрите на здоровье! А не хотите - не
жрите, никто не неволит... Еще в меню входит уха. Крестовское название -
"жуй-плюй". Или щи под названием "хряпа". Рецептик дать? Ну, не надо, так
не надо. А зря... в блокаду ели.
Вот, собственно, и все, что мы хотели сказать о кулинарных секретах СИЗО
Кресты... Расстегаи, блин, с пампушками!
В камере "два-девять-три" пообедали. Пообедали, закурили и сказали
новенькому:
- Ну, дед, рассказывай, за какие подвиги сюда попал?
Пожилой старшина милиции - тридцать пять лет выслуги! - рассказал свою
историю. Простую, как "Наставление по стрелковому делу. 9-мм пистолет
Макарова". И беспредельно глупую, как вся наша жизнь.
Отслужил Иван Палыч Сергеев в милиции тридцать пять лет. Да за одно это
орден давать надо! Имел ранение, наградные часы от начальника ГУВД и язву
желудка. Ловил хулиганов, воришек, задерживал пьяных. Будничная, незаметная
ментовская работа, о которой часто говорят с пренебрежением: эка невидаль -
пьяным-то руки крутить. Мусорная работа, тупая!.. Мы спорить не станем.
Заметим только, что без этой "тупой мусорни" совсем тебя, читатель,
зашпыняли бы хулиганы и забулдыги. Без этой низовой, тяжелой, нерво-зобной
и неблагодарной работы совсем не осталось бы никакого элементарного
порядка.
Пахал старшина Сергеев, как тысячи других таких же старшин, сержантов,
лейтенантов и капитанов. И все было нормально в его жизни до того момента,
как три дня назад наткнулся он с напарником на труп. Лежал себе трупик
бизнесмена в бордовом пальтеце на полу подъезда. Все "как положено": голова
разбита, кровища, карманы вывернуты. Картинка знакомая, без всякого
сомнения - убийство с целью ограбления. Сообщили менты в отделение, сами
остались покуривать у подъезда, место преступления охранять. Иван-то Палыч
этого добра, жмуриков то есть, уже до тошноты насмотрелся. А напарник -
молодой, интерес его разбирает. Стал он там по подъезду круги нарезать, как
коккер-спаниель какой... Ну и нашел в темном углу сотовый телефон. Видать,
у покойника выпал... У, бля, сотовый! Ну, крутизна, бля!
- Ложи, Витя, на место эту хреновину! - сказал ему старшина.- Чего ты ее
схватил? Там, может, пальцы чьи остались...
А тот в ответ:
- Так, мол, и так, Иван Палыч, очень мне эта хреновина нравится. Не хочу ее
на место ложить, а хочу себе взять, а?
- Да ты что, Витя, охренел вконец? Это ж - улика. Вешдок.
Но Витя уже завелся. Глазенки блестят. И давай ужом крутиться: Иван Палыч,
да Иван Палыч! Какая, дескать, улика? Не заметил телефона убийца... Заметил
бы - обязательно бы забрал. И, значит, не улика это вовсе, и пальцев там
никаких нету. А, Иван Палыч? Уж очень она мне нравится. Да я и перед Веркой
понтонусь с этой трубкой... А покойнику-то все равно теперь. Зачем ему
теперь сотовый - с ангелами разговаривать? А, Иван Палыч? Ну, никто же и не
узнает...
В общем, сбил молодой щенок матерого старшину с панталыку.
Махнул Иван Палыч рукой:
- Хрен с тобой, забирай свою игрушку. Да только языком не трепли...
- Ну, спасибо, Палыч. Ты - человек! После дежурства я бутылку поставлю.
Таким вот макаром и перекочевал телефончик фирмы "Эриксон" от покойного
бизнесмена к полному жизни сержанту милиции. Вот повезло-то! После смены
Иван Палыч с Витюшей раскатали бутылку на двоих, потом добавили по пивку и
разошлись в отличном настроении.
А Витюша, блин немазаный, давай по сотовому всем своим друзьям-подругам
названивать. И хвастаться: сотовый телефон купил. Фирмы "Эриксон". Я тебе,
Вера, по сотовому звоню.... У-у, круто!
А опера с убойного отдела сразу за телефончик ухватились. Поинтересовались
последними звонками покойника. И выяснили, что телефончик-то трезвонит
после смерти своего хозяина за милую душу. Оба-на! Не иначе, убийца звонит.
Проверили номера абонентов, вычислили Витюшу и - ручки за спину, пожалуйте
в ИВС. По подозрению в убийстве. А кто с тобой был? - Да напарник был,
старшина Сергеев Иван Палыч.
Ну, и его в ИВС - сообщник! На пару, видать, бизнесмена грохнули.
Зверев слушал сбивчивый рассказ старшины и диву давался. Да что они - с ума
сошли? Ну какой из этого Ивана Палыча убийца? На него достаточно
посмотреть, и все ясно: мужик звезд с неба не хватает, но и на мокрое
никогда в жизни не пойдет. Телефон менты присвоили? Эка новость! Зверев сам
с такой ситуацией сталкивался... Был случай - пропали с места преступления
часы золотые. Он вызвал ментов, которые первыми на происшествие приехали,
стукнул кулаком по столу и сказал:
- Даю вам, орлы, два часа... Ежели через два часа часики не появятся,
пеняйте на себя.
И через час хронометр в золотом корпусе лежал на столе у опера Зверева, а
два жуликоватых милиционера извинялись:
- Вот, Александр Андреевич, получите... ошибочка вышла.
...Зверев слушал рассказ старшины, матерился в душе по адресу и оперов, и
дурака-следователя. Он отлично понимал, что завтра-послезавтра Сергеева
выпустят. Вернется Иван Палыч домой, к жене, выпьет водочки, чтобы снять
нервное потрясение, и никогда в жизни больше не поддастся на уговоры взять
то, что "плохо лежит".
- А хулевые твои дела, дед,- сказал вдруг опер-бэх. Он, как и Зверев,
ситуацию тоже просек, но решил поразвлечься. В тюрьме развлечений немного.
Сашка понял, включился.
- Да,- сказал он серьезно,- хулевые... У тебя кто следак-то?
- А? Следак-то? Лебедев Дмитрий Владимирович.
- О-о! Это звездец! - покачал головой Сашка, нахмурился.
- Почему? - напряженно спросил Сергеев - Почему это звездец?
- Я Лебедева знаю,- ответил Сашка.- этот, пока человека не сожрет, не
успокоится. Ему все равно: виновный-безвинный... одна дорога - в зону.
Никакого Лебедева Сашка не знал, врал напропалую. И вся камера понимала,
что врет, а поддержали... Зла в этом не было. Было только желание
поозорничать.
- Так я же...- начал Иван Палыч,- я же не только не убивал, я даже...
- А это без разницы,- оборвал его Сашка.- Ща он на твоего Витюшу нажмет,
Витюша даст показания на тебя. И - все. Двое - значит группа, по
предварительному сговору... с целью ограбления. Расстрельное дело!
- Запросто могут под расстрел подвести,- сказал опер-бэх серьезно.
- Па-пачему под расстрел? - спросил Иван Палыч. За минуту всего он посерел
и стал как будто еще старше.
- По кочану! Ты чего такой непонятливый, дед? Группа. Сговор. Убийство. А
инициатор - ты. Тебе и вышку.
- Да почему же я-то? - почти выкрикнул Сергеев.
- Ну, интересно... Тебе же Витюша-то в сыновья годится. Кто поверит, что он
- сопляк - тебя подбил? А? То-то... любой судья решит: кто старший, тот и
заводила.
Обрабатывали старика минут двадцать. С примерами из уголовной практики,
настоящими и вымышленными, со ссылками на жестокость, подлость и коварство
никому не известного следователя прокуратуры Лебедева. Наивный Иван Палыч
все принимал за чистую монету. И даже когда мрачный и не участвовавший в
"игре" Игорь сказал:
- Да не слушай ты их, балаболов, Иван Палыч... шутят они так,- даже тогда
старик не поверил.
- Шутят,- горько произнес он.- Шутят, а мне не до шуток... Что же теперь
делать-то?
Зверев пожал плечами: мол, что теперь делать? Теперь уж ничего не
поделаешь.
- Да ты, Иван Палыч, не переживай... в смысле расстрела-то. Навряд ли
расстреляют. Скорее всего, пятнаху накрутят. А отсидишь и того меньше -
через двенадцать лет выйдешь. Или даже через десять.
Старик сидел, опустив глаза. Нетронутая кружка с чаем давно остыла.
- Как же так? - сказал он.- Хоть и десять лет... ни за что!
- Да брось, Палыч... Всякое в жизни бывает. Десять-то лет - пустяк по
сравнению с расстрелом. Отсидишь - вернешься к своей старухе.
- Она не доживет,- сказал Сергеев,- инвалид она у меня... больная.
- Да прекратите вы! - раздраженно произнес Игорь.- Не слушай их, Палыч. Ты
уже завтра на воле будешь, дома.
- Нет, Игорь,- покачал головой старшина.- Мне, видать, отсюда уже не
выйти... засудят к черту.
Майор матюгнулся и полез на верхнюю шконку - курить. А Иван Палыч посмотрел
на Зверева и спросил:
- Как думаешь, Саша, может, мне сознаться?
- В чем? - спросил Зверев.
- Ну... в убийстве этом. Чистосердечное признание сделать. Говорят -
облегчает.
Вот тут грохнула хохотом вся камера, даже Игорь на верхней шконке
засмеялся. Они хохотали, а Иван Павлович Сергеев смотрел на них большими
непонимающими глазами.
- Дед,- сказал наконец Зверев, отсмеявшись,- дед, если ты сознаешься,
твоего Лебедева удар хватит. А прокурор с ума сойдет!
- Так мне что - не сознаваться? Отрицать свою вину-то?
Объяснять старику, что "мы пошутили", пришлось долго. Дольше, чем
запугивать. Старшина сомневался, считал сначала, что его успокаивают.
Кажется, он так и не уверился до конца... ночью не спал, ворочался.
На следующий день его освободили.
- Сергеев! - крикнул контролер в кормушку.
- Я,- вскинулся ветеран.
- Через полчаса на выход с вещами.
- А... куда меня?
- На кудыкину гору. Через полчаса... понял?
Старик засуетился, встревожился.
- Домой идешь, Палыч, домой,- подбодрил его Игорь.
Перед уходом Иван Палыч пожал всем руки. Он уходил на свободу.
В тот же день и Зверева с Лысым перевели в изолятор на улице Лебедева. Тот
же самый контролер выкрикнул в кормушку его фамилию и сказал те же самые
слова.
- А куда меня? - спросил Сашка и услышал ответ:
- На кудыкину гору. Через полчаса... понял?
Внизу, где сличали "личные дела", встретил Виталия. Перемигнулись.
Снова автозак, короткая - минут пять - езда, и вот она - "детская" тюрьма с
недетскими проблемами... А слова-то какие страшные, противоестественные:
ДЕТСКАЯ ТЮРЬМА. Не хочется их писать. Не хочется произносить и слышать. Эти
слова - укор каждому взрослому. Всем вместе и каждому по отдельности.
Не хочется писать эти слова. Но все же мы снова их напишем: ДЕТСКАЯ ТЮРЬМА.
А потом войдем внутрь.
Внутри СИЗО не сильно отличается от Крестов. Снаружи совсем не отличается -
тот же "крест", только один. Да охрана на "вышках" оружие имеет, а патронов
- нет. Не положено - тюрьма-то детская! Гуманизм, стало быть... стрелять в
несовершеннолетних и женщин у нас запрещено. Однако ж войдем внутрь, как
вошли уже Зверев и Лысый. Шмонать их по-настоящему не шмонали: всем ясно,
что попали сюда ребятки "по блату"... Итак, мы внутри. В отличие от
Крестов, тюрьма на улице Лебедева имеет межэтажные перекрытия, а не
открытые галереи. Второй и четвертый этажи занимают малолетки. На четвертый
этаж контролер и отвел Сашку с Виталием. Перед дверью камеры он сказал
Звереву:
- Милые детки... Шестнадцать душ. Все - убийцы. Заходи!
Дверь открылась, и Сашка вошел в довольно просторную камеру. Шестнадцать
малолетних убийц смотрели на него. За годы работы в розыске Зверев
насмотрелся всякого... доводилось и по малолеткам работать. При этом порой
сталкивался с такой жестокостью, что объяснить ее было совершенно
невозможно. Входя в камеру, он не питал никаких иллюзий... Здесь сидят
звери, уже отравленные тюремным духом... Не стоит, читатель, ронять слезы
при словах "детская тюрьма". Да, перед Зверевым были жертвы. Но они же и
палачи. "Шестнадцать душ",- сказал контролер. Вот именно душ-то у них и не
было. А была жестокость, зависть, злоба и озлобленность. Подлость.
Равнодушие. Тупость. Цинизм.
Виноваты ли они в этом? Нет. Нет, они в этом не виноваты. Такими их сделала
жизнь. Мерзкая жизнь, грязная, тошнотворная. В которой главной ценностью
является водка. А наименьшей - опять же жизнь. Не своя - чужая. Да еще
такие понятия, как достоинство, порядочность, интеллигентность, честность.
Нет, нисколько не виноваты эти пацаны, что им не повезло еще при рождении.
Да-да, при рождении. Девяносто девять процентов из них родились в семьях с
самого социального дна. В семьях алкоголиков, наркоманов, люмпенов. Многим
не повезло еще до рождения: папенька с маменькой и зачали-то свое чадо в
пьяном угаре. И в утробе материнской многие из них все девять месяцев
травились водкой и бормотухой. И молоко из материнской груди они сосали,
насыщенное водкой. Они были ОБРЕЧЕНЫ с момента появления на свет!
Не нужные никому, полуголодные, награжденные нервными и психическими
заболеваниями, что видели они в детстве? Пьянку. Драки. Нищету. Людей в
форме, которые периодически уводят папаню или маманю. Когда на несколько
суток, а когда на несколько лет. И тогда - случалось - на эти несколько
суток или лет в доме (в вонючей, проссанной комнатенке) появлялись другие
папани или мамани. Бывали - добрые... могли приголубить пацаненка,
пожалеть, дать конфетку или налить "красненького". Бывали - злые. И тогда
"этого высерка, выблядка" били, морили голодом, вышвыривали на улицу.
Случалось - насиловали. Заставляли нищенствовать, воровать, подкладывали
под чужих дяденек. Заражали сифилисом.
Что слышали они в детстве? Сказки? Нет, они слышали мат, пьяные песни,
лагерные воспоминания, стоны похмельные... С самых малых лет они уже знали,
что все менты - козлы, суки, пидоры. Что все бабы - бляди, соски. Что
работают лохи, а бьют не за то, что украл, бьют за то, что попался. С самых
малых лет они знали участкового в лицо. И еще то, что участковый - "гандон
рваный". Знали, что пустую бутылку "ноль-пять" принимают за двенадцать
копеек, а "ноль-семь" - за семнадцать. А "молочную"... впрочем, бутылок
из-под молока в этих домах не бывало.
Конечно, эти пацаны ни в чем не виноваты. Но отвечать за подлость своих
родителей будут именно они.
На Зверева смотрели шестнадцать пар глаз. Сашка знал, что все они обречены
провести жизнь в тюрьмах и зонах. Если хотя бы один сумеет вырваться из
этого круга - уже удача! Но рассчитывать на это не стоит, жизненный путь
этих пацанов предопределен. Собственно, они по нему уже идут. А Звереву
виден конец этого пути. Скорее всего, это будет колышек с номером на
лагерном погосте. А может быть, и этого не будет... сожгут в крематории
очередного "безродного", помершего в подвале от водки, голода, туберкулеза.
Или убитого в пьяной драке. Или замерзшего на улице опять же по пьянке. Или
от передозировки наркотиков. Или... да все равно.
Или не все равно?
Если тебе, читатель, не все равно и ты хочешь спросить: "А что делать? Как
им помочь?.." - мы ответим: НЕ ЗНАЕМ. Но, кажется, помочь им уже нельзя.
Этого не смогло сделать даже относительно благополучное социалистическое
государство. А кому же они нужны в обществе Победившей Демократии?
- Здравствуйте, детки,- сказал Зверев после паузы. Ответом ему было
молчание. Шестнадцать пар глаз внимательно рассматривали чужого. В этом
мире для них все были чужими.
- Здравствуйте, детки. Меня зовут Александр Андреевич. Я теперь для вас
самый главный. Все, что я говорю, выполняется быстро и точно. Вопросы есть?
Вот и хорошо.
После этого Зверев аккуратно застелил себе койку, поставил рядом сумку с
вещами и отправился проведать Лысого. Детки остались под замком. Когда
спустя сорок минут он вернулся обратно, его скомканная постель валялась на
полу. На Зверева смотрели шестнадцать пар глаз. Ничего детского в них не
было.
...Итак, постель валялась на полу, а на Сашку смотрели шестнадцать
несовершеннолетних убийц.
- Кто, деточки, это сделал? - ласково спросил Зверев.
Ответом было молчание.
- Понятно... Ну а старший кто?
Снова молчание. Агрессивно-злорадное, злое, наглое... со скрытым вызовом.
- Так кто же, деточки, старший?
- Ну... я,- сказал худой, жилистый пацан с наколками. На вид ему было лет
семнадцать. Темные глаза смотрели с ленцой. Зверев знал, что это напускное.
Старший камеры сейчас напряжен и ожидает, что же предпримет Сашка.
- Подойди,- негромко приказал Зверев. Пауза... секунда... другая... третья.
Затем старший не торопясь подошел. Зверев сильно ударил его кулаком в
живот. Пацан охнул, схватился за живот руками и сел на пол.
- Сейчас,- сказал Сашка,- я схожу покурить. Ровно через пять минут вернусь.
Все ясно?
Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел к двери с распахнутой кормушкой.
Спиной ощущал ненавидящий взгляд. В коридоре он выкурил сигарету,
перекинулся несколькими незначительными фразами с контролером, угостил его
сигаретой. Одинаковые двери камер уходили в глубь коридора. За каждой
дверью сидели малолетние воры, грабители, насильники и убийцы. Психопаты,
токсикоманы, алкоголики. За каждой сидели обреченные на короткую скотскую
жизнь мальчишки.
Ровно через пять минут Зверев вернулся в камеру. Его шконка была аккуратно
застелена. На тумбочке дымилась кружка горячего чаю и... лежала конфета.
Сашка сел на шконку, взял в руки кружку.
- За чай - спасибо,- сказал он.
Так состоялся переезд в "детскую" тюрьму. Само по себе это было, бесспорно,
положительным моментом. Значительно лучше было питание. Расстегаев с
пампушками, конечно, не давали, но в целом рацион малолеток отличался в
лучшую сторону. Взрослые "кураторы" пользовались относительной свободой
передвижения... о, это очень много значит в тюрьме. Это значит, что свой
круг общения ты формируешь сам, ты можешь поиграть в настольный теннис,
сходить в баню вне расписания... Поверьте, это очень много! То, что на воле
представляется человеку естественным и незначительным, в тюрьме зачастую
оказывается роскошью, привилегией, праздником.
На второй день пребывания в новой тюрьме Зверева ждала весьма приятная
неожиданность. Вызвали Сашку в оперчасть. А в оперчасти его встретил Володя
Петренко, опер, с которым Зверев был хорошо знаком. Работали когда-то
вместе. Потом Володю перевели в Выборгский район. О том, что вроде бы позже
он перешел в тюрьму, Зверев слышал, но забыл. Не виделись они года два. Вот
как встретились.
Встретились - обнялись.
- Ну, Саша, не могу сказать, что рад тебя видеть в нашей епархии, но...
- А я тебя очень рад видеть. Даже в вашей епархии.
- Дурных вопросов не задаю... А если у тебя есть - спрашивай.
Зверев посмотрел на два телефона, стоящих слева от него. Петренко все
понял.
- Вот этот - городской,- сказал он.- Набирай через девятку. А я, извини, в
сортир сбегаю. На пять минут тебя покину.
Он собрал бумаги со стола, запер их в сейф, улыбнулся и вышел.
Желтоватый, под "слоновую кость", телефон выжидающе смотрел на Зверева
круглым глазом наборного диска... Набирай через девятку - Сашка протянул
руку. За окном кабинета висело хмурое декабрьское небо, на подоконнике
стояли вылепленные из жеваного хлеба фигурки... через девятку. Зверев
выдохнул, как перед прыжком в прорубь, и взял трубку. Гудок... девятка...
гудок. Две фигурки на общей подставке изображали бой гладиаторов. Бугрились
тщательно вылепленные, покрашенные самодельным разноцветным лаком мускулы
бойцов... Гладиатор Зверев быстро набрал номер. Гудок... еще гудок... еще.
И Настин голос: алло... алло, говорите, я слушаю.
- Настя,- сказал он, и в трубке стало тихо. Клинок меча из хлебного мякиша
рассек воздух. Орали трибуны... пот заливал глаза.
- Настя, здравствуй.. это я...
- Ты? Откуда ты звонишь? - спросил Настин голос растерянно.
Красители для фигурок умельцы изготавливают из разноцветной пасты для
шариковых ручек... Натертые оливковым маслом тела бойцов сверкали.
- Ты что... сбежал? Ты где сейчас?
- Нет... нет, Настя. Я звоню из тюрьмы. Я хотел сказать...
- Никогда не звони больше, Зверев. Никогда мне не звони, слышишь?
Солнце било в глаза... Удар горячего меча пришелся в подреберье. Трибуны
засвистели. Трибуны повернули большие пальцы вниз. Из серого питерского
неба посыпался снежок... "Убей мента!" - кричали трибуны. Рукоять меча из
слоновой кости жгла руку... У-у-убей мента! У-бей! Мен-та!
- Ну, позвонил? - весело спросил Володя с порога.
- А? Да, позвонил. Спасибо.
- Брось ты, Сашка. Телефон всегда в твоем распоряжении.
- Можно еще звонок?.. Маме.
- Ноу проблем,- ответил Володя, сел и закурил. На Сашку посмотрел
пристально... догадался о чем-то.- Ноу проблем, звони сколько нужно.
Гудок-девятка-гудок... мамин голос. И комок в горле. И не выговорить ни
слова. Володя сосредоточенно уставился в какой-то график.
- Алло, говорите... алло...
Сашка судорожно сглотнул. Он испугался, что сейчас мама положит трубку. Она
пожмет плечами, скажет: перезвоните, и положит трубку на аппарат.
- Саша,- сказала мама тихо.- Сашенька, это ты?
- Здравствуй, ма... это я.
- Как твое здоровье, сынок?
- У меня все хорошо, мам... все отлично. А как ты?
- Хорошо, Саша... тебе хватает там еды?
Мамин голос звучал по-другому, не так как раньше... В этом виноват ты. Те
шестнадцать мальчишек, что сидят сейчас в камере, попали туда по вине своих
непутевых родителей.. Твои мать и отец ни в чем перед тобой не виноваты...
за что же мучаются они сейчас? Для того ли тебя родили и воспитывали, чтобы
вместо жизни нормального советского инженера ты выбрал "карьеру" опера?
Сколько ночей мать не спала, когда ты не приходил со службы? Почему в
пятьдесят лет отец пережил инфаркт?.. Потому, что ты рвался
самоутверждаться, тешить свои амбиции. Ну и как - самоутвердился?.. Но...
так сложились обстоятельства... Хоть теперь-то не лги. Ты же знаешь, что
обстоятельства создают люди. Каждый получает то, что ему положено получить.
- Спасибо, ма. Хватает... здесь нормально кормят.
"У-бей мен-та! У-бей мен-та!" - бушевали трибуны в заснеженном прогулочном
дворике, а полковник Тихорецкий шептал: "Сгниешь в тюрьме". Ослепительно
сверкал снег в луче прожектора. Тюремный опер Володька Петренко деликатно
изучал какой-то график. В трубке цвета слоновой кости звучал мамин голос:
- Скоро Новый год, сынок. Что тебе принести?
- Спасибо, ма... Я еще позвоню до Нового года. У меня теперь есть такая
возможность. Я буду каждый день звонить. Как там отец?
- Папа,- сказала мать,- немного приболел.
Она замолчала, и Зверев понял, что "приболел" отец не немного. И мама лжет
сейчас, не хочет его расстраивать. От этого стало еще паскудней на душе...
или что там вместо души у БС? БС смешался, скомкал разговор и попрощался,
сказав, что сейчас не очень удобный момент для разговора... Завтра, ма, я
позвоню.
- Ну, как дела дома? - спросил Володька.
- Спасибо, ничего. Отец вот только приболел.
Посидели, покурили. Разговор не клеился. Статичные, грубо раскрашенные
фигурки гладиаторов жирно поблескивали в свете настольной лампы. Снег за
окном сменился дождем... скоро Новый год!
- Что я могу для тебя сделать, Саша? - спросил Петренко.
- Да в общем-то ничего особенного мне не надо,- пожал плечами Сашка.- А вот
скажи-ка, Володя, что нужно тюрьме?
- В каком смысле?
- Во всех смыслах,- ответил Зверев.- Хочу понять, какие проблемы есть в
нашем замечательном доме и что я лично смогу здесь сделать?
- А тебе зачем? - озадаченно спросил Владимир.
- Хочу быть полезным нашему общему делу,- усмехнулся Зверев.
- Чего это ты так тюрьму полюбил?
Тюрьму Александр Зверев, разумеется, не полюбил. Ни один узник не может
полюбить свою темницу. Просто он здраво рассудил, что отбывать срок (какой
бы продолжительности он ни был) легче будет здесь, в родном городе, нежели
в далеком Нижнем Тагиле. А для того, чтобы надежно закрепиться здесь,
необходимо стать полезным... Вот и вся любовь!
Проблем у "детской" тюрьмы оказалось полно. Большую часть из них силами
Лысого и Зверева решить, конечно, невозможно. Но кое-что все-таки они
сделали еще до Нового года. Тридцатого декабря два наших добрых Деда Мороза
подарили СИЗО десять цветных телевизоров и бильярд. Начальник изолятора
пожал каждому руку, поблагодарил. И телевизоры, и бильярд пришли как
спонсорская помощь от тех фирм, которые крышевала команда Виталия. Так
подельники уложили первый камень в фундамент того здания, что Зверев
сконструировал еще в Крестах... Он еще не знает, что в один прекрасный день
это здание рухнет. А пока он испытывает чувство некоторого удовлетворения
от сделанного дела, смотрит в своей камере новенький телевизор и обдумывает
очередные шаги.
Шестнадцать малолетних убийц тоже смотрят телевизор, обильно наполненный
предновогодней эстрадно-развлекательной тошнотиной. В отличие от Зверева,
им нравится... Что ж до уровня полуграмотных деток-токсикоманов ТВ уже
сумело дорасти. За те несколько дней что Сашка провел в камере, он немного
присмотрелся к своим подопечным. Ему и раньше нередко доводилось
сталкиваться с малолетками. Но в условиях хронического цейтнота
присмотреться как следует было некогда. А в тюрьме времени много.
За несколько дней счастливый мир тюремного детства раскрылся перед ним,
подобный выгребной яме. Уродливый, убогий, противоестественный мир. Почти
все пацаны сталкивались с законом не впервые. Большинство имели судимости.
Кто с условным сроком, кто с реальным. В глазах и повадках семнадцатилетних
мальчишек Зверев не раз замечал ЗЭКОВСКОЕ: настороженность, недоверие,
готовность к агрессии или к отражению ее. Впрочем, слова не передают всех
нюансов... это надо увидеть и понять. Испытать на своей шкуре. Посидеть в
ШИЗО, "прогуляться" по этапу. Ощутить СРОК, народным судом отмеренный...
тогда поймешь.
Между тем приближался Новый год. Девяносто второй. Олимпийский. Високосный.
Ваучерный. Инфляционный. Ларечно-"рояльный". Похмельный.
С Новым годом, дорогие россияне! Вот вы и в "Хопре".
- С Новым годом! - сказал, поднимая кружку с водкой, Виталий Мальцев. Он
улыбнулся через силу. Сегодня, первого января, Катюше могло бы исполниться
двенадцать лет... но не исполнилось. И не исполнится никогда. Он выпил и
подумал, что Лиза, наверно, уже пьяна. После смерти дочери она стала
выпивать. Пока Виталий был на воле, он пытался влиять на этот процесс. Из
тюрьмы влиять было невозможно.
- С Новым годом, Андрюша! С Новым годом, Сашенька! - сказала Ирина Ивановна
Зверева. Она по очереди чокнулась с двумя хрустальными фужерами.
Расплескала сухое вино по накрахмаленной белой скатерти. Всхлипнула.
Обессиленно опустилась на стул... зарыдала. Впервые за много лет она
встречала Новый год одна - без мужа и сына. На скатерти расплывалось пятно.
- Ну, с Новым годом, товарищ полковник! - сказал Павел Сергеевич
Тихорецкий. Высокий представительный мужчина в полковничьем кителе, с
наградами на груди, посмотрел на него из серебряной глубины зеркала и
ответил: "И вас также, товарищ полковник". Тихорецкий выпил большой фужер
коньяку и тяжело опустился на стул,- ноги уже не держали, праздновать Паша
начал в восьмом часу вечера... он опустился на стул, хотел позвать Настю.
Потом вдруг вспомнил, что сучка ушла встречать Новый год в какую-то
компанию. Одна... отношения между супругами в последнее время совсем
испортились. Он снова налил себе коньяку.
- С Новым годом! - сказал БС Зверев. "У-бей мен-та!" - закричали на
трибуне, и клинок вошел в подреберье справа.
- С Новым годом! - пробормотал пятнадцатилетний убийца Колька Прыщ и
проглотил ржавый гвоздь-"сотку". Гвоздь проскочил легко. Четыре часа назад
его предупредили: "Ты, Прыщ, офоршмачился [Опозорился (жарг.)]. До Нового
года ты целка, а после - петух..." Колька залил гвоздь чаем и, довольный,
подумал, что теперь его петушить нельзя. Вот какой он, Прыщ, умный. А
говорили - дебил, недоносок... Соберутся его опускать, а он и объявится:
гвоздь, мол, проглотил... хрен вам всем! Хорошо стало Прыщу, весело.
В новогоднем Санкт-Петербурге шел дождь. По пустым улицам шлялся сырой
ветер... мерзко!
Придурка Прыща, конечно, спасли. Хотя... стоило ли? За спиной
пятнадцатилетнего подонка были несколько мелких краж и четыре ограбления
пожилых женщин. Последнее окончилось попыткой изнасилования и убийством.
Все добытые деньги он тратил на "сникерсы", лимонад, клей "Момент" и
расплодившиеся за последнее время порнографические газетенки. Да и зря он
гвоздь-то глотал: меньше чем через год его все равно опустят на зоне.
Жалеть его не стоит. Те, кто попал сюда, были, что называется, отпетыми.
Как правило, все они совершили уже не одно преступление. Но даже людоедское
наше государство проявляло гуманизм: деточки получали приговоры условно, с
отсрочкой исполнения... И снова шли воровать и грабить.
Деточки взрослели, становились изворотливыми, коварными, все более
жестокими. Они жили в своем мире. Тот, другой мир, в котором есть музыка,
стихи, знания, живопись, был им не нужен. Вернее - нужен, ведь именно в том
мире живут лохи... А лох - ценный промысловый вид: он дает жулику деньги,
водку, жратву, баб, в конце концов. Нужно только уметь взять: выпросить,
украсть, отнять, снять с трупа... Изнасиловать. Избить. Унизить. Изувечить.
В этом для ущербной "личности" тоже есть свой кайф. Лохам, которые тащутся
от всяких там Шопенов, этого не понять. Лох - он и есть лох.
Все (или почти все) деточки, попавшие в тюрьму, будут осуждены, получат
сроки и уйдут на зону. Срока они, как правило, получают большие. С одной
стороны - за дело. С другой потому, что бедны и не могут нанять адвокатов.
Эти замечательные деточки - наше радостное светлое завтра. С каждым годом
их будет все больше и больше.
В пятницу, двадцать восьмого февраля, Лысый и Зверев ознакомились с
обвинительными заключениями. Следствие, таким образом, было закончено. В
течение ближайших нескольких дней обвиниловку утвердит прокурор, и пошла
бумага в суд.
Зверев обсудил ситуацию с адвокатом, и они пришли к общему мнению:
слабовато обвинительное заключение. Потянет года на два. А возможно, дело
вернут на доследование... Да и адвокаты у всей четверки обвиняемых работали
"на совесть" - то есть за деньги. За большие деньги. По предварительной
договоренности все стрелки сводили на Слона. Разумеется, его тоже защищал
опытный профессионал... "Защита" Слона строилась так, что всем становилось
ясно: вот кто главный супостат!
Что ж, обстоятельства создаются людьми.
День к концу февраля заметно вырос. Солнце днем начинало пригревать, с крыш
барабанила капель, грохотал в водосточных трубах лед, свисали с козырьков
огромные сосульки.
Пахло весной... или предчувствием весны. Двадцать девятого, в субботу, в
"лишний день года", Зверев, Лысый и Глеб собрались отметить завершение
следствия. И еще наступление весны... И "лишний" день в календаре. В общем,
мужики собрались выпить.
Сходили в баню, намылись от души и сошлись в камере у Глеба. В щель между
шторами светило вечернее солнце. В его луче плясали пылинки, блестела
литровая бутылка "Столичной", золотился копченым боком угорь. Отпотевали
охлажденные в сугробе бутылки пива. В прекрасном расположении духа, с
ощущением чистого после бани тела, сели к столу.
- Ну-с, друзья мои,- сказал Глеб на правах хозяина,- я поднимаю этот бокал
(он скептически посмотрел на граненый стакан в руке) за вас. За дружбу. За
справедливость. За то, чтобы мы все вместе как можно скорее встретились за
пределами этих стен... на воле.
Три стакана, до половины налитые водкой, сошлись в солнечном луче,
звякнули. Водка побежала по пищеводу. Через несколько минут она проникнет в
кровь, и сердце погонит ее в мозг, наполняя тело ощущением тепла и легкого
возбуждения, создавая обманчивую атмосферу свободы...
Лысый и Зверев взялись за угря, Глеб бросил в рог дольку лимона. Из "шарпа"
доносился голос Вертинского. Плясали пылинки в солнечном луче. Резко
распахнулась дверь, вошел Володя Петренко.
- Пьете? - мрачно спросил Петренко.
- Присядь с нами, Володя,- сказал Глеб.- Извини, не пригласили... думали,
ты уже ушел.
- Пьете,- утвердительно произнес опер. Налил себе полстакана и залпом
выпил.- А скажите, орлы, на хера вас здесь держат? А?
- Володя, что случилось? - спросил Зверев. По голосу Петренко было ясно:
что-то произошло... и навряд ли приятное.
- Скажи мне, Саня,- продолжал Володька,- на хер вы здесь нужны, если не
знаете, что в камерах творится? Зачем вас сюда прислали? Водку жрать да в
пинг-понг играть? Вам, блин, здесь тепличные условия создали... курорт...
санаторий! Скоро баб сюда водить начнете, да? А в камерах уже пытки
начались!
- Погоди, Володя, какие пытки? - сказал Зверев.
- Током, Александр Андреевич... электрическим током. Гестапо!
- А в какой камере-то?
- В твоей, Виталий. В твоей,- сказал Петренко. "Мадам, уже падают листья",-
печально произнес Вертинский. Петренко нажал клавишу "шарпа", и Вертинский
умолк. Несколько секунд все молчали.
- Ну что, мне рапорт писать или сами разберетесь?
- А он... жив? - спросил Виталий.- Парнишка-то?
- А идите вы все! - буркнул Петренко, махнул рукой и вышел. Уже в коридоре
он добавил: - Пинг-понг, понимаешь.
Зверев, Лысый и Глеб разом встали. Сутулая фигура тюремного опера удалялась
по коридору. Володя шел, по-стариковски шаркая ногами.
...Оказалось - пытали. Действительно током. Вещдоки - два куска провода с
оголенными концами - валялись тут же, на полу.
Тощий пацан со смуглым восточным лицом сидел на шконке. В темных раскосых
глазах стояли слезы. Пожилой контролер с равнодушным видом курил около
двери.
Лысый сел на шконку рядом с пацаном, спросил, заглядывая в глаза:
- Как ты, Китаец?
Пацан молчал, отворачивался к стене.
- Как ты себя чувствуешь? Может, к врачу?
Зверев подошел к контролеру, негромко спросил:
- Что тут было, Григорий Василич?
- Да вот учудили... током, понимаешь, затеяли пытать Китайчонка. Вовремя я
подоспел. Заглянул - двое держат, а третий проводами в грудь ему тычет.
- Кто? - спросил Глеб.
- А вон те уроды. Крыса, говорят... печенье у кого-то украл.
- Печенье, значит? - нехорошим голосом сказал Виталий и пристально
посмотрел на тройку пацанов в углу,- Значит, печенье... Ну, ладно. А кто из
вас додумался током пытать? Кто у нас такой умный? Ты, Костыль?
- Ну, я,- ответил угловатый подросток в тренировочных штанах и майке.
- Молодец,- сказал Лысый.- Вундеркинд. В школе осилил всего два класса, а в
физике разбирается. Ну просто Луиджи Гальвани [Один из основателй
электрофизики]... Пойдем!
- Куда? - быстро спросил Костыль.
- Потолкуем,- ответил Лысый и поднял с пола провода. Он аккуратно свернул
их и положил в карман джинсовой куртки. Костыль смотрел на него испуганными
глазами. Китаец тоже.
- Э-э, ребята,- неуверенно сказал контролер.
- Все будет нормально,- ответил Глеб.- Не волнуйся, Григорий Васильевич.
- Да вот Петренко...
- С Петренко мы все решим, Григорий Васильевич,- сказал Зверев.
Виталий взял Костыля за локоть, повел к двери. Проходя мимо Китайца,
остановился, спросил:
- Уверен, что обойдешься без врача?
Китаец кивнул.
Костыля привели в камеру Глеба. Солнечный свет уже погас, за окном висели
синие сумерки. Расселись. Костыль стоял посреди камеры, старался держаться
независимо. Лысый налил в стаканы водки, посмотрел на Костыля.
- Выпьешь?
- А чего ж? Я один могу целую бутылку выжрать.
- Действительно вундеркинд,- вздохнул Лысый, достал кружку и плеснул в нее
водки. Протянул Костылю: пей.
- А... вы? - спросил тот.
- Может, мне и на брудершафт с тобой выпить?
Вундеркинд Костыль неуверенно посмотрел на Виталия. Слово "брудершафт" было
ему незнакомо... бил в ноздри запах водки. Костыль выпил. Ему протянули
хлеб с куском жирного копченого угря и долькой лимона. Он проглотил это
мигом, жадно посмотрел на стол, но больше ни выпить, ни закусить ему не
предложили.
- Ну, расскажи нам, Костыль, как жить собираешься? - спросил Виталий.
- Я по-черному жить буду... вором.
- У...у - сказал Глеб,- да ты серьезный пацан. Уважаю.
Костыль почесал коротко стриженную голову, шмыгнул носом.
- Ну а сюда, в крытую, как попал? - спросил Зверев.
- Мы с пацанами хату ломанули. Фраера одного обнесли.
- Ага, понятно... А скажи-ка, Костыль, на следствии ты показания давал?
- Так все давали.
- Нет, дружок,- сказал Зверев,- я не спрашиваю, как там "все". Ты на
следствии показания давал? Про подельников рассказывал?
- А все рассказали. Следачка - сука такая...
- Ну вот опять: все. Ты за себя отвечай. Давал показания?
Костыль снова шмыгнул носом и ответил:
- Давал... все давали. А там следачка...
Трое взрослых за столом весело рассмеялись, переглянулись.
- Вот теперь мы выяснили, кто сука,- сказал Глеб.- Не следачка, а ты. А
знаешь, что с суками делают? А? Ну, что молчишь? Ты же хочешь жить
по-черному... должен знать.
На бледном лице Костыля выступили красные пятна.
- Может, выпьем? - спросил Глеб. Выпили. Зверев нажал клавишу магнитофона.
"...И осень в смертельном бреду",- пропел Вертинский. Лысый тяжелым
взглядом посмотрел на юного садиста и спросил:
- Так что, Костыль, делают с суками по черным законам? Ты не ответил.
- Не надо,- тихо сказал Костыль.
- Снимай штаны.
- Не надо, Виталий Сергеевич.
- А Китаец, когда ты стал его пытать, просил тебя: не надо. Костя?
- А...- начал было Костыль, но осекся.
- Что - "а"? Просил или нет?
- Он не просил. Мы... мы ему пасть заткнули. Он ничего не просил.
- Мудро,- сказал Глеб.- Мы ему заткнули пасть, и он ничего не просил.
- Скидай портки, сволочь! - рявкнул Лысый.
"Над розовым морем вставала луна",- пропел Александр Вертинский.
Костыль медленно спустил до колен штаны.
- Трусы,- скомандовал Лысый.- Трусы долой.
"... Во льду зеленела бутылка вина..." Костыль спустил трусы. Бледная кожа
покрылась мурашками.
"И томно кружились влюбленные пары
Под ласковый шепот гавайской гитары..."
- Раком, Костик, раком вставай.
Костыль опустился на пол. Тело его крупно вздрагивало. Лысый не спеша
вытащил из кармана бухточку электропроводов в черной пластиковой изоляции,
развернул.
- Сейчас, Костыль, сейчас... ты же, наверно, знаешь, как это делается, а?
Костыль задрожал еще сильнее. Лысый с размаху ударил его проводами по белым
ягодицам. Костыль вскрикнул. Зверев отвернулся и стал смотреть в окно...
Раздался еще вскрик.
Потом еще.
Потом Виталий отвел Костыля в камеру. Пока его не было, Зверев и Глеб
сидели молча, курили, пили пиво... мерзко было на душе.
- Чего так долго? - спросил Глеб у Виталия, когда тот вернулся.
- Я им маленькую тронную речь прочитал - ответил Лысый, наливая водки.-
Чувствую, во мне погиб Макаренко.
- Макаренко,- сказал Зверев,- эти славные детишки опустили бы через пять
минут после того, как он вошел бы к ним в хату.
- Это точно,- подтвердил Глеб, поднимая стакан.
В углу камеры валялись провода в черной пластиковой изоляции.
Свой авторитет в тюрьме Сашка и Виталий зарабатывали постепенно, шаг за
шагом. Сначала были телевизоры и бильярд. Потом они сумели организовать для
детишек концерт Розенбаума. Потом Зверев договорился на макаронной фабрике
о поставке в виде спонсорской помощи полутора тонн макарон, а Виталий
пробил больше двухсот квадратных метров стекла по себестоимости. В стране,
где все - дефицит, где все только по блату, человек со связями имеет особую
ценность. Даже если он сидит в тюрьме в ожидании суда... Потом они добывали
бумагу и электроды, маргарин и картошку, масляную краску и редуктор заднего
моста для ЗИЛа.
Шли дни, наступило лето с грозами и духотой, с белыми ночами. В Барселоне
прошли Олимпийские игры. Лето стремительно катилось в никуда, приближалась
осень. На четырнадцатое сентября был назначен суд.
За неделю, седьмого числа, Зверева снова посетил Павел Сергеевич
Тихорецкий. Павел Сергеевич был загорелый и посвежевший. Видимо, сразу
после отпуска. Почти слово в слово повторился разговор, состоявшийся в
Крестах зимой. Пересказывать не будем - неинтересно.
А вечером того же дня Тихорецкий посетил народный суд Московского района.
Дело Джабраилова передали судье Ксендзовой. Марина Вильгельмовна имела
огромный судейский опыт, отличалась бескомпромиссностью. Именно с ней и
встретился полковник Тихорецкий в модернистской "башне" Московского суда.
- Я к вам, Марина Вильгельмовна, пришел по очень серьезному вопросу,-
сказал, обаятельно улыбаясь, Павел Сергеевич.
- Слушаю вас,- ответила судья. У нее были красивые темно-каштановые волосы
и внимательные черные глаза за стеклами очков.
- Я пришел поговорить о "деле Джабраилова", в секретариате мне сказали, что
дело расписали вам.
- Да,- сказала Марина Вильгельмовна.- Дело у меня, через неделю начинаем
процесс... А что, собственно, вас интересует, Павел Сергеич?
- Я бы не хотел быть неправильно понятым, Марина Вильгельмовна. Мы в ГУВД
очень обеспокоены ростом преступности в милицейской среде. Последнее время
факты такого рода отмечались неоднократно. Мы с вами, Марина Вильгельмовна,
делаем общее дело, и я буду предельно откровенен...
Ксендзова кивнула, Павел Сергеевич продолжил:
- Я бы даже сформулировал так: имеет место сращивание некоторых сотруднике
ГУВД с преступными элементами. Вы меня понимаете?
- Да, Павел Сергеич, отлично вас понимаю.
Тихорецкий вытащил сигареты, но заметил, что в кабинете судьи нигде не
видно пепельницы, и хотел убрать их обратно.
- Курите, Павел Сергеевич,- сказала Ксендзова и поставила на стол блюдце с
отбитым краем.- Я не курю, но заседатели...
- Благодарю,- произнес полковник и закурил. Разговору с Ксендзовой он
придавал большое значение.
- Мы, Марина Вильгельмовна, понимаем всю опасность этого явления для
общества, боремся с ним, но... нам нужна поддержка. Вы меня понимаете?
- Да, понимаю. Мы в судейской практике тоже сталкиваемся с подобными
тенденциями. Но... чем же я могу вам помочь?
- По делу Джабраилова проходит один из наших бывших сотрудников, некто
Зверев (Ксендзова кивнула). Офицер, капитан уголовного розыска. Кстати,
очень толковый оперативник.
- Да, я уже ознакомилась с материалами дела, прочитала характеристику на
Зверева. Одни благодарности и даже именные часы... Удивлена.
- Вот-вот... и мы все были шокированы. Я вам, Марина Вильгельмовна, больше
скажу. Для меня это вдвойне неприятно, потому что есть и личный, так
сказать, нюанс.
- Личный нюанс?
- К сожалению,- сказал Тихорецкий. Лоб перерезала глубокая морщина.- Саша
Зверев - до некоторой степени мой воспитанник. Я ведь и сам служил в
двадцать седьмом отделении. Понимаете?
- Да, конечно...
- И я никогда бы не подумал...- Тихорецкий махнул рукой и замолчал. В
приоткрытую форточку доносился звук транспортного потока на Московском
проспекте.
- В общем, именно о Звереве я и пришел поговорить. Мы бы хотели, чтобы этот
случай - предательство офицера уголовного розыска - стал показательным.
Справедливый и суровый приговор, соответствующее освещение в прессе и так
далее. Вы меня понимаете?
- Да, конечно. Но мне, Павел Сергеич, представляется, что вы выбрали
неудачный пример.
- Помилуйте, Марина Вильгельмовна! Капитан милиции В банде вымогателей!
Куда уж дальше-то?
- Ситуация, несомненно, безобразная... Я полностью с вами согласна, но, тем
не менее, повторю: пример неудачный. Я внимательно ознакомилась с
материалами дела и могу сказать: серьезных доказательств вины Зверева нет.
По крайней мере его невозможно считать организатором или активным
исполнителем...
- Вы что же, считаете его этакой овечкой?
- Нет, не считаю. Однако из материалов дела следует, что роль его в
преступлении незначительна. Он, скорее, был декоративной фигурой,
призванной, попугать жертву своим удостоверением.
Тихорецкий закурил вторую сигарету и сказал:
- Уверяю вас, Марина Вильгельмовна, что все значительно серьезнее: Зверев
один из организаторов этого преступления.
- Возможно, Павел Сергеич, возможно... Но я-то опираюсь на материалы дела.
Если в ходе судебного разбирательства мы выясним, что роль Зверева не
вскрыта на предварительном следствии полностью - направим дело на
доследование.
Тихорецкий устало потер лоб, посмотрел на судью.
- Марина Вильгельмовна, мне сомнения ваши понятны... Видимо, в чем-то
следователь не доработал. Но случай-то особый! И время непростое...
- А в России, Павел Сергеич, всегда время непростое.
- Абсолютно с вами согласен. Однако именно сейчас для нас,
правоохранителей, настал момент, когда необходимы согласованные,
оперативные, жесткие действия. Извините за банальность, но - факт! -
преступность наступает, втягивает в свою орбиту все больше людей, и в том
числе сотрудников милиции. Вот вы не знаете, но в ходе вымогательства у
Джабраилова было совершено убийство.
- Простите? - Ксендзова вскинула брови.
- Да-да, убийство. Этого нет в материалах дела, но убийство-то было. За
неделю до передачи денег при невыясненных обстоятельствах погиб помощник
Джабраилова.
- У вас есть факты, доказывающие насильственный характер смерти и причинную
связь этих двух событий? - быстро спросила судья.
- К сожалению, я располагаю только оперативной информацией,- ответил
Тихорецкий. Не объяснять же этой судейской козе, что Магомед - сволочь -
пошел в отказ. Когда Паша надавил на него: дай показания, что твоего
"помощника" замочил Зверев,- уперся. "Нет, Паша, и так ты в блуд меня
втравил,- сказал он.- Я по закону живу, а наш закон в ментовку обращаться
запрещает".- "Ты что, Магомед? Ты уже давно со мной ментом, в одной упряжке
идешь".- "Это другое... это барыжные дела..." Переубедить его Павел Сергеич
не смог, дагестанец стоял непоколебимо, как скалы кавказские.
- ...Только оперативной информацией,- ответил Тихорецкий.- А прокуратура
поспешила отнести смерть помощника на несчастный случай: пьян, явных следов
борьбы нет... вы же понимаете.
- Если у вас нет доказательств, Павел Сергеич, извините - суд не может
принять во внимание вашу версию.
- Марина Вильгельмовна,- сказал полковник,- мы с вами оба юристы, но как
будто на разных языках говорим. Неужели вы не хотите помочь общему делу?
- Павел Сергеич! Сформулируйте, пожалуйста, точно: что же вы от меня-то
хотите? Видимо, я чего-то не понимаю...
Тихорецкий улыбнулся как можно более обаятельно и сказал:
- Да чего же тут непонятного, драгоценная Марина Вильгельмовна? Зверев
должен быть наказан строго. Так строго, чтобы у других сотрудников не
осталось больше иллюзий... Это ведь не мое личное желание, это мнение
руководства ГУВД. Хотя мой визит к вам и носит неофициальный характер.
Судья вздохнула и, глядя полковнику в глаза, сказала:
- Павел Сергеевич, я хорошо понимаю озабоченность ГУВД. Как судья, я могу
вам обещать, что все обстоятельства дела будут изучены и все виновные
получат наказание в соответствии со степенью своей вины.
Марина Вильгельмовна прервала свой монолог и добавила после короткой паузы:
- Поймите, Павел Сергеич, больше чем года на два - два с половиной этот ваш
Зверев никак "не тянет". Увы и ах!
- Итак, государи мои,- сказал Глеб,- за то чтобы завтра вам было легко. За
то, чтобы день был солнечным, кивалы в расположении духа, судья-колибри и
вообще... за вас!
Стаканы звякнули. Мужики выпили. Лысый и Зверев взялись за краба, Глеб
бросил в рот дольку лимона.
- Тюрьма и раблезианство,- сказал Зверев,- суть вещи несовместные. Как
думаешь, Глеб?
- Э-э нет, Саша! Раблезианство не есть состояние брюха. Даже если бы у меня
было три глотки и пять членов, на каждый из которых я мог бы посадить по
девке с ядреной попкой... ну и что? Раблезианство, сударь мой, есть
состояние духа. Свободы. Раскрепощенности. Ты, Саша, говоришь: тюрьма. Ну и
что? Тюрьма - это стены... не более того. Баб, конечно, не хватает, тут я с
тобой согласен. Самоудовлетворение посредством правой руки - банально,
пошло и не дает той эмоциональной гаммы, которую мы имеем, снимая с
тетеньки трусики... Согласен, Саша, согласен... Но! Но все-таки великий
Франсуа Рабле писал не о брюхе, а о духе. Дух свободы, вот что есть
главное. Нежелание и невозможность некоторых индивидуумов жить по
стандарту, подчиняться уложениям, указам, кодексам... вот из этого считаю
я, вырастают личности. А тюрьма? Тюрьма - это стены, чушь, бред, временное
явление... Но баб, конечно, не хватает. Давайте-ка выпьем за свободу. За
Рабле!
Стаканы снова звякнули. Сидельцы выпили за свободу, за Франсуа Рабле.
Изменилось ли что-нибудь в мире? В мире не изменилось ничего. Граненый
стакан поблескивал почти незаметным фиолетовым лучом на грани, янтарно
светилось пиво, смотрел выпученными глазами краб... до начала процесса
оставалось пятнадцать часов.
Мужчина в серой "копейке" вытащил из-под сиденья обрез и вставил в
патронники тяжелые цилиндры патронов.
...Раблезианство, говоришь? Ну, ну...
- Скажи бабушке: доброй ночи, ба.
- Ба-а,- сказал Николка и зевнул. Надежда засмеялась, Марина Вильгельмовна
чмокнула внука в щеку и ответила:
- Спи, хороший мой. Я тоже скоро закончу... устал.
Надежда с Николкой на руках вышла из кухни, Марина Вильгельмовна посмотрела
ей вслед. Улыбнулась. Рыжий эрдельтерьер, вконец затерроризированный
двухлетним мальчонкой, тоже облегченно вздохнул.
- Ну что, Велт, устал? - спросила судья. Пес кивнул, прижался к ноге.
- Вот и я устала... хватит на сегодня. Пошли они все к черту.
Судья закрыла папку, сняла очки и помассировала рукой глаза... Зверев.
...Сволочь, конечно... как и его дружок Мальцев. Но фактов-то нет!
Извините, товарищ полковник... худо работаете. Больше чем по два года им
никак не влепить... Убийство помощника? Не факт. Прокуратура отказалась
возбуждать дело: несчастный случай. Так-то, товарищ полковник... худо
работаете.
Судья встала из-за стола и вышла из кухни. Щелкнула выключателем. Мужчина в
серой "копейке" вытащил из-под сиденья обрез и вставил в патронники тяжелые
цилиндры патронов... "За Франсуа Рабле!" - сказал Глеб, один из лидеров
тамбовской ОПГ... хлопнула дверца "копейки".
Марина Вильгельмовна вышла из кухни. Щелкнула выключателем. Одновременно с
грохотом ружейного выстрела разлетелось оконное стекло. Завизжала,
рикошетируя от потолка, картечь. Залаял пес. "Ку-ку",- сказала, высовываясь
не ко времени, кукушка из ходиков. Капризно заплакал Николка. Ку-ку...
Привет от Зверева!
Телефонный звонок прозвучал минут через семь. В прихожей уже толпились
сотрудники РУВД Московского района, Велт с интересом обнюхивал сапоги,
вилял обрубком хвоста... младший сержант вытащил из кармана конфету.
- Слушаю,- сказал Николай, потом протянул трубку жене.- Тебя, Марина.
- Да, слушаю.
- Марина Вильгельмовна?
- Слушаю вас.
- У вас, кажется, стекло разбилось? Внук, наверное, плачет?
- А... кто вы? Почему, собственно...
- По кочану. Зверев и Мальцев должны быть оправданы. Вам все понятно?
В трубке зазвучали гудки. За стеной спал двухлетний Николка.. Руки у судьи
Ксендзовой задрожали...
Пять с половиной лет. Это значит: май девяносто седьмого. Бог мой! Май
девяносто седьмого. Осужденный Александр Зверев стиснул зубы. Из сентября
девяносто второго года май девяносто седьмого рассмотреть невозможно. Как
ни напрягай зрение, все равно ты ничего не разглядишь за плотной стеной
январских метелей, июльских дождей и сентябрьских листопадов... За дымкой
туманов... За косым полетом тополиного пуха.
Ты можешь вглядываться сколько угодно. Ты не увидишь ничего. Ты можешь
только попробовать представить себе майское утро девяносто седьмого года.
Ливень, смывающий пыльцу с молодой листвы, и себя, постаревшего на пять
лет. Со справкой об освобождении в кармане.
Зверев выслушал приговор, стиснув зубы. Справа от него стоял Кент,
получивший четыре года, слева Лысый, получивший шесть. Слону вкатили
восемь. Когда судья произнесла "к восьми годам лишения свободы", Слон начал
смеяться.
А до мая тысяча девятьсот девяносто седьмого года осталось всего пятьдесят
шесть неполных месяцев, или около тысячи семьсот дней. Р-р-раблезианство!
Свобода духа... Дерьмо на палочке. И косо летящий дождь в мае девяносто
седьмого.
Разумеется, выстрел в окно судьи был предупредительным. Стрелок сознательно
дождался, пока в кухне погаснет свет - то есть там никого гарантированно не
будет. Ну и что с того? Да ничего. Но провокация удалась, срока все
получили "реальные".
Кассационные жалобы городской суд оставил без удовлетворения.
...Итак, приговор вынесен, злодеи разоблачены и надежно изолированы от
общества. Пускай сидят. Им нет места в нашем разлагающемся... пардон,
опечаточка... в нашем развивающемся обществе, ориентированном на высокие
нравственные ценности. Или безнравственные... впрочем, это неважно. А что
же важно? - важно, господа, не по-па-дать-ся! Обокрасть старуху,
изнасиловать ребенка, нагадить в церкви и не попасться. Вот что важно.
- А ведь твое место, Зверев, в Нижнем Тагиле,- задумчиво сказал
следователь.- Ловко ты здесь пристроился... со всеми у тебя отношения
хорошие, машины начальству красишь, а?
- Крашу,- согласился Зверев.- Могу и тебе покрасить, если нужно.
- А у меня машины нет.
- Это говорит о том, что вы, гражданин следователь, честный и порядочный
человек.
- Это точно,- кивнул головой следак.- Ну так что, Зверев?
- А что - "что"?
- Не дури, Саня... ты же все понял: дашь показания на Лисицина - останешься
здесь досиживать. А нет - поедешь в Тагил.
- Какие же могут быть показания на начальника тюрьмы? - удивился Зверев.
- Какие-какие? Любые... ну, например, о том, что вы в покрасочном боксе
левака гоните, денежки мимо бухгалтерии пускаете.
- Знаешь что, Василь Захарыч? - сказал Зверев, улыбаясь.
- Что?
- Поеду-ка я лучше в Тагил.
С того дня, когда в суде Московского района был прочитан приговор, прошло
уже полгода. Зверев и Мальцев отбывали свои срока в изоляторе на улице
Лебедева, в хозобслуге. Но, кажется, этому благополучию пришел конец.
Кому-то сильно не понравилось, что в тюрьме на Лебедева образцовый порядок.
Что здесь нормально кормят спецконтингент, покупают телевизоры и книги,
устраивают концерты.. А чего это они так хорошо живут? Непорядок! А еще и
хозяйственной деятельностью занимаются? Машины красят? Ну это уже ни в
какие ворота не лезет! Это волюнтаризьм.
Покраску организовали Зверев с Лысым. Оборудовали бокс, нашли толкового
маляра. Пошел процесс... и начальство ментовское свои тачки прогоняло, и со
стороны люди. Гнали ли левака мимо кассы? А вы сами догадайтесь - в России
живем, вековые традиции имеем. Так-то... В общем, жили - не тужили. Но
ежели кому-то хорошо, то обязательно находится где-то рядом человечек,
которому от этого плохо... Мы в России живем, у нас традиции - у-у! -
вековые. У нас, братуха, с этим строго.
- Што это они там - никак хорошо живут?
- Ага... жируют, гады, портянки с панбархату носят... колбасу дохтурскую
жрут.
- Ну так надо их, блядей таких, ущучить! Мордой - и в говно, штобы, значит,
хорошо не жили... Ишь они чего выдумали - жить хорошо! Мордой - и в говно!
И конечно, появляются комиссии. А потом заводится уголовное дело. Вот
только зацепиться следствию не за что. Не за что - и все тут! Но у нас...
правильно, традиции! - ежели преступления нет, его нужно создать. Был бы,
как говорится, человек, а статья найдется... Что они там: машины красят?
Ага! Не может быть, чтобы не левачили... А кто у них за это дело отвечает?
Ага! Два уголовника - Зверев и Мальцев. Давай-ка их прижмем. Вон и первый
замначальника ГУВД, товарищ полковник Тихорецкий, сказал: развели,
понимаешь, блатную малину в СИЗО... тамбовские... казанские... хрен вообще
поймешь какие... Нужно навести порядок, разогнать всех к чертовой матери. А
Лисицина посадить.
- Дашь показания на Лисицина - останешься здесь досиживать,- сказал следак
Звереву.- А нет - поедешь в Тагил.
- Поеду-ка я лучше в Тагил,- ответил Зверев.- Там воздух чище... Вот только
об одном жалею.
- О чем же? - вяло поинтересовался следак.
- Тебя, Василь Захарыч, честного и порядочного человека, мне там будет
сильно не хватать,- сказал Зверев и рассмеялся.
- Оч-чень смешно, Зверев, очень... Ну, ничего - поедешь в Нижний Тагил, вот
там посмеешься. Там ты вдоволь насмеешься, МУСОР.
Честный и порядочный Василий Захарович слов на ветер не бросал. Первым
отправился по этапу Лысый. Задвинули Виталия в Архангельскую область.
Гульнули напоследок... хорошо гульнули, крепко. Подарил Виталий Сашке свой
мобильный телефон и часы, а на следующий день ушел на этап. Попрощались как
братья - их уже связывало многое... Попрощались, и Лысый исчез. Встретиться
им доведется теперь только в девяносто седьмом.
Из середины января девяносто третьего не разглядеть... Автозак рыкнул
черным переобогащенным выхлопом на белый снег, коротко просигналил и увез в
своем холодном стальном чреве питерского бандита Виталия Мальцева. В
кармане у Зверева остался лежать подарок - мобильный телефон. На воле его
оплачивали бойцы из группировки Лысого. Удовольствие не из дешевых, но
Сашка уже чувствовал, что и ему скоро на этап - звонил, не задумываясь.
Родным, друзьям, знакомым... потом долго не удастся поговорить.
Через месяц, в середине февраля, когда снег в сумерках кажется голубоватым,
когда метели, оттепели и облачность... когда тоска начинает доставать,
Володя Петренко заскочил к Звереву, сказал: завтра этап, Саша.
- Ну что же,- ответил Зверев,- все хорошее рано или поздно свершается.
Давай отметим, что ли? И... в дальний путь, на долгие года.
Отметили. Володя был довольно-таки мрачен, а Сашка смеялся, много шутил. Да
еще попросил передать Стасу телефон. Зачем он мне нужен в Нижнем Тагиле?
- Передам, ответил Петренко. Потом Зверев вспомнил и рассказал ему историю
о старшине, который чуть было не взял на себя чужое убийство из-за сотового
телефона... Смешно? Куда как весело.
А наутро рыкнул двигателем автозак, выплюнул черный выхлоп в белую поземку
и повез бывшего опера Саню Зверева на Финляндский вокзал. Прощай, тюрьма
детская... встречай, красная ментовская зона.
Эка, встречай! До зоны еще доехать надо.
Мы не будем описывать погрузку нашего героя в "столыпинский" вагон - все
это есть у нас в прологе. Мы сразу напишем, что...
...Осужденный по "сто сорок восьмой, части третьей" Зверев лежал на полке
своего "купе-клетки" и курил сигарету. Вспыхивал при затяжках оранжевый
огонек, освещал плотно сжатые губы. Лязгнуло сцепное устройство, коротко
свистнул маневровый локомотив, и "столыпинский" покатился по рельсам
запасных путей Финляндского вокзала.
Его еще даже не прицепили к поезду "Санкт-Петербург - Екатеринбург", он
проехал всего сотню метров, но уже начался ЭТАП. Впереди тысячи километров
огромной заснеженной России, почти шестьдесят часов пути.
...Едет поезд, в чистых и теплых купе сотни пассажиров знакомятся, заводят
беседы, разворачивают пакеты с домашними бутербродами, курицей и яйцами,
сваренными вкрутую. Появляется на столиках чай, лимонад, у кого-то и
водочка-коньячек-пивко... Те, что побогаче, идут в вагон-ресторан. И там
знакомятся, беседуют, флиртуют даже. Им и невдомек, что в одном из вагонов
этого поезда едут зэки. Осужденные. И уж тем более невдомек - как едут.
А едут плохо. Страшно. По-скотски. В отдельных "клетках" путешествуют
только малолетки, особисты и менты. Остальных забивают в купе столько,
сколько влезет. И ехать им так до самого пункта назначения: сутки, двое,
трое... десять... В духоте, вони, без горячей пищи... даже в сортир только
по графику.
И только бегом. Медленно шевелишься - конвой сапогом подгонит.
...Зверев ехал один. Такая интересная у него была привилегия. Он лежал и
курил, когда подошел к решетке прапорщик - начальник конвоя.
- Ну как, обосновался? - спросил он.
- Да вроде бы,- ответил Зверев и сел.
- Если надо чего - спроси... что в моих силах - сделаю.
- Да, в общем-то, ничего и не надо. Разве что горячего чего похлебать. Я
заплачу, ежели требуется.
- Нет проблемы. Будем варить обед пришлю к тебе солдатика с супом.
- Ну, спасибо, буду ждать.
Поезд шел, постукивал на стыках. Жизнь в нем постепенно "устаканивалась".
По проходу сновали, присматриваясь к зэкам, солдаты конвоя. У них свой
интерес... ФИНАНСОВЫЙ. Солдат - он всего лишь, человек и хочет немного
подзаработать. И зэк [Зэк - от ЗК - заключенный. Понятие устаревшее, в
нынешних документах не применяется, его заменила аббревиатура ОС -
осужденный. Но в быту сохранилось] - хоть и кажется это кому-то спорным -
тоже человек. Есть у него свои запросы - большие или маленькие, важные или
не очень. Может быть, он хочет письмо домой отправить (опущенное конвоиром
на железнодорожной станции, оно минует лагерную цензуру) или здесь, в
"Столыпине", записку знакомцу передать. Может быть, он хочет водки или
женщину из числа тех же зэчек... Все эти вопросы решаются через
солдата-конвоира. Вот и ходит конвойный, высматривает, кто из зэков одет
побогаче. У кого часы хорошие, у кого свитер или джинсы. Начинают в тесном
мирке тюремного вагона складываться "товарно-денежные отношения"...
категорически запрещенные всеми служебными документами и ГУИН и ВВ [ВВ -
внутренние войска, осуществляющие конвой]. Но бумажные запреты от реалий
жизни далеки.
- Эй, Зверев,- сказал молоденький ефрейтор,- тебе прапор велел борща
налить. Шлемка-то есть?
- А как же,- живо ответил Сашка, вскакивая. Как опытный сиделец, он уже
давно оброс хозяйством: в сумках чего только не было. Среди прочего две -
большая и маленькая - миски и кружка.- А как же? Вот, начисляй по полной
схеме... горячего очень хочу.
Ефрейтор наполнил шлемку горячим борщом. Над ней поднимался пар. Навряд ли
этот борщ был верхом кулинарного искусства, но Сашке он показался
восхитительным... по крайней мере, по запаху.
- Послушай-ка, брат,- сказал Зверев негромко,- водочки там в закромах у
тебя нет?
- Водочки? - переспросил ефрейтор, как будто не понимая. Зверев смотрел на
него молча. Если бы хитрый конвойный ответил: нет, Сашка не стал бы
настаивать.
- Цену знаешь? - спросил ефрейтор, оглядываясь зачем-то по сторонам.
- Знаю.
- Ну... жди. Скоро принесу.
Зверев успел выхлебать не особо вкусный, но наваристый и горячий борщ и
выкурить сигарету, когда появился ефрейтор с водкой. Он извлек ее из
карманов широких галифе, продемонстрировал пробку: заводская, дескать.
Зверев в заводском происхождении спиртного сильно сомневался, но спорить не
стал. Не "Астория" и даже не изолятор на Лебедева, где все у него было
"схвачено".
- Шлемку давай,- сказал ефрейтор, ловко сковырнул пробку и перелил водку в
протянутую посуду. По проходу потек густой запах спирта. "Не на "заводе" ли
моего друга Магомеда изготовлено?" - подумал Зверев. Впрочем, теперь это не
имело значения. Конвоир убрал в один карман пустую бутылку, в другой деньги
и ушел.
Зверев поставил миску с водярой на стол. На поверхности прозрачной жидкости
в такт колесному перестуку разбегались круги. Пить не хотелось. Тем более в
одиночку.
А в соседнем купе, самом ближнем к конвою, ехал особист. Зверев догадался
об этом сразу, услышав лишь несколько реплик старого рецидивиста. В
оперском своем прошлом он пообщался с ними немало, определить человека с
тюремной биографией мог безошибочно. По глазам, по манере двигаться и
разговаривать. Печать на них лежит особая.
Зверев постучал в стенку и позвал:
- Эй, сосед, не спишь?
- Не сплю,- донеслось из колесного стука и невнятного гама голосов.
- Ты кто, сосед? Давай познакомимся.
- Ну, давай, сосед... дорога-то дальняя. С разговором все веселей. Я,
гражданин начальник, "особист", зовут Василий.
- А я Саша. Ты почему же меня гражданином начальником назвал?
- Извини, коли задел, но ты же бээсник. Верно?
- Верно... а как догадался?
- Ты же про меня догадался... чего мудреного?
Все правильно, подумал Зверев, опера и воры бок о бок ходят, повадки друг
друга знают.
- Слушай,- сказал Зверев,- а если в мое купе тебя переселить? Не в падлу
будет с бывшим ментом ехать?
- Нет, не в падлу,- ответил спокойный голос. Скорее всего он принадлежал
человеку лет пятидесяти... впрочем, в отношении зэка со стажем легко
ошибиться: тюрьмы и лагеря старят человека быстро.
- Не в падлу. Только вот вместе нас не посадят... давай так потолкуем.
- Так - через стенку - мы всегда с тобой потолкуем, этого нам запретить не
смогут,- сказал Сашка.- Но я лучше попробую прапора уговорить.
Прапорщик просьбу Зверева выслушал скептически.
- А глотку вы друг дружке рвать не начнете? - спросил он.
- С чего бы? Он осужденный, и я осужденный.
- Тебе, может, и не с чего, а в них, в зэках-то, злобы иной раз много
бывает на ментов и вертухаев.
- Ничего, я за себя постоять пока могу,- усмехнулся Зверев.- А у тебя одно
купе освободится. Сможешь немного другие разгрузить.
- Это верно,- согласился начальник конвоя.- Мне еще в Вологде людей
принимать, а некуда... как кильки в банке едут.
Видимо, именно это соображение и сыграло свою роль... Прапорщик подумал
немного, потом махнул рукой и дал добро. Особиста Василия переселили к
бээснику Звереву. В купе к Сашке вошел среднего роста мужик в полосатой
куртке, сильно затертых брючатах с тощим рюкзачком в руке. Ничего
злодейского в его облике не было. Очень короткая седая стрижка,
внимательные цепкие глаза, небольшая щетина...
Поезд катился, останавливался там, где ему положено, а бывший мент и
рецидивист сидели и выпивали потихоньку, разговаривали.
- Обратно на зону возвращаюсь,- рассказывал Василий,- досиживать...
- А откуда возвращаешься?
- Из больнички питерской. У меня последний срок был двенадцать лет. Восемь
я уже отсидел... да скучно очень сидеть в лесах-то муромских, добился,
чтобы в больничку отправили. Все веселей, да и подлечился... у старых-то
зэков, сам знаешь, здоровье подорвано.
- Знаю,- ответил Зверев, наливая Василию водки из шлемки в кружку. Сам
Сашка почти не пил, больше угощал попутчика. А Василий не отказывался, но
пил с достоинством. Чувствовалось, что для него выпивка означает некое
почти ритуальное действо, а не обыкновенную возможность "залить глаза".-
Знаю. Значит, еще четыре года осталось сидеть?
- Десять,- ответил Василий спокойно.
- Нет, подожди.. Дали двенадцать, восемь отсидел... остается четыре.
- Да шесть добавили... У меня там, в больничке-то, конфликт с одним
человеком вышел. Он, понимаешь, купил у медсестры спирту. Выпил и повел
себя неправильно. Меня оскорбил. Понятно, Саша?
- Понятно,- сказал Сашка. Он не стал спрашивать подробности, и так знал:
тот, кто повел себя недостойно, оказался в морге, а особисту Василию
добавили за это шесть лет. Зверев покачал головой и сказал: - Бог ты мой!
Восемь отсидел и впереди еще десять.
- А что это меняет? Я из последних двадцати шести на свободе меньше трех
годков провел... Остальное - в тюрьмах и зонах. Судьба, значит, такая.
Про себя Зверев удивлялся философскому спокойствию особиста. Он отдавал
себе отчет, что - да! - разница между двенадцатью годами заключения и
восемнадцатью в принципе невелика. И тот и другой срок представляется для
обычного человека фантастически длинным, почти бесконечным, НЕРЕАЛЬНЫМ... А
Василий говорил об этом спокойно. Это была ЕГО ЖИЗНЬ. И другой, видимо, он
уже не мог себе представить... Разумом все это Зверев понимал... и не
понимал одновременно. На эмоциональном уровне сознание противилось такому
насилию над личностью.
- Мне, собственно, уже идти-то некуда,- продолжал Василий.- Мать померла. И
я, скорее всего, на зоне помру. Это я не потому говорю, чтобы себя
пожалеть... двадцать три года-то отсиженных мне ведь не просто так
насчитали - заслужил, так сказать. И потому не жалуюсь, просто подвожу
итог: жизнь уже сейчас прожита. Причем прожита, Саша, очень худо.
Противоестественно для человека.
"Вот! - подумал Зверев.- Вот абсолютно правильное слово:
противоестественно". Вот почему, понимая разумом ситуацию Василия, он -
одновременно - отвергал свое понимание.
- ...Противоестественно для человека. Да и для животного, пожалуй, тоже.
Жаль только что до всего этого я поздно дошел. Да и большинство бродяг так
же, как и я, свою жизнь оценивают. Есть, конечно, некоторые... борцы за
воровскую идею... но это больше для самоутешения, что ли. Или оправдания.
Это сейчас пошла у вас "гуманизация" - и срока не те, что раньше, да и
вообще... А в мои-то годы молодые блатных сажали влет. Год на воле - пять у
хозяина. Еще год на воле, потом пять у хозяина... Так и получалось, что
основная-то жизнь проходила на зоне. Сколько бы бродяга ни хорохорился,
сколько бы в грудь себя ни стучал: я, мол, жил человеком,- сам он в эта не
очень верит. Спроси у него: а хотел бы ты чтобы твой сын прожил такую
жизнь?.. Э-э, враз переменится, заскучает, заюлит. Потому что не хочет сыну
своему такой жизни.
К решетке подошел сержант. Когда его заметили, негромко сказал: есть водка,
анаша. Зверев, вопросительно посмотрел на особиста. Тот покачал головой
отрицательно. Сержант пошел дальше.
- Или вот сидим мы с тобой, разговариваем. По понятиям это же впадлу:
бродяге с ментом, хоть и осужденным, по душам говорить. Но я вижу, что ты
нормальный человек. Пригласил меня к себе, угощаешь... почему я должен
считать тебя сукой? А ведь по воровским законам должен, хотя воры свои
законы запросто нарушают, когда жизнь припрет. Вот тебе пример: раньше на
крытых режим был строг, шмонали по-настоящему. Как ту же дурь пронести? Да
только в заднице. Случалось, что и опущенным поручали. А потом эту самую
дурь курил вор законный... Так Саша, не все эти законы по жизни писаны. И
главное здесь другое: человек ты или нет?
Звереву вспомнился Костыль, пытавший Китайца током. "Я буду жить
по-черному",- сказал Костыль...
Поезд двигался на Восток, накручивал километры по бесконечному заснеженному
пространству. На каких-то станциях или полустанках конвой принимал новых
арестантов или сдавал старых. В вагоне все время происходило некое
движение. Из клетушки "купе" его не особенно-то и разглядишь. Но Василию
эта жизнь была знакома до мелочей, на этапах он провел больше времени, чем
Зверев отсидел в СИЗО. Про этапы, пересылки, лагеря и тюрьмы он мог
рассказывать часами. Пенитенциарная география бывшего Советского Союза была
обширна. Значительно обширней, чем может вместить в себя биография одного
человека. Тем не менее Василий мог бы служить своеобразным справочником для
любителей блатной тематики.
- Вот только про вашу Красную Утку не скажу - не был там никогда.
- А почему - Красная Утка? - поинтересовался Зверев.
- Шутка такая. У блатных - Белый Лебедь [Белый Лебедь - неофициальное
название СИЗО в Красноярске], а у ментов между собой ваша тринадцатая зона
в шутку зовется Красной Уткой.
..До Екатеринбурга оставалось уже недолго - миновали Кунгур,- когда конвоир
бросил в "купе" Зверева записку. Сашка развернул ее и в дохлом свете
лампочки из коридора прочитал:
"С нами едет вор". Он пожал плечами и передал ее Василию. Особист тоже
прочитал, держа листок в руке на отлете, как делают это все дальнозоркие
люди. Усмехнулся, ощерив редкие зубы и подмигнул Сашке.
- Сейчас разберемся,- сказал он с заметной иронией в голосе,- что за вор у
нас объявился.
Было очевидно, что все эти блатные штуки ему уже давно надоели, он наелся
ими сполна. Но некоторые принятые в его мире традиции обязывали особиста
поговорить с вором. Даже иронизируя над принятыми в обществе условностями,
мы зачастую не свободны от них... Василий подошел к решетке и крикнул в
мрачноватый коридор "столыпинского" вагона:
- Эй, кто за вора объявился?
Из вагонного гомона откликнулся человек. Скорее всего, он находился в
двух-трех купе от Зверева. Голос слегка хриплый, немолодой.
- А ты что - жулик? - спросил Василий.- Назовись.
- Я-то назовусь. А ты кто таков? - с заметным вызовом спросил голос.
- Я бродяга старый, людей знаю... хочу познакомиться.
- Я - Алик Алапаевский. Слыхал?
Зверев посмотрел на Василия с интересом: знаешь, мол, такого?
Тот кивнул: да, мол, знаю. И сделал неопределенный, но пренебрежительный
жест рукой.
- Слыхал,- ответил Василий. И назвался.
Тогда Алапаевский Алик спросил:
- А кого из жуликов знаешь?
- Тихоню знаю... Ложкаря... Мишу Вологодского.
Звереву почему-то стало весело. Чем-то этот разговор напоминал вручение
рекомендательных писем.
- Мишу Вологодского? - переспросил голос и, дождавшись подтверждения,
сказал:
- Миша Вологодский - гад.
Да, пожалуй вручение рекомендательных писем, но на средневековом уровне,
подумал Сашка весело. А Василий после сказанной Аликом фразы про
неизвестного Мишу Вологодского посерьезнел.
- А почему ты так считаешь? - спросил он.
- Потому что у меня такое мнение. Еще вопросы есть?
- Нет у меня к тебе вопросов больше...
Зверев мог бы не придать никакого значения этому разговору, но почувствовал
какое-то скрытое напряжение в своем попутчике и в незнакомом Алике
Алапаевском. (Скоро, на пересылке, им еще придется познакомиться.) Василий
сидел молча, что-то обдумывал, был серьезен.
- Что-то случилось, Василий?
- Да как сказать... пожалуй, случилось. Понимаешь, какое дело... Объявить
человека гадом - нужно основания иметь. Нужно, чтобы какое-то блядство он
совершил. Это же не просто так: обозвал - и забылось. За словом всегда
следует дело. А я Мишу-то знаю, сидел с ним. Он в нашем мире большой
авторитет, зону потоптал не меньше моего. Тоже особист.
- Ну и что? - спросил Сашка.
- А то, что с этим Аликом мы, скорее всего, в один лагерь едем.
- И?
- И по прибытии я обязан рассказать, что ехал с ним, что он вором
объявился. Что Мишу Вологодского сволочил... будут еще дела.
Зверев хотел еще что-то уточнить, но Василий замкнулся, ушел в себя, в мир
этических проблем, которые человеку не сидевшему непонятны. А поезд катил
дальше.
Что может быть хуже тюрьмы? Этап. А хуже этапа? Пересылка, пересыльная
тюрьма. Перевалочный пункт, где осужденные ожидают продолжения этапа...
Свердловскую пересылку знают многие из тех, кто отбывал на Урале, в Сибири,
на Дальнем Востоке. Знают и помнят.
В Екатеринбурге вагонзак из Питера встречал конвой с собаками. Было еще
темно, из темени били прожектора, в морозном воздухе звучал хриплый лай...
При погрузке в Питере собак не было...
Звучал из белой прожекторной слепоты лай невидимых псов. Это угнетало,
нервировало, накладывалось на усталость от шестидесятичасового перегона.
Хотелось выпить стакан водки и лечь в горячую ванну. Закрыть глаза,
отключиться. Если бы Зверев мог видеть псов, впечатление враз изменилось
бы. Собаки, как и люди, выглядели усталыми, нервными, голодными. Но их не
было видно. "Читались" только какие-то неясные тени и звучал лай.
В автозак арестантов загоняли, как патроны в магазин - вплотную, один к
одному. Всех подряд без разбору: мужчин, женщин, детей. И особиста и
бээсника. И рецидивиста и первоходца.
- Давай-давай! Пошел-пошел! - зло кричал невыспавшийся конвой и подгонял
прикладами. У Зверева уже не было никаких сил тащить свои два баула. Ему
помогал Василий и нанятый за пачку сигарет мужичонка с испуганными глазами,
В Вологде он зарубил топором целую семью: жену, мужа и двух малолетних
детей. В холодном, забитом телами автозаке резко пахло мочой, кто-то
матерился и плакал. Машину швыряло на колдобинах, но упасть было невозможно
- некуда. Здравствуй, Свердловский централ!
Умеете ли вы сидеть на корточках?
- Странный вопрос,- скажет наш читатель.- Конечно, умею.
Э-э, нет, дружище, не такой уж он и странный. Просидеть на корточках
пять-десять минут сможет любой здоровый человек. А час? Два? Три? На этапе
это не редкость. При этом конвой требует: руки за голову, подбородок
опущен, не разговаривать, головой не крутить... Неопытный человек садится
на кончики пальцев. В таком положении он устает очень быстро. На физическую
усталость накладывается нервная. И полная неопределенность: сколько же
придется так мучиться? К этому могут добавиться дождь, ветер, мороз.
А грамотно сидеть нужно так: на полной ступне и глубоко. Тогда можно сидеть
часами. Этому искусству Зверева обучил Василий. Пригодилось - перед тем как
попасть внутрь пересылки, арестанты с этапа провели на корточках во дворе
около часа - немного... Поверь, читатель.
А уж потом их загнали в просторный зал отстойника - под огромным мрачным
сводом сидели на полу, на баулах, рюкзаках, котомках человек сто пятьдесят,
сидели поодиночке, но чаще группами. Курили, разговаривали, спали. Стоял
равномерный гул. Замерзшим, усталым после сидения на корточках людям
показалось - рай.
А теперь прикинь, дорогой наш читатель: как ты бываешь раздражен, когда
вечером по ящику "нечего смотреть"? Или у соседа за стеной громко играет
музыка... вот уж, действительно,- проблемы! Не жизнь, а мука, тоска
смертная... А то - на корточках посидеть...
Алик Алапаевский напоминал карикатуру... или персонаж из голливудского
фильма про русскую преступность. За километр от него разило НЭПом в
шаржированном, утрированном варианте.
Одет Алик был в черный полушубочек с отворотиками, брюки-галифе и хромовые
офицерские сапоги. Начищенные, блестящие. А еще был у него огромный
перстень с "бриллиантом" из бутылочного стекла, и - фикса. Как посмотришь,
сразу поймешь - дрянь дело! Точно - вор! Вид Алика Алапаевского был бы
архаичен даже для шестидесятых годов... А на дворе-то - девяносто третий.
Алик сидел, скрестив ноги, посреди зала. Рядом с ним (или, пожалуй, при
нем) на корточках примостился весь из себя особо опасный - полосатый -
нанаец с лунообразным лицом. Вдвоем они составляли законченный гротесковый
жанровый рисунок: "Представители уголовного мира старой России"... Это вам
не какой-нибудь "Бобыль-гитарист". Это... ой, фикса какая! Ну... точно -
вор!
А вору нужно себя проявить. Тем более что вокруг него с полосатым уже
образовался кружок татуированных шакалов.
Зверев сидел невдалеке в обществе Василия, четырех чеченцев из личной
гвардии Дудаева и милиционера-татарина, который возвращался в тринадцатую
зону из больнички. С чеченцами Зверев заговорил сам. Привлек их внешний
вид: все были подтянутые, в одинаковой защитной полувоенной форме,
натовских шнурованных ботинках... от них веяло силой, спокойствием. Что-то
подтолкнуло Зверева, и он спросил: а куда, мол, вы, ребята? - В Нижний
Тагил.- Менты? - Нет, гвардия Дудаева, но оформили нас, как сотрудников.-
Ну, значит, вместе едем. Давай познакомимся...
К их разговору присоединился татарин-милиционер. Так вот они группкой и
сидели, расспрашивали татарина о тринадцатой зоне. ...А вору нужно себя
проявить. Объектом для своего выступления он избрал Зверева. Видимо,
потому, что запомнил по этапу. Потому что не блатного, не лагерного вида
Зверев ехал в вагоне вместе с особистом Василием.
Алик Алапаевский сидел, делал значительный вид и поглядывал в сторону
компании, расспрашивающей татарина о жизни в красной зоне. Искал повод, а
повода не было... Но если хорошо подумать, то, глядишь, и найдется.
- А вот некоторые,- сказал он громко, обращаясь к луномордому нанайцу в
полосатом,- некоторые жрут в три глотки, курят хороший табак... а на
записку вора, что, мол, вор с нами едет, зашлите вору, по-сучьи тихарятся.
Он произнес свою тираду, обращаясь к нанайцу. А посмотрел на Зверева. Сашка
все понял, но отвечать не стал. Он только внимательно посмотрел на Алика,
усмехнулся... Нанаец и шакалы тоже посмотрели в их сторону.
- И по масти темные очень личности бывают: то ли пидор, то ли какой
мальчишечка подментованный... никак не пойму.
Молчать дальше было глупо.
- Ты про меня говоришь? - спросил Зверев громко.
- Может, и про тебя... Хочешь потолковать - подсаживайся, угости
сигаретками по-братски. Тогда и разговор будет.
- Подсаживаться к тебе мне незачем, я и здесь хорошо сижу. А сигарет не
жалко - угощу,- Зверев вытащил пачку "Мальборо", швырнул. Один из шакалов
ловко поймал и передал Алику. Вор распечатал и - оцените красоту жеста -
угостил всех присутствующих. Шакалы и нанаец задымили. Авторитет господина
Алапаевского резко поднялся.
- А все равно масти темной,- глубокомысленно сказал вор.- Никак не пойму.
Он искал конфликта. Или, скорее, безоговорочной капитуляции. Ведь он-то -
вор, а перед ним - явный баклан-первоходок... Василий сидел с непроницаемым
лицом. Насторожились чеченцы. Зверев снова решил пойти на компромисс... но
компромисс жесткий, пресекающий дальнейшие споры.
- Я не пидор,- ответил он спокойно.- Сам должен понимать: Василий с пидором
в одном купе не поехал бы. Да и ты сейчас мою сигарету куришь... И людей
угостил. Ежели я пидор, то и ты, выходит. И все они тоже.
Алик закашлялся, шакалы растерянно уставились на него. Ситуация, по
зоновским понятиям, была весьма двусмысленной. Полосатый нанаец вынул
сигарету изо рта и рассматривал ее, как будто видел впервые... Вор,
наконец, откашлялся и сказал:
- Я знаю, что ты не пидор. (Шакалы и нанаец облегченно вздохнули.) Василий
- опытный бродяга, опомоить себя и братьев не даст... А не мент ли ты?
- А какое это имеет значение? Мент, не мент. Был бы человек нормальный... а
кто он по жизни - дело десятое.
- А...- сказал вор,- вот теперь мне ясно, под кого ты косишь.
- Это не я, это ты косишь,- ответил Зверев. Ему уже стала надоедать эта
пустая болтовня.
- Да ты знаешь, кто я такой?
- Знаю. Ты Алик Алапаевский. Косишь под вора.
Алик встал, принял картинную позу. Быстро вскочили шакалы. Зверев тоже
встал. Назревала драка. Он нисколько не боялся драться, даже в одиночку он
сумел бы крепко вставить этим картонным уголовникам... Он не боялся, но
считал драку нерациональной.
- Конфликта хочешь, Алик? - спросил Сашка.- Нет вопроса - получишь. Вот
только знаешь, чем кончится?
- Чем же? - оскалился вор.- Думаешь, ты крутой и всех поломаешь?
- Всех поломает охрана, Алик... Через минуту влетит наряд с собаками,
дубинками и "черемухой". И не разбирая, кто вор, а кто мент, всех поломает,
наденет наручники и в карцер. Если ты этого хочешь,- давай. Я готов.
Слово было сказано... И хотя Зверев снова смягчил ситуацию и предложил
компромисс, вору отступать было поздно. Огромный зал отстойника затих.
Медленно поднялись на ноги и встали за спиной Зверева чеченцы и татарин.
Сашка заметил краем глаза, как отошел в сторону Василий. Он и не думал
осуждать особиста. Драться на стороне ментов тот не мог, на стороне вора -
не хотел... он просто отошел в сторону.
А драка была уже неизбежна. Две группы напряженных мужиков стояли друг
против друга... Сама по себе группка Алапаевского никакого интереса не
представляла. Но если в наэлектризованной атмосфере отстойника кто-либо
выкрикнет лозунг: "Бей ментов!" - предсказать, как поведут себя усталые и
озлобленные люди, нельзя. Многие из них искренне считали виновниками своих
несчастий милиционеров, прокуроров и судейских.
- Бей ментов! - выкрикнул Алик Алапаевский. Голос звучал истерично.
Нечеткое эхо повторило крик. Две группы мужчин в центре зала двинулись
навстречу друг другу... До трагедии, до драки, в результате которой
появятся искалеченные, а возможно, и убитые, оставалось несколько секунд.
За этим последует карцер или - дополнительный срок, как это было в случае с
Василием.
...Дверь с грохотом распахнулась, в отстойник вбежал прапорщик с овчаркой
на поводке, за ним другой, третий. Лаяли псы. Усталые вэвэшники мгновенно
оценили ситуацию, взялись за дубинки.
- А ну вдоль стен все, уроды! - громко, пытаясь имитировать злость,
выкрикнул прапорщик. Голос все равно звучал устало и равнодушно.- Черные -
направо, красные - налево, пидарье - в дальний угол!
Арестанты разбрелись кто куда. Бесновались собаки... Только что усталый
курносый прапорщик предотвратил убийство. Возможно - не одно. Он об этом не
думал. Он просто делал свою работу.
...А вот Зверев думал. Чеченец со странным именем Ваха хлопнул его по плечу
и сказал:
"Молодец, Саша. Ты вел себя правильно. Как мужчина ты вел себя с этим
шакалом..." Когда Ваха это сказал, Сашка пробормотал в ответ что-то
неопределенное, а про себя подумал: неправильно. Неправильно я себя вел.
Кому было бы легче, если бы я убил Алика Алапаевского?.. Следствие, суд,
новый срок. А у меня нерешенные задачи на воле. И я должен сделать все,
чтобы выйти как можно скорее и решить их.
Я стану самым образцово-показательным зэком в Красной Утке.
Перед тем как развести людей по камерам, их положено ошмонать. А теперь
представьте себе обыск сотни человек силами нескольких замотанных
прапорщиков... хороший, качественный досмотр! Это означает и личный досмотр
и досмотр багажа. Ну, представили? А еще знакомство с личными делами, а еще
баня. Положено после этапа всех прогнать через баню... Какой, к черту,
досмотр и баня?! Разогнать бы сволочей по камерам да хряпнуть побыстрей
стакан водки.
Досмотр проводился бегло, формально. Вещи вообще не шмонали. "С собой в
камеру можете взять по пачке чая, по две пачки сигарет. Все манатки
остальные - в камеру хранения. Некогда с вами валандаться,- сказал пожилой
капитан в сильно заношенной шинели.- Вопросы есть ко мне?.. Тогда на
досмотр, и всех вас разгоним по норам. Баиньки".
Когда очередь на досмотр дошла до группы красных, Зверев сказал капитану:
- Командир, я бывший сотрудник, капитан уголовного розыска. Мы все вместе
(он кивнул головой на ребят) на Тагил этапируемся. Нельзя ли нам баньку
организовать?
- Сделаем... на Тагил-то вы только через неделю уйдете. Чем еще могу
помочь?
- Там вор один борзеет... ищет конфликта. Чуть до драки дело не дошло.
Как-то надо бы на место его поставить, что ли... А то орал: бей ментов!
- Кто? - просто спросил капитан, блеснув глазами в красных прожилках.
- А, знакомое мурло! - обрадовался он, когда увидел Алика.- Ну-ка, иди
сюда, жертва режима.
С независимым видом Алик Алапаевский вышел из строя.
- Здрас-сьте, гражданин начальник. Давненько мы с вами не встречались.
- Шмутье на стол. Сам раздевайся. Быстро, блядь!
Прапорщик вывернул на стол содержимое сумки, начал быстро и привычно
прощупывать вещи. С недовольным лицом Алик снял свой полушубок.
- Все снимай,- сказал капитан,- догола.
- Да ты что, начальник? Ты же меня знаешь!..- возмутился Алик.
- Быстро, урод! - скомандовал один из прапоров и ткнул вора дубинкой в
спину. Нехотя Алик Алапаевский начал раздеваться. Через минуту он остался в
носках и синих, до колен, семейных трусах. Тело было густо покрыто
татуировками. От этого оно выглядело синим. .
- Ой, какой красавец,- протянул удивленно капитан. На самом деле таких
"красавцев" он насмотрелся вдоволь, удивляться отвык.- Трусы долой.
- Да ты что, начальник? Я же...
- Быстро, урод! - прикрикнул прапорщик и поднял дубинку. Алик спустил до
колен трусы. На ягодицах тоже были наколки.
- Так... перстень? Перстень у тебя самодельный. Снимай, не положено.
- Так я...
Прапорщик несильно ударил дубинкой. Алик свинтил с пальца свой перстень с
"бриллиантом", швырнул на стол.
- Крестик... тоже самодельный? Снимай, не положено.
Алапаевский безропотно снял крест. По какой-то внутренней гуиновской
инструкции вещи незаводского происхождения были запрещены. Обычно на это
закрывают глаза - на руках у зэков полно самоделок.
- Самопальный мундштук, Сергей Андреич,- сказал прапорщик.
- Изъять... не положено.
"Вор" Алик Алапаевский стоял в спущенных до колен трусах... вид у него был
жалкий. Унизительный досмотр на глазах у других арестантов авторитета ему
не добавлял.
- А теперь грудью на стол. Жопу раздвинь. Что там у тебя интересного?
- Начальник, брось измываться, я не пацан.
- Быстро!.. Ща узнаем - целка ты или нет?
Алик лег грудью на стол, руками раздвинул ягодицы. Прапорщик со смехом
заглянул в задницу.
- Кажись, целяк,- сказал он. После досмотра Алика куда-то увели. Больше
Сашка никогда его не встречал.
А Зверева, чеченцев и татарина капитан лично отвел в баню. Свердловский
централ построен в виде буквы "Е". В его коридорах, тупиках, подземных
переходах без провожатого запутаешься в момент.
Они шли долго. Вверх-вперед-вниз... направо... вверх... налево. Черт ногу
сломит в этих страшных лабиринтах. Сашка с улыбкой вспоминал простую
"топографию" Крестов. Капитан запер их в бане. Мойтесь, ребята, брейтесь.
Через час приду. Хватит часа-то? - Спасибо, командир, хватит.
...Ах, какое это наслаждение после этапа - баня!
Ну... с легким паром.
И снова - этап... Да не этап - этапчик, прогулка. Сто шестьдесят километров
от Екатеринбурга до Тагила поезд идет часа четыре. В ментовских купе
свободно. И на душе как-то даже и радостно... Странно, правда? Но за окном
мелькает лес, светит солнце и сверкают заснеженные скалы - Урал. Синее
висит небо с накрахмаленными облаками. Катит по уральским горам поезд,
несет в "Столыпине" узников.
...На вокзале БС Зверев поднял голову. "Гостиница "Нижний Тагил"",- горели
неоновые буквы по фасаду большого серого здания. Сгущались сумерки. Ну, вот
ты и приехал, Саня.
А что мы знаем про Нижний Тагил? Немного. Пока немного. Справка: "Нижний
Тагил, г. (с 1917), в Рос. Федерации, Свердловская обл., на р. Тагил. Ж.-д.
уз. 434 т. ж. (1993). Черная металлургия (металлургич. комб-т и др.),
маш-ние (з-ды: вагоностроит., котельно-радиаторный, медико-инстр. и др.),
хим. и коксо-хим пром-сть (ПО "Уралхимпласт" и др.). Добыча медной руды.
Пед. ин-т. 2 т-ра. Музеи: ист.-рев., изобр. иск-в. Осн. в 1725 г.".
А вот про Красную Утку, то есть про зону УЩ 349/13, ничего в
энциклопедической справочке нету. И две тысячи осужденных в этой зоне тоже
в "434 т.ж." не вошли.
..."Гостиница "Нижний Тагил"",- горели неоновые буквы на фасаде. Навряд ли
нас поселят в этой гостинице, усмехнулся про себя Зверев. Нам подавай отель
покруче... Фирмачи западные, говорят, большие бабки отстегивают за
возможность переночевать в старых тюрьмах. Романтика, экзотика...
До зоны ехали минут пять, не больше. Автозак вкатился в шлюз. Заскрипели,
закрываясь, ворота. "Приехали",- сказал милиционер-татарин из Казани.
Чеченцы угрюмо молчали. Еще в поезде Ваха сказал Звереву:
"Нас там будут душить".
- Почему?
- Потому что чеченцы, Саша.
Пожалуй, историю чеченцев стоит вкратце рассказать, хотя к нашему
повествованию она не имеет прямого отношения.
Итак, в Дагестане, в Махачкале, в девяносто первом году убили чеченца.
Убийца был задержан и предстал перед судом. Судили его в Верховном суде
Дагестана... Но суд по закону - это одно, а по обычаям кровной мести -
совсем другое. Девять человек, братья и родственники убитого, приехали на
процесс из Чечни. Уже было ясно, что высшую меру преступник не получит. А
убитый должен быть отомщен. Такова традиция.
В зал суда родственники пришли с оружием. Несмотря на долгие годы советской
власти и массовые репрессии чеченцы сохранили культ оружия. Девять мужчин с
обрезами, пистолетами и даже автоматами Калашникова ждали появления
кровника. А вводили подсудимого в клетку несколько необычным способом -
через люк в полу.
Когда убийца появился в этом люке, родня убитого с криком "Ложись!"
выхватила оружие. Если бы они дождались, пока конвой закроет люк, убийца
был бы обречен. Они поспешили! Загремели выстрелы, и раненый кровник сразу
прыгнул в люк. Один из конвоиров упал, закрыв голову руками. Другой начал
доставать оружие, и ему прострелили плечо. Судья - Председатель Верховного
суда - сидит молча, бледный. Сделать в такой ситуации он ничего,
разумеется, не может. Да и никто не может противопоставить что-либо ярости
девяти вооруженных горцев... Убийца скрылся в люке. Один из чеченцев
расстреливает из автомата замок на клетке, врывается внутрь и ныряет в люк.
За ним следуют еще четверо. Остальные захватывают в заложники Председателя
Верховного суда! В зале суда царит паника, кричат и плачут родственники
убийцы, пахнет порохом... А в подвале продолжается погоня. Но время
упущено, лабиринт коридоров незнаком. Убийце удалось скрыться! Обычай
кровной мести остался не исполнен.
На четырех автомобилях, с заложником - председателем Верховного суда
республики! - девять чеченцев стали прорываться к Чечне. Со стрельбой, с
погоней на хвосте... Части из них удалось скрыться, а часть была,
разумеется, задержана. Боевик кончился, началась тюремная драма.
Следствие по громкому, скандальному делу проводили аж в Мурманске, подальше
от Чечни. А суд проходил в Ростове-на-Дону. Всем вменили семьдесят седьмую
статью - бандитизм, плюс незаконное владение огнестрельным оружием, плюс -
вдогонку - еще что-то. Не нужно быть юристом, чтобы понять: бандитизмом
здесь и не пахнет. Однако следствие пошло именно по этому пути. Суд
поддержал. Срока все получили немалые - начиная от десяти лет и выше.
Почему ни следствие, ни суд не использовали статьи о кровной мести и
покушении на убийство, авторы объяснить не берутся... Но именно так и было.
Процесс был громкий, меры безопасности - беспрецедентные. На крыше горсуда
сидели снайпера. Присутствие публики на процессе было ограничено. Все
мало-мальски вызывающие подозрение досматривались на предмет оружия.
...Итак, все получили сумасшедшие срока. Четверо чеченцев из личной гвардии
Дудаева - самые большие. Их содержали всех вместе и постоянно перебрасывали
с зоны на зону в северных областях России. Один из этапов забросил их в
Екатеринбург, в "двойку"... Есть там недалеко от "централа"
режимно-разрежимное учреждение. Образцово-показательное. Красное. Краснее
некуда. Краснее, наверное, и не бывает. Там актив ходит с дубинками. Вот
туда-то и попали четверо чеченцев.
...Входит человек. Одет как зэк, но с дубинкой. С порога заорал: как
сидите? А ну сядьте, как детишки в школе,- ровно! Руки на колени!.. А ты,
спрашивают у него, кто? - Осужденный.- А что же ты командуешь? Ты что -
мент? Или больной?
...В ответ последовал удар палкой.
- Зря ты так,- сказали ему чеченцы. Все они были борцами, и каждый -
поодиночке и без оружия - не побоялся бы вступить в схватку с этим
отморозком. И почти наверняка победил бы.- Зря ты так делаешь. А ну-ка,
если не хочешь на инвалидность перейти, зови сюда дежурного опера.
По глазам ли их, по интонации, по уверенности в себе, но понял дурак
отмороженный: могут изувечить. Или убить... Позвал опера.
- В чем проблема? - спрашивает опер.
- У вас, начальник, зона серьезная? Образцовая?
- Да,- отвечает опер.
- А убийство вам нужно?
- Нет, убийство нам не нужно. В чем, говорю, проблема?
- Мы,- отвечают ему,- ваши порядки уже поняли. Оценили. И если еще раз
такое повторится, мы завалим любого. И тогда уже неприятности вам
гарантированы.
И опер тоже понял, что все так и будет. Сказали - сделают. Он доложил
хозяину, и хозяин сказал: "Давай-ка оформляй их в Тагил". Своей рукой
поставил на личных делах аббревиатуру БС... Так они оказались в УЩ 349/13.
Заскрипели внутренние ворота шлюза за стальной стенкой автозака. Машина
вкатилась внутрь. Зазвучали невнятные голоса, тявкнула собака. Вот мы и.
приехали. Распахнулась дверь, веселый голос сказал:
- Выходи, орлы! Конечная.
Прошла неделя, как Александр Зверев перешагнул порог зоны. Все было здесь
непривычно. Зона казалась огромным и совершенно запутанным лабиринтом из
рифленого железа... Заборы, калитки, двери. Тупики и закоулки. Странная,
фантастическая декорация, не похожая ни на что виденное ранее. Некий "Мир ‘
0", в котором тебе жить. И как ты будешь в нем жить, зависит во многом от
тебя. Но не только от тебя.
Пребывание в карантине подходило к концу, когда Зверева выдернули в
оперчасть... ничего хорошего в этом не было. Зверев шел по стальному
лабиринту в сопровождении немолодого, угрюмого опера, гадал: а что от меня
надо? Висело над головой низкое серое небо. Оно казалось плотным и
непроницаемым. Предположить, что там, за слоем облачности, есть солнце и
голубое небо, было совершенно невозможно. Опер помалкивал, шел по стальному
лабиринту уверенно. Зверев шагал за ним вслед.
В кабинете оперчасти их уже ожидал еще один человек. Лысоватый, в очках,
лет пятидесяти на вид. На столе перед ним лежало личное дело осужденного
Зверева.
- Вот, Вадим Вадимыч,- сказал опер,- ваш Зверев. Работайте, а я пойду.
- Благодарю, Олег Палыч,- сказал очкастый. Опер вышел. Сашка стоял посреди
небольшого кабинета со столом, сейфом, двумя телефонами и несколькими
стульями. Он уже догадался, что Вадим Вадимыч не местный, а приехал из
Питера. И разговор пойдет о начальнике тюрьмы на улице Лебедева... Ну, это
нам знакомо.
- Присаживайтесь, Александр Андреич,- сказал очкастый доброжелательно.
"Скорее всего, прокурорский следак",- подумал Сашка.
- Я следователь горпрокуратуры Санкт-Петербурга Филатов. Зовут Вадим
Вадимович.
- Очень приятно,- буркнул Зверев.- Мне представляться, видимо, нет
необходимости?
- Конечно, нет,- ответил Филатов с улыбкой.- Курите?
- Курю,- сказал Сашка и вытащил свои сигареты.
- Ну-с, Александр Андреич, как вам тут сидится?
- Нормально,- пожал Сашка плечами.
- Нормально... Ага. Ну, а на поселение не хотите перейти?
- Что от меня нужно? - суховато спросил зэк прокурорского. Тот несколько
секунд помолчал, а потом сказал:
- Сам догадываешься... Ведь так?
- Не-а.
- Ладно... Дашь показания про хищения в СИЗО на Лебедева?
- Конечно, нет. Вы что же, за этим в такую даль ехали?
- Послушай, Зверев, чего ты пыжишься? Ты не пацан. Отлично понимаешь, что
сидеть можно по-разному. Поэтому излагаю внятно, без подходцев: начинаешь
сотрудничать с нами - живешь нормально, по истечении двух. третей срока
уходишь на поселок. Ну, а нет - значит, я тебе прямо здесь устраиваю
сладкую жизнь. Из ШИЗО не будешь вылезать.
Умные глаза следака за стеклами дымчатых очков смотрели внимательно, с
прищуром. Сашка отлично знал, что он говорит правду. Устроить сладкую жизнь
можно любому, даже самому образцово-показательному зэку.
- Ну?
- А что ну? Вы же меня подталкиваете дать ложные показания, гражданин
следователь.
- Ну бабен батон! Ой, какие мы порядочные... У тебя какая статья?
- Да вы же знаете.
- Ну и не хер в порядочного-то играть... Будешь сотрудничать со следствием?
- Нет.
- Гляди, пожалеешь. Не дашь показаний ты - даст другой.
- Вот вы к нему, к другому-то, и обратитесь.
На следующий день его опять выдернули в оперчасть. Он матюгнулся сквозь
зубы, настроился на продолжение разговора с Филатовым. Но следака на этот
раз в кабинете не оказалось. Разговаривать ему пришлось с опером Олегом
Павловичем.
- Саша,- сказал Олег Павлович,- я не знаю, что ты со следаком не поделил...
- А что же мне с ним делить-то?
- Ваши трудности. Мне до фонаря. Но! - Олег Палыч поднял вверх палец.- Но!
Есть мнение, что тебя потребно попрессовать. Понял?
- А это законно? - невинно спросил Зверев.
- Нет, незаконно... Но мы сделаем так, что все будет абсолютно законно.
- А это справедливо?
- Нет, несправедливо. Но мне приказали. Я обязан выполнить.
- Некрасиво получается, гражданин начальник,- сказал Сашка.
- Некрасиво,- кивнул опер.- Но за это ты своим, питерским, спасибо скажи.
Мне-то от тебя ничего не надо... а придется, Саша, Для начала тебя в ШИЗО
опустить.
- За что это? - быстро спросил Зверев.- На каком основании?
- О-о... это вообще не вопрос! Я тебе сто причин найду. А конкретно... Ну,
хотя бы за отказ от работы.
- А я работать не отказываюсь.
- Вот это правильно.- Опер улыбнулся.- Я с начальником отряда поговорил.
Есть мнение поставить тебя на ответственное дело... УБИРАТЬ СОРТИРЫ.
- Ясно,- сказал Зверев. Сортиры убирали в зоне только опущенные. Взяться за
такую работу означало признать себя петухом.- Ясно.
- Извини, но таковы обстоятельства... Не пойдешь?
- Странный вопрос, гражданин начальник. Конечно, не пойду.
- Тогда - ШИЗО. Пятнадцать суток за отказ от работы.
- Дайте бумагу,- сказал Сашка. Опер дал ему лист серой рыхлой бумаги и
ручку. До некоторой степени он даже сочувствовал Звереву, видел в нем
коллегу. Зверев быстро написал объяснительную, протянул бумагу Олегу
Павловичу. Опер посмотрел на зэка скептически.
- ...На любую работу,- прочитал он, слегка шевеля губами,- кроме уборки
туалетов. Дата. Подпись... Ну, Зверев, ты же все понимаешь - пятнадцать
суток ШИЗО.
Сашка промолчал. Понимал - это только начало.
На следующий день он уже сидел в камере штрафного изолятора. Неплохое
начало... В ШИЗО, по-старому - карцер, можно загнать человека максимум на
девяносто суток в течении года. Для этого не требуется ничего, кроме
решения хозяина и нарушения. Подлинного или мнимого. Пятнадцать суток ШИЗО
- не смертельно, но хорошего мало. Раньше при переводе в изолятор
осужденного наказывали еще и ограничением в питании... А и так-то на
обычных зонах паек скудный. Но в 1986 году эту драконовскую меру отменили,
кормить стали одинаково, независимо от режима содержания... Ну, санаторий!
Распустили всех к чертовой матери с этим гуманизмом! Сталина на вас нет.
...Зверев понимал, что это только начало. После пятнадцатисуточной изоляции
он вернулся в отряд.
- Как, Зверев, одумался? - спросил отрядный, старший лейтенант Коробкин.-
Будешь от работы отказываться?
- Я не отказывался от работы,- сказал Сашка.- Давайте любую, кроме уборки
сортиров.
- Ну, знаешь ли, тут тебе не биржа труда. Куда послали - туда и идешь. У
меня ты записан в уборщики туалетов.
- Сортиры мыть не буду.
- Это твоя позиция? - с любопытством спросил отрядный.
- В отношении сортиров - да. Позиция.
- Хорошо. Тогда, пожалуй, в ПКТ. ПОСТРАДАЙ ЗА ИДЕЮ.
А ПКТ, читатель, расшифровывается как "помещение камерного типа". Это уже
тюремный режим. Как же так? Суд-то народный в приговоре постановил: на
общий режим... Как же так, ребята?
А вот так! По закону. По решению судьи... В соответствии с действующим
законодательством... ПОСТРАДАЙ ЗА ИДЕЮ. Коли возникла потребность забить
осужденного в ПКТ, в зону приглашается судья. Процедура проходит просто,
строго и быстро. Без прокурора, адвоката и заседателей. К чему все эти
излишества? Хозяин решил - судья народный оформил. ВСЕ ПО ЗАКОНУ.
...За систематический отказ от работы осужденный Зверев получил три месяца
содержания в ПКТ. Немного. По закону можно впаять полгода. Сашка стиснул
зубы и отправился в тюрьму, потому что ПКТ и есть тюрьма, лукаво прикрытая
непонятным названием... Ему достаточно было сказать: "Ладно. Понял.
Покорился. Зовите опера - я дам показания".
Он улыбнулся и отправился в камеру. В маленькую локальную крытку, где даже
прогулочный дворик затянут сверху сеткой "рабица". Он понимал, что никакой
это не подвиг... В красной ментовской зоне сидели ведь и блатные. Не
верите? А это правда: жулики и бывшие менты в одной зоне. Среди них были и
такие, кто говорил: не, начальник, я в мусорную зону не поднимусь. Западло
мне! Оформляй в ПКТ. И уходили в "помещения камерного типа" сразу на
полгода. По сути, они добровольно выбирали тюремный режим вместо общего!
Действительно страдали за идею... Можно спорить о ценности идеи... Можно
сколько угодно спорить о ценности идеи, но сам по себе факт вызывает
уважение.
Осужденный Александр Зверев сидел в ПКТ и понимал - это только начало. И
еще он понимал, что с такой "биографией" рассчитывать на УДО [УДО -
условно-досрочное освобождение] не приходится. От этой мысли становилось
тошно... Это ведь только начало. После трех месяцев добавят еще... А потом,
когда полугодовой лимит будет выбран, решением суда его переведут на
крытку.
Надо ломать эту ситуацию, сказал сам себе Зверев и стал прикидывать, что
можно сделать... Думай, Саша, думай. Ты же опер.
Он думал и понимал, что сам, без помощи извне, ничего сделать не сможет.
Один, говорит русская пословица, в поле не воин. В зоне тем более... Ну это
мы еще посмотрим!
Он отсидел в ПКТ уже две недели. Или всего две недели. Обе формулировки
справедливы и имеют право на существование... Решение пришло в тот самый
момент, когда одному из вертухаев понравились зверевские часы.
- Хорошие у тебя котлы,- сказал вертухай.
- Да,- сказал Зверев.
- Продай,- сказал вертухай.
- Нет,- сказал Зверев. Эту шикарную "Омегу" ему подарил Лысый. Продавать
или обменивать ее на что-либо он не собирался.
- Зря,- сказал вертухай. На "Омегу" он смотрел с вожделением. Через два дня
он снова вернулся к этой теме:
- Продай.
- А письмишко можешь отправить? - спросил Сашка.
- Письмишко?
- Да, корешу весточку,- сказал Зверев и протянул служивому часы: на,
смотри. Он сделал это с умыслом: когда человек уже подержал в руках
понравившуюся вещь, уже примерил ее и почти ощутил себя владельцем,
отказаться ему труднее. Вертухай покрутил хронометр и так и этак, надел
браслет на руку... Вздохнул и сказал: письмишко нельзя. Давай, мол, я тебе
водочки, или пожрать... или чаю-курева.
- Нет,- сказал Зверев и забрал хронометр обратно. Еще через два дня
вертухай дозрел: давай свое письмо. Только - смотри! - никому.
Так в Питер ушло послание с просьбой о помощи. Сашке оставалось только
ждать и надеяться. Он даже не мог быть уверен, что вертухай сдержит слово.
А что, собственно, мешает ему просто выбросить Сашкин "SOS" в урну? Ничего,
кроме совести. А совесть... ну, в общем, совесть человеческая чем-то похожа
на надувной шарик. И размер ее, и форма могут сильно меняться в зависимости
от обстоятельств. Звереву оставалось только надеяться, что ценитель хороших
часов не обманет.
Одновременно Сашка послал несколько писем по официальным каналам. Два из
них - Семену Галкину и Лысому. Прочитает лагерная цензура? Пусть читает. А
третье - в прокуратуру - цензор вскрывать не имеет права. Все три письма
были страховкой, все три несли информацию о том, что содержат Зверева в
ПТК. И содержат незаконно.
Прокуратура, конечно, Сашкиной жалобой не особо-то будет заниматься: что,
осужденный жалуется? Так они все жалуются... ну-ка, что там такое? Так...
вот, систематический (!) отказ от работы... неподчинение... решение судьи.
Так чего он хочет? Все законно! Еще и мало дали, надо бы больше...
Резолюция. Печать. Подпись прокурора... СИДИ, УРОД, НЕ РЫПАЙСЯ.
...Семен Галкин получил от Зверева и еще одно письмо, но уже отправленное
через вертухая. Прочитал, выпил водки. Прочитал еще раз. Потом выругался и
позвонил Стасу. Через час опер (вернее - бывший опер, нынче пенсионер) и
бандит встретились в маленьком, кафе. Стас выслушал Семена, матюгнулся и
сказал:
- Будем решать вопрос. Завтра... нет, послезавтра лечу в Тагил. Я там
кой-кого знаю, помогут.
Стас не сказал Галкину, что Лысого тоже прессуют и в Архангельскую область
тоже уехали "решать вопрос". Стас ничего не сказал Галкину про то, что он и
сам отсидел в ПКТ больше пяти месяцев... Послезавтра он вылетел в
Екатеринбург, а оттуда на частнике рванул в Нижний Тагил. Стасу не очень
хотелось помогать менту. Да, они вместе ходили на дело, и Зверев вел себя
нормально, не мандражил... Да, Зверева фактически приняли в команду. Но все
равно он оставался ментом.
Помогать менту, хоть и бывшему, не очень хотелось, но за Зверева стоял
Лысый. И еще - Стас предчувствовал свой конец... хотелось сделать
напоследок что-то хорошее... Через месяц Стаса убьют во время рядовой
"стрелки". Он предчувствовал свой конец и торопился что-нибудь доброе
сделать напоследок.
В Тагиле он встретился со старым лагерным корешем, изложил проблему под
косяк хорошей анаши. Кореш, в отличие от Стаса, воровских традиций держался
крепко и помогать менту отказался наотрез.
Кореш отказался, но свел Стаса с местной братвой. А братаны держали
директора химзавода. А директор химзавода по жизни был хорошо знаком с
прокурором по надзору за исполнением наказаний.
Всего этого Зверев не знал. Вернее, он не знал всей цепочки, первым звеном
которой стал ветеран ленинградского сыска Семен Галкин, а последним -
нижнетагильский прокурор Филипчук. Зверев сидел в ПКТ уже месяц. Теплое
апрельское солнце он видел по часу в день. Через стальное плетение сетки
"рабица" в крошечном прогулочном дворике. Он ждал. Ему казалось уже, что
вертухай обманул, или почтальоны ушли в запой и сдали в макулатуру
нелегальное письмо стоимостью в одну "Омегу"...
В один прекрасный день, когда пошел уже второй месяц пребывания Зверева в
крытке, в УЩ 349/13 прибыл прокурор по надзору. Круглое лицо Ивана Кимовича
Филипчука носило следы вчерашнего... Надзорных прокуроров не любят. А
Филипчука "после вчерашнего" боялись панически. В неопохмеленном состоянии
он крут бывал безмерно.
Накануне прокурор пил с директором химзавода. После того как раскатали
первую бутылку и уже начали вторую, директор сказал:
"Что за х... такая, Кимыч? Мне звонит друг из министерства, жалуется,
говорит: произвол у вас в Тагиле... произвол в зоне красной. Его племяш,
отличный парень, по сфабрикованному делу сидит в "тринадцатой". Совсем
парня запрессовали там, у Ивана-то Жарова... из карцера не вылезает. Из...
как его?.. ПКТ".
- Фамилия? - выкатывая глаза, строго спросил прокурор.
- Зверев,- сказал директор.- Александр Андреевич Зверев.
- Я им, блядям, хвоста накручу... мало не покажется.
- Да, ты уж разберись там, пожалуйста, Ваня... Осетринки?
...В "тринадцатой" прокурор затребовал личные дела злостных нарушителей,
находящихся в ПКТ. "Произвольно" отложил пять папок. Четвертой лежала
папочка Зверева, "племянника большого человека из министерства".
Дорогой, изящный, высокоточный хронометр "Омега" на руке прапорщика Кускова
шел как... как хронометр! Прапорщик был очень доволен.
- У вас, Зверев, жалобы есть? - спросил Филипчук, глядя на Зверева глазами
в красных прожилках. Ивану Кимовичу хотелось поскорее закончить всю эту
рутинную мутоту. Ивану Кимовичу хотелось пива.
- Есть,- ответил Зверев.- Меня необоснованно содержат в ПКТ. Я уже
направлял вам жалобу.
- Жалобу... жалобу он направлял. Не вижу, почему вы считаете, что вас
содержат необоснованно. Вот - извольте - приговор судьи Мельникова... отказ
от работы. А перед этим вы помещались в ШИЗО. Основание - отказ от работы.
- Это не так, гражданин прокурор. Я не отказываюсь от работы. Я согласен на
самую тяжелую работу.
- Ничего не пойму. Поясните, Зверев.
- Я отказался только от уборки туалетов. Вы, должно быть, знаете, что в
зоне туалеты убирают только опущенные. Меня по-человечески это
оскорбляет... На любую другую работу я пойду.
- Опущенные, Зверев, не юридическое понятие,- сказал Филипчук строго.-
Идите. Ответ на свою жалобу вы получите в установленном порядке.
Зверев вышел с нехорошим чувством. Похоже, что письмо все-таки до Галкина
не дошло. Эта пропитая прокурорская рожа даже и не попробовала вникнуть...
Зверев ошибался. Когда дверь за ним закрылась, Филипчук, не глядя на
заместителя начальника по воспитательной работе, сказал:
- Вы что же творите?
- Иван Кимыч...
- Да вы что делаете? Второй месяц мужика в ПКТ держите за то, что у него
человеческое достоинство есть? За то, что вместе с петухами сортиры драить
отказался? Черт знает что!
- Иван Кимыч, я думаю, вышла ошибка... Этот Зверев...
- Вы это мне бросьте! Бросьте произвол насаждать! Освободить немедленно, я
это дело лично беру на контроль!
...Ох, хорошо ходит хронометр "Омега" на руке у прапорщика Кускова.
Осужденный Зверев вышел из ПКТ. Из трех месяцев он отсидел в зоновской
крытке тридцать восемь суток.
Сашка подставил апрельскому солнцу бледное лицо и улыбнулся.
Он понимал, что это только начало, что администрация лагеря сильно
раздражена... Еще бы - из-за какого-то зэчары упертого чуть под
прокурорский пресс не попали! А кому он на хрен нужен, вымогатель этот? С
опера, курирующего Зверева, спросили: ты чего, охренел? Чего
беспредельничаешь? На кой болт мороженый тебе дался этот Зверев? Филипчук
чуть телегу не накатал, еле-еле отговорили за бутылкой... Опохмелился -
подобрел. А то бы полный звездец. Прокуратуре палец в рот положи - всю руку
до кости обгложут... отписываться устанешь от сволочей сутяжных. Плюнь ты
на этого Зверева, Олег. Понял? - Да я что? Меня же питерский следак
попросил.- Это, Олег, питерских гребет - пусть они сами и решают. Нам своих
заморочек хватает.
Когда через несколько дней в Тагил позвонил следователь Филатов, ему
сказали: "На хер! Разбирайтесь сами!"
- Так вы же обещали помочь!
- Ну, обещали... а теперь на нас надзорный так наехал - караул!
...Зверева вернули в отряд и оставили в покое. Но, чтоб жизнь медом не
казалась, направили работать в литейку. В черную литейку. Работа тяжелая,
вредная, грязная. Сашка впрягся и тянул эту лямку. Не жаловался, не ныл. Он
и по жизни никогда не ныл, а в зоне - тем более. Тут человек на виду,
каждый его поступок известен. И как бы ты ни хотел казаться "своим",
"нормальным", но если ты дерьмо - тебя раскусят. Проверено.
Упорство Зверева в истории с уборкой сортиров уже было известно в зоне. Он
завоевал авторитет. Еще небольшой. Еще недостаточный, чтобы его приняли в
круг зоновской элиты. Но на него уже обратили внимание.
Спустя некоторое время после выхода из ПКТ у Сашки состоялся разговор с
опером.
- Ну, ты, Зверев, зла-то на меня не держи,- сказал Олег Павлович.- У меня к
тебе претензий нет... просто - так было надо.
- Кому это было надо?
- Да вашим, питерским. Филатов-то с горпрокуратуры зря, что ль, приезжал?
Зверев пожал плечами, а опер спросил:
- Что там они от тебя хотели-то?
Сашка подумал... прикинул, что кое-что лагерному оперу можно рассказать без
потерь для себя. И даже с определенной выгодой. Он пожал плечами и ответил,
что, мол, отбывая в тюрьме, организовал ремонт и окраску автомобилей, был в
контакте с хозяином. Теперь прокуратура и бэхи копают под хозяина -
добиваются от Зверева показаний. Вот отсюда и прессовка. Понятно?
- Понятно,- сказал опер.- Что ж ты сразу-то не сказал?
- А кто у меня спрашивал?
Таким образом опер, а от него кум и хозяин узнали, что, находясь в ШИЗО, а
затем в ПКТ, Зверев прикрывал их коллегу. Корпоративные чувства есть у
представителей любой профессии... У сотрудников ГУИН тоже.
В начале декабря девяносто пятого года завхоз 16-го отряда Зверев быстро
шел по территории тринадцатой зоны. Мороз стоял - будь здоров, бодрил.
Дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Зверев спешил, дел на день у
него было намечено невпроворот. У завхоза отряда всегда дел невпроворот.
Прошло без малого три года, как Зверев переступил порог зоны. Это было в
конце февраля девяносто третьего... целую жизнь тому назад. Или, по крайней
мере, половину жизни. У лагерной жизни свое течение времени, несопоставимое
с "вольным".
Зверев вышел на стадион, заваленный кучами снега. Зимой снег свозили сюда
со всей зоны. И здесь же он уничтожался в "крематории". Так зэки называли
огромный черный куб с дымящейся трубой. Нижняя часть конструкции являлась
топкой, в открытый верхний резервуар непрерывно закидывали снег. Два зэка
внизу "кормили" топку дровами, четверо сверху - снегом. Талая вода стекала
в систему канализации. "Процесс" шел непрерывно.
Мудро. А главное - экономично... Если снегопадов долго не было, топка
затухала, и "крематорий" стоял скучный, закопченный.
За два с лишним года с момента поступления в зону Александр Зверев вырос из
рядового зэка в завхозы. В лагере это крутая карьера! Завхоз отряда -
первое лицо в отряде. А для зэка завхоз - все! Хорошие отношения с ним
важнее, чем хорошие отношения с самим хозяином. Это как в армии: генерал,
конечно, главнее старшины, но по жизни получается наоборот... Зверев за два
года вырвался в завхозы, в лагерную элиту, в круг первых лиц. Левый рукав
его аккуратно подогнанного ватника на законном основании украшал "косяк" -
черный четырехугольник ткани с яркой "рубленой" надписью "Завхоз 16-го
отряда", знак принадлежности к особой касте. Атрибут власти. Примерно то же
самое, что персональный автомобиль и кабинет со смазливой секретаршей на
воле. Сразу видно - начальник... Вот только на воле начальником можно стать
по блату, по родственным связям, по воле случая, в конце концов. В зоне это
исключено... Кладовщиком, поваром, библиотекарем - можно [Заместитель
Министра внутренних дел СССР Чурбанов, например, был по блату пристроен в
свердловской зоне... истопником в котельной. Об этом мы еше расскажем]. Но
не завхозом.
Зверев прошел мимо здания столовой, в которую стекались группы зэков. Он
посмотрел на часы и решил позавтракать: сразу не поешь, потом будешь бегать
голодный до обеда. А если хорошо закрутишься, то и до ужина. Проверено.
Сашка повернул обратно и зашел в столовую.
Внутри было тепло, много зелени в цветочных горшках на стенках. Зелень
посреди суровой зимы радовала глаз. Зверев легко взбежал на второй этаж. Он
взял шлемку, белого хлеба (тоже привилегия, белый положен только работягам
- литейщикам и больным) у хлеборезки и подошел к раздаче. Завхозы и
бригадиры по традиции в очередях не стояли, некогда.
- Привет, Костя,- сказал завхоз 16-го отряда, протягивая свою шлемку в окно
раздачи. Мордастый Костя в грязноватом белом халате кивнул в ответ.
- А может, в очередь встанешь? - сказал кто-то сбоку.
Сашка повернул голову направо и увидел крепкого бородатого мужика. Смотрит
с вызовом. Явно из новеньких: ватничек со склада, штаны тоже. Не обношенные
кирзачи на ногах... Видать, из карантина.
- Спешу я, земляк,- ответил Сашка. Новенький, подумал он, порядков здешних
еще не знает.
Бородатый кивнул головой на очередь за спиной:
- Они тоже спешат. Да и у меня восемь человек за столом этот бачок ждут.
Костя-раздатчик уже наполнил шлемку кашей с тушенкой, протянул Звереву, но
бородатый ловко перехватил ее и опрокинул себе в бачок. Вообще-то такое
поведение было откровенной борзотой. Салага, без году неделя на зоне, а
пытается тягаться с завхозом - определенно борзота. Костя удивленно
посмотрел на пустую шлемку Зверева. Бородатый бросил ее на доску,
закрепленную у раздаточного окна. Алюминиевая посудина противно забренчала.
- Еще восемь порций добавь,- сказал бородатый и пихнул в окно свой бачок.
Костя вопросительно посмотрел на завхоза. Зверев усмехнулся и спокойно
произнес:
- Я подожду... Спешит, видно, человек. Обслужи, Костя, человека...
Мордатый раздатчик хмыкнул, неодобрительно качнул головой и навалил в бачок
пищи. Бородатый, прихрамывая, отошел. Зверев посмотрел ему вслед, задумчиво
почесал гладко выбритую щеку и бросил:
- Приятного аппетита, земляк.
- Спасибо,- буркнул, не оборачиваясь, бородач. Зверев подумал: ладно, ты у
меня, хромой, еще поплачешь... дам тебе урок лагерного хорошего тона.
Он взял с доски свою шлемку со следами каши и снова подал раздатчику.
Посмотрел на очередь:
- Может, еще кто спешит?
Никто не спешил... Мордатый Костя улыбнулся, оскалил железные коронки. Про
этот эпизод Зверев сразу и забыл. Ну, не то чтоб совсем забыл... закрутился
просто, и все. Потом, через пару дней, снова увидел хромого бородача,
вспомнил. И... пристроил его в литейку. Для завхоза это не особо трудно.
Перетолковал с одним завхозом на ходу, потом с другим: - Здорово.-
Здорово.- Как дела? - Да ничего, нормально.- Слушай, Михалыч, у тебя там
есть такой один хромой черт с бородой...- Есть, а что? - Борзой больно,
будут раскидывать их из карантина, так постарайся, чтобы его куда "на
легкий труд".- В литейку, что ли? - О, в самый раз...- Нет вопроса,
трудоустроим, раз борзой...- Ну, спасибо.- Да не за что...
Таким образом "хромой черт с бородой" попал в "черную" литейку. Когда-то
Зверев сам отпахал там около полугода. Работа была тяжелой, физически
изматывающей и очень грязной. Бригадиром на черном литье стоял Адам,
чеченец. С Адамом у завхоза 16-го отряда были хорошие отношения. Он и
намекнул бригадиру: ты, мол, поставь этого деятеля на "поросят". Поставлю,
ответил Адам, чего же не поставить?
"Поросятами" литейщики называли "форму ‘ 12" - эта отливка действительно
чем-то напоминала круглого, упитанного поросенка. В свое время Сашка сам
лил "форму ‘ 12", цену этой работе знал... За смену дашь норму - девяносто
штук - и с ног валишься. Одна мысль: поскорее бы до койки доползти, рухнуть
и спать.
Бородатого Сашка "пристроил" к Адаму не со зла, а, скорее, для
профилактики. Несколько десятков зэков в столовой наблюдали конфликт, в
котором Зверев как бы уступил... Вроде бы - мелочь. Но в зоне все имеет
несколько другой вес и смысл. Уступил сегодня, дал слабинку.
Завтра-послезавтра про тебя уже начнут шептаться за спиной. Про обычного
зэка - нет, но завхоз отряда всегда на виду, все его поступки, и со знаком
"плюс", и со знаком "минус", обсуждаются. Или, как говорят на воле, имеют
"большой общественный резонанс".
Хромого зэка, которого завхоз Зверев устроил в литейку, звали Андрей
Обнорский. До посадки он работал корреспондентом молодежной газеты в
Санкт-Петербурге. Случайная и, в общем-то, незначительная стычка в столовой
будет иметь неслучайное продолжение.
Вечерело. Догорал закат. Серебрился иней на ограждениях локалок. Замотанный
за день Зверев возвращался в отряд. Хотелось перекусить наскоро - под
бушлатом Сашка нес вареную курицу,- попить чаю и лечь.
- Эй, Зверев!
Сашка замер, обернулся. Метрах в десяти стоял заместитель начальника
колонии по воспитательной работе Сергей Иванович Кондратовский. Вот
некстати, подумал Сашка, а вслух сказал:
- Добрый вечер, Сергей Иванович.
- Добрый, Саша, добрый... подойди, потолкуем.
Если не поворачиваться к нему боком, подумал Сашка, то курица не особо
будет выпирать... глядишь, не заметит. Но все равно - некстати.
Зверев энергично подошел. На лице открытая улыбка человека, которому нечего
скрывать... кроме вареной курицы под бушлатом. За нее завхоз шестнадцатого
отряда запросто мог попасть в ШИЗО.
- Вот у тебя, Саша, в персональном номере окошко есть рисованное, верно?
- Есть, Сергей Иваныч,- осторожно ответил Сашка.
- Ага... лужок, коровки... верно?
От коровок на лужку он запросто перекинет мостик к курочке под бушлатом,
подумал Сашка. Видно, кто-то заложил... Значит - ШИЗО.
- У меня там еще и бабочки порхают,- сказал он с неким вызовом.
- Во-во, бабочки... а это что?
- Что?
- Вот и говорю: что? - повторил Кондратовский и ткнул пальцем себе за
спину. А там стоял на двух ржавых железных столбах большой ржавый щит.
Метра два на два, или около того.
- У себя в комнате ты, значит, лепоту навел, а здесь стоит себе щит... и
ничего не надо. Всем по фигу, а, Саша?
- Так я... чего ж? Я, если надо...
- Конечно, Саша, надо. А как же? А то - растерялся. Са-а-всем на тебя не
похоже.
"Если бы ты, гражданин начальник, знал, КАК я растерялся".
- Сделаем, Сергей Иваныч! Что за вопрос. Можем луг, коровок, бабочек и даже
курочек,- бойко сказал Зверев. Ржавый щит на ржавых трубах казался ему
сейчас замечательным и элегантным сооружением. Очень нужными и важным.
Достойным кисти Пикассо.
- Ну зачем же курочек-бабочек? Стенд должен нести воспитательную нагрузку.
Значимую. Эмоциональную. Оптимистическую.
- Совершенно с вами согласен, Сергей Иванович,- подхватил Сашка.- Вот есть
очень хороший, оптимистичный плакат: "На свободу с чистой совестью!"
Кондратовский покачал головой, хмыкнул и сказал:
- Ох ты и язва, Зверев!
- Да что вы, Сергей Иванович... я хотел как лучше. А не нравится про
свободу с чистой совестью, давайте другой.
- Ну, какой?
- "Тебя ждут дома!"
Кондраковский внимательно посмотрел на стенд. Так, как будто уже увидел его
покрашенным, расписанным. Значимым. Эмоциональным и оптимистичным. Несущим
воспитательную нагрузку.
- Давай,- сказал он.- И чтоб женщина и ребенок на переднем плане... как бы
руки протягивают навстречу. А?
- Самое то, Сергей Иваныч. Сбацаем не хуже Рафаэля. Женщина и трогательная
малютка... Тебя ждут дома! Ни один человек не пройдет мимо равнодушным.
- Ну, давай, действуй. Когда сделаешь?
- А когда нужно?
- Да чего тянуть? Чем быстрей, тем лучше.
- К утру устроит, Сергей Иваныч?
- А успеете?
- Не вопрос! Ради гуманистических идеалов... Тебя ждут дома! Женщина с
малюткой... курочка...
- Иди ты со своей курочкой,- весело сказал замнач по воспитательной работе,
поправил шапку и удалился.
- Завтра проверю,- крикнул он издалека.
- С курочкой-то я за милую душу,- негромко ответил Сашка и пошел в отряд.
Нашел двух "художников". Один-то рисовал плохо. Второй - неизвестно как.
Еще никто его рисунков не видел, а сам о себе он сказал: не Глазунов,
конечно, но все-таки... МОГУ.
Зверев обеспечил их фанерой, красками, кистями, а главное - идеей:
- Женщина и малютка, протягивающие руки... Тебя ждут дома! Трогательно,
пронзительно. Чтобы никто мимо не смог пройти равнодушным. Чтобы за душу
хватало. Ясно, пикассы?
Пикассам все было ясно.
Сашка поужинал, попил чаю и через десять минут уже спал. Спали коровы и
бабочки на лугу. Спали курицы на насестах. Спал у себя дома Сергей Иванович
Кондратовский. И только два художника, наследники великого Малевича,
трудились.
Утром "полотно" уже висело на стенде. В рассветной полутьме пробегая мимо,
Сашка бросил на него взгляд, ничего не разглядел и побежал дальше - дела.
Вслед ему тянулись женские и детские руки... Днем он встретил
Кондратовского, сказал:
- А мы уже сделали, Сергей Иваныч. Не видели?
- Видел,- сухо ответил замнач.
- И как? Вам понравилось?
- Я бы лучше остался здесь,- сказал Кондратовский фразу, которую Зверев
тогда не понял. А понял он ее ближе к вечеру, когда возвратился в отряд...
Действительно, равнодушным картина оставить не могла никого! Страшная баба
с безумными глазами тянула костлявые руки. Было ясно: схватит - тут же
задушит. А у ее ног стоял "малюточка" с кровожадным лицом голливудского
монстра. И он тоже тянул руки. Этот, подумал Зверев, скорее всего перекусит
горло.
"Тебя ждут дома!" - кроваво горели буквы над семейкой вурдалаков. Художники
(не Глазунов, конечно, но все-таки... МОГУ), видимо, сильно поспешили.
Краска кое-где образовала потеки... они напоминали кровь... Тебя ждут дома!
- Пожалуй,- сказал Зверев,- прав Кондратовский: лучше остаться здесь!
Недели через две Зверев встретил в столовой Адама. Подсел к нему за стол,
поставил свою шлемку, вытащил из специального чехольчика на поясном ремне
персональное весло.
- Как там мой крестник, Адам?
- Обнорский-то?
- Он, черт хромой.
- Вкалывает, Саня, как сто китайцев. Выносливый, хоть и хромой.
- Да ну? Он же из интеллигентов... говорят, журналист.
Адам взял кусок белого хлеба, отломил и только после этого ответил:
- Вот тебе и журналист. Пашет!.. Пашет, как заведенный. Я его, как
договаривались, поставил на "легкий труд". Перевоспитываю.
Адам засмеялся, но Зверев его веселья не поддержал.
- Слушай, Адам, а что он за человек?
Бригадир пожал плечами:
- Вроде ничего мужик. С юмором, в шиш-беш хорошо играет. Твой землячок...
питерский.
Зверев встрепенулся. О том, что Обнорский из Санкт-Петербурга, он не знал.
А земляки на зоне друг друга знают, поддерживают... Это открытие неприятно
кольнуло Зверева: фамилию узнал, статью тоже, даже профессию узнал... Еще
удивился: что журналист в ментовской зоне делает? А откуда парнишка на зону
залетел - не спросил.
- Питерский, значит? - спросил Сашка, скатывая в ладонях хлебный шарик.
- Питерский. А ты не знал? - Адам тоже удивился. Кавказцы своих знают
обязательно, У них земляческие связи сильны невероятно.
- Не знал... Ладно, я как-нибудь к вам заскочу, потолкую с земляком.
- Заходи, Саша, тебя всегда рад видеть. Чайку попьем, захочешь - еще чего
интересного придумаем. Мне бутылку "Джонни Уокера" прислали. Классная вещь.
Завхоз и бригадир потолковали еще несколько минут на общие темы и
разошлись, дел у обоих было полно. В привычной предновогодней суматохе
Звереву некогда было зайти в литейку - не до того... Но спустя день, когда
он шел мимо, вспомнил. Посмотрел на часы: минут десять-пятнадцать есть.
Ладно, зайду, потолкую с журналистом. Земляк все-таки.
В "тамбуре" у входа в цех перекуривали двое черных с ног до головы работяг.
Выделялись только зубы и белки глаз, как у негров.
- Здорово, мужики,- сказал, подходя, Сашка,- Обнорский в вашей смене?
- В нашей,- ответил один из "негров". Он закашлялся и сплюнул. Черный
плевок лег на белый снег, наметенный ветром в щель.
- Позови, коли не в лом. Поговорить надо.
- Позову... чего не позвать,- "негр" встал, снова закашлялся. Этот кашель
Звереву был знаком. Черное литье - оно и есть черное литье. Горячий душный
воздух цеха был наполнен гарью, дымом, пылью. Всю эту дрянь перекачивали
легкие зэков. После смены не хотелось курить - дым сигареты казался
сладким. Ежедневно литейщики получали литр молока "за вредность". Но
здоровье все равно гробили... государство и на воле-то не особенно
заботилось о своих гражданах. Чего уж зэков-то жалеть... "Тебя сюда никто
не звал". Кашляя, "негр" ушел. Бухнула дверь в воротах. Из цеха дохнуло
горячим воздухом с запахом расплавленного металла. Ушел и второй "негр".
Снова бухнула дверь. На секунду в дверном проеме мелькнуло огненно-белое
жерло печи, выпускающей из чрева струю расплавленного металла. В дрожащем
от жара воздухе веером летели брызги расплавленного чугуна. Зверев остался
в тамбуре один, на белом снегу чернели плевки да отпечатки кирзовых сапог.
Спустя минуту или чуть больше дверь заскрипела... вышел журналист
Обнорский. Он ничем не отличался от других "негров": покрытая сажей
брезентовая роба с огнеупорной пропиткой, прожженные кирзухи... розовые
губы посреди черной бороды и белки глаз. В столовой он выглядел по-другому.
Сашка едва его узнал.
- Здорово, земляк,- сказал Зверев.- Я тоже питерский. Зовут меня Саша.
- Андрей,- ответил Обнорский. Блеснули зубы, блеснули в свете ртутных ламп
глаза. Казалось, он был удивлен. И слегка насторожен.
Зверев протянул раскрытую пачку "Мальборо" и спросил:
- Время есть? Может, потолкуем?
Питерский журналист вытащил из кармана брезентухи захватанную грязными
руками пачку "Примы".
- О чем? - спросил он. Взял из пачки сигарету ("Сигареты овальные.
Четвертый класс"), размял, рассыпая крошки, вставил в рот.
- Как работается? Что льем?
Обнорский безуспешно пытался прикурить, закрывая огонек спички от
сквозняка. Спички гасли.
- Форму двенадцать. Может, слышал, завхоз?
- "Поросят", значит? Та еще работенка.
А вот теперь Андрей Обнорский точно посмотрел удивленно. Название отливки
"‘ 12" - "поросенок" - было специфическим, хождение имело в узком кругу
работяг-литейщиков. Откуда же его знает этот штабной пижон с запахом
одеколона и сигаретами "Мальборо" в кармане ушитого ватника с "косяком" на
рукаве?.. Такие гуси в литейке не работают.
- Ну что смотришь? - улыбаясь, произнес Зверев.- Я сам на "поросятах"
отпахал будь здоров... Так что знаю, земляк.
Он щелкнул зажигалкой, дал прикурить Обнорскому, затем прикурил сам.
- Я, Андрюха, этих "поросят" пас, когда ты еще по Невскому гулял... Тоже,
кстати, по дурости попал...
- Значит, и я по дурости? - спросил Обнорский. В темных глазах плескалась
ирония.
- Ну, ты, может, и по-умному,- тоже с иронией ответил Сашка. Потом, после
небольшой паузы, спросил: - А ты чего в столовняке-то на меня накатил?
Обнорский внимательно посмотрел на него, сделал несколько глубоких затяжек
"овальной сигаретой четвертого класса" и буркнул негромко:
- Ладно, земляк... проехали.
Он затушил окурок и положил его в пачку.
- Я спросил,- сказал Сашка.- Ответь пожалуйста.
- Проехали, говорю,- бросил Обнорский и резко повернулся.
Это было, мягко говоря, не очень вежливо. Фактически - вызов.
Зверев крепко захватил его за жесткий брезентовый рукав и так же резко
развернул лицом к себе.
- Ответь, пожалуйста, земляк,- повторил он. В его глазах уже горели
нехорошие огоньки. Опасные огоньки.
- Хорошо, отвечу.- В глазах Обнорского тоже вспыхнули темные искры.- Я,
земляк, отвечу... Потому что мне смотреть на вас, чистеньких, надушенных,
ухоженных, пристроенных - ТОШНО. Не терплю я вас, ненавижу... Такие, как
ты, при коммуняках жили припеваючи, а потом и при дерьмократах ловко
пристроились... Что на воле, что на зоне. Вон вы какие шустрые
номенклатурные мальчишечки. Мажорные, козырные... Ох, даже весла у вас в
индивидуальных чехольчиках... Ох, да и на застежечках... Люминтиевой
ложечкой тебе, завхозу, жрать не гоже... А как же? Чай, не пыль лагерная -
аристократ с "косячком" боярским. Уж не знаю, каких ты "поросят" лил... А
то, что ты жопу хозяину лизать горазд да куму в клювике приносить...
- Я жопу никогда и никому не лизал,- резко оборвал Сашка Андрея.- Куму не
стучал и не гнулся. Понял ты, журналист, власть пятая?
Обнорский, не отвечая, выудил из пачки грязный хабарик. Чиркнул спичками,
закурил.
- Ну, ты понял меня, журналист? Кто из нас продажней - ба-а-альшой вопрос.
Это вы, писаки, и коммунякам лизали, и теперь Чубайсам лижете. А я в
розыске пахал... У меня почти триста задержаний, два ранения. Ложечкой в
чехольчике меня упрекаешь? Да уж, крепкий аргумент, крыть нечем. Только не
в ложечке дело. Если ты дерьмо - ни весло в чехольчике, ни косяк на рукаве
веса тебе не прибавят. Зона человека, как рентгеном, просвечивает...
Сашка выплюнул сигарету, раздавил подошвой. Обнорский молчал. За воротами
цеха проскрежетала кран-балка... Ветер заметал в тамбур снежинки,
перемешивая на полу белый снег с черной копотью.
- Ладно,- сказал Сашка уже спокойнее,- ладно... Я к тебе пришел
по-человечески поговорить. Как к земляку... а ты мне тут... Тебе еще около
двух лет тут париться... Пропадешь! А на зоне главное остаться человеком.
Выжить. Ты понял? И остаться человеком. Не так это просто, как на первый
взгляд кажется.
- Тещу свою поучи,- буркнул Обнорский.
- Дурак. Тебе руку протягивают... А из литейки бежать надо. Здесь ты за два
года легкие сожжешь.
Зверев помолчал, посмотрел на часы - ему нужно было идти.
- Ну ладно,- сказал он,- будь здоров, землячок. С наступающим Новым годом!
Желаю высоких производственных показателей и счастья, так сказать, в личной
жизни.
Зверев повернулся и вышел. На улице в лицо ударил ветер со снегом. Он
запахнул ватник и быстро двинулся вперед. На душе остался какой-то
неприятный осадок... как копоть черной литейки.
...И плевать-то на этого Обнорского! Фраерок, журналисток... писал, поди,
дрянь какую-нибудь, да водяру халявную жрал на фуршетах. За что он
подсел-то? А, по двести восемнадцатой... ну-ну... с пистолетиком мальчик
баловался, в детстве, видать, в войну не наигрался. Но почему, интересно, в
ментовскую зону попал? Наверно, по блату... Папахен номенклатурный, мамахен
царских кровей, а сам из мажоров... Да, скорее всего, так и есть.
А ведь не похож! Не похож - и все тут. Мажоры так себя не ведут. Всей этой
позолоченной молодежи за годы ментовской работы Зверев навидался. Как
правило, попав в сложную ситуацию, эти мальчики скисали вмиг. Закатывали
истерики, пугали связями папули и родней мамани, а потом кололись, сдавая
подельников, выгораживая себя... Да, а этот Обнорский на них не похож.
Взгляд не тот. Пашет, сказал Адам, как черт, хоть и хромой. Стержень
какой-то в мужике есть. Что же он за гусь-то? Любопытно...
Вечером Зверев задал этот вопрос одному питерскому менту. Тот появился на
зоне за месячишко-полтора до Обнорского, попал в отряд к Звереву.
- Слушай, Коля,- сказал Сашка,- ты вот еще недавно с воли-то...
- Очнись, Саша,- ответил бывший майор. По пьянке он избил случайного
человека.- Очнись... я только в Крестах почти год откуковал.
- Да понимаю... Но по сравнению со мной ты еще совсем свежий. Ты мне вот
что скажи: тебе фамилия Обнорский что-нибудь говорит?
- Обнорский? А кто такой?
Сашка понял, что фамилия Обнорский майору ни о чем не говорит. Он махнул
рукой и сказал:
- Да так... сидит тут у нас один гусь. Раньше был корреспондентом в
питерской молодежке.
- А-а! - сказал майор.- Так это Серегин, что ли?
- Какой, к черту, Серегин? Фраерок один - Обнорский фамилия.
- Так это и есть Серегин. Псевдоним Обнорского - Серегин. Так он, значит,
здесь? Ну, понятно...
- Здесь,- ответил Зверев.- А ты его знаешь?
- Нет. Лично - нет. Но тип любопытный, доложу я тебе, Саня.
- А что такое? - спросил Сашка. Он уже почувствовал, что услышит, возможно,
что-то интересное... а может, неинтересное. Например, что Обнорский - или
как там его? - Серегин - пьянь и скандалист. Только и всего.
- В Питере вокруг этого Серегина мутные какие-то истории всю дорогу
происходили. Он, видишь ли, на криминальную тему пишет. И потому с братвой
завязался. "Стрелки" какие-то были у них между собой, разборки.
- Ага... вот как? - сказал Зверев. Теперь история с пистолетом, или что там
журналист хранил, приобретала другой смысл.
- Подробностей, конечно, не знаю... но какой-то он прибандиченный. Год
назад была там одна история по руоповской линии. Со стрельбой, с трупиками.
Его самого, кстати, чуть не убили... А ты не слыхал?
- Откуда? - ответил Зверев.- В Тагиле питерская стрельба, Коля, не
слышна... далековато. И что дальше?
- А хрен его знает. Мне, думаешь, их заморочки нужны? А прихватили его со
стволом... "вальтер", кажется, хранил. Об этом даже в газетах писали.
- "Вальтер"? - удивился Сашка.
- Или "парабеллум". В общем, чего-то такое заграничное. Совсем отвязанные
стали, поля не видят... Тебя когда закрыли?
- В конце девяносто первого.
- Э-э, Саша... это же мирное время было. А теперь стрельба идет - только
держись. Пушкой уже никого не удивишь. Уже, бля, гранаты в ход пошли. А то
- "вальтер"!.. Эка невидаль.
Зверев поспрашивал бывшего майора еще немного, но никакой дополнительной
информации не получил. Однако, подумал он, этот журналист не так уж
прост... ну и хрен с ним. Плюнули и забыли. Сашка выкурил с майором по
сигарете, потом они еще немного потрепались за жизнь и разошлись.
Однако чем-то "прибандиченный журналист" Обнорский-Серегин завхоза Зверева
зацепил.
Новый, тысяча девятьсот девяносто шестой год был годом выборов Президента.
С этим событием многие зэки связывали надежды. Разумеется, на лучшее. Но не
на какое-то абстрактное "лучшее", а на совершенно конкретную амнистию.
Зверев иллюзий на этот счет не питал... "Сто сорок восьмая, третья" под
амнистию не подпадает. Хоть Зюганова выбери, хоть Ельцина, хоть безумного
Вольфыча.
Сашка сидел за новогодним столом в клубе, в узком кругу. На столе у зэков
было то, чего многие не могут позволить себе и на воле: шампанское, икра,
водочка "Смирновская", твердокопченая колбаса, цыплята, селедочка, соки,
шоколад... Хороший был стол. Стоил раза в три дороже, чем на воле. Но
собрались за ним люди непростые, они могли себе это позволить. Откуда же,
спросит любознательный читатель, у них такие деньги? Не спрашивай,
читатель. Все равно не скажем.
Проводили Старый год. Встретили Новый. Зверев почти не пил - не хотелось.
Он вдыхал запах еловой ветки и считал, сколько раз он встречал Новый год в
неволе... и сколько раз еще встретит. Он слушал разговор своих товарищей и
даже сам принимал в нем участие, но мысленно был далеко отсюда. В туманном
и слякотном Питере, где живет женщина с губами цвета розового коралла...
которая считает его подонком. Убийцей. На душе было паскудно-паскудно.
Горько... Как ты там живешь, Настя? Где ты будешь встречать праздник? С
кем?.. "Никогда не звони больше, Зверев. Никогда мне не звони, слышишь?"...
Гематома... субдуральная гематома.
На душе у Сашки было паскудно, но никто из сотрапезников этого заметить не
мог. Завхоз 16-го отряда выглядел веселым, пил сок и вместе со всеми травил
байки из ментовского прошлого... Вот только разговоры об амнистии он не
поддерживал... Все срока кончаются, говорил он себе. И я сделаю все, чтобы
мой срок кончился быстрее. Не зря же я упираюсь тут рогом, чтобы быть лучше
всех. Избегаю авантюр, драк, выпивки, даю высокие "производственные
показатели", поддерживаю в отряде железную дисциплину, выпускаю стенгазету
и веду музыкальную передачу "По вашим заявкам". Не зря я ношу "косяк" на
рукаве... Нет, Настя, все это не зря! Я вырвусь из-за колючки, вернусь в
свой родной город и решу все вопросы. Я обязательно их решу, Настя.
В шестом часу стали расходиться. Остались только совершенно трезвый Зверев
и совершенно пьяный завклубом. Завклубом все порывался спеть какую-то
"оч-чень, Сашок, душевную, на хер, песню", но вспомнить слова никак не мог.
Потом он упал лицом в салат и уснул. А Зверев некоторое время сидел молча,
курил. ...Внезапно вспомнился странный журналист Обнорский-Серегин...
Серегин-Обнорский... Хромой черт из черной литейки... Борода
прокопченная... Землячок.
Зверев встал, подхватил под мышки завклубом и перенес его на диван. Из
ноздри подполковника торчала веточка зелени. Потом Сашка надел ватник,
сунул во внутренний карман початую бутылку "Смирновской", полпалки
"Таллинской" колбасы и вышел из клуба. Он шел к прибандиченному журналисту
Обнорскому. Если бы у Зверева спросили: зачем? - он бы не ответил... Двух
этих мужиков свел случай. Иногда мы глубокомысленно добавляем: слепой.
Слепой случай... А настолько ли он слеп?
Обнорского Зверев нашел перекуривающим в тамбуре. "Негр" сидел на штабеле
свежих сосновых досок, курил свою "Приму". Зверев вошел в облаке морозного
воздуха, румяный, резкий... несколько секунд двое зэков смотрели друг на
друга.
- Ну, с Новым годом, что ли,- сказал наконец Зверев.
- С Новым годом,- отозвался Обнорский.
Зверев сел на доски рядом с ним. Их завезли в тамбур литейки всего два дня
назад, доски еще хранили свежий хвойный запах.
- Как настроение? - спросил завхоз.
- Нормально,- пожал плечами "негр".
- Может, отметим? По питерскому времени.
Обнорский вытащил из внутреннего кармана часы. "Лонжин", отметил про себя
Зверев, очень дорогой швейцарский хронометр.
- Поздно,- сказал журналист.- Уже и по питерскому опоздали.
Действительно, подумал Зверев, уже и по питерскому... опоздали.
- И тем не менее предлагаю отметить.
Сашка распахнул полу и показал горлышко бутылки.
- Так у меня же работа,- не очень уверенно сказал журналист.
- Ну, эту проблему я в два счета улажу,- ответил Зверев.- Ты посиди здесь,
а я мигом.
Он встал и ушел в цех. Внутри было очень жарко... Зверев не бывал в литейке
уже давно, но сейчас он вновь узнавал запах горящего металла, его свечение
в формах. Мимо Зверева сновали работяги, скрежетал под потолком цеха
тельфер. Литейка напоминала ад. До некоторой степени она и была адом.
Через несколько минут Зверев разыскал Адама. Поздравил с Новым годом и
договорился, что заберет журналиста. Презентовал бригадиру пачку
"Мальборо"... вопрос был решен. Когда он вернулся, журналист все так же
сидел на досках и курил сигарету "Прима". Овальную. Класс четвертый.
- На сегодня твоя смена закончена, пойдем, земляк.
- А куда? - спросил Обнорский.
- Да есть тут у меня одна конспиративная точка,- сказал Сашка и засмеялся.
Они вышли на улицу, обогнули огромный корпус и остановились перед стальной
дверью с табличкой "Не входи - убьет! Высокое напряжение". Скалился череп
со скрещенными костями. А над головой... над головой висело бездонное
черное небо. В нем было тесно от звезд. Журналист закинул голову и смотрел
вверх по-детски распахнутыми глазами. Звезды мерцали, мерцал под ногами
пушистый уральский снег. Он казался слегка голубоватым.
Завхоз вытащил из заднего кармана самопальных джинсов ключ, попробовал
вставить в висячий замок...
- Во козлы,- сказал он,- замок заменили. А раньше тут мой личный висел. Но
хрен вам, все равно открою.
Он начал ковыряться в потрохах заиндевевшего замка.
- Стояли звери около двери,- вдруг негромко сказал Обнорский. Зверев замер.
Грохотала неподалеку установка приточной вентиляции... и в этом грохоте
прозвучали слова полузнакомого (или - полунезнакомого) журналиста,
осужденного за хранение пистолета "вальтер".- Стояли звери около двери.
Зверев быстро обернулся к Обнорскому, посмотрел в черное лицо со слабыми
разводами пота.
- Что ты сказал? - спросил Сашка.
- Да так... считалочку детскую из фантастического романа. А что?
- Стругацких, значит, любишь?
- Люблю, но давно уже в руки не брал... а тут случайно в камере
подвернулась книжка.
- А в какой камере? - спросил Зверев. Уходя из Крестов в детскую тюрьму, он
оставил мужикам том Стругацких. "Жук в муравейнике". Странную считалочку
"Стояли звери около двери. Они кричали, их не пускали" он запомнил. В этой
фразе был какой-то ускользающий, тайный смысл, созвучный сознанию узника...
Стояли звери около двери. Они кричали...
- Камера "два-девять-три"? - спросил Сашка.
- А ты откуда...- начал было Обнорский, но осекся. Осекся, потому что все
понял. Он вспомнил Крестовскую камеру, растрепанный том и инициалы "А. З."
на внутренней стороне обложки. Две буквы - "А" и "З", четко написанные
черной шариковой ручкой... Стояли звери около двери... Случай, говорим мы.
И добавляем: слепой. У авторов этой книжки есть очень серьезные сомнения
относительно слепоты случая... "Высокое напряжение",- было написано на
двери... "Не входи,- было написано на двери,- убьет"... Есть, есть сомнения
относительно слепоты случая. И есть сильное подозрение, что ничего в мире
не происходит случайно.
- Вот это номер, Андрюха! - воскликнул Зверев.- Вот так совпадение!
- Нет, Саша, это не совпадение! - возразил Обнорский.- Это не совпадение,
это старая потаскуха Судьба.
Он рассмеялся и, набрав пригоршни снега, стал умывать черное лицо.
Грохотала вентиляция в ржавом металлическом коробе, скалился череп на
табличке. Осужденный Обнорский смывал пушистым теплым снегом африканскую
копоть, а осужденный Зверев возился с висящим замком. Над планетой летела
новогодняя ночь, сияли мириады звезд. "Не входи - убьет". А вот хрен вам!
Мы войдем. Мы выпьем. Мы потолкуем, как умеют говорить только русские
мужики за бутылкой. И выйдем живыми, только немного нетрезвыми... Ах,
высокое напряжение!
Угольно-черное небо висело над уральской зоной УЩ 349/13. И до рассвета
было еще очень далеко. Но он обязательно настанет, потому что все еще
впереди... Стояли звери около двери... Все еще впереди.
...Замок щелкнул. Зверев потянул на себя дверь. Она открылась с противным
ржавым скрипом. Казалось, этот скрип долетает до звезд.
- Прошу,- сказал Сашка. Зэки вошли внутрь. Гул вентиляторов стал тише.
Зверев пошарил по стене справа от входа, нашел выключатель. Вспыхнула лампа
и осветила бетонный коридор, заваленный металлическим хламом, длинный,
скучный и пыльный, с толстыми кабелями вдоль стены. Он уходил куда-то
далеко-далеко. Казалось, что он уходит в бесконечность. И если долго идти
по этому коридору, то можно выйти на другом конце земли. Где растут пальмы,
стоят белые дома и синеет море. А по улицам бегут смуглые девушки в легких
платьях. Теплый бриз поднимает ткань и обнажает стройные высокие ноги.
- Прошу, господин журналист,- сказал БС Зверев.- Думаю, что здесь уже
давненько не ступала нога человека.
И они пошли по коридору к деревянной двери с облупившейся масляной краской.
На толстом слое пыли отпечатались четкие рубчатые следы ботинок Зверева и
стертых, сожженных сапог Обнорского. Потом они оказались в маленькой пустой
комнате. Там стоял только стол и три сломанных стула. На стене висел
календарь за девяносто третий год. Несколько дат в нем были обведены
шариковой ручкой. Пол, стулья и стол тоже покрывала пыль.
- Садись, Андрей,- сказал Зверев и, пошарив в столе, извлек два не очень
чистых граненых стакана. Он скептически посмотрел их на свет, хмыкнул...
- Ладно, сойдет.
Сашка разлил водку по стаканам, стер со столешницы пыль и положил колбасу.
- Я эту комнатенку еще в девяносто третьем надыбал. Кроме меня и еще одного
человека - он уже откинулся,- никто о ней и не знает. Мелочь, конечно, но
иногда хочется побыть одному, спрятаться от всех к чертовой матери. Ну,
давай. С Новым годом!
- С Новым годом! - ответил Обнорский. Стаканы звякнули. Мужики выпили,
закусили колбасой, откусывая ее прямо от "палки".
- А странно мы с тобой встретились - сказал наконец Зверев.
- Странно... а может быть, нет. Думаю, Саша, что рано или поздно мы
обязательно где-нибудь пресеклись бы. Есть у меня такое чувство:
Закурили. На этот раз Обнорский в позу вставать не стал, а взял
предложенную Зверевым сигарету. Затянулся с видимым удовольствием. Дым,
выписывая узоры, поплыл по "конспиративной точке". Некоторое время мужики
молча курили.
- А ты, Саня, как здесь оказался? - спросил Андрей.
- Хочешь знать? - Зверев хмыкнул.- Долгий рассказ получится, земляк...
Можно сказать - роман. Знать бы еще, чем он закончится...
Сашка замолчал, наблюдая за плывущим в воздухе дымом. В принципе, на зоне
не принято раскрывать нараспашку душу. Тем более лезть в нее. Но Обнорский
на провокатора был определенно непохож. Более того, он как-то по-доброму
располагал к себе...
- Рассказать?
Некий душевный настрой, особая атмосфера странной новогодней ночи (высокое
напряжение!) подталкивали к откровенному рассказу. Привычка к осторожности
останавливала.
Эта привычка выработалась еще на оперской работе, усилилась в зоне...
Рассказать?.. Или промолчать?.. А чем, собственно, я рискую? Я ведь и так
уже сижу...
Зверев вытащил из пачки новую сигарету, щелкнул зажигалкой - маленький
огонек неожиданно глубоко отразился в его глазах, придав лицу странное,
почти волчье выражение...
- Целый роман получится, Андрюха. Ладно, слушай.
История, которую Зверев рассказал журналисту, не содержала никакой
конкретики и вообще была сильно "отредактирована". Похоже, журналист это
просек... Так, по крайней мере, показалось Звереву... Хотя все в его
"адаптированном" изложении выглядело убедительно и логично.
- Вот так, Андрюха,- подвел итог завхоз.- Окончание срока в мае девяносто
седьмого.
- А у меня в сентябре девяносто седьмого,- сказал Обнорский.- Впрочем, не
знаю. Не знаю, чем все это обернется и когда мой срок закончится.
- Что ты имеешь в виду? - спросил Сашка.
- Может, выпьем?
- А-а, да... конечно,- спохватился Зверев и налил водки. В бутылке осталось
совсем мало.- За удачу?
- За удачу! Хотя она тетка очень ненадежная.
Звякнули стаканы, зэки выпили, молча зажевали водку колбасой.
- Ты, Саша, спросил, что я имею в виду, когда про срок говорил...
- Ага,- кивнул Зверев и добавил: - Тебя, Андрей, никто за язык не тянет.
Хочешь - говори, не хочешь - не надо.
- Надо,- сказал Обнорский.- Мне надо, но... боюсь - не поверишь.
Зверев усмехнулся. За ментовские и "бээсные" годы уже насмотрелся и
наслушался такого, что, кажется, отвык удивляться.
- Ты в Питере Кудасова знал? - спросил Обнорский.
- Никиту? - удивился Зверев.- Конечно. Отличный мужик. Мент по жизни.
- Да, отличный мужик... мент по жизни. Мы с Никитой друзья, но даже он мне
сначала не поверил. Более того, посчитал психом.
- Тут у нас прошла информация, что в Никиту стреляли... слава Богу,
неудачно. Беспредел полнейший! Ты что-то знаешь про это?
- Кое-что... я, собственно говоря, и предупредил его за день до выстрела.
- О чем предупредил? - спросил Зверев.
- О том, что готовится покушение и уже прибыл снайпер. А потом...
Зверев смотрел и слушал внимательно. История, которую начал рассказывать
журналист, звучала, мягко говоря, нестандартно. И запросто могла оказаться
ложью. Журналисты... ну, известное дело, приврать любят. Хлебом не корми, а
дай возможность выдать нечто горячее, сенсационное. Сашка заранее сделал
поправку на преувеличение.
Однако то, что рассказал ему Андрей Обнорский, настолько выходило за
привычные рамки, что даже "деленное на десять" производило впечатление
бреда.
Именно поэтому Зверев был склонен скорее поверить, чем нет. Ложь всегда
стремится выглядеть правдоподобной. А вот правда может казаться на первый
взгляд совершенно бредовой. Фантастической, невероятной.
...Обнорский рассказывал долго. Довольно толково выделял важные моменты,
называл даты, фамилии и события, которые, как отметил бывший опер, запросто
поддавались проверке. Не все, конечно, но многие... Довольно часто
журналист ссылался на людей из ментовского или бандитского мира, лично
известных Звереву. Он давал этим людям короткие, меткие характеристики,
Зверев слушал и в большинстве случаев соглашался.
И все же то, что рассказал Александру Звереву Андрей Обнорский новогодней
ночью девяносто шестого года в красной ментовской зоне, выглядело несколько
необычно.
Рассказ Обнорского продолжался долго. За это время они успели выкурить все
Сашкино "Мальборо" и перешли на "Приму". Зверев слушал, фиксируя фамилии,
даты, завязывая в памяти узелки. Иногда у него возникали сомнения: а не
разыгрывает ли его журналист... А? Вот сейчас он улыбнется и скажет: ну как
тебе новогодняя сказка, опер?.. И засмеется. И добавит: наливай по глотку.
Ты чего, всерьез мой роман принял? Ну ты, брат, даешь!
Но ничего подобного Андрей Обнорский не сказал.
Лагерная жизнь довольно монотонна, скучна, упорядоченна. В ней это заложено
изначально. Заключенный тянется к любому развлечению. Даже не очень
высокого пошиба.
...Ежемесячно хозяин проводил собрание в клубе. Зоновский клуб вмещал
шестьсот человек. И во время этох клубных "посиделок" заполнялся
полностью... пустовали только два передних ряда справа от центрального
прохода. Они предназначались для опущенных. Сами-то опущенные на клубные
собрания не ходили, но бронь на два ряда впереди справа держалась железно.
Как бы плотно не был набит зал - они пустовали. Заключенные и персонал зоны
стояли вдоль стен, на "забронированные" места не садились. Традиция...
Ментовская зона, красная, а традиция держится, пустуют тридцать мест в
передних рядах. И никто никогда на них не сядет! Нельзя. Позорно.
...Зал, скучая, слушал начальника зоны Ивана Даниловича Жарова. Хозяин
говорил о привычных производственных проблемах. О выполнении плана, о
проценте брака в механическом участке, о необходимости повышения
технологической дисциплины. Эти слова повторялись из месяца в месяц с
незначительными вариациями. Зал скучал... Стараясь не скрипеть половицами,
по центральному проходу шел прапорщик Пивоваров. Из новеньких, на
"тринадцатой" всего пару недель назад появился... Он вертел головой,
высматривал свободные места. И - нашел! Во - целых два полуряда пустуют!
Пивоваров опустился на свободное кресло. На соседнее положил фуражку. По
залу пронесся вздох. Прапорщик устремил взгляд на сцену, где сидел хозяин в
окружении замов.
Шум прошелестел по залу, полковник Жаров поднял голову от бумаг. Он еще
продолжал говорить, он еще жил в ином мире - в мире процентов, труб,
котлов, текущей крыши в мебельном цехе...
- ...Упал на шесть процентов по сравнению с прошлым месяцем,- окончил фразу
Иван Данилович и... увидел прапорщика Пивоварова во втором ряду. Полковник
смотрел на прапорщика. Прапорщик на полковника. Их разделяло всего
несколько метров. Жаров смотрел пристально, с прищуром. Пивоваров
выпрямился. Потом поправил узелок галстука. По залу прокатился легкий гул.
- ...На шесть процентов,- повторил полковник. И - Пивоварову:
- Вам удобно здесь сидеть, товарищ прапорщик?
- Мне?
- Вам, вам... удобно?
- Спасибо,- неуверенно ответил Пивоваров.- Вполне.
- Ну... дело ваше,- сказал Жаров. В голосе прозвучала какая-то хитринка.
Зам по воспитательной работе отвел глаза. По залу катился гул, кто-то даже
хохотнул.
- Я бы на вашем месте лучше у стеночки постоял,- сказал Жаров. Снова кто-то
хохотнул.
- Ну-ну,- оборвал этот смех полковник,- у нас не базар, а производственное
собрание... что за смех?
И продолжил доклад. Но в глубине глаз полковника блестели искорки.
На перерыве все вышли курить. Растерянный прапорщик подошел к группе
вертухаев... при его приближении все замолчали. Неуютно стало Коле
Пивоварову, смотрели на него внимательные глаза. Ехидно, озорно,
пристально... ну, чего уставились? Вылупились, понимаешь...
Достал Пивоваров пачку хороших сигареток. "Кэмэл" называются, случайно одна
знакомая подарила... Достал Коля сигареты. Угощайтесь, мол, ребята,
говорит.
Но не берут у Коли сигареты. Молчат. Смотрят.
- Угощайтесь, мужики,- повторил прапорщик.- Это "Кэмэл".
- Да уж спасибо, Коля... свои покурим.
- Дык чего же?
- А так... нельзя нам у тебя ничего брать. Мы ж не знали.
- А чего не знали? - недоумевает прапорщик Пивоваров.
- Ничего не знали... а с виду-то и не скажешь.
И отвернулись от ошеломленного Коли его товарищи по оружию, отошли в
сторону. А кто-то напоследок еще покачал головой и повторил: "Да... с виду
и не скажешь. Вот, мол, как бывает-то..."
Потом, конечно, все прапорщик понял. И все с ним здоровались, и
разговаривали, и выпивали вместе. Но при случае могли все-таки
подковырнуть. И вертухаи, и зэки.
...Спустя несколько дней после того собрания нашел во время шмона Пивоваров
номер "Плейбоя" у одного зэка.
- Во,- сказал он, доставая глянцевый журнал из тумбочки,- это у тебя чего?
- "Плейбой", гражданин начальник,- ответил зэк.- Легальное издание. Не
запрещается.
- Сам знаю, что не запрещается... а зачем тебе-то?
- А на безбабье-то хоть поглазеть.
- Все с тобой ясно,- веско сказал Пивоваров.- Журнальчик глядишь, и
онанизмом грешишь. Так?
И засмеялся весело, жизнерадостно, громко.
- Может, и грешу,- ответил зэк спокойно.- По мне уже лучше так, чем под
хвост баловаться.
И осекся смех веселый. Бросил прапорщик Пивоваров проклятый "Плейбой" на
тумбочку, махнул рукой... Но больше на пустые ряды впереди справа не
садился.
Обнорского Зверев перетащил к себе в отряд. Никаких сложностей здесь не
было - завхоз 16-го умел ладить со всеми. Свои отношения с начальством он
строил на голом корыстном расчете. Лагерный кум, например, был заядлым
киноманом, и Сашка регулярно снабжал его видеоновинками. Кассеты ему
присылали из Питера. Один из замов начальника был тщеславен, считал себя
самым крутым специалистом-хозяйственником. К нему Сашка ходил за
консультациями по хозяйственным вопросам: покраске забора, замене унитаза,
забиванию гвоздя. Эти глобальные вопросы замнач мог обсуждать подолгу и
всерьез... Зверев был единственным человеком в "тринадцатой" зоне,
проявляющим "искренний" интерес к этой животрепещущей теме. Замнач ставил
его в пример остальным.
Если к Сашке обращался рядовой зэк, то и его Сашка всегда внимательно
выслушивал и помогал.
Сашка лгал и лицемерил, крутился. Но зато он "решал вопросы". Умел при этом
держаться с достоинством, не допуская какого-либо панибратства, был ровен и
выдержан. А при случае мог "показать характер". В общем, Александр Зверев в
"тринадцатой" был в большом авторитете. Когда однажды Сашка подрался (и
очень жестко) с двумя бывшими омоновцами из Подмосковья, начальник колонии
сказал: "Ну уж если Зверева достали! Уродов - в карцер, Звереву сделать
внушение... а то распустились, понимаешь".
Сашка лгал и лицемерил, но он еще и реально работал. Его отряд был лучшим в
зоне. У него стенгазета, наглядная агитация, настольные игры, спортивные
состязания [Было время, когда всякое занятие спортом для зэка было под
запретом, расценивалось как возможная попытка к побегу], у него наименьшее
число нарушений режима и самые высокие производственные показатели...
Зверев рвался на волю, на УДО. По лагерному выражению, он был "краснее
пожарной машины".
...Сашка лежал на диване в своей комнате. Ничего в ней не напоминало о
зоне: импортные обои, нормальная мебель, телевизор, магнитофон, полки с
книгами и кассетами, торшер. Не было только окна. Но это мы уже, как
говорится, проходили. Зверев взял лист ватмана и... правильно! Луг и
коровы. Привилегия завхоза... Сашка лежал на диване, обдумывая рассказ
Обнорского. А рассказал ему Андрей, что...
...В июне девяносто первого года военный переводчик Андрей Обнорский
уволился из Вооруженных Сил СССР. До увольнения успел послужить в Южном
Йемене и Ливии. Принимал участие в боевых операциях, был ранен, награжден
йеменской медалью и ливийским орденом. (Зверев подумал, что именно тогда,
когда Андрей увольнялся из армии, у него начался роман с Настей). Об этом
периоде своей жизни Обнорский рассказал бегло и неохотно... Видимо, что-то
его тяготило. На гражданке капитан запаса стал работать в газете. В
ленинградскую городскую молодежку он посылал свои очерки еще из Ливии. В
газету его могли бы запросто и не взять - время было такое, что всюду
выявляли "агентов КГБ", а Андрей многим представлялся именно
"комитетским"... офицер, служил за границей, владеет языками... Но взяли
почему-то. В газете Обнорский стал специализироваться на криминальной
тематике. Возможно, именно это определило его дальнейшую жизнь. Специфика
работы постоянно сводила его и с бандитами, и с ментами... Если бы ты
пораньше начал свою журналистскую карьеру, подумал Сашка, запросто могли бы
встретиться на воле... Или если бы я позже подсел.
Работа Обнорскому нравилась, он занимался своим делом с удовольствием,
взахлеб. Обрастал связями, накапливал материал, систематизировал его. Даже
подумывал о том, что когда-нибудь напишет книгу о криминальной жизни
Питера. Жилось ему тогда "в кайф", как он сам выразился. Семьей не
обременен, материально независим, работа по сердцу... масса друзей и
подружек, интересные встречи с нестандартными людьми. Нестандартные же
ситуации... все в кайф. В сентябре девяносто второго (для Зверева это был
памятный сентябрь - суд) Андрей Обнорский впервые активно вмешался в темную
криминальную историю. Со слов Андрея выходило, что разруливал там крутой
питерский пахан по прозвищу Антибиотик. Зверев сам никогда не пересекался с
Палычем, но слышал о нем много. Палыч, бесспорно, был фигурой большого
калибра. Вероятно, самого большого в Питере. Обнорский тогда здорово
наступил Антибиотику на ногу. Результат не замедлил себя ждать: загремели
выстрелы, пролилась кровь... погибли несколько бандитов и несколько ни в
чем не повинных людей. Среди них - опер из спецслужбы Женька Кондрашов...
Впрочем, он .уже не был на тот момент опером. Кондрашова Сашка знал лично.
Однажды, когда Зверев уже находился в бегах Женька помог ему избежать
нежелательной встречи с ментами... Когда Андрей рассказал о нелепой,
трагической смерти Кондрашова, у Зверева заходили желваки на скулах. Да и
судьбы двух оперов были схожи... Ах, Женька-Женька!.. Косвенно виновником
гибели Кондрашова был Обнорский. Он этого и не отрицал, корил себя жестоко.
[Эти события описаны в романе А.Константинова "Журналист-2"].
Дальнейшие события закручивались в еще более крутую спираль. Журналист в
силу своего авантюрного характера оказался втянут в такие криминальные
разборки, что фактически чудом остался жив. Но умудрился нажить себе
могущественного врага... настолько могущественного, что трудно себе
представить. Антибиотик правил бал в криминальном Питере. Выиграть схватку
с ним было невозможно, но Обнорский все же попробовал это сделать с помощью
своей любовницы. Эта дамочка тоже представляла изрядный интерес. В
молодости она выскочила замуж за крупного советского хозяйственника.
Крупный хозяйственник оказался не менее крупным ворюгой, да еще хранителем
оперативного "партийного общака", что и стало причиной его гибели. Впрочем,
эту часть истории Андрей Обнорский "осветить" как следует не мог - сам
почти ничего об этом не знал. Кроме разве что суммы... если верить
журналисту, суммочка была около шестидесяти миллионов долларов. Зверев
полагал, что здесь имеет место некое преувеличение... хотя черт его знает!
Недаром в девяносто первом партийные "кассиры" из окон выбрасывались...
что-то там есть.
Вот эти-то деньги и стали причиной посадки журналиста в тюрьму. После
смерти сбежавшего за границу "крупного хозяйственника" его вдовушка -
нынешняя любовница Обнорского - стала фактической владелицей партийной
заначки. Чтобы вынудить ее "поделиться", журналиста подставили и закрыли.
Шаг, бесспорно, разумный - где же надежнее всего держать заложника, как не
в зоне?.. Журналиста закрыли, но вдова что-то не торопилась его выкупить,
скрывалась за границей. [Все эти события описаны в романах А.Константинова
"Адвокат", "Сочинитель", "Сочинитель-2" и "Арестант"].
Сам Обнорский предполагал, что его будут держать за колючей проволокой
бессрочно: кончится один срок - добавят другой... До тех пор, пока не
вынудят вдову отдать деньги. Если, конечно, дамочка согласится на такой
вариант.
Зверев анализировал историю, рассказанную Обнорским. Крутил ее и так и
этак. Все в рассказе журналиста, в принципе, состыковывалось. О некоторых
эпизодах этой криминальной драмы Зверев слышал, некоторых персонажей знавал
лично... Да, роман получается. Вызывала сомнение только названная
фантастическая сумма в шестьдесят миллионов долларов... да упоминание о
неких экстрасенсных возможностях Обнорского, появившихся после травмы
головы. Возможности эти, впрочем, так же внезапно и пропали. "Как в Кресты
меня забили, как отрезало",- сказал журналист. Ну хоть это слава Богу!
Реалист и скептик Зверев никогда и ничего не принимал на веру. Профессия у
него такая - верить только фактам. О странной истории журналиста Обнорского
можно было бы просто забыть... мало ли что парнишка, перенесший травму
головы, насочиняет? Но почему-то Зверев чувствовал: что-то здесь есть.
Более того, он чувствовал, что "роман" будет иметь продолжение, и судьбы
Зверева и Обнорского пересеклись не случайно.
Одного прапорщика из вертухаев звали ласково - Женя-Жопа. В лицо, конечно,
не называли, но он-то о своем прозвище знал.
Вообще Жопа был мужик неплохой: добродушный, любитель выпить и хорошо
закусить. Особенно на халяву. И нюх на это дело имел отменный. В жизни у
кого какие способности... вот у Жени-Жопы был дар халявы. И, чего греха
таить, жаден был Жопа. Ох, как жаден! Любил он проводить обыска и изымать
все, что только можно. Гвоздик найдет - и гвоздик изымет... Пригласят Жопу
чайку попить зэки (что категорически запрещено) - он и от чаю не откажется.
А шоколадку, на стол положенную, норовит аккуратно в карман опустить. И
конфетку туда же! И сушку. Вот только водку лил прямо в пасть. Жидкая она,
в карман ее не перельешь... беда!
В общем - Плюшкин. Это-та жадность его и подвела. Пришел раз, Женя-Жопа со
шмоном. Дежурное мероприятие, скучное и формальное. Но не для Жени! Любил
он это дело, искренне любил.
Женя, еще один прапор и Зверев - от осужденных - передвигались по проходу.
Вертухаи шмонают, Зверев присматривает. Так по гуиневской инструкции
положено. И вот в одной из тумбочек Жопа нашел литровую банку с
кристаллическим белым порошком.
- Э-э,- сказал он,- сахар. Не положено.
- Да это не сахар, Женя,- ответил Зверев.
- Как же не сахар, когда сахар! Что же я - не вижу? - отозвался Жопа,
чем-то напомнив Звереву Винни-Пуха.
- Нет, Женя,- поддержал Сашку второй прапорщик,- это не похоже на сахар.
Это, кажись, порошок какой-то.
- Конечно! Я, бля, сахара не знаю! Вот мы,- Женя подмигнул напарнику,-
сейчас экспертизу проведем. Экспресс, так сказать, анализ.
И с этими словами Жопа снял с банки крышку, широко раскрыл губастый рот и
сыпанул "сахар" внутрь. Ах ты, жадность, жадность! Много высыпал!
Винни-Пуху и не снилось.
Но вдруг исказился лик Жопы. Нет! Можно написать тоньше, поэтичней: о, Жопы
лик! Ты исказился вмиг!.. Так, пожалуй, красивше.
И стал Женя судорожно выплевывать "сахар", который оказался стиральным
порошком. Выталкивать его языком, мотать головой и таращить глаза. На губах
образовалась пена. Фильм "Джентльмены удачи" видела вся страна, а вот
сольный номер прапорщика с ласковым прозвищем Жопа - только два человека...
Он хрипел, пускал пену и пытался что-то сказать. У него не получалось.
- Воды! - выдавил он наконец.- Воды!
Но никто ему не помог - и напарник и Зверев хохотали, держась друг за
друга. А пузыри все шли и шли, и скоро подбородок прапорщика Жени покрылся
шикарной дедморозовской бородой.
Обнорского Зверев перетащил к себе в отряд, пристроил на непыльную
работенку кладовщиком в мебельный цех. Цех исправно мастрячил мягкую
мебель: диваны и кресла. Мебелюга получалась дубовая, совковая, но спросом
пользовалась. По принципу: дешево и сердито. Производство лет двенадцать
назад организовал один опер-бэх. Мужик толковый, то ли хохол, то ли еврей.
Он, видимо, изначально заложил такие допуски и припуски в лекала: "...Ну,
чтобы всем хватало!" Тот опер уже давно откинулся, но... всем хватало. Ты
вот думал: откель деньги на шикарный новогодний стол? Ну, не знаю, не знаю.
Обнорский в тему въехал. По плану мебельный цех выдавал в месяц двадцать
шесть диванов и шестьдесят кресел. Сверх плана делали еще десяток диванов.
Плюс кресла. Плюс какие-то пуфики и прочие "шалабушки". Производство
кипело... "Допуски и припуски", заложенные хитрым бэхом, позволяли
оставлять "лоскут, мерный", фурнитуру бракованную и "доску сосновую, сухую"
в потребных количествах. Всем было хорошо: потребитель получал свою
недорогую мебель, зэки тоже кой-чего получали. Получала охрана, получала
администрация. Последняя, кстати, меньше всех, да и не деньгами... Ну,
например, позвонит прокурор: ну, ребята, беда... А что такое?.. Да вот
домик купил, бля! А мебели нету. ...Так-так-так. В чем проблема, Иван
Иваныч? Это чего же, мы для прокуратуры, бля, диванчик не соорудим? Ну,
Иваныч, обижаешь!
Обнорский бородой покрутил: ну ни х... себе! Нормально. Люблю мягкую
мебель. Каждую неделю из зоны выскакивало сверх нормы два-три дивана.
Обнорский про себя называл их "дивоны", от слова "диво". Потому что -
действительно! - происходило маленькое чудо: сырья на двадцать шесть
единиц, а продукции получается тридцать пять. Вот тебе и закон сохранения
энергии. Загадка! Ни х... не понятно, но, как говорится, волнует.
Сам Обнорский с этого дива ничего (или почти ничего) не имел. Если не
считать лояльного к себе отношения. Это, впрочем, немало... если
когда-нибудь побываешь в зоне - сам поймешь. Но лучше не надо. "Первый срок
отбывал я в утробе... нич-чего там хорошего нет" [В.Высоцкий].
Советского Союза давно уже нет, но как воровали, так и воруем. Ну что ты
тут поделаешь? Ну, традиции такие... У кого буддизм, у кого еще что. А в
Отечестве - украсть. И пропить! Ну как без этого? Хоть проклятый царизьм,
хоть - бля! - коммунисты, хоть демократия - невозможно не украсть...
Починок в обморок падает: "А где налоги? Я, бля, козлы, последний раз
спрашиваю: где налоги с уворованного? А? Вконец охренели! Поля никакого не
видите".
За воровство, конечно, сажают. Но коли и так уж сидишь, то вроде и не очень
страшно... Но это только кажется.
Это, ребята, только кажется... В шлюзе, соединяющем (или разделяющем) жилую
и производственную зоны, опер задержал КамАЗ с готовой продукцией. По
товарно-транспортной накладной значилось шесть диванов "Наташа". На самом
деле диванчиков оказалось десять. "Антиресно!" - сказал опер. Был он из
новеньких. Что происходит, еще не понимал, пылал служебным рвением.
- Антересно,- сказал опер,- откуда дровишки?
- Из лесу, вестимо,- сказал Обнорский. На накладных стояла его подпись.
- Слышь, Обнорский,- сказал опер.- В крупных размерах... понимаешь?
- Ага,- сказал Обнорский.
- Чего - "ага"? Ты ж сам-то не смог бы... верно?
- Не-а,- сказал Обнорский.
- Слышь ты, фантик, в крупных размере. Два года.
- Ага,- сказал Обнорский.
Опер коротко - без замаха - ударил в печень. В глазах у журналиста
потемнело, больно схватило желудок.
- Зря ты так,- сказал зэк, глядя снизу вверх темными глазами.
- Ты что же - мне угрожаешь? Ты, ублюдок?!
- Я не ублюдок.
- Это тебе только кажется. Ты - ублюдок. Тебе сколько до конца срока?
Журналист сел. Сколько оставалось до конца срока, он знал на память. Скорее
всего, прикинул он, добавится еще два года.
- Ну,- спросил опер,- сколько?
Обнорский молчал. Было очень обидно. Два года. Два года - это чудовищно
много. Это несправедливо. Нечестно. Хотелось заплакать, закричать матерна и
ударить опера... Что это изменит? Ботинки у опера сияли. И морда у опера
сияла. И весь он был хорошо, крепенько сбитый, ладный... Несудимый,
положительный. После службы он поедет домой. Дома его ждет жена. И сын.
Крепенький такой боровичок. Белокурый, белозубый, жизнерадостный... А
журналист Обнорский пойдет в ШИЗО... следствие проведут быстро: хищение
госимущества в крупных размерах. Признаете себя виновным?.. Да я...
Повторяю: признаете себя виновным, Обнорский?.. Понимаете, гражданин
судья... Некогда нам, Обнорский. У прокурора есть вопросы?.. Нет... Ну,
ладно, короче, это... как его... именем Российской федерации...
- Ты что - оглох? - спросил опер.
- Нет,- сказал Обнорский.
- Кто в доле? - спросил опер.- Кум?
- Ты что - еба...ся? Какой кум?
Опер ударил кладовщика носком ботинка.
- Кто в доле, Обнорский? Колись быстро, сука.
- Ты что, еба...ся?
Опер схватил Обнорского за ворот, рывком поставил на ноги. В дверь заглянул
осужденный.
- Вон! - закричал опер. Осужденный испуганно выскочил. Опер сел на стол,
покачал ногой в начищенном ботинке.
- Ну что, Андрюха? Дела-то у тебя говенные. Будем разговаривать?
- Слышь, начальник... разговаривать будем, но без рукоприкладства. Понял?
- Да ладно ты. Не обижайся. Делов-то... ударил разок.
- Два.
- Ну, два... говно вопрос. Напишешь показания на кума?
- Нет.
- Курить хочешь?
- Нет.
- Мудак. Секи всю арифметику: четыре левых дивана. Так? Подписи везде твои.
Так? Твои, Обнорский?
- Да, мои.
- Ну вот и хорошо. Получаешь довесочек: два года. Тебе, дураку, сидеть
осталось меньше... Поедешь в Питер. По Невскому шляться будешь... телки,
пиво холодное... Е-о твою маму. Ну?
- Я ничего не знаю.
- Ну, дурак,- сказал опер.- Ты, главное, напиши. Я ведь даже ходу твоим
показаниям не дам. Понял?
- Нет. Не понял.
- Слушай, Обнорский... ну ты же интеллигентный человек.
- Без "ну".
- Что без ну?
- Интеллигентный человек без "ну".
- А-а... понятно. Поставил мента на место? А?
- Нет.
- Ну хорошо. Ты кто по званию?
- Капитан.
- Во! Даже старше меня... Интеллигент. Языками владеешь. А я тебя могу в
говно превратить.
- Нет, не можешь. Ударить, избить, запихнуть в камеру - можешь. Срок
добавить тоже можешь. А в говно превратить - нет.
- Ну, е-о... как тяжело с вами! Дашь показания на кума?
- Нет.
Тяжелый и бестолковый разговор продолжался. Рядом со шлюзом стоял КамАЗ с
левыми диванами. Вся зона уже знала о том, что произошло... Ишь ты, диваны!
- Нехорошая ситуевина,- сказал хозяин куму.
- Да уж...
- Что делать будем? Меня и так на совещании раком ставят: почти килограмм
анаши за месяц... А теперь еще хищение. Левое производство. А? Что скажешь?
- А что скажу? Опер молодой... дурак.
- Да он-то дурак. А жопу-то мне мылить. Как фамилия твоего дурака?
- Старший лейтенант Петров.
- Ну-ка давай его сюда.
- Слушаюсь, Иван Данилыч.
Старший лейтенант Петров вошел в кабинет начальника зоны. Сияли начищенные
ботинки, сверкал паркет. Полковник внимательно смотрел на старшего
лейтенанта. Полковник был умен, опытен, хладнокровен.
- Хищение пресекли, Антон Николаич?
- Так точно, Иван Данылыч... диваны. Мебелюха.
- Мебелюха... Гарнитур генеральши Поповой?
- Простите, Иван Данилыч... не понял.
- Да нет, это я так... садитесь, Антон Николаич.
- Спасибо, товарищ полковник.
Сверкал паркет. Около шлюза стоял КамАЗ с левыми диванами. В ШИЗО сидел
журналист Обнорский. Завхоз 16-го отряда Александр Зверев договаривался с
прапорщиком о том, чтобы передать Обнорскому записку. Шухер уже закрутился,
и рисковать прапору не хотелось. Баксами заплачу, сказал Зверев... ну
ладно, давай... Диваны какие-то...
- Очень хорошо, Антон Николаич. Сколько диванов?
- Четыре, Иван Данилыч.
- Да-а... вот и собрался в отпуск... А ты, кстати, старший лейтенант, на
прошлой неделе сорок грамм анаши отловил? Верно?
- Так точно, товарищ полковник. Деваха одна из вольных несла. В трусах.
- А ты что, в трусы бабам лазаешь?
- Я...
- Ладно! Ты знаешь что, старший лейтенант?.. Вот я - полковник. Служу уже
столько лет, сколько тебе всего. Не обижаешься, что я на ты?
- Да нет, товарищ полковник.
- Ага... три раза меня пытались убить. А сожрать пытались раз десять. Но
вот что-то такое у них не получалось... понимаешь, Антон Николаевич?
- Я...
- Ты молодец, старший лейтенант. Хищение пресек, бабе в трусы залез.
- Я, товарищ полковник.- Хозяин резко повернулся. Скрипнул паркет, ярко
вспыхнули лампасы.
- На куманька хотел показания получить? Или на меня?
- Я, товарищ полковник...
- Верно: полковник. А знаешь, почему полковник? Не подличал никогда.
Гадостей не делал. Вот ко мне однажды пришли ребятки в штатском... из
обкома партии и сказали: есть, товарищ майор, точка зрения, что товарищ
такой-то чужд нам по идеологии. А вы с ним вместе на повышение квалификации
ездили, в город-герой Москву, столицу нашей Родины. Не могли бы вы, товарищ
майор, выступить на бюро обкома... рассказать о странном этом господине?..
Нет, говорю, не мог бы... Послушайте, говорят мне, майор! Вы отдаете себе
отчет? Есть предложения, от которых не принято отказываться.
Солнце садилось... Полковник включил люстру. Водитель арестованного КамАЗа
понял, что сегодня он уже никуда не уедет, открыл бутылку водки и налил
себе полстакана. Кладовщик Андрей Обнорский сидел в ШИЗО. Срок, который
теоретически мог закончиться в девяносто седьмом, растянулся еще года на
два. Или чуть побольше...
- ...Ну, ты понял теперь, старший лейтенант?
- Так точно, Иван Данилыч... понял.
- Ну вот и хорошо. Ты, Антон, Булгакова любишь?
- Булгакова? Какого Булгакова?
- Михаила Афанасьевича Булгакова.
- А-а... да. Да, конечно.
- Тогда, старший лейтенант, я позволю себе цитату.
Хозяин остановился посреди кабинета, с улыбкой посмотрел на опера в
блестящих ботинках и сказал:
- Я обознался. А виноват коньяк, будь он проклят!
- Понял, Иван Данилыч.
- Ничего ты, Антон, не понял еще. Тебе сколько лет?
- Двадцать три.
- Ничего, Антон, ты еще не понял... Ты молод, счастлив, глуп. Диваны
оприходовать, в мебелюхе провести ревизию, журналиста гнать в три шеи с
этой работы... понял?
- Так точно. Разрешите идти?
Закат догорал. Хозяин смотрел в окно, видел, как опер пересекает двор.
Хозяину было сорок четыре года. Он мог сделать восемьдесят oтжиманий.
Опер ушел. Иван Данилыч подошел к шкафу, достал бутылку коньяку... Солнце
садилось. Полковник налил коньяк в тонкий чайный стакан... Красный луч упал
в благородный напиток.
- Я обознался. А виноват коньяк, будь он проклят!
Андрея Обнорского без лишнего шума перевели из мебельного цеха на другой
участок трудового фронта. Звереву намекнули: смотри, мол, завхоз, твой
протеже... красиво живешь. И еще намекнули: а вообще-то твой журналист
молодец. Вел себя ПРАВИЛЬНО.
О том, что Обнорский вел себя правильно, знала вся зона. Ревизия,
проведенная в мебельном цехе, излишков сырья и готовой продукции не
выявила... вот уж действительно: диво... лоскут мерный. Молодой опер стал
умнее, сходил в лагерную библиотеку и взял там книжку Булгакова. Коньяк в
рабочее время больше не пил. Или, может, пил, но так, чтобы козырей хозяину
с кумом не давать.
Авторитет Андрея Обнорского в отряде круто вырос. Сам журналист относился к
этому, с юмором, говорил, что теперь имеет право отмечать день работника
мебельной промышленности.
- А есть такой день? - поинтересовался Зверев.
- Аллах его знает,- ответил Обнорский, посмеиваясь в бороду.
- А вполне мог бы быть... По приговору народного суда. Длинный такой
денек... года на два, на три.
Как-то раз вечером Обнорский Заглянул к Звереву в комнату - почаевничать.
Не сказать, чтобы Андрей был каким-то совсем уж скованным. Однако Сашка
сразу почувствовал - что-то журналюгу гнетет. О чем-то он хочет спросить.
Торопить не стал, дождался, пока Обнорский сам созреет. И Андрей созрел.
Отставив от себя третий стакан чаю, он помялся-помялся, потеребил себя за
ухо и наконец разродился:
- Слушай, Саня... Я, конечно, понимаю, что спрашиваю глупость... Но ведь
всякие чудеса бывают. Я на зоне человек в общем-то новый... Нет, это
дурость, конечно, но ведь говорят, что любая зона - это царство-королевство
заколдованное... Просто надо знать ходы и выходы. И я вот подумал, может
быть есть какие-то варианты...
- Варианты чего? - хмыкнул Зверев, начавший уже понимать, о чем,
собственно, пойдет речь.
Обнорский почесал затылок, тяжело вздохнул и выдал:
- Да я насчет баб... Нет, я понимаю, что это нереально, но может быть
все-таки как-то где-то кого-то?..
Сашка ухмыльнулся и закурил сигарету:
- Я понял, что волнует прессу. Докладываю ситуацию по женскому полу.
Зверев сделал паузу и строго посмотрел на зађрзавшего Обнорского:
- Женщины, как ты и сам мог заметить, в нашей колонии есть. Их три
категории: категория первая - это офицеры. В этой категории в наличии
имеется одна штука - это замначальника колонии, старший лейтенант Гаврилова
Антонина Петровна. Прямо скажу, она дама ничего, но подход к ней можно
найти, если ты занял определенную должность, если вышел из колонии на
поселение, если завязал с ней дружеские отношения, если понравился, если
случайно поехал по каким-то серьезным вопросам к ней на дачу, если там нет
мужа, если... Ну, в общем, тут работы года на полтора, причем не просто
работы, а ударной фанатичной пахоты. Человек она хороший, по-настоящему
хороший, порядочный. К зэкам относится хорошо, но роман с ней не грозит
никому вообще. С этой категорией понятно?
- Понятно,- кивнул Обнорский.
- Категория номер два,- продолжил Зверев,- это прапорщики. Среди них есть
бабы вполне ничего, но все передвижения женщин по колонии производятся
только в сопровождении администрации. И я никогда не слышал, чтобы это
правило нарушалось. Они одни не остаются вообще. Если оценивать ситуацию
реально, то даже теоретические шансы с этой категорией нулевые. Я даже и
военных историй никаких на эту тему не слышал. Вопросы?
Обнорский, не отвечая, мрачно закурил. Зверев ухмыльнулся:
- Не все так безнадежно, Андрюха. Есть еще третья категория - это
сотрудницы хим-лаборатории, там штук пять-шесть баб имеется. Беда в том,
что в эту лабораторию два кодовых замка с территории промзоны. Пообщаться с
ними практически нереально, но иногда чудеса все-таки происходят.
- Какие чудеса? - встрепенулся Обнорский.
- Какие чудеса? - переспросил Зверев.- Чудеса бывают только чудесные. Был у
нас такой парень из Питера - Гоша Разин. Сел он в восемьдесят шестом.
Капитан из 12-го отдела уголовного розыска. Сел он с большой помпой,
вломили ему два убийства и всего еще всякого. Дело было громкое, с
прокурором по особо важным. Паровозами два агента пошло и еще два борца
каких-то. В общем, трупов ему не доказали, а доказали какой-то угон,
продажу краденого и наводку на разбой. Получил он десять лет. Отсидел семь,
потом вышел на поселок, отсидел еще годок и ушел. Так вот, этот Гоша
человеком был характерным и дослужился до должности распреда на промзоне, а
это там фигура. И был у него ход какой-то в эту химлабораторию, где
работала некая Мила - сама из Нижнего Тагила, лет двадцать пять тогда ей
было. Как они умудрились познакомиться, это никому не ведомо. Просто на
Гошу никто внимания не обращал, перемещался он свободно, все ему всђ
открывали. В общем, то да се, как-то они познакомились. Насколько я знаю,
близости у них так и не случилось, но возникли какие-то разговоры, сидение
на подоконнике, курение. А это само по себе уже есть грубое нарушение. А у
нас ведь стучат - так, понимаешь, у нас принято. И дошла информация об этих
Гошиных с Милой сидениях до товарища майора Кошкарева, который должность
занимал солидную, был замом по безопасности и режиму. А товарищ майор, у
которого была жена и дети, оказывается, тайно любил эту Милу. И вот он
вызывает к себе как-то раз Гошу и открытым текстом ему говорит: "Отчепись
от девки".
А Гоша сам по себе человек достаточно уверенный, в кабинете у майора жаться
не стал, сказал, что, мол, хорошо пугать, если сидишь в майорских погонах.
Кошкарев ему отвечает: "При чем тут погоны, я тебе как мужик говорю". Гоша
плечами пожал: "А если ты как мужик мне это говоришь, то я вообще таких
разговоров не понимаю. Это решать не ты должен, а она. Давай у нее и
спросим". В общем, пошел разговор не формальный, но на повышенных тонах.
Майор свое гнет: "Зачем нам бабу впутывать. Мы что, сами разобраться не
сможем?" Гоша отвечает: "А как нам с тобой разобраться, если я у тебя в
кабинете стою и даже сесть не могу?" Тогда майор демонстративно снимает
китель, остается в одной рубашке и говорит: "Пойдем выйдем и решим вопрос
по-мужски". И вот они выходят из кабинета, идут по коридору штаба, выходят
на промзону и с деловым видом куда-то маршируют, там же тысяча закоулков,
всегда можно укромное место найти. Я сам видел, как они уходили. И что-то
такое почувствовал, нехорошее что-то. А тут еще ко мне забегает один
корешек Гошин и впрямую спрашивает: "Слушай, Сашка, а они не драться ли
пошли?"
И мы понимаем, вернее не понимаем, а чувствуем, что дело-то пахнет
керосином. А тогда ДПНК был такой майор Андреич, очень душевный, строгий и
человечный дядька. Я к нему сразу в дежурную часть и говорю, мол, так и
так, помогай. Он в ситуевину врубился, побежали мы их, голубчиков, искать.
И действительно нашли в одном закутке - у майора уже пуговицы с рубашки
оторваны, у Жоры губа разбита. Андреич Кошкарева хватает, мы Гошу, в
душевую его волочем. Он, естественно, орет, что ему все по херу. В общем,
наговорил всяких разных глупых слов. Я потом к Андреичу побежал. Поговорили
мы с ним по-человечески. Короче говоря, шума решили не поднимать. И,
несмотря на то, что о ситуации много кто знал, взрыва как-то не случилось.
Мила, правда, уволилась через неделю, а Кошкарев с Гошей целый месяц не
общался. Гошке как раз оставалось сидеть до поселка несколько месяцев, и он
переживал страшно, что майор ему поднасрет. Но тот, к чести его, ничего ему
не сделал. А месяца через три майора перевели начальником 12-й колонии.
Гоша вышел на поселок без проблем, и месяца через четыре они с Милой
зарегистрировались. Вот такие чудеса. А Кошкарев потом еще одну историю
отчебучил. Ждал он как-то у себя в квартире собственную жену, а она
приезжает часа в три ночи - и майор с балкона наблюдает, как мужик, который
ее супругу подвозил, нежно ее целует на прощанье. Майор хватает ружье
охотничье и как шарахнет по машине с двух стволов. В общем, шум-гам,
милиция, уголовное дело. Отмазывались они целый месяц... И услали его
начальником лагеря в далекие Ивдильские леса вместе с женой. И это все, что
я тебе могу рассказать о здоровом сексе в нашей колонии, дорогой товарищ
журналист. Вопросы есть?
Обнорский вздохнул, повесил голову и сказал:
- М-да, вот ругают Кресты, а там все же с этими вопросами полегче.
- Это да,- хмыкнул Сашка.- Отдельные эстеты даже через кормушку умудрялись
полное удовлетворение получить.
Андрей кивнул:
- Да, Саня, я сам-то этим не пробавлялся, но психологически все же легче,
когда знаешь, что ежели совсем припрет, то хоть какие-то варианты
существуют.
Сашка подлил ему в стакан чаю и хмыкнул:
- А никто, мил человек, и не обещал, что будет легко...
Больше о сексуальных проблемах Обнорский и Зверев не разговаривали. Смысла
не было в этих разговорах. Чего попусту душу-то травить - ситуевина от
этого не переменится.
Зону можно сравнить с государством. Сравнение, безусловно, избитое. И завод
можно сравнить с государством, и НИИ, и колхоз им. 25-летия Великой
Октябрьской Социалистической Революции... и даже ячейку общества - семью.
Но уж зону - точно. Причем с государством полицейского, тоталитарного типа.
Что может быть более полицейское, чем зона? Только тюрьма. Однако даже в
тоталитарном государстве могут существовать различные кланы, оспаривающие
место под солнцем. Точно так все было и в "тринадцатой". Борьба шла за
обладание теплыми местами. Понятно, какими?.. Ну, конечно, где можно
украсть. И в прямом смысле, и в переносном: в виде поблажек, хорошего
отношения, перспективы перевода на поселение и так далее... На воле все это
именовалось - блат. Так же, как и на воле, неформальные отношения были
неистребимы.
Люди на зоне устраивались по-разному, теплых мест не хватало. Их почему-то
всегда не хватает... Нарядчиков, распредов, бригадиров и завхозов не так уж
много и надо. А остальные? Им нужно вставать к станкам, варить сталь,
выпускать мебель. Да вот беда - мало было среди бывших ментов, прокуроров и
судей людей, знающих какое-то ремесло, кроме своего собственного. Единицы!
Поэтому даже непрестижная профессия "токарь" на зоне звучала гордо. Токарь
всем нужен - и производству, и кому чего "для дома, для семьи" выточить.
Зверев еще застал в "тринадцатой" группу станочников-ветеранов. В эпоху
андроповской чистки в зоне оказалось довольно много офицеров милиции с
Западной Украины. Подполковники, полковники. Срока у всех были от десяти и
выше... Сорокалетние и постарше мужики понимали, что сидеть долго, а
подняться до самой плевой руководящей должности не дадут. Они "покупали"
себе станок. Платили по двести пятьдесят-триста рублей (по тем временам
немалые деньги!) и начинали осваивать ремесло. Вот так - был полковник,
руководил горотделом, а стал токарем... к ним относились с уважением.
Но настоящая борьба шла за должности ступенькой повыше. На "тринадцатой"
все хлебные места захватила ставропольская команда. Они "держали" склад
ГСМ, кухню, мебельку... много чего они держали. Чужому там делать было
нечего - заклюют, подставят, сожрут.
Красная зона - она и есть красная зона. Порядки здесь строгие, на нож никто
никого не ставит. Даже драки бывают не часто. Поэтому боролись легальными,
так сказать, методами - доносами... А собственно, что может быть более
эффективным в тоталитарном государстве, чем донос? Ты, главное, дай сигнал,
а уж меры будут приняты.
С появлением на зоне Александра Зверева активизировалась ленинградская
группировка. История борьбы со ставропольским кланом полна интриг... мы их
опускаем, читатель. Так или иначе, но питерские мало-помалу вытесняли
ставропольцев. К тому моменту, когда Андрей Обнорский сгорел с левыми
диванами, южане растеряли почти все! Последним их оплотом оставался склад
ГСМ. О, склад ГСМ! Ежели бы мы были поэтами, то сложили бы о нем оду... мы,
однако ж, прозаики. Поэтому и скажем просто: хлебное место. Склад ГСМ - это
склад горюче-смазочных материалов. Фу, как банально! Так-то оно так,
дорогой наш читатель, но... не совсем. Горюче-смазочные - это бензин, это
моторные и трансмиссионные масла. Это керосин, ацетон, растворитель, это
олифа, уайт-спирит и даже спирт!.. Ну, теперь понял? Ты понял, в чем дело?
То-то, брат.
Вот именно склад ГСМ "держали" ставропольцы. Закрывали его грудью, как
святыню. Берегли, как знамя. Как мать младенца. Как зеницу ока. Как честь
смолоду... э, да что там! Как секретарь райкома свой партбилет!
Не надо хихикать и ерничать. Нужно вдуматься. Оценить глубину и подлинный
трагизм ситуевины. Накал страстей и высоту идеи: мое не тронь!.. Шекспиру и
не снилось. Куды ему, худому?
Именно на склад ГСМ направили работать Обнорского после скандала.
Разумеется, простым работягой: плоское катай, круглое толкай. На складе он
был чужак и на фиг никому не нужен. И хрен бы он когда туда попал, но так
решил хозяин. Опера, поддерживающие ставропольцев, открещивались от
кандидатуры Обнорского как могли: ну куда ему, хромому, бочки катать?
Но с хозяином не поспоришь. Направить в ГСМ! Точка. Обсуждению не подлежит.
Надо сказать, что Иван Данилья перевел Обнорского в ГСМ не без умысла. Знал
хозяин, что воруют на складе, знал. Но вот за руку никого прихватить не
удавалось. Все ревизии показывали: ни капли горюче-смазочных на сторону не
уходит... Ну так я и внедрю им чужака. Воровать, конечно, все равно не
прекратят, но... может, поменьше?
Так Обнорский оказался на складе. Катал бочки, таскал огромные бутыли,
убирал масляные лужи. До отпуска материалов его, конечно, не допускали. Это
- святое. Андрей только посмеивался в бороду... До беды оставалось
несколько шагов.
...Кладовщик-ставрополец, сам изрядно напоминающий бочку, бывший начальник
паспортного стола, жил очень хорошо. С виду и в общении он был прост,
открыт, дружелюбен. Однако любого с говном сожрал бы, не задумываясь. За
свое, за кровное. Звали кладовщика Юра. Юрий Тихонович. Усы у него были как
у маршала Семена Буденного... А ты не завидуй! ...Но добряк. Сожрет не
задумываясь - до-о-бряк.
В помощниках у Буденного ходил бывший милицейский старшина - ставрополец
Женя Довгань. Родственник знаменитому Довганю или нет, мы не знаем. Но - не
исключено. Женя Довгань давно и страстно хотел занять место кладовщика. Вот
только случай все никак не подворачивался... И вдруг появился Обнорский.
Чужак. Враг-вражина.
Настал звездный час Довганя. Теперь, с появлением чужака, на него можно
списать любую подлость, подставить Буденного и самому стать кладовщиком...
Женя задумался. Женя думал-думал и - придумал. То, что он придумал, было
глупо. И ЧУДОВИЩНО.
Буденный собрался на обед, склад оставил на Женю. На обед они ходили по
очереди. Женя смотрел, как удаляется кладовщик, сквозь мутное маленькое
окошко... Сердце у Довганя колотилось, приближался его звездный час. Когда
толстый, как бочка, кладовщик скрылся за углом здания. Женя вышел на улицу,
посмотрел на Обнорского, покуривающего на солнце, на скамеечке под пожарным
щитом, и вернулся обратно в склад. Все у него было готово, все рассчитано.
Через две минуты он снова вышел на улицу. Мартовское солнце пригревало,
хромой черт Обнорский щурился на него, как сытый кот. Ну-ну... погрейся
напоследок. Бежала секундная стрелка на циферблате.
- Слышь, Андрюха,- сказал Довгань,- я по-быстрому сгоняю тут в одно место.
Через три минуты вернусь, понял?
- Ага.
- Что - "ага"? Без меня никому ничего не отпускать, понял?
- Ага.
- Да сам не вздумай к спирту прикоснуться. Знаю я тебя.
Обнорский промолчал. Секундная стрелка бежала. Довганю было не по себе. Он
быстро, но как-то неуверенно пошел прочь от склада. Часовой с вышки (склад
ГСМ был почти у самой "запретки") проводил его ленивым взглядом. Отойдя
метров на десять, Довгань обернулся и крикнул:
- Да не сиди без дела... Подотри масло разлитое. Да не кури там, черт
хромой. Знаю я тебя, куряга.
Весь этот монолог произносился для часового. Стрелка бежала, фитиль
шипел... Довгань быстро пошел прочь. Обнорский посмотрел ему вслед, пожал
плечами и затушил сигарету. Неторопливо пошел к складу... Ишь ты, к спирту
не прикасайся. Даже если бы ты сам налил, пить я бы не стал. Знаем мы эти
номера...
Андрей вошел в склад. После яркого солнечного света улицы показалось -
темновато. Пахло маслами. Ну, где чертова лужа? Когда разлить успели?
Полчаса назад не было никаких луж... (Довгань в сорока метрах от склада,
укрывшись за углом цеха, посмотрел на часы. Секунд через тридцать, прикинул
он). Андрей шел вдоль ряда бочек с веретенкой... Не видать никакой лужи.
Вот чудило ставропольское.
Слева, где стояли бочки с бензином и ацетоном, что-то тихонько
потрескивало... Андрей повернул голову. Желтый, чадящий огонек вдруг
появился из-за края бочки с бензином. Обнорский окаменел. Кусок обычной
бельевой веревки, пропитанной бензином, горел, негромко потрескивал, пускал
черный чад... Движение пламени было вялым, как в замедленном кино.
Обнорский смотрел на него остановившимся взглядом. Он все еще не верил в
реальность происходящего.
Фитиль горел, приближался ,к горловине бочки. Кругом стояли такие же
двухсотлитровые бочки с бензином, керосином, маслами. На стеллаже вдоль
кирпичной стены выстроились двадцатилитровые бутылки с ацетоном,
скипидаром... еще какой-то гадостью. Все это обладало способностью гореть
или - будучи запертым в емкость - взрываться. Беги, Андрей, шепнул чей-то
голос, через несколько секунд здесь будет огненный ад. Беги. Ты еще
успеешь. БЕГИ!
...Когда Женя Довгань прилаживал фитиль, оба конца веревки - свисающий
наружу и опущенный внутрь бочки - были равной длины. И, соответственно,
равного веса. Прогоревший, превратившийся в пепел наружный кусок не весил
больше почти ничего... Второй конец, мокрый и тяжелый, начал тянуть вниз,
внутрь, ползти по верхней плоскости бочки. Сначала медленно, потом все
быстрей. Быстрей. Еще быстрей!
Андрей увидел стремительный бросок огонька. Замедленное кино кончилось!
Обнорский прыгнул... от маленькой желтой чадящей гадины его отделяло почти
два метра. Он прыгнул, он оттолкнулся искалеченной ногой от бетонного пола.
Он что-то выкрикнул. Злое, матерное, но не услышал сам себя. Так бросаются
на амбразуру.
...Женя Довгань снова посмотрел на часы. Уже пора. Уже давно пора подняться
в небо жаркому огненному смерчу вместе с крышей склада, железными ошметками
бочек и поджаренным хромоногим мудаком. На него все и спишут... Довгань
пощелкал ногтем по стеклу часов. Стрелки двигались. Он непонимающе поднес
часы к уху: идут? Идут!.. Да что ж это, бля, такое? УЖЕ ПОРА!
Довгань неуверенно, осторожно заглянул в склад. Обнорский сидел прямо на
полу, прислонившись спиной к той самой бочке. В руке он держал кусок мокрой
веревки с обгоревшим концом.
- Эй! Андрюха!
Обнорский поднял голову, непонимающе посмотрел на Довганя.
- Эй, ты че это? - спросил Женя. Ему было страшно. В мутное окно втекало
солнце, падало на бородатое лицо питерского журналиста.- Ты че это расселся
тут? Пьяный?
Обнорский медленно встал.
- Ничо,- сказал он.- Трамвай жду.
- Какой трамвай? Ты что, писака хренов? А?.. Никак головой ударился?
- Ага,- сказал Обнорский и коротко, без замаха, выбросил кулак в живот
Довганю. Женя сложился пополам. Журналист начал хлестать его куском мокрой
бензиновой веревки. Жене было больно и страшно.
Андрей Обнорский перехватил фитиль возле самой горловины бочки. А если бы
не перехватил? На складе хранилось около шести тонн горючих веществ. Да
полторы тонны бензина в цистерне, вкопанной в землю рядом. Да около трех
тонн солярки в другой цистерне. Говорить о последствиях взрыва можно долго.
Но все предположительно... Опера, конечно, стали гнуть свою линию: взрыв,
дескать, имел целью разрушить периметр зоны. Тем самым создаются условия
для побега - массового побега! - заключенных.
Это, конечно, полный бред... Хоть ворота открой - ну какой дурак побежит?
Куда? Зачем? Срок себе наматывать? Из обычной зоны, может быть, и
ломанулись бы... а из ментовской - нет, поищите придурков в другом месте.
Женя Довгань пытался представить дело так, что это он пресек поджог. Вошел,
застал Обнорского, поджигающего веревку. Сумел предотвратить. А
поджигатель, гад, еще и сопротивлялся. Вот видишь - рубец на шее? Хлестал
меня, сволочь бородатая, веревкой этой самой. Я давно к нему
приглядываюсь... какой-то гад мутный. Да еще куряга. И пьяница.
Версия Довганя не выдерживала никакой критики: в кармане его рабочей
спецовки обнаружили кусок точно такой же веревки. (Подбросил Обнорский,
закричал Женя). В другом кармане некурящего Жени нашлись спички. Да и
отлучался он перед "взрывом" непонятно куда и зачем.
Доказать, конечно, все равно ничего не удалось. Довганя просто стали
прессовать по страшной силе: ШИЗО, ШИЗО, ПТК - крытая. Так он и сгинул
где-то в тюрьме.
А Обнорского поставили кладовщиком склада ГСМ. Он пожал плечами и сказал:
- Сбылась мечта идиота.
Позже Сашка Зверев спросил:
- А выскочить-то ты успевал?
- В принципе, успевал. А что я, заяц мартовский, чтобы скакать?
- Ну и дурак ты, Андрюха,- покачал головой Зверев.- Вконец отмороженный. Я
бы на твоем месте пулей оттуда летел - гори оно все синим пламенем! Тоже
мне: пионер-герой. Спас колхозный курятник.
- Не, Саня,- серьезно ответил Обнорский,- ты не понял.
- Чего я не понял?
- Так склад же мог сгореть!
- Да и хрен-то с ним! Он тебе нужен?
- Нужен,- серьезно сказал Андрей. Зверев посмотрел на него сбоку с
некоторым удивлением, покрутил головой.
- На кой? - спросил он с сомнением в голосе.
- Ну сам посуди: где же я буду токсикоманить, если весь ацетон сгорит? -
сказал Обнорский и заржал жизнерадостно.
- Дурак ты, Андрюха.
- Ну на хрена он мне нужен, Сергей Иванович? - тоскливо спросил Зверев у
заместителя начальника по воспитательной работе Кондратовского.- Чем я
провинился? Что я вам худого сделал?
- Не ной, Саша,- сказал Кондратовский.- Бери. Воспитывай.
- Да он же...- Зверев махнул рукой.
- Ну что "он же"? Он же почти твой земляк... псковский.- Замнач посмотрел
на завхоза с улыбкой. Возможно - сочувственной. Он-то отлично знал, какой
подарок подкидывает Сашке. Зверев снова махнул рукой.
- Да не переживай ты,- добавил Кондратовский.- Ты же через месячишко на
поселок уедешь. Месяц-то потерпи.
- Уедешь тут на поселок с этим гамбургером,- сказал Зверев. И ведь как в
воду глядел. Чуть было не накрылся переход на поселок.
...В общем, Гамбургера перевели к Сашке в отряд... Одно прозвище чего
стоит! Понятно, что нормальному человеку такого не дадут. А вот псковскому
сержанту из вытрезвителя дали. Да он, вообще-то, и похож был на гамбургера:
мордастый, щекастый, весь из подбородков... Гамбургер, одним словом...
Завхоз одиннадцатого отряда, откуда псковского сержанта перекинули,
встретил Зверева и радостно сказал:
- Ну я тебя, Саша, поздравляю... Повезло тебе. Рад, рад... поздравляю.
- А с чем это?
- Да как же... с Гамбургером!
Сказал он эту фразу, и - заржал.
- Гад ты, Степа,- ответил Сашка.- Ты бы хоть бутылку поставил за такую
подлянку.
- Саня, без вопросов. За Гамбургера три бутылки не жалко.
И верно - через день бутылку водки притащил.
А Гамбургер - он Гамбургер и есть. По трем отрядам уже прошелся, нигде не
прижился. Везде стучал, закладывал и просто мутил воду, стравливал людей.
Причем зачастую совершенно бескорыстно. Из любви делать пакости... Такой
вот человек, и его уже никак не переделаешь. Не гадит - сам не свой ходит,
мрачный, серьезный. Ну а "сделал гадость - сердцу радость". Ох, немного
человеку для счастья надо! Спорят мыслители, спорят: что есть счастье?.. ан
вот оно! И не нужно никаких сложных морально-этических категорий
привлекать. Нагадил - душевное ликование, восторг, ощущение полноты жизни.
Простое, так сказать, человеческое счастье. Высокий душевный порыв. Жаль
только, что не всякому дано... ну уж это - извините.
А Гамбургер - он Гамбургер и есть. Хоть и предупредил его Зверев: будешь у
меня воду мутить - зарою! - все равно... гамбургер! Ну не переделаешь.
Сначала до Сашки дошли разговоры, что он, завхоз, занимается поборами в
отряде. Он промолчал. Тем более все знали: не тот человек Зверев. А потом -
еще случай. Зачастил к Сашке с угощением один зэк. То пришел со своим кофе
и шоколадом: давай, мол, Александр Андреич, кофейку попьем...- Ну, давай,
А потом снова пришел, опять с шоколадом. Да еще и норовил оставить после
себя целую плитку.
- А ну-ка, Толян,- сказал Зверев,- постой.
Что-то ему в поведении Толяна не понравилось.
- Ну-ка, постой,- сказал Зверев.- Что случилось? Что это ты меня начал
шоколадом подкармливать? А?
Заключенный помялся, помялся, но Зверев спрашивать умел. Школа за плечами
была та еще. И рассказал Толян, что Гамбургер его "по-товарищески"
предупредил: на тебя чего-то завхоз взъелся. Зуб точит, собирается в черную
литейку перевести. А уж Зверев такой человек, что коли решил сожрать -
сожрет! И к бабке не ходи.
Сашка рассвирепел и пошел прямиком к Гамбургеру. Наверно, этого делать не
следовало. Но у всякого человека есть предел... Он ворвался в будку, где
стоял на вахте слюнявый сволочишка, и спросил почти дружелюбно:
- Валера, ты знаешь, что я на поселок скоро ухожу?
- Конечно, Андреич,- ответил Гамбургер псковский.- Очень рад за тебя.
- Рад, значит? - еще более дружелюбно спросил Сашка. Внутри все кипело. Он
понимал, что поступает неразумно, но...
- Очень рад, Андреич... Ты уж свое-то на зоне отбухал. Пора и послабление
тебе получить.
- Пора, Валера, пора. Но я на поселок не попаду.
- Что так? - удивился Гамбургер. Искренне удивился, губами зашлепал,
подбородками затряс.- Что так, Александр Андреич?
- А я, Валера, завтра в ШИЗО сяду. Суток на пятнадцать.
Гамбургер выпучил глаза.
- Да за что?
- А за то, хорь вонючий, что я сейчас разобью тебе морду. От всей души, с
удовольствием. И с легким сердцем пойду в ШИЗО.
...Бежал толстый Гамбургер неожиданно быстро. Видимо, страх силы придавал.
Он промчался мимо пары офицеров охраны. А через секунду мимо них пробежал
Зверев. Офицеры удивленно переглянулись, что-то выкрикнули вслед. Что,
Зверев не расслышал.
Гамбургер добежал до административного корпуса, сунул пятерню в блок
кодового замка и безошибочно набрал нужную комбинацию. Видно, что ты часто
здесь бываешь, подумал Зверев со злостью. Когда он сам влетел в помещение,
Гамбургера уже нигде не было видно. Ряд закрытых дверей и пустой коридор...
Проще всего было бы плюнуть и уйти. Вместо этого Зверев прошел по коридору,
прислушиваясь к тому, что происходит за дверьми. А там ничего не
происходило - персонал уже разошелся по домам. Тихо... пусто. И только за
дверью кабинета зама начальника по безопасности и режиму звучали голоса.
Один - спокойный, негромкий. Другой - возбужденный, захлебывающийся.
Безо всяких сомнений Зверев распахнул дверь.
- Вот он! - вскрикнул Гамбургер тонко.- Вот он!
- Зверев! - резко сказал зам по БР.- Спокойно, Зверев. Ты что, пьян? Совсем
оборзел? В кабинете заместителя начальника драку устраиваешь?
- Я, Михаил Петрович,- начал Зверев, медленно приближаясь к Гамбургеру, но
замнач прервал его:
- Отойди к двери. Стой там. Что случилось? Ты можешь мне объяснить?
Сашка немного пришел в себя. Ситуация, конечно, складывалась идиотская...
Объяснил, как мог. Может быть, излишне эмоционально. Но зато успокоился
немного, остыл. На Гамбургера не смотрел - противно.
- Ладно,- сказал зам,- иди, Саша. Завтра разберемся.
- Да что же вы его отпускаете? - пискнул Гамбургер.- Его в ШИЗО надо.
- Помолчи, Кривцов,- ответил хам. Зверев не спеша вышел на улицу, закурил.
Злость проходила.
Придурка Гамбургера он не тронул. Побрезговал. Но настоял, чтобы его
перевели из отряда. Последствий инцидент не имел. А уж когда переходил
Зверев на поселок, зам по БР рассказал ему остальное. Гамбургер тогда
убеждал его, что Зверев - беспредельщик и обязательно его, невинного и
беззащитного Гамбургера, искалечит... О, этот Зверев такой! Его обязательно
надо в ШИЗО. Вы войдите в положение, Михаил Петрович. Я ЗА ПРАВДУ СТРАДАЮ.
Михаил Петрович в положение вошел, ответил:
- Да как же ты, Гамбургер, не можешь понять простой вещи: чтобы посадить,
нужно действие! За одно желание совершить нечто сажать в ШИЗО нельзя. А вот
когда искалечит, тогда - не волнуйся! - посадим.
Кстати, о слепоте случая... Однажды теплым апрельским вечером, когда душа
волнуется от весеннего куража и остро, почти неуловимо пахнет оттаявшей
землей, а небо над тринадцатой зоной голубое, чистое и бесконечное... И
почки на вербе набухают, как соски у кормящей матери... И звучит в воздухе
шепот: идет зеленый прокурор [Зеленый прокурор - весна, период наиболее
частых побегов]... Вот в один из таких вечеров несколько зэков отдыхали,
сидя на ступеньках у входа в помещение отряда. Курили, смотрели на
маленькую вербу - единственное деревце в локалке [Локалка - часть зоны,
обнесенная забором] 16-го отряда. Сидели, нежились, трепались... О чем? Ну
сам подумай: о чем могут говорить несколько праздных мужиков весенним
вечером? Когда кровь бурлит в жилах. Когда хочется любви... высокой Любви.
Но и плотской тоже.
Ты все уже понял, наш проницательный читатель, Именно о плотской любви они
и говорили. Обнорский загнул одну из своих хохм на эту тему. Таких
рассказов у него было в запасе изрядное количество. Рассказывать он умел
хорошо, слушали его всегда с удовольствием.
...Обнорский рассказал баечку, посмеялись. Зверев, улыбаясь, сказал:
- Тебе бы, Андрюха, все эти истории записывать нужно.
- Зачем? - спросил Андрей.
- Как зачем? Издать... издать отдельной книжкой. Видишь - люди слушают тебя
с интересом. Значит, и читать будут с интересом.
- Может, когда-нибудь и соберусь,- ответил Обнорский, пряча улыбку в
бороду,- Только не знаю, когда еще это будет... и будет ли вообще.
- А я вот разок видал книжку рукописную,- сказал один из зэков.- Старинную,
с рисунками... почище всяких "пентхаузов" будет, ну!
Этот зэк тоже был из питерских. В прошлом - мент, потом - охранник у одного
банкира. Голова, шея и плечи у этого двадцатипятилетнего мужика походили на
усеченную пирамиду. Новые русские почему-то считали, что чем более
гориллообразным выглядит охранник, тем круче... В этом отношении бывший
мент Вова мог считаться почти эталоном.
- А что за "пентхауз"-то рукописный? - небрежно спросил Зверев.
- О! Крутизна. Шефу моему подарили... Он - ну! - такие штуки
коллекционирует, ну, типа любитель.
- Дак ты сам-то видел? - опять спросил Зверев.
- Ну! Конкретно. Старинная вещь. И рисунки, бля, вручную сделаны. Там то
барин горничную дерет, то барыня с лакеем хороводится... ну! А то баба бабу
приставным х... ма-стрячит во все дыры... ну!
Гориллоподобный Вова жизнерадостно заржал. А Сашка Зверев вдруг побледнел,
напрягся.
- С ятями альбом? - спросил он Вову.
- Чего? - не понял гориллообразный "ну".
- В тексте есть слова с твердыми знаками на конце? - терпеливо объяснил
завхоз.
- Ну!
- Болт гну,- резко сказал Сашка.- Книга в переплете?
- Ну... в этом... в переплете типа, ну.
- Какого цвета? Переплет какого цвета?
- Ну, такой... красный с коричневым. Старинный.
В теплом вечернем воздухе над тринадцатой зоной прошелестел ветерок.
Негромко рассмеялась женщина с коралловыми губами. Вдоль позвоночника у
Александра Зверева побежали мурашки. Он сидел с изменившемся лицом, смотрел
на гориллообразного Вову и молчал. Слева на Зверева с тревогой смотрел
Андрей Обнорский. Зябко куталась в апрельский вечер верба.
Андрей ощущал, что с Сашкой что-то происходит. Он хотел спросить: что, мол,
Саня?.. но не спросил.
Дотлевающая сигарета обожгла Звереву пальцы. Он выругался, бросил окурок
под ноги и растоптал. Зэки посмотрели на него удивленно - такого завхоз и
себе не позволял, и с других спрашивал строго.
Зверев встал. Длинная - в лучах садящегося солнца - тень завхоза пересекла
дворик, упала на красноватую, как бордово-коричневый переплет рукописного
порноальбома, вербу... было очень тихо.
- Пойдем-ка, Вовец, поговорим,- сказал завхоз и, не оглядываясь, вошел в
дверь.
Садилось солнце, стоял теплый апрель девяносто шестого года.
- Ты уверен, что это тот самый альбом? - хмуро спросил Обнорский.
- Стопроцентной гарантии, конечно, нет... Но, судя по всему, он. Не так уж,
их в конце-то концов, и много,- ответил Зверев. Андрей и Сашка сидели в
комнате Зверева. В телевизоре кривлялся Ельцин, на рисованном лугу паслась
корова. На лугу всегда было лето, порхали разноцветные бабочки.
- М-да,- сказал Обнорский.- И когда же банкиру презентовали этот альбомчик?
А самое главное - кто?
- Самое главное по-прежнему остается в тумане. Даритель Вовцу, разумеется,
не известен. Что, Медынцев будет горилле докладывать? Да нет, конечно.
Вовец всего лишь один из телохранителей... Просто случилось так, что
господин банкир похвастался: вот, мол, подарили редкую вещицу. Иначе бы
наша горилла и вообще ничего об этом альбоме не знала. И на вопрос: когда?
- тоже ответа нет. Не меньше чем полтора года назад, когда Вова еще был на
воле... вот и вся информация, Андрюха.
- М-да,- снова сказал Обнорский.- Не густо... А господин Медынцев - это
фигура. В прошлом один из секретарей обкома. Идеолог. Потом, конечно, очень
быстро перековался из товарища в господина и возглавил "Инпромбанк".
- Серьезный банк? - спросил Зверев.
- Очень... В Питере, вероятно, самый серьезный. Да и в масштабах Российской
Федерации тоже имеет вес. Прийти к банкиру просто так и взять за пищик: а
кто это, господин Медынцев, презентовал вам уникальный порноальбом? Не
получится. Это фигура крупного калибра. Он может лично Черномырдину
позвонить... а может и президенту. Уж Собчаку-то запросто.- Обнорский встал
со стула, прошелся взад-вперед по комнатушке Зверева мимо "окна" с лугом,
коровами, цветами и бабочками. Потом остановился напротив Зверева:
- Послушай, Саша,- сказал он,- уж коли ты рассказал мне правду - всю правду
- о своей истории, то давай-ка пойдем до конца.
- Что ты имеешь в виду? - спросил Зверев.
- Давай-ка вместе бомбить наши с тобой истории. У тебя есть вопросы,
требующие ответов. И у меня тоже есть вопросы на воле.
- Как ты себе это представляешь?
Обнорский сел напротив Зверева, закурил.
- Если откровенно,- сказал он,- то пока не очень представляю. Но... лиха
беда начало! Ты опер, я тоже кое-что умею... (Зверев усмехнулся) ну, по
крайней мере, с методами сбора и анализа информации я знаком. Так что не
стоит иронизировать, Саша... Кой-чего могем.
- Ну, извини,- сказал Зверев,- не обижайся.
- Ладно, проехали... А вдвоем, Саня, мы кое-что сможем. Я в этом убежден.
- Подожди, Андрюха,- перебил его Зверев.- Подожди. Я тебе за твое
предложение, конечно, благодарен. Но... пойми пожалуйста: это мое и только
мое дело. Свои проблемы я буду решать сам.
- О, как круто! - сказал Обнорский с иронией.- Почти как в голливудском
боевичке: волк-одиночка на тропе войны... Что ты один из зоны сделаешь? А?
Какую-такую разработку можно провести, находясь здесь? Одному?
- А вдвоем можно? Вдвоем, находясь здесь, можно провести разработку?
- Находясь здесь - нельзя,- сказал Андрей.
- Ну так о чем базар? Что трем-то?
Обнорский затушил сигарету, встал, заходил, прихрамывая, по апартаментам
завхоза. Над цветущим лугом порхали бабочки. Зверев скучно смотрел на
челночные движения журналиста, дымил сигаретой.
- Не хотел говорить раньше времени,- сказал Андрей.- Чтоб не сглазить. Но
теперь скажу.
Он остановился, внимательно посмотрел на Сашку.
- Теперь скажу...
- Ну, телись уж... теперь скажу, теперь не скажу. Чего хотел-то?
- Я, наверно, скоро освобожусь, Саша,- произнес Андрей и выдохнул. Так
облегченно выдыхает воздух человек, сделавший какой-то очень важный шаг или
принявший непростое решение. Сказал - и выдохнул облегченно.
- Та-ак,- протянул Зверев.- Очень интересно. Не соизволишь ли объяснить?
- Соизволю. Я, милостивый государь, соизволю. Помнишь, неделю назад меня
вызвали в оперчасть? Ну, под вечер, внезапно... помнишь?
- Конечно, помню,- сказал Сашка.- Помню, какой ты вздернутый вернулся.
- Да, вздернутый. Я, кстати, тебе благодарен за то, что ты с расспросами ко
мне не полез... Правду я бы все равно не сказал, а врать противно. Но
теперь есть смысл рассказать. Итак, неделю назад меня вдруг вызвали в
оперчасть... Иду, прикидываю про себя, что бы это значило, но ничего
путного в голову не идет.
- Неудивительно,- буркнул Зверев.- Такая уж голова. Пригодна только для
ношения бороды и импортных зубов. Хоть совсем сними - не велика потеря.
- Э-э, Саша, не скажи... нужна головенка-то. Я ею ем... Ну так вот:
прихожу, и ведут меня прямиком в кабинет кума. А в кабинете, под портретом
вождя мирового пролетариата товарища Ульянова-Ленина, сидит кум и пьет чай
с лимоном из шикарного подстаканника. И еще сидит один человечек, но лица
его мне не видать - в углу сидит, на диванчике, в тени. Только подстаканник
поблескивает, и нога в начищенном "саламандере" в освещенное пространство
вылезла... покачивается нога.
- Да не тяни ты кота за хвост,- с раздражением в голосе сказал Зверев.- При
чем здесь нога в "саламандре"? Дело говори, журналист.
Обнорский смущенно кашлянул и продолжил свой рассказ уже более сжато, хотя
эмоции явно переполняли его... Он вошел, получил приглашение присесть и
даже услышал:
- Чайку, Андрей Викторович?
- С удовольствием, Валерий Василич, с удовольствием...
Кум смастрячил чаю - янтарно-темного, ароматного, с лимоном. Человек в
темном углу пристально рассматривал Обнорского, поблескивали линзы очков,
сквозь аромат чая доносился легкий запах дорогой парфюмерии. Андрея очень
интересовал этот человек... он понимал, что странный вечерний вызов к куму
связан с этим человеком... кто же он? Он явно не из зоны. Он с воли,
принадлежит к определенному кругу общества.
- Ну, как настроение, Андрей Викторович? - спросил кум
нейтрально-благожелательно. Вообще кум вел себя с ним необычно, как с
равным.
- Спасибо... все хорошо.
- Ага... чудненько, чудненько. А Зверев не зажимает? Он мужик строгий.
- Да нет. А в чем, собственно, проблема?
Кум помолчал, разглядывая Обнорского, затем посмотрел в угол... блеснули
стекла - человек в тени качнул головой.
- Да нет никакой проблемы, Андрей Викторович... Вот, посетитель к вам... Из
столицы. Хочет с вами пообщаться. А я вас, пожалуй, оставлю...
Кум снова посмотрел в угол, спросил:
- Полчаса вам будет достаточно?
- Да,- ответил темный человек из тени,- вполне.
Обнорский замер. Он узнал этот голос. Прошло почти пять лет с тех пор, как
он последний раз слышал его, но узнал мгновенно, сразу... Андрей замер, в
нем вспыхнуло острое чувство опасности. Появление здесь, в нижнетагильской
красной зоне, этого человека могло означать все что угодно... Когда-то, в
девяносто первом году, в Триполи, этот человек тоже появился внезапно.
Тогда он спас жизнь военного переводчика Обнорского. А с чем он появился
сейчас?
Кум вышел, плотно закрыл дверь.
- Здравствуй, Андрей,- сказал полковник, поднимаясь с дивана в углу.
- Здравствуйте, Роман Константинович,- произнес Обнорский.
- Значит, узнал...- полковник вышел из тени, легкой походкой приблизился.
Андрею показалось, что он совсем не изменился... только седины добавилось.
- Конечно, узнал. Да вы и не изменились, товарищ полковник.
- Я теперь штатский человек, Андрей... А ты изменился, заматерел.
Полковник подошел, протянул руку. Рукопожатие его было крепким.
- Ну, что же мы стоим? Давай присядем, Андрей Викторыч,
Они опустились на стулья.
- Удивлен, Андрей? - спросил полковник.
- Нет,- ответил Обнорский.- Я бы нисколько не удивился, даже если бы
встретил вас на совете вождей племени тумба-юмба, Роман Константинович или
в свите госсекретаря США.
- Это почему же? - засмеялся полковник,
- Потому что вы, полковник Сектрис, оч-чень загадочный мужчина.
- Это все в прошлом, Андрей,- ответил, улыбаясь, полковник.- Я, кстати, уже
давно не Сектрис... ну да ладно. Давай-ка перейдем к делу. Догадываешься,
что привело меня сюда?
Андрей пожал плечами.
- Да,- сказал полковник,- конечно... Ситуация, прямо скажем, нестандартная.
Он достал сигареты, предложил Андрею... Закурили. После паузы гость
произнес:
- В общем, так... Хватит тебе в зоне-то париться. Несерьезно все это.
- Да уж... очень несерьезно,- с иронией сказал Андрей.- Прямо-таки детские
забавы какие-то: захотел развлечься - сел в тюрьму.
- Ладно, не цепляйся к словам,- махнул рукой полковник.- Я прибыл сюда,
чтобы организовать один-единственный телефонный звонок. С тобой хочет
поговорить одна дама.
У Обнорского вмиг перехватило дыхание, он посмотрел на Сектриса
ошеломленно.
- Да, Андрюша, да... Тебя хочет услышать Екатерина Дмитриевна.
Андрею казалось, что он спит. Или бредит. Или сошел с ума.
Роман Константинович испытующе посмотрел на побледневшего Обнорского,
извлек из внутреннего кармана изящную коробочку сотового.
- С тобой все в порядке? - спросил он. Андрей кивнул и сглотнул комок в
горле. Ленин в шикарной рамке глядел на зэка Обнорского с легким
прищуром... Нет, это полковник Сектрис глядел на заложника Обнорского с
легким прищуром. Андрей кивнул. Бешено колотилось сердце.
- Где Катя сейчас? - спросил он.
- В Торонто.
- Она... вы понимаете, что...
- Если вы интересуетесь: в безопасности ли Екатерина Дмитриевна,- перебил
Андрея полковник,- то я вам отвечу: да, она в полной безопасности. Более
того, Екатерину Дмитриевну охраняют мои лучшие сотрудники.
- Понятно,- кивнул Андрей,- Охраняют, значит?
- Да, Андрей, охраняют. Именно так. Ну, ты готов говорить? Екатерина
Дмитриевна ждет твоего звонка.
"НЕТ... Я НЕ ГОТОВ! ГОСПОДИ, Я СОВЕРШЕННО НЕ ГОТОВ!"
- Диктуйте номер,- сказал Обнорский и взял в руки "Nokia". Пальцы слегка
дрожали. Роман Константинович подал ему листок бумаги с рядом цифр. Андрей
уверенно набрал длинный четырнадцатизначный номер. Телефон мелодично
мурлыкал. Электронные сигналы срывались с куцего хвоста антенны и уносились
вверх, в черный воздух над уральской зоной УЩ 349/13. Они прошили плотный
слой облачности, пронеслись над Сибирью и Китаем. На высоте семнадцать
тысяч километров, над штормящим Тихим океаном сигналы "Nokia-5110" были
приняты одним из сорока восьми спутников системы "Global-Star". Процессор
спутника переадресовал их дальше... Нервные движения пальца правой руки
осужденного Андрея Обнорского, превращенные умной техникой в электрические
импульсы, отдавались в космосе. Они обрушивались на залитый солнцем зеленый
массив Канады... в кухне неуютной квартиры сидела одинокая женщина с
зелеными тоскующими глазами. На столе перед ней лежал мобильный "Ericsson
GH 688"... Фарфоровая пепельница была наполнена окурками. Женщина сидела и
не отрываясь смотрела на телефон. Всего этого Обнорский не знал и знать не
мог.
"Эриксон" запиликал, и Катя вздрогнула. Этого звонка она ждала уже неделю.
Теперь он прозвучал, но у нее не было сил поднять трубку. Телефон пиликал,
солнечный свет пробивался в щель между плотно задернутыми шторами, Рахиль
Даллет смотрела на него с суеверным ужасом. Она сама поставила полковнику
Семенову условие: операцию по передаче денег начнем только после
телефонного разговора с Андреем.
- Возьмите трубку, Екатерина Дмитриевна,- негромко, но требовательно сказал
капитан Кравцов. Он сидел напротив Кати. Она быстро вскинула на Валентина
взгляд. Кравцов улыбнулся и повторил:
- Возьмите трубку, Екатерина Дмитриевна. Это звонок из Нижнего Тагила.
...Всего этого Андрей Обнорский не знал и знать не мог.
- Алло,- сказала Катя негромко.- Алло...
- Здравствуй, Катя, это я.
- Андрей,- сказала она и вдруг заплакала. Растерянный женский плач поднялся
над североамериканским континентом, взмыл в залитый солнечным светом космос
и прозвучал в электронных потрохах спутника системы "GlobalStar".
Одновременно через процессор спутника шли сотни телефонных и графических
сообщений на английском, французском, японском, китайском, корейском
языках. Электронному чуду стоимостью в несколько десятков миллионов
долларов было все равно, какую информацию передавать. Он летел над Землей
со скоростью три километра в секунду, под ним бушевал Тихий океан. Спутник
"GlоbalStar" равнодушно передал женский плач... В кабинете начальника
оперчасти УЩ 349/13 осужденный Обнорский стиснул импортные шведские зубы.
Со стены на него смотрел вождь мирового пролетариата Ленин. Еще на него
смотрел бывший сотрудник секретного отдела ЦК КПСС полковник Роман
Семенов... В Санкт-Петербурге плач гражданки Израиля Рахиль Даллет слушал
банкир Николай Наумов. Банкир улыбался и гладил левой рукой шерсть на
затылке кавказской овчарки по кличке Фэри. Собака смотрела на Николая
Ивановича преданными глазами.
В Нижнем Тагиле шел дождь. Капли барабанили по крышам, стеклам и заборам
локалок. Весенний дождь смывал пыль, увлажнял готовую зазеленеть землю. В
шорохе дождя звучал шепот: идет зеленый прокурор. В шорохе дождя
обрушивались на зону женский плач, растерянность, одиночество.
- Ну что ты, Катя,- говорил Обнорский.- Что же ты плачешь?
- Я не буду... я больше не буду... Я сейчас соберусь, Андрюшенька,-
отвечала она, продолжая всхлипывать.
- Как ты живешь, Катюша? - спросил Обнорский и удивился глупости и
банальности своего вопроса. Ему казалось, что ситуация предполагает нечто
более значительное, но это самое нечто не приходило в голову.
- Хорошо,- сказала Катя.- У меня все хорошо. А ты? Как ты?
- Я тоже нормально... Катя, тебя берут за горло? Ты одна сейчас? Ты можешь
говорить свободно?
- Я не одна, Андрюша. Но я могу говорить свободно,- ответила Катя. Она уже
несколько успокоилась.- А за горло меня взять нельзя - ты же меня знаешь.
Катин голос звучал в трубке очень четко, так, как будто она находилась в
соседней комнате. Обнорский все еще не мог поверить в реальность
происходящего.
- Роман Константиныч объяснил тебе ситуацию? - спросила Катя.
- Ситуацию? Какую ситуацию?
- О Господи! Ты еще спрашиваешь, сочинитель... Значит, не объяснил. Чем вы
там занимаетесь?
- Мы чай пьем... с лимоном.
Катя засмеялась. Катя засмеялась нервным неприятным смехом.
- Чай,- сказала она.- Чай с лимоном. А пряники? Пряников у вас нет?
- Нет,- сказал Обнорский,- пряников у нас нет.
- Обнорский,- сказала она,- ты пьян или ты дурак?
- Я трезвый... Но дурак. И... я люблю тебя. Катя.
- Фак ю, Обнорский... лучше бы ты был пьян. Ладно, передай трубку Роману
Константиновичу, горе ты мое... сочинитель.
Андрей протянул трубку полковнику. Семенов взял телефон, сказал:
- Добрый вечер, Екатерина Дмитриевна... Ага, ну, тогда добрый день... Да
просто не успел, сейчас скажу... да... Да... Спасибо, всего доброго.
Трубочку Андрею передать?.. Хорошо, понял. До свиданья.
Полковник выключил телефон. Обнорский посмотрел на него удивленно. Семенов
махнул рукой и весело сказал:
- Да ладно, Андрей Викторович, скоро наговоритесь... Недели через две-три,
по крайности через месяц, вы будете уже в Торонто.
- Каким образом? - спросил Андрей.
- В Питере задержан Сергей Березов. Он дал признательные показания:
пистолет в вашу квартиру принес он. В известность вас не поставил. Вы
невиновны, Андрей Викторович. В самое ближайшее время вы выйдете на
свободу.
Забухала кровь в висках. Андрей прикрыл глаза.
- Я должен был сразу вам сказать... но как-то не получилось.
- Вот, значит, как... А вы-то, Роман Константинович, какое имеете к этому
отношение? Я ничего не понимаю.
- Это долго объяснять, Андрей. Не суть важно. Главное, что нам удалось
добиться твоего освобождения.
- Нам - это кому же? - спросил Андрей.
- Екатерине Дмитриевне, Никите Кудасову, мне, в конце концов. Так что
сидеть тебе осталось совсем недолго...
- А Наумов? - спросил Обнорский.- Что-то вы, Роман Константинович, фамилию
Наумова не упомянули.
Ответить Семенов не успел. Дверь распахнулась, вошел кум. Он внимательно
посмотрел на Обнорского, на Семенова, на телефон в руке полковника.
- Ну,- сказал кум,- пообщались?
- Да, Валерий Василич, вполне.
- Чудненько, чудненько... Еще чайку?
- Спасибо,- ответил Семенов,- рад бы, да время поджимает. У меня к вам,
Валерий Василич, другая просьба.
- Слушаю вас, Роман Константиныч.
- Вы бы нас с Андреем Викторовичем сфотографировали:.. на память.
- Так а чем?..
- Фотоаппарат есть,- сказал полковник. Он подошел к дивану, щелкнул замками
"дипломата" и извлек шикарный "Кэнон".
...Щелкнул затвор, вспышка осветила бледное напряженное лицо Обнорского и
улыбающееся лицо Семенова. Через пятьдесят часов фотография ляжет на стол в
кухне Катиной квартиры в Торонто.
Все это, избегая подробностей, Обнорский и рассказал Звереву. Сашка
ошеломленно покрутил головой.
- Вот уж действительно - роман,- сказал он.
- С недописанным эпилогом,- сказал Андрей.
- Му-у-у,- промычала корова на цветущем лугу.
- Ну, Андрей Викторович, поздравляю,- кум протянул руку.
- Спасибо,- механически ответил Обнорский.
Постановление об освобождении лежало на полированной столешнице. Самое
главное слово в нем было: немедленно. Президиум городского суда
Санкт-Петербурга предписывал освободить гр. Обнорского А. В. НЕМЕДЛЕННО.
- Весьма за вас рад,- сказал кум.- Я ведь давно уже служу и - поверьте на
слово - такие вещи не часто случаются... С сей минуты вы свободны и можете
покинуть зону прямо сейчас.
- Да,- сказал Обнорский.
- Но справочку об освобождении мы вам оформим только завтра. Сегодня уж
поздно, весь аппарат разбежался.
- Да,- сказал Обнорский.
Кум рассмеялся и произнес весело:
- Вы, я вижу, еще не пришли в себя. Хотите выпить?
- Очень хочу,- ответил Андрей и тоже улыбнулся. Он улыбнулся впервые с того
момента, как перешагнул порог кабинета.
- Вот и чудненько.- Кум встал и прошел к сейфу. Вытащил из него бутылку
армянского коньяку, лимон и шоколад.
- Да, кстати, есть и виски, но я по старинке коньячок предпочитаю. Хотите
виски?
- Мне все равно,- пожал плечами Андрей. "НЕМЕДЛЕННО" было напечатано на
бланке президиума горсуда. Кум ловко нарезал лимон ножом в форме
самурайского меча.
- Красивый меч,- сказал Обнорский.
- Нравится? - спросил кум.- Дарю. Пусть будет на память.
- Спасибо,- ошеломленно произнес Андрей. Валерий Василич обтер клинок
"меча" салфеткой, вложил в ножны и протянул Обнорскому.
- Ну, Андрей Викторович,- сказал, поднимая стопку, кум,- поздравляю. По
старой зоновской присказке: конец срока неизбежен.
Лагерный кум и вчерашний зэк выпили, синхронно взяли по дольке лимона. На
полированной столешнице лежали постановление президиума горсуда и
"самурайский меч".
- Вы ведь журналист, Андрей Викторович? - сказал кум.
- Журналист,- ответил Андрей.- А что?
- Надеюсь, писать о нашей Красной Утке худого не будете?
- Неправды писать не буду. Это я вам обещаю, Валерий Василич.
- Вот и чудненько. А то, знаете ли, уже были инциденты!
- А что такое? - спросил Андрей.- Расскажите.
- Если хотите - расскажу,- отозвался кум.- История любопытная.
- Конечно, хочу, Валерий Василич.
- Да, вот теперь я вижу, что вы журналист,- засмеялся кум.- Нормальный
человек, получивший в руки такую бумагу (он кивнул на постановление об
освобождении), бегом побежал бы из моего кабинета... а вы хотите историю
услышать.
- Чего уж бегом-то бежать? Успею теперь... вы рассказывайте, Валерий
Василич.
- М-да,- сказал подполковник.- История давняя, но памятная... А дело было
так. К нам прислали перековываться Юру Чурбанова. Слышали, наверно?
- Да, кое-что слышал от ребят. Но вы-то, вероятно, можете рассказать и
больше, и подробней.
- Ну, это еще вопрос... многие знают гораздо больше меня - лично общались,
жили бок о бок, чай вместе пили.
Обнорский улыбнулся - кум явно скромничал: именно к нему стекается вся
информация конфиденциального характера. Ее, как мед пчелы, собирают и несут
в улей кума оперативники и многочисленная агентура. Именно начальник
оперчасти - самый информированный о жизни и настроениях спецконтингента
человек... Обнорский улыбнулся, и Валерий Васильевич понял, о чем подумал
журналист. Он улыбнулся в ответ и сказал:
- Ну, конечно, и я иногда кой-чего краем уха слышу. Так вот, прислали к нам
Юру Чурбанова. Фигура! Нас, конечно, титулами и чинами не удивишь -
генералы сиживали, зампред Совета Министров Молдавии, прокуроры областей и
краев... Да что там - члены ЦК компартии Узбекистана! Однако и на этом фоне
Юрий Михайлович Чурбанов выглядел весьма солидно: первый заместитель
министра внутренних дел, депутат Верховного Совета РСФСР, кандидат в члены
ЦК КПСС... Генерал-полковник, зять Генсека... Согласись - немало?
(Обнорский кивнул.) В андроповские времена зятька, конечно, подвинули вниз
и стал он всего лишь замом командующего внутренними войсками... Вообще надо
заметить, что при Юрии Владимировиче Андропове у нас работенки добавилось.
В ту пору МВД возглавил бывший председатель КГБ Федорчук. И у него была
своя теория: все менты - взяточники... К нам в зону ментов забивали целыми
райотделами. Ужас, что творилось.
Юра Чурбанов попал к нам в девяностом году со сроком двенадцать лет.
Коррупционер! Взяточник! Ух, страшно - тюбетейку ему узбеки подарили, халат
золотого шитья да кофейный сервиз за сто рублей... В общем, попал под
раздачу генерал-полковник. Тогда модно было на горбачевской волне
разоблачать коррупционеров-бюрократов из эпохи застоя.
Я лично с Чурбановым беседовал. Иван Данилыч - обязательно, он, как ты
знаешь, с каждым вновь прибывшим встречается. (Андрей снова кивнул, он тоже
прошел процедуру собеседования с хозяином.) Но и наши ветераны захотели с
Юрием Михалычем познакомиться... Пригласили генерал-полковника посидеть,
чайку попить. Там, кстати, забавный один момент был. Сидел у нас один
лейтенант, который Чурбанова запомнил со времени курсантской молодости. В
училище, где из нашего курсанта выковывали будущего офицера, наведался с
инспекцией товарищ Чурбанов... Шум, гам, переполох! Большой аврал с
доведением училища до чистоты операционной. Вот тогда-то нашему курсанту и
достался подзатыльник от прапорщика за неровно повешенное полотенце
вафельное. На всю жизнь запомнил! И вдруг жизненные пути Чурбанова и нашего
лейтенанта-бээсника вновь пересекаются... но уже на зоне, где лейтенант лет
восемь отбухал, в огромном авторитете, а Чурбанов только прибыл. "Хочу,-
говорит лейтенант,- с генерал-полковником пообщаться... потолковать за
курсантскую молодость и тот подзатыльник..." Такая ситуация. Ну, ветераны
Юрий Михалыча пригласили. Все чин-чинарем. Уважаемые на зоне люди, чай,
печенье, беседа. Но... повел себя осужденный Чурбанов не особо корректно.
Увидел он чай и брякнул, не подумавши: Чаек у вас жидковат... Я такой не
уважаю.- А ты вообще-то кто такой? - спросили у него... Я, мол,
генерал-полковник. Э, нет... ты БС. Мусор, пыль лагерная, понял? И - все! -
на авторитете лагерном можно ставить крест! Потому что повел себя глупо,
заносчиво, по-барски.
- И какие последствия имел этот инцидент для Чурбанова? - поинтересовался
Обнорский.
- Какие же последствия? - пожал плечами подполковник.- Показал себя
дураком, сразу обозначил свое место в лагерной иерархии... Никто его
прессовать, конечно, не стал. Кому это нужно? Но и руку ему никто не
подавал. Сам понимаешь.
- А кем он у вас работал, Валерий Василич?
- О,- сказал кум, закуривая,- генерал-полковник много должностей сменил. На
тяжелую работу его не поставишь, человек-то уже в летах, за полтинник
перевалило. Он был и кладовщиком, но не ужился в коллективе. Был и
помощником мастера, и даже паял креманки.
- Креманки?
- Да, вазочки для мороженого. Две стальные полусферы, спаянные выпуклыми
частями... пятьсот штук норма. Вот это у него хорошо получалось. Видно, как
раз пайка креманок и оказалась уровнем первого заместителя министра,
генерал-полковника. Но сам-то эпизод, о котором я хотел рассказать,
произошел позже, когда Чурбанов отсидел у нас уже месяцев шесть или
восемь... точнее не скажу - времени уже много прошло, подзапамятовал. Можем
поднять документы, но, думаю, не принципиально... Итак, к нашему
кремлевскому зятю частенько шастали корреспонденты. У нас же гласность и
демократизация! "Огонек" и "Литературка"... сенсации и разоблачения... Вот
приехали однажды к Чурбанову итальянские журналисты. Ну, приехали и
приехали, мы уже и внимания не обращаем, привыкли. А спустя какое-то время
эти макаронники опубликовали большую статью о нашей "тринадцатой", о чем,
разумеется, мы знать не можем - далековато Италия от Урала... У нас так
говорят: наш Тагил как город Сочи, солнце греет, но не очень. Далековато и
от Сочи, и от Рима. Но тут итальянскую статью перепечатала одна из наших
всесоюзных газет, которую называть сейчас не хочу - меня от нее до сих пор
тошнит, такую они нам свинью подложили.
- А в чем, собственно, дело? - спросил Обнорский заинтересованно.
- Может, еще коньячку, Андрей Викторович?
- С удовольствием,- ответил Андрей. Кум налил коньяку... чокнулись без
всяких тостов. Выпили, закусили лимоном.
- А дело в том,- продолжил кум,- что статья называлась "Зона петухов". И
написана была со слов нашего драгоценного Юрия Михалыча Чурбанова. Глупая,
скандальная, клеветническая. В ней наша тринадцатая представлена была
страной дураков, стукачей и пидорюг. И - самое страшное - полста
экземпляров этой газетенки попали в зону. Конечно - беда! Бомба!
Провокация... Через час о статье говорила вся зона. Но мы-то с Иван
Данилычем НИ-ЧЕ-ГО НЕ ЗНАЕМ! Мы на совещании в Свердловске, и никто не
додумался нам позвонить.
А зона забурлила. Смена отказалась входить в производственный сектор. Это
еще не бунт, даже не забастовка, но вспыхнуть может в любой момент. Вы
понимаете последствия?
- Пожалуй, да,- ответил Обнорский.
- Навряд ли вы понимаете, Андрей Викторович... Может быть, и я не понимаю
до конца. (Кум махнул рукой. Видно было, что он даже сейчас, по прошествии
стольких лет, взволнован...) Может, и я не все понимаю. Да... зона бурлит.
Раздаются выкрики уже: где Чурбанов? Где этот урод? А Чурбанова срочно
поместили в ШИЗО. Не с репрессивной целью, как вы понимаете, а дабы
спрятать... хоть за это спасибо.
- Считаете, с ним могли расправиться?
- Если вы имеете в виду - убить, то, разумеется, нет. Кому это нужно? Но
какие-то эксцессы были вполне вероятны... Однако ж организаторы этой
провокации сами растерялись...
- Провокации? - спросил Обнорский с удивлением.
- Андрей! Неужели вы всерьез считаете, что газеты попали в зону по
недосмотру? Вся печатная продукция, поступающая в места лишения свободы,
подлежит цензуре. И цензоры вполне квалифицированно отсекают материалы,
провоцирующие осужденных... Случайность здесь исключена.
- А цель?
- Цель-то? Свалить Жарова. Кое-кому он здорово мешал. Потому и не сообщали
Ивану Данилычу о ситуации, пока один из моих оперов втихаря не вышел в
город и уж из города связался со мной... Мы с Данилычем мчались как
чумовые... вовремя успели. Еще немного - и пришлось бы вводить в зону
войска. А это - такое ЧП, что не дай-то Бог! Даже если один-единственный
человек объявляет голодовку - мы обязаны срочно докладывать Москве. ...А
зона шумит. Как всегда и везде, нашлись крикуны, которым хочется бузы.
Прозвучали крики: бей стекла! Круши! Громи! Ветераны, конечно, пытаются
людей образумить: вы что? Введут войска, дадут "понюхать черемухи",
отоварят дубинками и правых, и виноватых, без разбору... Но обстановка все
равно продолжает накаляться. Вот в такой-то момент мы и приехали. Данилыч
обратился к людям... А его, ты знаешь, слушают. Успокоил. Пообещал:
Чурбанов в зоне не останется, будет этапирован в Свердловский СИЗО.
Журналистов в зону больше никогда не пустят.
Кум замолчал. Лоб прорезали глубокие складки. Видимо, он снова пережил
напряжение того критического момента, когда несколько сот озлобленных
мужиков, подогреваемых крикунами, были в двух шагах от взрыва. История
тюрем вообще, и российских в частности, знает немало бунтов. Последствия
некоторых были ужасны... А ведь очень часто начиналось с событий мелких,
ничтожных по сути своей. Но оборачивалось все большой кровью. Трагедией.
Кошмаром.
- Что же дальше, Валерий Василич? - спросил Андрей. В нем жил инстинкт
журналиста, привычка и потребность добывать информацию. Обнорский сам
удивлялся некоторой абсурдности ситуации: ему только что объявили о
свободе... Ему сказали: ты свободен!.. а он с ходу берет интервью - вместо
того чтобы бежать бегом из зоны, орать песни, смеяться, ходить на руках.
- Дальше-то? Генерал-полковника Чурбанова перевели в СИЗО, где он и
прокантовался до девяносто третьего года, пока Ельцин его не помиловал...
Работал истопником... Вот и все, пожалуй... вот и все.
Обнорский понимал, что многого кум ему не рассказал. Что-то скрыл, что-то
"подретушировал"... Да и рассказывал-то, видно, не просто так, а с
известным умыслом, как бы предупреждая: писать о зоне необходимо с умом, с
чувством ответственности. Неосторожное слово, произнесенное на воле, может
вызвать раздражение. А на зоне - взрыв. Кум улыбнулся, сказал:
- Да ладно... что теперь вам эти лагерные истории? Поди, захотите все это
забыть поскорее?
- Нет, Валерий Василич, не захочу. Это моя жизнь и забывать ее я не хочу,
да и не имею прав...
- Слава Богу, коли так. Я тоже считаю, что человек не имеет права
забывать.- Кум побарабанил пальцами по столешнице.- Ну так что, Андрей
Викторович, хотите нас покинуть прямо сейчас? Я могу вас запросто устроить
в гостиницу без всяких документов... Бесплатно. У меня есть такая
возможность. Переночуете на воле, а утром все оформим.
- Спасибо,- ответил журналист,- но я бы хотел с друзьями попрощаться. А уж
завтра...
- Ну, воля ваша.
Слегка нетрезвого (да еще и вооруженного "самурайским мечом") Обнорского
кум лично сопроводил в отряд. Стоял очень теплый майский вечер, тринадцатая
зона готовилась к отбою. На вахте Обнорского встретил Зверев. Он якобы
курил и трепался с вахтером, но на самом деле ждал Андрея. Вахтер с
интересом уставился на кума, который попрощался с Обнорским за руку. С
интересом втянул носом воздух, когда журналист подошел к Звереву. Хотел
что-то сказать, но не сказал ничего.
- Ну? - спросил Сашка.
- Вот,- выдохнул Андрей густой коньячный запах и протянул Сашке
постановление. Зверев быстро прочитал, посмотрел на Обнорского блестящими
глазами. Потом прочитал еще раз и обнял Андрея за плечи.
- С кумом, значит, пьешь, собака? - шепнул он в ухо.- А с завхозом слабо
нажраться по такому случаю?
- Не слабо,- шепнул в ответ журналист, вооруженный справкой и "самурайским
мечом". Зверев и Обнорский направились в отряд. Вахтер проводил их
подозрительным взглядом, почесал в затылке.
- Не слабо, Саша,- шепнул Обнорский.- Нажремся в три звезды!
Пили они очень мало - символически - по глотку. Больше разговаривали.
- Вот так, Саня,- сказал Обнорский,- уже через два-три дня я смогу начать
проверку того, при каких обстоятельствах господин Медынцев получил в
подарок тот порноальбомчик. И главное - от кого?
- Из Торонто будешь проверку проводить? - спросил Зверев.
- Какое на хрен Торонто? Очнись, Саня... Я еду в Питер, домой.
- Ты уверен? - сказал Сашка, поигрывая "самурайским мечом".
- Да,- ответил Андрей твердо,- уверен.
- А я нет.
- Почему же?
- А потому что дамочка вложила за тебя свои миллионы... Фактически она тебя
купила. И теперь захочет получить свою собственность на блюдечке с голубой
каемочкой, да еще и перевязанной лентой с бантиком. С доставкой на дом, в
город-герой Торонто.
- Брось, Саша... Катя купила не меня, а свободу для меня. И она совсем не
тот человек, чтобы выставлять какие-то требования. Ты же ее не знаешь.
Зверев плеснул в кружки немного водки, показал глазами: давай.
- Давай,- кивнул Обнорский.- За что?
- А все за то же: конец срока неизбежен, как социалистическая революция
трудящихся.
Обнорский усмехнулся: час назад тот же тост произнес подполковник Петров.
Только про революцию он ничего не сказал... выпили.
- Так что, Саша, скоро я буду дома... День-другой отдохну - и за работу.
Давай-ка обсудим наши первоочередные шаги.
- Давай обсудим,- согласился Зверев.- Хотя я думаю, что твои "друзья" на
воле ждут тебя с большим нетерпением и уже начинают готовить твой отъезд в
Забугорию... к израильско-шведско-канадской тетушке, которая выкупает
русских журналистов и сидит на мешке с баксами.
- Шестьдесят миллионов в один мешок не сложишь...
- Это точно, не сложишь...
- Ладно, опер, не пыли. Давай-ка лучше поговорим о деле.
- Давай, инвестигейтор,- сказал Зверев, отодвинул в сторону водку и
закуску, положил на стол лист бумаги.- Смотри и запоминай.
Около полутора часов бывший опер Александр Зверев инструктировал журналиста
Андрея Обнорского. Работалось им легко: Зверев толково излагал, а Обнорский
быстро схватывал, вычленяя суть. На свободе, в Питере, ему предстояло
заняться тем, что на официальном языке называется "оперативно-розыскной
деятельностью". Добавим: незаконной. После того как предполагаемые детали
(только предполагаемые, наверняка в таких случаях сказать ничего нельзя)
были обговорены, Обнорский выучил наизусть два контактных телефона... В
случае необходимости он мог бы обратиться за помощью по этим номерам.
...На следующий день он покинул зону. Зверев проводил его до той черты, до
которой допускают зэка. В уральском небе сверкало солнце. Лучи падали на
металлические лабиринты Красной Утки, нагревали их. Щелкнул электропривод
замка... Обнорский последний раз обернулся. Он посмотрел на Зверева темными
напряженными глазами. Сашка подмигнул... Удачи тебе, журналист!.. И тебе
удачи, опер! Держись.
Обнорский вошел в помещение вахты. Снова щелкнул замок. Он уходил на волю.
Зверев оставался сидеть. До конца срока оставалось больше года.
"...Всадники остановили своих коней.- Ваш роман прочитали,- заговорил
Воланд, поворачиваясь к мастеру,- и сказали только одно, что он, к
сожалению, не окончен".
Да, читатель, наш роман не окончен... мы не прощаемся.
Конец второй книги
22.06.2000
Санкт-Петербург
Андрей Константинов
МУСОРЩИК
Константинов А. Д. Мусорщик: Роман. - СПб.: "Издательский Дом "Нева""; М:
"ОЛМА-ПРЕСС". 2001. - 447 с. (Серия "Русский проект").
ISBN 5-7654-1366-8
ISBN 5-224-02385-8
Роман "Мусорщик" завершает трилогию, начало которой положил "Арестант"
и продолжил "Мент". "Мусорщик" рассказывает о дальнейшей судьбе героев
предыдущих романов - журналиста Андрея Обнорского и бывшего
оперуполномоченного уголовного розыска Александра Зверева. События
развиваются на фоне политических событий 1996 года и тайно связанных с ними
криминальных "игр".
Все персонажи, организации и события, описанные в романе, являются
вымыслом. Возможное сходство с реально существующими людьми, организациями
и обстоятельствами - случайно.
ББК 84. (2Рос-Рус) 6
© А.Константинов, 2001
© "ОЛМА-ПРЕСС", оформление, 2001
© "Издательский Дом "Нева"", 2001
© "ОЛМА-ПРЕСС", 2001 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. VIP
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МУСОРЩИК
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. VIP
Май 1996 года. Санкт-Петербург
День был наполнен теплом. Майским, ласковым, с шелестом молодой листвы
за окном... Потом придет лето с жарой, духотой, бензиновым выхлопом в
бесконечных пробках, с облаками тополиного пуха. От майского очарования не
останется ничего.
Наумов встал из-за письменного стола, подошел к окну и присел на
подоконник. В саду щебетали птицы, перемежались светотени, двое работяг под
присмотром охранника выкладывали декоративным камнем бережок искусственного
водоема... Николай Иванович прикрыл веки. Работать совершенно не хотелось.
Хотелось махнуть на все рукой, сесть в машину и уехать за город. С
Людмилой, но без охраны, без телефона, без водителя... Он отлично понимал,
что это невозможно, неуместно, не ко времени. И вообще - глупо... Уже
несколько лет он не покидал помещения (дома, банка или офиса) без охраны.
И, конечно, без телефона. Уже года два, а может и больше, он не сидел за
рулем.
Солнце приятно грело лицо, ветерок слегка шевелил волосы.
Парадоксальная ситуация, подумал Николай Иванович, чем большего ты достиг в
жизни, тем меньшей свободой обладаешь... Ты можешь покупать заводы, газеты,
политические партии, проводить или блокировать законы, но не волен
распорядиться своим временем. Чем-то все это напоминает пресловутый бег
белки в колесе: и бежать нет никакого смысла, и остановиться нельзя... уже
нельзя. На тебя завязаны сотни людей самого разного уровня, на тебя
замыкаются десятки контрактов и сделок. Достаточно расслабиться, потерять
хотя бы частично контроль и - все это начнет рушиться, стремясь раздавить
тебя самого... И ведь, скорее всего, раздавит! Раздавит, похоронит под
грудой обломков, под облаками пыли... А на развалины бросятся толпы
мародеров.
Да еще эти выборы на носу! О, Господи!
При мысли о выборах Наумов открыл глаза и слез с подоконника.
Предстоящие выборы губернатора Санкт-Петербурга были самой главной головной
болью... Избирательная компания уже съела немало денег, а победа Толика
была далеко не гарантирована.
Николай Иванович быстро пересек кабинет, сел за стол и раскрыл зеленую
папку. Папка содержала заключение группы аналитиков о перспективах
действующего мэра на предстоящих в июне выборах. Вся информация носила гриф
"Строго конфиденциально"... вся информация была, мягко говоря, не очень
оптимистичной. Николай Иванович перелистнул несколько страниц и просмотрел
заключительную часть: "...учитывая, что действующий мэр реально
сосредоточил в своих руках значительные финансовые и административные
ресурсы, его позиции выглядят весьма основательно... Однако следует
заметить, что кандидат довольно сильно скомпрометировал себя в глазах
"простого народа" личной нескромностью, пристрастием к т.н. "светской
жизни". Демократическая эйфория электората пошла на убыль (см. приложение
№3 - результаты выборочных опросов). Население заинтересовано в приходе во
власть "человека дела", каковым представляется противник мэра -
В.А.Яковлев.
В свете изложенного, победа мэра представляется реальной, но избрание
его в первом же туре голосования маловероятно. Наши рекомендации по
проведению дополнительных PR-акций изложены в приложениях №4, 4А. Однако
следует учесть, что проведение этих мероприятий потребует огромных
финансовых вложений".
Дальше Наумов читать не стал, захлопнул папку. Собственно, он знал весь
текст. Да и выводы аналитиков не содержали ничего нового или
неожиданного... Может, может Толян пролететь! А ведь сто раз говорили:
Толик, не борзей! Будь скромнее, Толя... Куда там! Распустил хвост, как
павлин, каждый день - презентация... Светская, бля, жизнь!.. Упивался своим
краснобайством. Дело, правда, делать не мешал. Жил, как говорится, сам и
давал другим... столько пенок, сколько при Толике, никто и нигде не снимал!
Ну так тем более беречь нужно место. Зубами цепляться. А он этими самыми
зубами только бутерброды с икрой надкусывал... вместе со своей... мадам. А
Неглазов все это каждый день - по ящику! По ящику! Да-а... ситуация.
Сплошная головная боль.
Зазвонил телефон. Наумов отвлекся от мрачных мыслей, посмотрел на
аппарат. Он не знал, что этот телефонный звонок принесет ему еще большую
головную боль.
Николай Иваныч взял трубку:
- Але... слушаю.
- Приветствую, Николай Иваныч... Тихорецкий беспокоит.
- А, Паша! Привет, дорогой. Как служба?
- Служим, Николай Иваныч. Не покладая рук.
- Как-как? Не прикладая рук? Эт-то здорово.
- Э-э... в беззащитного милиционера легко камень бросить...
- Чего это ты беззащитным-то стал? Неужели даже пистолеты налево
толкнули? Или только патроны? А, Пал Сергеич?
Тихорецкий рассмеялся, показал, что юмор ценит, на шутку не обижается,
что человек он простой, прямой, честный... хоть и первый заместитель
начальника ГУВД:
- Только патроны, - ответил он. И добавил: - Я по делу к тебе
Николай...
- А-а? Ну, излагай - слушаю.
- Ты просил сообщить, когда крестничек освободится.
- Да, - сказал Наумов. И напрягся. - Да, слушаю.
- Постановление президиума горсуда ушло в Тагил.
- Когда?
- Сегодня.
- Так-так... хорошо. Спасибо, Пал Сергеич. А когда реально наш друг
сможет выйти?
- Я думаю, через два-три дня. Как только бумаги придут в "тринадцатую"
- так и освободят. В таких случаях освобождают немедленно, по получении
постановления.
Наумов помолчал, глядя в окно. Листва шелестела, трепетала под легким
теплым ветром. Молчал и Тихорецкий.
- Что же... спасибо, Пал Сергеич. Хорошую ты новость принес. Видишь -
помогли все-таки человеку. Не должен невиновный в тюрьме сидеть... И так
помариновали парня.
- Да, неприятная история. Но он до некоторой степени сам виноват:
неразборчив в знакомствах... Согласен, Николай Иваныч?
- Согласен, Пал Сергеич, - ответил банкир полковнику. - Ну, спасибо за
звоночек... в долгу не останусь.
- Какой долг? - возмутился Тихорецкий. - Чем могу - всегда рад, в
пределах, так сказать, компетенции.
Наумов положил трубку, закурил. Взял из шикарного письменного прибора
ручку. На чистом листе бумаги написал: $ 50`000`000. Потом поставил знак
"разделить на 2" и написал результат: $ 25`000`000.
Даже если поделить выкуп за крестничка пополам, то все равно сумма
получается такая, что... хорошая, в общем, сумма. Абсолютно не сопоставимая
с дивидендами от победы мэра на предстоящих выборах, но тем не менее
весомая. Если ее вложить в выборы, она вернется в десятикратном размере.
В уральском небе светило солнце. Лучи падали на металлические лабиринты
Красной Утки - ментовской зоны УЩ 349/13. Сегодня зону покидал один из ее
жителей... Явление, прямо скажем, совершенно заурядное. Редкий день кто-то
не освобождается. Контингент "тринадцатой" насчитывает около 2000 человек.
Ежедневно один, два... несколько зэков выходят на волю. Дело обычное.
6 мая 1996 года из "тринадцатой" освобождался бывший журналист
питерской молодежки Андрей Обнорский. Определенный судом конец трехлетнего
срока истекал 30 сентября 1997 года, то есть спустя полтора - без малого -
года... Обнорский освобождался на основании пункта 1 статьи 5 УПК РФ - за
отсутствием события преступления. Случай, прямо скажем, нечастый.
Светило солнце, щелкали электроприводы замков на дверях. Обнорского
провожал лагерный кореш - бывший питерский опер уголовного розыска
Александр Зверев. Андрей уходил на волю, Сашка оставайся досиживать.
Отбывать ему оставалось чуть больше года.
Зверев проводил Обнорского до той черты, до которой допускают зэка.
Щелкнул электропривод... Обнорский последний раз обернулся. Он посмотрел на
Зверева темными напряженными глазами. Сашка подмигнул... Удачи тебе,
журналист!.. И тебе удачи, опер! Держись.
И снова щелкали замки. Открывались и закрывались стальные двери.
Казалось, они никогда не кончатся. Но они все же кончились. Обнорский вышел
с территории зоны... Еще не на волю, а в примыкающий к зоне
административный сектор. Здесь его окликнули:
- Обнорский!
Он обернулся на голос, прищурился и увидел лагерного опера, старшего
лейтенанта Петрова. Два месяца назад Петров прихватил Андрея с левой
продукцией. Андрей работал тогда кладовщиком в мебельном цехе и реально мог
получить "довесочек" - года два, хотя никакого навару с левых диванов не
имел... Но оперу-то было все равно. Ему хотелось получить показания на
кума, и он начал давить Обнорского... журналист выстоял, показаний не дал.
Выручил его хозяин.
- А-а, гражданин начальник! - воскликнул Обнорский почти радостно.
Старшего лейтенанта он не любил. Впрочем, Петрова никто не любил. С
дерьмецом был старлей, обожал попрессовать слабого и прогнуться перед
сильным.
- Ну, зачем так, Андрей... э-э... Викторович, - отозвался Петров. -
Наслышан уже. Рад за вас. Рад, что справедливость все же восторжествовала.
Что ж они там, в Питере, сразу разобраться не могли?
Обнорский быстро понял, что нужно от него лагерному оперу. Понял, что
их встреча отнюдь не случайна. Он отлично помнил, как Петров называл его
ублюдком и обещал превратить в говно... Пришла пора слегка поквитаться. Зла
на опера Андрей не держал, но желание поучить хорошим манерам было. И
весьма сильное.
- ...Что же они, там, в Питере, сразу разобраться не могли?
- Сам удивляюсь, Антон... э-э... Николаич... Сам, право, удивлен, что
так долго тянули. Договаривались-то всего на пару месяцев.
- Не понял, Андрей Викторович. О чем договаривались?
- Да это я так... не важно! Вот ежели бы вы разбирались с моим делом,
то - я убежден! - разбирательство было бы объективным и в высшей степени
тактичным.
Петров отвел взгляд.
- Зря вы так, Андрей Викторович. Я ведь не со зла... всякое в жизни-то
бывает. Вы же журналист... должны уметь понять, - сказал Петров.
Обнорский широко улыбнулся и ответил с чувством:
- Да и я не со зла! Кто старое помянет... Главное, чтобы читатель
правильно во всем разобрался. Кто ист ху, так сказать.
- Писать будете? - живо и настороженно спросил Петров.
- Я журналист. Работа у меня такая. Не зря же я на все эти мытарства
согласился, а? - сказал Обнорский и подмигнул оперу. А может и не
подмигнул, а так... моргнул ось ему против солнца глядючи.
- То есть... - пролепетал грозный опер Петров - вы что имеете в виду?
- Как говорится: что имею, то и введу, - ответил Андрей. - Сам
сообрази, Николаич... ты же толковый опер.
Толковый опер смотрел растерянно. Что-то очень нехорошее чудилось ему в
намеках этого странного журналиста.
- Ну ладно, - сказал Обнорский, - подскажу. Ну сам посуди: часто ли
человеку... несудимому, кстати, человеку-то... За которого хлопочут...
часто ли такое бывает, чтобы за ствол сразу треху лепили, а?
- Нет, не часто... Обычно - год, полтора. А то и вообще - условно.
- Вот видишь! А часто бывает такое, чтобы журналистов в ментовскую зону
сажали? - продолжал Андрей.
- Н-нет...
- А чтоб потом освобождали за отсутствием? А? Бывает такое?
Петров начал понимать, изменился в лице.
- Так значит... - сказал он.
- Так значит, - перебил Обнорский, - мы эту операцию долго планировали.
Утверждали на уровне министра МВД. Так-то, брат Антоша.
- Вы... серьезно? - тихо произнес Петров.
- Нет, шучу, - строго сказал Андрей, щурясь на солнце. И было очевидно,
что так не шутят. - Ну, бывай, брат... Книжку я тебе пришлю, как выйдет. С
автографом. А министр тебе свой автограф пришлет.
Обнорский подмигнул. Теперь уже явственно подмигнул и пошел оформлять
бумаги. Ошеломленный Петров долго смотрел ему вслед.
Через час свободный гражданин вышел на волю. Во внутреннем кармане
бушлата лежала справка об освобождении. Вторая справка подтверждала, что
гр. Обнорский А.В. во время заключения трудился. Это для трудовой книжки,
чтоб стаж шел... И разумеется, в кармане лежала копия постановления
президиума горсуда Санкт-Петербурга. Там же была и некая сумма денег. Не
особо большая. Достаточная только для того, чтобы добраться домой поездом,
плацкартом.
Вторая пачка денег - потолще гуиновской - лежала за подкладкой. Там же
был зашит сувенирный "самурайский меч". Его Обнорскому подарил напоследок
начальник оперчасти. Сделал он это, разумеется, не из какой-то особой любви
к Обнорскому, нет... Им двигали те же побуждения, что и оперком Петровым:
не написал бы журналист на воле чего такого... А денег подкинул Сашка:
потом отдашь. На поезде долго трястись, а самолетом р-раз - и дома. Да и
переодеться надобно, неловко в Питер в зэковской робе.
Брать в долг Андрей не любил, но у Сашки взял легко. Теперь,
собственно, их связывало уже столь многое, что считаться из-за пары сотен
долларов было неуместно.
Андрей наконец-то вышел на волю. Он знал, что зона находится в черте
города, в Дзержинском районе, на пересечении Нижненаволоцкого шоссе и улицы
Кулибина... По-другому район назывался Новая Кушва. Все это он знал, но,
оказавшись вдруг на обычной улице с трамвайными путями и остановкой, как
будто слегка растерялся. Освобождение не было для него неожиданностью, и
все же мгновенный переход из зарешеченно-изолированного мира в мир свободы
произвел очень сильное впечатление.
Он стоял, щурился от яркого солнца и с неким отстраненным любопытством
смотрел на улицу и на забор тринадцатой зоны. Он никогда не видел ее
снаружи. Зона снаружи была совсем не похожа на зону и запросто могла бы
быть режимным заводом. Забор с колючкой, проходная, корпуса и трубы над
забором. Возможно, такова отечественная специфика: заводы похожи на зоны, а
зоны на заводы... Что-то в этом есть символическое.
Андрей закурил. Он не замечал, что за ним внимательно наблюдают
несколько пар глаз... ничего он не замечал. Чтобы понять его состояние,
нужно было бы сначала пережить ЛИШЕНИЕ СВОБОДЫ. Андрей стоял на улице,
курил, щурился... ОН БЫЛ СВОБОДЕН!
Вдали показался трамвай, и Андрей, прихрамывая, двинулся к остановке...
Господи, неужели сейчас он поедет на трамвае?
Это казалось почти невероятным. А трамвай, полязгивая на рельсах,
приближался. Вернусь в Питер, подумал Андрей, целый день буду кататься на
трамвае. Может быть, мне попадется счастливый билет. И я его съем. И стану
зайцем. Потом буду пойман контролерами... я буду объяснять им, что билет
счастливый, что я его съел... знаете, есть такая примета?., я буду
препираться долго и самозабвенно, но потом все-таки заплачу штраф.
- Здравствуйте, Андрей Викторович, - сказал приятный мужской голос
сбоку.
Обнорский резко обернулся... и сразу все понял. Светило солнце
весеннее, дымилась сигарета, освобожденный за отсутствием состава
преступления питерский журналист Андрей Обнорский шел к трамвайной
остановке и мечтал о счастливом билете, но...
- Здравствуйте, Андрей Викторович. Меня зовут Александр Петрович.
...Он сразу все понял. Очень уж знакомой была ситуация:
доброжелательное лицо Александра Петровича, которого он раньше никогда не
видел, но мгновенно его "узнал". Аккуратная стрижка, неброский галстук,
внимательный взгляд и, конечно же, серая "волга" за спиной. С
незапоминающимся номером и незапоминающимся водителем.
- Наверно, я должен сказать, что мне очень приятно? - спросил Обнорский
с усмешкой.
- Необязательно. Вы можете этого не говорить... хотя мы прибыли
специально для того, чтобы встретить вас и помочь.
- А кто это - "мы"?
- Нас прислал Роман Константинович.
Обнорский швырнул сигарету на пыльный асфальт. Ветер покатил ее к
остановке.
- А почему я должен вам верить? - спросил журналист.
- Роман Константинович просил показать вам вот это, - сказал Александр
Петрович и протянул Обнорскому цветное фото "10x15".
Снимок Андрей узнал сразу. Он был сделан около месяца назад в кабинете
кума. На фото рядом стояли Обнорский и полковник Сектрис. Полковник
прилетал специально, чтобы сообщить Андрею о скором освобождении и наладить
"радиомост" с Катей. Роман Константинович на снимке улыбался, а Андрей
стоял бледный, напряженный. Черная с проседью борода еще больше оттеняла
бледность кожи. Обнорский взглянул на фото и пожал плечами.
- Кроме того, - продолжил Александр Петрович, - вы можете связаться с
Романом Константиновичем по телефону. Он подтвердит мои слова.
- И что же вы хотите? - спросил Андрей.
- Я уже говорил: помочь вам... у нас машина. Через два часа будем в
Екатеринбурге, а там на самолет и - домой.
- Спасибо, я сам доберусь.
- Извините, Андрей Викторович, но у меня приказ... Нравится вам или
нет, но я обязан сопроводить вас до Питера.
Подошел трамвай, двери раскрылись и выпустили прапорщика из персонала
"тринадцатой". Прапорщик Пивоваров с изумлением уставился на Андрея. Об
освобождении Обнорского он еще не знал.
- Обнорский! - сказал он. - Ты что? Ты как здесь?
"Да что же это за непруха-то такая? - подумал Андрей с раздражением. -
Что вы мне душу мотаете? Что вам всем от меня надо? Раз в жизни на свободу
вышел... и - на тебе! Со всех сторон засада".
Андрей вздохнул и, воровато оглядевшись по сторонам, заговорил быстро и
горячо:
- Тихо. Тихо, Коля, не ори. Тут, понимаешь ли, такое дело... Я
ненадолго. Ты шум не поднимай, я заплачу.
- Что-о? - ошеломленно протянул Пивоваров.
- Баксами заплачу, - говорил Обнорский. - Ну нету больше сил сидеть,
понимаешь? А я домой съезжу на недельку и вернусь. Договорились, Коля? Это
же не побег...
- А ну-ка! - закричал Пивоваров, хватая Обнорского за рукав.
Александр Петрович неодобрительно покачал головой и скомандовал:
- Отставить, товарищ прапорщик.
- А ты кто такой? - агрессивно спросил Пивоваров. Он был убежден, что
пресек побег. - Сообщник?
- Вот мое удостоверение, - сказал Александр Петрович и показал
Пивоварову книжечку бордового цвета.
Лицо у прапорщика вытянулось. Оно выражало крайнее удивление и
"напряженную работу мысли". Наверно, это было смешно, но ни Обнорский, ни
Александр Петрович даже не улыбнулись. Трамвай зашипел сжатым воздухом и
закрыл двери. Уехал. Андрей посмотрел ему вслед.
Прапорщик все еще соображал.
- Андрей Викторович освобожден решением суда, - сказал Александр
Петрович. - Показать бумаги?
Пивоваров наконец-то понял, что ошибся. Что так не бегают. Он отпустил
рукав Обнорского. На лице прапорщика появилось выражение разочарования.
- Ну Обнорский, ты даешь, - сказал он. А трамвай уехал.
Подкатила "волга". Андрей подмигнул Пивоварову и сел на заднее сиденье.
Рядом опустился Александр Петрович. Хлопнули дверцы, и машина резко взяла с
места. Вслед за ней тронулась красная "пятерка".
- Что же вы представление-то устроили, Андрей Викторович? - недовольно
спросил Александр Петрович. - Вот заломал бы бравый прапор вам ручонку,
потащил бы обратно в казенный дом.
- А вы на что? - сказал Обнорский. - Вас сюда зачем прислали? Вы
обязаны были прапорщика убить, снять с него скальп и станцевать канкан. А
вы... А вы вместо этого... Да я на вас жалобу напишу! Коллективную.
Александр Петрович досадливо махнул рукой: что, мол, тут поделаешь?
- А вы рукой-то не машите, - сказал Обнорский. - Что это вы себе
позволяете? Я - офицер, и ваша бесцеремонность совершенно неуместна. Она,
может быть, оскорбляет мое человеческое достоинство.
Андрей гнал дуру, но уже чисто механически, без интереса. Его трамвай
уехал. И другого не будет. Не будет никогда. Обнорский продолжат гнать
дуру, возмущаться и негодовать по поводу отсутствия цветов, шампанского,
цыган и голой Клавки Шиффер на серебряном подносе и с розовым бантиком на
попке.
...Но трамвай ушел и другого уже не будет никогда. И только пыльный
ветер над рельсами... и скучное лицо кондуктора... и стук колес...
Следующая остановка - конечная.
- Будете звонить Роману Константиновичу? - спросил Александр Петрович.
- Нет, - качнул головой Андрей, - позже.
- Как знаете, - сказал конвоир, - а я обязан доложить.
Он пробежался пальцем по клавиатуре телефона. Абонент отозвался быстро.
Александр Петрович сказал в трубку:
- Доброе утро, Роман Константинович. Рогозин на связи... Встретили
господина журналиста... Да, нормально, без проблем... Едем... Что?.. Нет,
не захотел. Сказал: позже... Обязательно передам... да... да... Буду
держать вас в курсе... Всего доброго.
Он выключил телефон и произнес, обращаясь к Андрею:
- Роман Константинович передает вам свои поздравления по случаю выхода
на свободу.
- Мерси, - процедил Обнорский.
- Андрей Викторович, - сказал Рогозин, - зря вы так. Поверьте, что мы
здесь присутствуем не в качестве конвоя. Наша задача - обеспечить вашу
безопасность. Вы вольны распоряжаться собой. Может, хотите нормально,
по-человечески пообедать? Может быть, по женскому обществу соскучились? Мы
же все это понимаем... В багажнике, кстати, лежит гражданская одежда для
вас.
- Саша, - подал вдруг голос водитель.
- Да?
- По-моему, ты поторопился сообщить, что у нас нет проблем.
- А что такое?
- У нас на хвосте бээмвуха.
Обнорский и Рогозин одновременно посмотрели назад: за красным
"жигуленком" ехал темно-синий БМВ. Запиликала лежащая на переднем сиденье
радиостанция. Рогозин перегнулся и взял ее в руку. Лицо у него, заметил
Обнорский, стало напряженным.
- Слушаю, - сказал он, поднеся рацию ко рту.
- Петрович, - раздался голос из рации, - у нас хвост.
- Вижу. Когда они зацепились?
- Прямо от зоны.
- Чего же молчишь?
- Вот и говорю. Я и сам еще не уверен. Возможно, совпадение.
- Возможно... все возможно. Однако лучше проверить.
На ближайшем перекрестке проверили. "Волга", а за ней и "пятерка" резво
рванули под красный. Водитель БМВ, нисколько не смущаясь, повторил тот же
маневр.
Стало ясно, что никакого совпадения нет. Их "ведут" и даже не пытаются
маскироваться.
- Наглые ребятишки, - сказал Рогозин. - Но ничего, сейчас мы с них
спесь собьем. Он снова взялся за телефон.
- Максим Максимыч? - спросил Рогозин. - Добрый день. Моя фамилия
Рогозин, зовут Александр Петрович. Вам привет передает Роман Константинович
Семенов... да, точно так... спасибо. Спасибо. Максим Максимович, у меня вот
какого рода к вам просьба. Мы тут у вас в командировке, можно даже сказать
- проездом. Нас явно преследует некий автомобиль. Нельзя ли проверить, что
за люди?.. Нет, только проверить... Хорошо... Очень хорошо. Спасибо.
Записывайте номер.
Рогозин продиктовал номер БМВ, потом сообщил свой.
- На выезде из города их остановят, - сообщил он, когда закончил
разговор с неким Максимом Максимовичем. Обнорский подумал, что этот Максим
- скорее всего, из местного милицейского или чекистского начальства.
На выезде из Нижнего Тагила стоял стационарный пост ГАИ.
- Тормози, - скомандовал водителю Рогозин.
"Волга" и "пятерка" сопровождения съехали на обочину. Рогозин вышел и
закурил. Он равнодушно смотрел, как старший лейтенант-гаишник ткнул жезлом
в БМВ. Какие инструкции офицер ГАИ получил от заместителя начальника УФСБ,
Александр Петрович не знал, но выглядело все круто. К бээмвухе подошли два
автоматчика, и - пока старлей изучал документы - они контролировали
автомобиль снаружи. Водителю и двум пассажирам пришлось выйти, открыть
багажник. На Рогозина, беспечно покуривающего у "волги", водитель - крепкий
мужик лет сорока - посмотрел зло.
Процедура проверки документов и осмотра автомобиля заняла минут пять.
После этого старлей подошел к "волге", козырнул:
- Старший лейтенант Козырев.
- Майор Рогозин, - представился Александр Петрович.
- Все трое - сотрудники частной охранной фирмы "Центурион". Один -
бывший сотрудник РУОПа. Вооружены, но на оружие есть разрешение. Чем я еще
могу вам помочь?
- Спасибо, старший лейтенант, ничего не нужно.
- А то смотрите, товарищ майор: могу придержать их под видом проверки
на угон.
- Спасибо, не нужно.
- Как хотите, - ответил гаишник.
Спустя несколько секунд три автомобиля покинули пост. Рогозин
отзвонился Семенову, доложил об инциденте. Полковник выслушал и высказался
в том духе, что предполагает, кто прислал наблюдателей в БМВ.
Машины мчались по хорошему шоссе в Екатеринбург. Стояли сосны вдоль
дороги, светило солнце, и воздух был прозрачен. От Нижнего Тагила отъехали
уже километров на шестьдесят, когда встречные водители начали мигать
дальним светом, предупреждая о том, что на дороге ГАИ.
"Волга", а вслед за ней "пятерка" и БМВ снизили скорость до положенных
девяноста. Гаишный "жигуленок" стоял на обочине, возле него прогуливался
рослый лейтенант. Увидев кавалькаду, он оживился и тормознул "волгу".
Соответственно, остановились и остальные. Зеркально повторилась сцена
проверки документов. Теперь документы предъявляли водитель и пассажиры
"волги", а жлоб из БМВ покуривал у машины, скалил зубы.
Потом он выслушал "доклад" инспектора:
- Московский чекист. Майор. Водитель из частной конторы "Консультант" и
еще откинувшийся зэк с "тринадцатой". Тачка по доверенности. Интересная у
них компания.
- Да, очень интересная, - согласился водитель БМВ, угостил лейтенанта
сигаретой и двинулся догонять отъезжающую "волгу".
- Ну и козлы, - сказал Александр Петрович раздраженно. - Вконец
оборзели! Дай-ка, Сережа, рацию.
Водитель протянул коробочку уоки-токи, и Рогозин вызвал "пятерку".
- Витя, - сказал он в микрофон, когда "пятерка" отозвалась. - Меня эти
козлы достали. Сделай так, чтобы я их больше не видел.
- Понял, - отозвалась рация. - Сделаем.
"Волга" резко ушла в отрыв.
Водитель "пятерки" "придержал" бээмвуху, давая "волге" оторваться. На
узкой дороге сделать это несложно.
Пассажир "пятерки", бывший командир взвода спецназа ГРУ, невозмутимо
вытащил из сумки массивный двадцатитрехмиллиметровый полицейский карабин
КС-23М "Дрозд", щелкнул складным прикладом.
- Ща, братаны, угощу я вас, - сказал Виктор Рябов, загоняя в
подствольный карабин цилиндры картечных патронов. - Долго помнить будете.
Рябов на ходу распахнул дверцу и показал ужасный ствол карабина
(двадцать три миллиметра - палец свободно входит!) водителю БМВ. Такие
штуки производят сильное впечатление! Водитель БМВ невольно затормозил. "На
обочину", - показал стволом Рябов.
Спорить водила не стал. Через несколько секунд бээмвуха остановилась.
Рябов выскочил из "пятерки", продолжая удерживать машину на мушке.
- А ну выходи, уроды! - скомандовал он. Из бээмвухи выбрались трое. Вид
у всех был довольно-таки растерянный.
- Э-э, - сказал один. - Ты че, брат?
- Не брат ты мне, сучара, - ласково ответил Рябов. - Чего за нами
ездите? Смерти ищете, бойскауты сраные?
- Да мы ничего... нам приказали.
- Кто приказал?
- Директор. Мы и сами ничего не знаем. У него заказ из Питера:
отследить этого чувака, что с зоны откинулся, до посадки на поезд или
самолет. Слышь, ты че? Ты пушку убери...
- Сейчас уберу, - ответил Рябов и выстрелил навскидку в левое переднее
колесо.
Почти шестьдесят граммов картечи, выпущенной с дистанции меньше пяти
метров, просто оторвали нижнюю часть покрышки, испещрили оспинами асфальт.
- Ой, - сказал Виктор, - никак колесо спустило? Запаска-то есть?
Трое мужчин у машины ошеломленно молчали.
- Есть, говорю, запаска?
- Есть, - ответил один.
- Ну, тогда нет проблем, - сказал Рядов, передернул цевье и вкатил
заряд картечи в заднее колесо. Машина накренилась на левый бок. В ушах
стоял грохот мощного выстрела.
Виктор подобрал с асфальта гильзу, пошел к "пятерке", весело
насвистывая.
А "волга" тем временем успела проехать километров пятнадцать.
- Ну-с, господа, - сказал "майор ФСБ" Рогозин, - давайте устроим
маленькую остановку... дождемся ребят. Вон, кстати, впереди и лужайка
замечательная. Давай-ка туда, Сережа.
"Волга", плавно снижая скорость, съехала на каменистую обочину,
водитель заглушил двигатель. Стало слышно, как шумят на ветру кроны сосен.
- А вы, Андрей Викторович, переоделись бы тем временем, что ли? А то
ваш гардероб вызывает неподдельный интерес у сотрудников правоохранительных
органов... Достань, Сережа, сумку из багажника с вещами Андрея Викторовича.
Сережа вынул ключ из замка зажигания и вылез из машины. Следом,
прихватив радиостанцию и мобильник, вылез Рогозин. Андрей остался сидеть.
Сзади скрипнула крышка багажника, отбросила на потолок салона солнечный
блик. Спустя несколько секунд крышка опустилась, и водитель бросил на
заднее сиденье дорожную сумку сине-зеленого цвета.
- Здесь будете переодеваться? - спросил он. Не отвечая, Андрей вылез из
салона, взял сумку и пошел прочь.
- Далеко-то не уходите, - бросил вслед Сергей.
Обнорский шагал по упругой и зеленой траве. Солнце светило в спину,
шумели верхушки сосен, плыли несколько облачков высоко.
Он прошел метров пятнадцать и сел на плоский серый камень. Сумку
поставил рядом. Закурил. Хорошее начало новой жизни, подумал механически,
отстраненно... Просто замечательное начало! ДУРДОМ... Разве так ты
представлял себе выход на волю? Разве таким ты видел тот день, к которому
стремится душа любого зэка?
"Роман Константинович передает вам свои поздравления..."
Мерси!
Андрей бросил сигарету и с силой втоптал ее в траву. Со стороны шоссе
послышался шум двигателя. Андрей расстегнул молнию сумки и вытряхнул на
камень содержимое - свой "штатский гардеробчик". Усмехнулся и начал
переодеваться. Из-за поворота выскочила знакомая "пятерка", подъехала к
"волге" и остановилась. Из машины вылезли двое мужчин. Один начал что-то
рассказывать Рогозину. "Майор ФСБ" слушал с улыбкой. До Андрея долетали
только обрывки фраз. Да он, собственно, и не слушал... Он не слушал до того
момента, пока ухо не "зацепилось" за слово, которое мгновенно изменило всю
картину происходящего.
- ...картечью, - сказал человек из "пятерки". И Обнорский напрягся.
Кажется, Рогозин называл этого человека Витей.
- ...картечью, - сказал Витя. - Метров с пяти. Рогозин что-то спросил,
а Витя белозубо улыбнулся и ответил:
- Как положено... в клочья рвет, Петрович. С пяти-то метров.
Вот оно как, подумал Андрей. В клочья рвет... картечью... с пяти
метров. Да что же это такое? Что же это делается?!
Рогозин снова задал вопрос, и на этот раз Обнорский услышал.
- Никто вас там не видел? - спросил Рогозин. - Свидетели-то ни к чему.
- Нет, Саша, все чисто. Не первый год замужем.
Андрей застыл как цапля, на одной ноге с ненадетыми новенькими джинсами
в руках. "Господи! Ну стоило ли вылезать из зоны, чтобы вляпаться в такое
дерьмо? Всего час я на воле... всего час! Но рядом со мной уже происходит
нечто страшное. Да что же это такое?"
Виктор тем временем опустил руку в карман куртки и что-то вытащил.
Усмехнувшись, он отбросил это "что-то" в сторону широким жестом сеятеля. В
воздухе вспыхнули тусклые желтые блики. Гильзы, догадался Обнорский.
Стреляные гильзы. Ему даже показалось, что он ощущает кисловатый пороховой
запах. Он понимал, что это не так, что ветер уносит запахи в другую
сторону, но не мог отделаться от этого чувства... "...В клочья, Петрович. С
пяти-то метров".
- Поторопитесь, Андрей Викторович, - окликнул его Рогозин.
- Перебьешься, - буркнул Обнорский.
"Волга" ходко шла на Екатеринбург. Сзади, с дистанцией метров
пятьдесят, "пятерка". Андрей Обнорский в гражданской одежде сидел на заднем
сиденье. День больше не казался ему солнечным. Он вообще никаким не
казался...
- Мы угадали размеры? - спросил Рогозин.
- Отлично, - буркнул Андрей, - вы, наверно, портной?
- Нет, - весело сказал Александр Петрович. - Хотя когда-то мне довелось
поработать продавцом одежды в крупном универмаге... Лагерное тряпье
выбросите?
- Оставлю на память, - ответил Обнорский и надорвал подкладку бушлата.
Вытащил деньги и "самурайский меч".
- Ого! - заметил Рогозин. - Вы с этой штукой в самолет пойдете?
Андрей молча упаковал в сумку лагерную робу. Туда же положил "меч".
Деньги и документы убрал в карман пиджака.
- Что вы с ними сделали? - спросил он.
- С кем? - удивился Рогозин.
- С теми... в БМВ.
- В каком БМВ?
- Послушайте, Александр Петрович, - начал Андрей, но Рогозин быстро его
оборвал:
- Нет, это вы послушайте. Не было никакого БМВ. Я, по крайней мере, не
видел... И Сергей не видел. Так, Сережа? (Водитель кивнул.) И ребята
(Рогозин ткнул большим пальцем назад) не видели. Забудьте!
- Ну конечно... Как вы приказали Вите? "Сделай так, чтоб я их больше не
видел". Так, кажется?.. Вы на что рассчитываете, товарищ майор? Вас же
вычислят в два счета. Вы на двух постах ГАИ засветились. Как только
обнаружат расстрелянную бээмвуху...
- Я думаю, у экипажа БМВ претензий не будет, - с ухмылкой ответил
Рогозин. Он уже понял ошибку Обнорского, но решил его не разубеждать. Пусть
журналист и дальше пребывает в уверенности, что на трассе имело место
убийство.
Андрей просто онемел от цинизма и наглости Александра Петровича.
- Действительно, - сказал он, - претензий у экипажа не будет.
Неужели, думал Андрей, они настолько уверены в своей безнаказанности?
Это же не лезет ни в какие рамки, не поддается логике.
Андрею стало не по себе. Всю оставшуюся дорогу до Екатеринбурга он
молчал. Казалось, что рядом с "волгой" несутся на взмыленных лошадях пьяные
от крови опричники. И звучит залихватский разбойничий свист, и руки лежат
на рукоятках кривых татарских сабель. И в России, дремучей и похмельной,
разворованной Борискиной шайкой, оболганной, обманутой, униженной, все им
дозволено. Все будет им прощено и списано в архив.
Вечером того же дня произошел еще один эпизод, который, правда, к
нашему повествованию прямого отношения не имеет. Однако...
...вечером того же дня встретились на окраине Нижнего Тагила несколько
сотрудников ГАИ. Чтобы, как говорится, снять стресс после напряженного
трудового дня. Сели, приняли по первой, закусили пельменями. (Да не теми,
что в общем зале подают... для "хороших людей" пельмешки делаются
отдельно.) В общем, выпили, пожевали и заговорили на привычные темы:
начальство - дубы, Рыжий - сука, в Чечне - война, цены - мрак, а Люська из
канцелярии теперь спуталась с полковником и лейтенантам уже не дает...
Короче, пошел нормальный мужской национальный разговор вкупе с национальной
же забавой - питием. Такие, или почти такие, разговоры продолжаются у нас
столетия и при этом не надоедают! У-ух, загадочная русская душа, блин
немазаный.
- А у меня, - сказал, понюхавши корочку, старший лейтенант Козырев, -
вообще сегодня случай был! Звонит, блин, днем дежурный и говорит: слышь,
мол, Козырь, там сейчас через тебя две тачки пойдут. Волжанка, такой-то
номер, и БМВ, блин, такой-то номер. Так ты бээмвуху проверь... мутная она
какая-то. Бандюки в ней, что ли... А на "волге" московский комитетчик
рассекает.
- Стой! - перебил Козырева его коллега, лейтенант Лушин. - Тормози,
Коля! Комитетчика московского фамилия - Рогожин?
- Вроде - Рогозин, - ответил Козырев. - А ты почем знаешь?
- Вот, блин, кино. Точно - Рогозин... У меня же то же самое сегодня
было. Тока наоборот...
- Да что было-то?
- Слушай сюда. Мы с Толяном трассу утюжили...
- Ну?..
- Болт гну. Трассу, говорю, утюжили. Вдруг - вызов. С РУОПа ко мне на
рацию выходят. Слышимость херовая, но все же слыхать маленько. И втюхивают
такую тему: на Свердловск идет ихняя машина. И "волга" какая-то мутная.
Надо, дескать, "волгу" проверить.
- Ни х... себе, - сказал Козырев.
- Ага! Ну, точно, едут. Торможу орлов. А там. в натуре, майор
комитетский, Рогожин этот...
- Рогозин, - поправил Козырев.
- Однох...нно. Чекист, короче. Да еще водитель. Да еще зэк во всем
зэковском, с "тринадцатой" откинулся. Морда разбойничья, бородатая Такой,
бля, без ножа зарежет.
- Они, - сказал Козырев. - А дальше чего?
- Да ничего. Доложил бандюкам в бээмвухе.
- Так они из РУОПа? Бандюки-то твои?
- А я почем знаю? На вид - обычные бандюки.
- Ну, дела, - сказал Козырев. - Чего делается-то? ФСБ с РУОПом друг
дружку проверяют? Или бандиты через нас друг дружку проверяют? Ни хера не
понимаю.
- Совсем оборзели, - поддакнул Толян, и было непонятно, к кому же это
относится: к ФСБ, РУОПу или бандюкам? Или ко всем вместе взятым? Товарищи
по оружию, однако, уточнять у Толяна не стали, а согласились:
- Точно! Совсем, бля, оборзели... надо за это выпить.
- Нет. Это за нас надо выпить. А они пусть хоть совсем друг друга
перемочат. Вот за это и выпили.
После звонка и доклада Рогозина Семенов еще раз проанализировал
ситуацию. Водила БМВ сообщил, что он и его коллеги - сотрудники частного
охранного бюро. Задание имели простое: отследить Обнорского вплоть до
посадки на поезд или в самолет. Чье задание? Этого он не знал. Сказал
только, что вроде бы какого-то питерского бизнесмена...
Большего Семенову знать и не требовалось: за фигурой безымянного
питерского бизнесмена скрывался Николай Иванович Наумов. Собственно говоря,
Роман Константинович нисколько в этом не сомневался, а теперь получил
дополнительное подтверждение. В принципе это ничего не меняло, просто
напоминало еще раз о недоверчивости и осторожности Коли Наумова. А
следовательно, о его особой опасности.
Семенов подумал, что знает об этом человеке много. Но - вместе с тем -
очень мало. Впервые Роман Константинович увидел Наумова в феврале 87-го. О
Коле уже тогда ходили легенды. А полковник Семенов интересовался именно
такими легендарными личностями. Не из любопытства, а по работе. В ту пору
подполковник Семенов служил в ЦК КПСС, в отделе с аморфным названием "Отдел
консультаций и перспективного планирования". Фамилия у Романа
Константиновича тогда была другая. Да и о воинском звании - подполковник -
знали немногие. Как и о работе отдела. К "Отделу консультаций и
перспективного планирования" в ЦК вообще относились с известным
пренебрежением: собрались вместе тридцать бездельников и не поймешь чем
занимаются. Болтаются по командировкам, все деловые из себя, а попробуй
получить какую-нибудь справку - хрен чего добьешься. Или выдадут такую
ахинею, что стыдно читать... Короче, "Отдел консультаций" существовал в
недрах ЦК сам по себе, замкнуто, изолированно. С полной и очевидной
никчемностью. Дармоеды, одним словом.
И только члены Политбюро знали об истинной работе "отдела". Только они
знали, чем занимается "отдел". Три десятка "дармоедов" вели охоту на
коррумпированных чиновников с самых верхних этажей власти. Работа
"консультантов" была засекречена. По результатам их расследований очень
редко возбуждались уголовные дела. "Ум, честь и совесть нашей эпохи"
тщательно скрывала от народа "шалости" своей номенклатуры. Результатом
расследований становились неожиданные отставки, переводы на другую работу,
уход на пенсию "по состоянию здоровья". Результатом становились инфаркты,
самоубийства или "несчастные случаи". Последнее, разумеется - крайность...
На это шли неохотно и очень редко.
В феврале 87-го Семенов познакомился с Николаем Ивановичем Наумовым.
Заочно подполковник знал Наумова давно. И даже пытался взять его за жабры
во время андроповской чистки. Не получилось, за Колю вступился лично член
Политбюро, секретарь ЦК КПСС Григорий Васильевич Р. ...Тогда, в 83-м,
Семенов и представить себе не мог, что всего через четыре года он будет
сотрудничать с Наумовым, фактически - работать под его руководством. Более
того - осуществлять негласную переправку денег из СССР за рубеж. Делать то
самое, с чем он всегда боролся.
И тем не менее так все и было. В 87-м немногие из
партийно-советско-хозяйственной верхушки поняли, что курс "перестройка"
рано или поздно приведет к ликвидации однопартийной системы. И тогда они
начали делать "заначки на черный день", который был уже не за горами, уже
наметился и внушал страх. Нет - ужас.
Подполковник Семенов к числу особо прозорливых не относился. Он не
знал, с какой целью обеспечивает переброску денег в банки Швейцарии,
Австрии, Германии, Испании, Турции. Он выполнял приказ. Он не знал даже,
что аналогичные задания выполняют еще несколько групп и деньги текут на
Запад мощным потоком. Потом их назовут "золотом партии" и будут усиленно
искать... Разумеется, ничего не найдут.
Но до этого было еще очень далеко. В одной из загородных резиденцией ЦК
встретились в 87-м ленинградский функционер Николай Иванович Наумов,
чиновник "Отдела консультаций и перспективного планирования" Сектрис и
сотрудник одного из министерств Вадим Петрович Гончаров. Сказать, что
встреча с двумя номенклатурными мафиози была подполковнику неприятна -
значит не сказать ничего. В сейфах "отдела" хранились досье и на Наумова и
на Гончарова.
Но Роман Константинович получил приказ, а приказы не обсуждаются. После
совещания группа начала действовать. Семенов, его помощник капитан Кравцов
и еще двое "консультантов" обеспечивали физическую безопасность курьера -
Вадима Гончарова. Они же занимались техническими вопросами: документы,
билеты и прочее. В период с февраля 1987-го по сентябрь 1988 года группа
Наумова нелегально перебросила в Швейцарию шестьдесят миллионов долларов.
Счет № 164'355 ZARIN в лозаннском банке открыли на имя гражданина Израиля
Аарона Даллета.
Оставалось перевезти в Лозанну совсем немного - около полутора
миллионов, но в середине сентября Аарон Даллет, он же Вадим Петрович
Гончаров, погиб в автомобильной катастрофе на Кутузовском проспекте.
Груженый КРАЗ превратил черную "волгу" в сплющенную железную банку.
Изуродованные тела Гончарова и водителя вырезали из мешанины изуродованного
металла и пластика. Похоронили в закрытых гробах.
Свои соболезнования вдове погибшего - очаровательнейшей Екатерине
Дмитриевне, женщине с подлинным петербуржским шармом - выразил член
Политбюро, председатель Совмина товарищ Рыжков... Водитель КРАЗа бросился
под поезд в метро. Говорили - был пьян.
Никто, кроме вдовы, о покойном, пожалуй, не сожалел.
Но смерть Гончарова поставила крест на вывезенных деньгах. Согласно
"уно фише" [Банковское соглашение], снять деньги со счета мог только
покойник. Только лично. Только после сличения дактилоскопического отпечатка
правой руки. Какой идиот это придумал - неизвестно, но факт остается
фактом! Мертвец унес с собой 60`000`000 долларов.
"Сотрудничество" Семенова с Наумовым на этом и закончилось. Более они
не встречались до сентября 1994 года. За это время много воды утекло:
распался Советский Союз, канула в Лету КПСС. Бывшие коммунисты вдруг стали
обалденными борцами с коммунизмом, провели шоковую терапию, потом кинули
свободных россиян на ваучерах и как-то неожиданно вдруг стали владельцами
заводов, газет, банков.
Николай Иваныч Наумов у себя в Питере тоже легализовался, тоже стал
банкиром. Банк, которым Наумов заправлял, был самый что ни на есть
средненький. Не то что в стране, а даже в Санкт-Петербурге погоды не
делал... Однако информированные люди при упоминании банка
"Инвест-перспектива" и лично Николая Ивановича понимающе кивали... Наумов?
О, Наумов - это сила. Поговаривали, что в офис Николая Иваныча, который
располагался на первом этаже обычного дома возле "Лесной", заглядывали и
мэр Санкт-Петербурга С., и лидеры думских фракций господа 3., Ж., Я. Многие
хотели дружить с этим скромным банкиром: вице-мэры, избранники народные,
криминальные авторитеты. А злые языки поговаривали, что Николай Иванович и
есть самый главный криминальный авторитет Северо-Запада и что банк
"Инвестперспектива" существует только для отмывания денег сомнительного
происхождения.
Но Семенова все это уже не интересовало. После октября 93-го он оставил
службу. Уже совсем рядом поблескивали золотым шитьем генеральские погоны, и
полковнику даже намекали: зря, мол, уходишь, Роман Константинович... с
твоим-то опытом, умом и талантом! Послужи России. Семенов едва не
рассмеялся в лицо собеседнику. Он отлично знал, кто таков этот ПАТРИОТ...
служить этим ворюгам полковник не стал бы ни за какие деньги, звания,
должности.
Вместе с Семеновым ушли все сотрудники "отдела". Почти все пришли
работать в организованное полковником агентство "Консультант". Опыт,
знания, навыки и - в придачу - обширнейшая картотека "отдела", в которой
была собрана информация на тысячи представителей партийной, советской,
хозяйственной и военной номенклатуры, на журналистов, воров, сотрудников
МВД и ФСК, стали стартовым капиталом агентства "Консультант". Плюс связи в
тех же МВД, ФСК, ФАПСИ...
Вот именно через ФАПСИ в сентябре 1994 года Семенов и получил
информацию о том, что счет № 164'355 ZARIN в лозаннском банке "Gottfhard"
закрыт. Все деньги переведены в Вену, в банк "Австрийский кредит"... Никто,
кроме покойничка Гончарова, сделать этого не мог! Значит, жив Вадим
Петрович, тихий еврей Аарон Даллет... жив. Воскрес, чтобы присвоить
60`000`000 баксов. Долго он выжидал, очень долго. Почти шесть лет прошло со
дня его "смерти"... Семенов еще тогда заподозрил, что с неожиданной гибелью
Гончарова не все так просто. Именно потому и поставил "сторожевик" в службе
электронной разведки на счет № 164'355 ZARIN. Шесть лет "сторожевик"
молчал... Семенов уже начал забывать про него, как вдруг "воскрес"
Гончаров. Покойничек шлепнул испачканной в дактилоскопической краске
ладонью по сейфу, набитому баксами, и перевел их в другой банк. Видимо, из
осторожности... Не было никаких сомнений, что скоро покойничек сам придет
за "своими" деньгами.
И тогда полковник направил в Вену своих людей. Они должны были
встретить мертвеца и конфисковать украденное. Операция не особо простая, но
в принципе - выполнимая. Сотрудники агентства "Консультант" вполне были
готовы к решению задачи. Однако нелепая, трагическая цепочка случайностей
разрушила планы Семенова. Трое сотрудников агентства погибли, один оказался
в австрийской тюрьме. Погиб и Гончаров. И еще несколько человек. Пропали
деньги. Казалось, навсегда... Казалось, мертвец не отдаст их. Никогда и
никому.
Но это только казалось. Вместе с Гончаровым в Вене засветилась женщина.
Выяснилось, что это "безутешная вдова" - Екатерина Дмитриевна Гончарова. А
деньги переведены в Канаду на имя Рахиль Даллет. Именно под этим
псевдонимом скрывалась вдовушка... После перестрелки возле банка дамочке
удалось скрыться с договором на сумму $50`000`000. Она вообще оказалась
очень незаурядной дамочкой! При ближайшем рассмотрении выяснилось, что за
ней тянется длинный-длинный криминальный шлейф. И еще выяснилось, что у
дамочки есть в Питере любовник - журналист Андрей Обнорский... Когда
полковник Семенов узнал об этом факте, то едва не ахнул. Вот уж
действительно - тесен мир! С Обнорским он "пересекался" на Ближнем Востоке.
Журналист тогда служил военным переводчиком в Триполи и по наивности своей
влез в дело, которое расследовал "отдел консультаций". До сих пор,
вспоминая это дело, Семенов ощущал холодок в груди... Даже он, опытный и
умный профессионал, не был уверен, что выберется из той истории живым.
Слишком большие люди, слишком большие деньги и слишком серьезные интересы
столкнулись в Триполи в девяносто первом году... Салага-переводчик был
обречен. Спас его именно Семенов... Тесен, тесен мир, подумал Роман
Константинович, когда узнал, что журналист Обнорский крутит любовь с вдовой
Гончарова, очаровательнейшей Екатериной Дмитриевной (Рахиль Даллет - в
новой жизни).
Впрочем, первым на Обнорского вышел Коля Наумов. Скромный банкир тоже
не забыл про счет № 164'355 ZARIN. Он шел к нему другим путем, но, так или
иначе, в некой точке с координатами "$60`000`000" Наумов и Семенов вдруг
встретились. Встретились и заключили союз. Вынужденный, как и тогда, когда
они вывозили деньги из СССР. Теперь задача стояла прямо противоположная:
вернуть. Вот только не СССР, а себе. Сумма за это время успела увеличиться
за счет набежавших процентов. И' сильно уменьшиться из-за глупости
Гончарова.. Ну да 50`000`000 - тоже деньги. На дороге не валяются. А где
они валяются? По своим каналам Семенов выяснил, что пятьдесят с лишним
миллионов долларов упали на счет № 1726 OLGA в банк "Торонто кэпитэл",
Торонто, Канада. На имя Пьера и Рахиль Даллет. Ну, с Пьера-то теперь взятки
гладки, на этот раз Гончаров умер по-настоящему... а вот с госпожой Рахиль
нужно побеседовать.
Одно "но": чтобы побеседовать, нужно ее сначала найти - после инцидента
в Вене Екатерина Дмитриевна скрылась. Разумеется, ее искали... А пока взяли
в заложники Андрея Обнорского. По наблюдениям Наумова, были между
миллионершей и журналистом "чуйства". Для гарантии Обнорского посадили.
Подбросили пистолет - и посадили. А чего? Под замком надежней - никуда не
денется.
Гончарову-Даллет искали долго, но все же нашли. Объяснили перспективу,
и она согласилась... Приближалась пора обмена 50`000`000 долларов на
журналиста Обнорского.
В Екатеринбурге остановились возле ресторана.
- Пообедать не желаете, Андрей Викторович? - спросил Рогозин.
- Пообедать? Нет. Нет, голубчик, я желаю кутить.
- Хм... ну что ж, до самолета еще три с лишним часа. На хороший кутеж,
конечно, маловато времени, но...
Не дослушав Александра Петровича, Обнорский вышел из "волги", громко
хлопнув дверью. На душе было паскудно. Пока ехали до Екатеринбурга, он
проанализировал ситуацию с "расстрелом БМВ" и понял, что никакого расстрела
на самом деле не было. Вернее, была, видимо, какая-то акция устрашения со
стрельбой по стеклам или по колесам. Да, пожалуй, именно так... Не стали бы
они по-мокрому беспредельничать после двойной проверки ГАИ.
Эта мысль, однако, не принесла никакого облегчения. Причины
раздраженного и подавленного настроения Андрея были глубже.
...Он громко хлопнул дверью машины и направился к входу в кабак. В
дверях дежурил похожий на маршала банановой республики швейцар. На
"мундире" было полно фальшивого золота, а на физиономии - такой же пробы
достоинства... Швейцар распахнул с поклоном дверь.
- Водка, - сказал Обнорский громко и вытаращил глаза.
- Что-с?
- Водка паленая? Ты ведь, поди, плут, братец? Мошенник?
- Как можно-с...
- А девки у тебя из лучших дворянских домов?
- Э-э... - сказал растерявшийся швейцар.
- Э-э, - сказал Обнорский, стряхнул пепел на поднос чучелу медведя на
задних лапах и со стеклянными глазами, прошел мимо швейцара...
И вид этого швейцара, и пыльный медведь, и зеркала в золоченых рамах
настраивали на некий купечески-разгульный лад. Андрей и бутафорил в том же
духе, но удовольствия никакого это не приносило... Напьюсь, решил он.
Напьюсь в три звезды. За себя и за Сашку Зверева.
Обнорский оглядел себя в зеркале и подумал, что с размерами одежды
Рогозин действительно попал в цвет, предусмотрел все, вплоть до носового
платка и расчески... Напьюсь, решил он окончательно.
...В зале было практически пусто, только за одним из столов
обосновалась какая-то компания. Впрочем, все типажи выглядели весьма
характерно и узнаваемо: очень короткие стрижки, мощные шеи и золотые цепи у
мужчин. Короткие юбки и яркий макияж у их спутниц... Все вроде понятно:
братва с боевыми подругами.
Обнорский по-хозяйски сел за столик с ослепительно-белой, хрустящей
скатертью. Громко щелкнул пальцами. Тут же нарисовался халдей. Халдей тоже
оказался "типажный": Ширвиндт из "Вокзала для двоих". Только более
вальяжный, сонный и почтительно-наглый. На ходу он зевал, прикрывая рот
левой рукой. Мизинцем правой ковырял в ухе... Как-то механически, помимо
воли и логики, появилось желание дать ему в морду. Но с этим, решил
Обнорский, торопиться не будем... Оставим на десерт. Успеем...
Халдей подошел, перестал зевать и даже ковырять в ухе.
- Здрасьте, - сказал он, с интересом разглядывая вынутый из уха
мизинец.
- Водки, - сказал Обнорский. Официант его услышал.
- А... - начал было он, но Андрей перебил:
- Водки, я сказал. Соточку. Для разгону. Понял?
- Сию минуту.
- Да, вот еще что... Руки вымой. И в ухе больше не ковыряй.
Официант ушел, но подошел Рогозин. Взялся за спинку стула.
- В зале полно свободных столиков, господин майор, - сказал Андрей,
глядя в живот Александра Петровича.
- Не понял, Андрей Викторович.
- Хулево, Александр Петрович, что не понимаете. Я же по-русски говорю:
в зале полно свободных мест.
- Я думал...
- Напрасно. Я с вами за одним столом сидеть не расположен.
Андрей оскорбил Рогозина обдуманно и расчетливо. Ему хотелось
посмотреть на реакцию "майора ФСБ". И по реакции косвенно определить, какие
инструкции в отношении Андрея получил Рогозин. Насколько далеко
распространяется его, Обнорского, "свобода". Рогозин прищурился.
- Ну что ты щуришься, майор? Что ты пыжишься? На дуэль меня вызовешь?
Да хрен там! Ты даже пощечину мне дать не можешь. Потому что ты - шестерка,
приставленная ко мне. А я в нашей колоде самый главный козырь. И ты будешь
вокруг меня на цирлах ходить... Все! Уйди с глаз, пока сам не позову.
Рогозин аккуратно поставил стул на место и, не сказав ничего в ответ,
отошел, сел за соседний столик, справа от Андрея. Обнорский коротко,
издевательски хохотнул.
Появился халдей с запотевшим графинчиком водки и минералкой на подносе.
- Ваша водка, - сказал он.
- Руки мыл? - спросил Обнорский. Спросил, хотя отлично знал: не мыл,
конечно, засранец.
- Разумеется.
- Врешь, наверное... Ну, да ладно. Сообрази-ка мне, братец, похавать
как белому человеку.
- На какую сумму располагаете?
- Я же сказал, чучело... как белому человеку!
Официант нерешительно мялся, хотел что-то спросить, но Обнорский уже
наливал водку в фужер для вина.
- Позвольте, - сказал официант, - обратить ваше внимание...
- Ты все еще здесь? - с деланным изумлением произнес Андрей. Халдей
исчез. Андрей одним махом влил в рот водку. Настроение было паскудным до
крайности. И совершенно очевидно, что водка снять эту проблему не сможет.
Скорее, усугубит... Да и черт с ним!
Но ведь возвращение у него украли! Нагло и беспардонно. А ведь
возвращение зэка на волю - дело исключительно интимное. Интимное, как
близость с любимой женщиной, которую ты не хочешь и не можешь делить ни с
кем... Но появился Рогозин со своими боевиками и все превратил в
групповуху. Андрей испытывал презрение к Рогозину, но это ничего не меняло
и не могло изменить. Факт оставался фактом: возвращение у него украли.
Он налил минералки, посмотрел на веселый хаос пузырьков газа... ну
ладно, я вам устрою! Мало не покажется.
Андрей снова налил водки. Справа неодобрительно смотрел на него
Рогозин... "Смотри, смотри! Смотреть - бесплатно. Это, майор, только
начало. Самое интересное у нас впереди... тебе, конечно, не очень
понравится, ну так ведь я тебя не звал - сам пришел".
Обнорский поднял фужер, наполовину налитый водкой. Потом, будто что-то
вспомнил, обернулся к Рогозину:
- А вы что сидите-то, майор?
- А что, прикажете танцевать для вашего развлечения?
- На хрен мне нужен твой танец!
- Так что же вы хотите?
- Бабу хочу... Ну, что ты таращишься? Давай-ка лучше организуй тетеньку
поаппетитней.
- Послушайте, Обнорский...
- А ну давай телефон. Щас позвоню Роману, и он тебе навтыкает таких
звездюлей, что ой-ей-ей. Я для тебя нынче - VIP [Very Important Рerson -
очень важная особа - англ. аббревиатура]. Ты волчком закрутишься, Саня.
Рогозин сидел не поднимая головы... Андрей отлично представлял, какие
эмоции в нем бушуют.
- Ладно, - сказал наконец Александр Петрович, - ладно... Отнесемся с
пониманием. Попробуем решить ваши сексуальные проблемы.
- Это у вас проблемы, - бросил Обнорский и выпил водку.
Рогозин достал из кармана телефон, набрал номер и произнес в трубку
несколько фраз.
- Отдал распоряжение, - сказал он Андрею, - сейчас ребята найдут
кого-нибудь.
- "Кого-нибудь..." - протянул Андрей недовольно. - Второй сорт мне не
нужен. Мне подайте телочку VIP-класса... А вообще, майор, из тебя, я
смотрю, нормальный сутенер получится. Задатки у тебя есть.
Рогозин посмотрел на Андрея с нескрываемой ненавистью. Обнорский
захохотал. Шея у Рогозина побагровела. Он едва сдерживался.
Появился "Ширвиндт" с подносом, споро уставил стол тарелками и
вазочками.
- Горячее придется немного подождать, - сказал он.
- Ладно... водки еще неси, - ответил Андрей. Официант повернулся, чтобы
уйти. - Стой! Ты руки вымыл?
- Я...
- А, да... я, кажется, уже спрашивал. Иди, братец, иди. Смотреть на
твою морду не могу... фу, какая рожа продувная.
Официант ушел. Его спина выражала крайнее недоумение и желание
обсчитать не на двадцать процентов, как обычно, а на сорок. Нет, лучше на
пятьдесят. Что же это - за бесплатно всякие обидные выражения выслушивать?
Изви-и-ните! Тут приличное заведение, а не шалман привокзальный.
Андрей налил водки. На этот раз немного. Пригубил и принялся за
салатик... Какую-то долю своего раздражения он уже излил. Да и водка начала
действовать. Вспомнилось давно забытое ощущение накрахмаленной скатерти,
нормальной посуды, а не лагерной ШЛЕМКИ... вилки в левой руке... В общем,
всего того, что на воле не замечается, считается совершенно естественным,
привычным, ежедневным. ОБЫДЕННЫМ.
Но все это не могло заглушить мысль о том, что возвращение украли.
Подло украли... Ладно, козлы, я вам устрою!
- Ну так где телка-то, начальник? - спросил Обнорский.
Рогозин, не поворачивая головы, процедил:
- Будут вам телки... До чего же вы мне противны, Обнорский.
Андрей громко рыгнул и ответил:
- Да брось ты, майор... Кто воевал, имеет право у тихой речки
помечтать!
Александр Петрович ничего не ответил. Пришел официант, принес второй
графинчик с водкой, молча поставил на стол и повернулся к Рогозину. Тот
быстро сделал заказ. Андрей продолжал жевать, оглядывая пустой зал...
"Зацепился" глазами за высоко оголенные ноги бандитской подружки. Ноги были
- вполне. Негромко звучала музыка, по телу разливалось тепло. Он испугался,
что сейчас опьянеет, расслабится и не доведет задуманное до конца.
В зал вошли Сергей и Виктор в сопровождении двух девиц. Андрей
усмехнулся: классическая схема - одна блондинка, другая брюнетка. Обе
весьма смазливы. Вся компания села за столик неподалеку от Обнорского.
Сергей выразительно посмотрел на Рогозина. Рогозин на Андрея.
- Выбирайте, Обнорский, - сказал Александр Петрович.
- Из чего? Выбор сводится к простому: гонорея или сифилис. Не, такой
хоккей нам не нужен, начальник.
Рогозин пожал плечами и отвернулся. Это означало: пошел бы ты на хрен,
Обнорский... Ну нет, подумал Андрей, представление только начинается.
- Слушай, Александр Петрович, - задушевно сказал Обнорский, - вон там
мамка сидит, - он ткнул вилкой в сторону компании братков, - ее хочу. Пойди
договорись.
- Не дурите, Обнорский, - раздраженно ответил Рогозин.
- Э-э, несолидно... оч-ч-ч несолидно. Ну ладно. Я и сам с усам. -
Андрей хлопнул рюмку водки, поднялся, одернул пиджак и поправил узел
галстука.
- Сядьте, Андрей Викторович.
- Пошел ты, друг ситный, в даль розовую.
Андрей решительно, почти строевым шагом, двинулся через зал. Рогозин
покрутил головой и сделал знак Сергею с Виктором: внимание.
Андрей шел, и настроение у него было какое-то бесшабашное. Он не без
некоего злорадства наблюдал за Александром Петровичем и понимал, что тот
сейчас в очень непростом положении. Он шел почти не хромая, аккуратно
огибая столики, и вслед ему смотрели напряженные глаза "конвоя". За
бандитским столиком его тоже заметили, но там напряжения никакого не было.
Музыка играла что-то знакомое, но что именно, он вспомнить не мог.
Андрей остановился у столика, на него смотрели восемь пар глаз: шесть
мужских и две женских. Обнорский остановился в метре от стола, щелкнул
каблуками.
- Прошу прощения... Позвольте пригласить вашу даму на танец.
С кем именно из братков пришла "дама", он не знал и обратился наугад к
ближнему из мужчин. Над столиком повисла тишина. На него смотрели кто с
недоумением, кто с ухмылкой: лох!
- Прошу прощения, - повторил Обнорский. - Позвольте пригласить...
- Слышь, мужик, - сказал тот, что сидел во главе стола, - иди обратно.
Пей водочку, закусывай... ладно?
Братаны заулыбались. Такой расклад Обнорского вовсе не устраивал.
- Извините, я, кажется, не к вам обращаюсь, - вежливо сказал он. За
столом засмеялись.
- Иди, мужик, иди, - повторил старший. Настроен он был миролюбиво,
улыбался, показывая золотые зубы.
- А ты мне не тыкай, хам, - сказал Андрей.
Мгновенно стало тихо. Старший рассмеялся и подцепил вилкой кусочек
селедки... Самый близкий из братков подчеркнуто лениво поднялся... За
спиной Андрея одновременно встали Сергей и Виктор.
Браток, ухмыляясь, повернулся к Андрею... Ну, давай, подумал Обнорский.
Давай проучи лоха... Браток обозначил удар правой, а ударил левой... Ну,
это мы еще в Йемене проходили под руководством товарища Сандибада... Браток
рухнул на соседний столик, сокрушая его стокилограммовым телом. Зазвенела
разбитая ваза, завизжала одна из девиц. И - завертелась карусель.
Вертелась, правда, недолго. Подоспели Сергей с Виктором, и братки,
несмотря на численное преимущество, очень быстро притомились.
Вот и погулял Обнорский!
Ну что, доволен?
В аэропорту было шумно, как во всех аэропортах мира. Когда-то Андрей
любил эту атмосферу. Она возбуждала, волновала кровь. Серебристые корпуса
лайнеров на бетонке манили, обещали полет, сулили что-то новое... То, чего
ты еще не видел никогда, но обязательно должен увидеть, вдохнуть воздух с
незнакомыми запахами, услышать незнакомую музыку и увидеть незнакомые лица.
Это казалось очень важным. Жизнь только начиналась, и все было впереди.
Он улетал из разных аэропортов. Фюзеляжи самолетов вдали могли казаться
миражами в дрожащем раскаленном воздухе Адена или ледяными, заиндевевшими
айсбергами в январской праздничной Швеции - за морозным узором на стекле
аэропорта Арланда.
...Андрей стоял и смотрел на летное поле с самолетами и ощущал
безразличие. Яркое, чистое, безоблачное небо звало в полет... но ничего не
отзывалось в душе. Чудак, говорил себе Обнорский, ты же летишь домой.
ДО-МОЙ! Понял?... - Ага, отвечал он себе безразлично, понял... - Да нет,
ты, видимо, не понял! Это же возвращение. - Ложь! Возвращение у меня
украли. Разве на волю едут под конвоем? Разве что-то изменилось с тех пор,
как в сентябре 1994 я стал заложником? Я уезжал из Питера под конвоем, под
конвоем же и возвращаюсь. Возможно, отправляясь в тюрьму, я был более
свободен, чем сейчас, как ни дико это звучит... как ни странно это звучит.
Все понятнее смысл слова "одиночество", все понятнее смысл фразы:
"...впустую прожитая жизнь"... Банальной фразы из лексикона неудачников,
спившихся провинциальных "львов" и авторов мелодрам. Но если очистить слова
этой фразы от налета пошлости, то выяснится, что смысл все-таки есть.
Похожий на диагноз, который врач скрывает от пациента, но сам пациент уже
догадался... Похожий на "пение" под фанеру, когда все понимают, что певец
только раскрывает рот, и тем не менее аплодируют. Все при этом обманывают
друг друга, но никто не обманывается. И ложь при этом не кажется ложью, или
не выглядит ложью, что на первый взгляд одно и то же, но на самом деле это
не так... хотя догадываются об этом немногие. А те, кто догадался, -
молчат.
Объявили посадку на питерский рейс.
Ему очень хотелось, чтобы в Питере шел дождь. По крайней мере, именно
так он представлял свое возвращение. Он не знал, когда это будет и будет ли
вообще... но все же надеялся, что все-таки будет, и представлял себе серый
и мокрый Санкт-Петербург. Капли дождя на стеклах такси и тусклую Неву в
коматозном граните. Так он себе представлял.
Но вышло все по-другому: день оказался ярким, солнечным, с теплым
ветерком. А в тот момент, когда Андрей шагнул на бетон летного поля,
защипало в глазах... Конечно, он не заплакал. Это было бы слишком хорошо.
Он улыбнулся и подставил лицо солнцу.
Он сознавал всю условность и иллюзорность своей свободы. И тем не менее
был почти счастлив... если только человек может быть счастлив.
Мама обхватила его за голову и заплакала.
- Ну что ты, ма? - говорил Обнорский. Он ощущал себя почти ребенком и
еще ощущал ту волну нежности, которая исходила от мамы. - Ну что ты
плачешь, ма?
- Я ничего, Андрюшенька... я от радости, - говорила мама и гладила по
голове. И еще мама говорила что-то про седину и про то, что он похудел. А
отец хлопал по спине и возражал: как же, похудел он... ты посмотри, буйвол
какой. А мать говорила: - Похудел, похудел... ты, Витя, не спорь. Я вижу -
похудел. Что же ты, Андрюшенька, не позвонил? Я бы пирог твой любимый
испекла... Мы ждем тебя, ждем, а ты и не позвонил. Как нам Никита Никитич
сообщил, что есть решение суда - так мы и не спим уж. А ты не позвонил...
НЕПУТЕВЫЙ ТЫ МОЙ.
Мама говорила, гладила его по голове, целовала, сбивалась. И он тоже
отвечал невпопад, но, наверно, это не имело никакого значения. А значение
имело только то, что есть мамины руки, и мамин голос, и солоноватый вкус
маминых слез... непутевый ты мой...
Потом мать все-таки сделала пирог. Да разволновалась и не уследила -
пирог подгорел, но от этого казался еще вкуснее. Они ели и смеялись. И
отец, обнимая маму, говорил: "Ой, безрукая ты у меня, Наташа..." Потом мама
устала и ушла спать. Они сидели с отцом на кухне и пили коньяк. Отец
расспрашивал о зоне... И рассказывал о том, что происходило здесь. Они
говорили долго. За окном стемнело, отец включил люстру, и в кухне стало еще
уютней.
- Ну, давай, сын, по рюмахе и - спать... Мы с мамой действительно
последнее время как на иголках были.
Они выпили. И тогда отец вдруг спросил:
- А какие у тебя отношения с Наумовым? Андрей поставил рюмку, оттягивая
ответ, закурил.
- С Наумовым? - спросил он. - В общем, никаких... А ты почему
спрашиваешь?
- Звонил тут мне Николай Иваныч вчера... я ведь знаком с ним. - Андрей
кивнул: знаю. - Тобой интересовался. Просил передать, чтобы ты с ним
связался, как приедешь.
- Ага... свяжусь.
- Я тебе вот что хочу сказать, Андрюша: Николай Иваныч Наумов - очень
интересный человек, но я бы на твоем месте...
- Я понял, батя, - перебил Андрей. Отец помолчал, потом сказал:
- Что ему от тебя нужно?
- Да ерунда... Когда-то он мне предлагал работу, - солгал Андрей. Врать
отцу было неприятно, а говорить правду - нельзя.
- А ты? - спросил отец.
- Я отказался.
- Будешь ему звонить?
- Не знаю... посмотрим, - ответил Андрей, уже понимая, что контактов с
Николаем Ивановичем не избежать. Отец глядел на него с прищуром и, кажется,
догадывался, что Андрей лжет.
На какой-то миг Обнорскому показалось, что Наумов где-то совсем рядом,
и от этого стало очень неприятно.
Когда ты возвращаешься домой после долгого отсутствия, то
всматриваешься в окружающий тебя мир и замечаешь в нем что-то такое, чего
не замечал раньше.
Ты не знаешь, радоваться этому или нет... Ты не уверен даже, что это
так. И думаешь, что, может быть, ты просто что-то забыл. Единственное, что
ты знаешь наверняка: ты сам изменился. Лучше ты стал или хуже? На этот
вопрос ответить невозможно. Ты стал другим... Но от раскрученного пальцем
школьного глобуса все так же веет одиночеством.
На другой день Андрей Обнорский... поехал кататься на трамвае. Он встал
на задней площадке второго вагона, и "четырнадцатый" маршрут повез его в
центр. Трамвай дребезжал, шипел сжатым воздухом и медленно вез вчерашнего
зэка в старый Санкт-Петербург. Входили и выходили люди: пенсионеры,
студенты, домохозяйки, школьники, курсанты, милиционеры, дама с пуделем и
дама с кошкой, дорожные рабочие в желтых куртках, нетрезвый плешивый
господин средних лет... А журналист Обнорский ехал. "Четырнадцатый" нес его
мимо Финляндского вокзала, по Литейному мосту над Невой с прогулочным
теплоходиком, по Садовой, через заставленную ларьками Сенную площадь, мимо
Никольского собора, предвыборных плакатов Анатолия Александровича и
Владимира Анатольевича, мимо мостов и каналов, мимо голубого неба с редкими
белыми облаками и росчерком реактивного самолета.
Он доехал до кольца, купил и съел мороженое... ну, вот ты и вернулся,
сочинитель.
...Знать бы еще: куда?
Домой он пошел пешком. Вернулся усталый. И сел на телефон. Даже самых
важных, первостепенных звонков было до черта. Он позвонил Сашке Разгонову и
Цою. Он позвонил Никите. Он позвонил Ирине Ивановне Зверевой, матери Сашки
Зверева, и разговаривал с ней долго. Он позвонил, наконец, в Стокгольм
Ларсу и разговаривал с ним еще дольше. И наконец он набрал номер Кати -
Рахиль Даллет.
...Перед тем как ей позвонить, он выкурил сигарету. Он сидел, курил,
смотрел на телефон, оттягивая момент. Но вечно оттягивать его было
невозможно. Обнорский затушил сигарету и взял трубку.
- Да, - сказала она по-английски. - Да, слушаю. Говорите.
- Это я.
И - тишина повисла. Похожая на вращение школьного глобуса,
раскрученного пальцем. Похожая на уходящие вдаль рельсы.
- Это я, Катя... не узнала?
- Узнала... Узнала. Что ж так долго не звонил?
- Да я, собственно... Вот, звоню. Как у тебя дела?
- У меня-то? - спросила она, и Андрей уловил усмешку в голосе. - У
меня, милый, нормально. Все, как говорится, на мази. А ты когда приедешь?
- Не знаю, Катя. У меня ведь еще и документов нет. Не только
заграничного, но и советского, то есть российского, паспорта нет. А потом
еще визу нужно получить.
- Ну, это не проблема. Николай Иваныч быстро сделает. Ты с ним
связался?
Обнорскому показалось, что имя-отчество Наумова Катя произнесла как-то
фамильярно, как-то по-свойски даже, и это сильно ему не понравилось.
- - Нет еще, - ответил Андрей.
- А что же ты тянешь? Сейчас все твои проблемы на него замыкаются,
милый.
И снова Обнорский отметил, что Катя сказала "твои" проблемы, а не
"наши". И этот маленький пустяк неприятно его кольнул... все твои проблемы,
МИЛЫЙ.
- Ты не тяни. Время, как сам знаешь, деньги, - сказала Катя, и он
ответил быстро:
- Да, время, конечно, деньги... Сейчас и позвоню.
Видимо, она поняла, что разговаривала суховато и... неправильно как-то,
что ли... и добавила другим тоном:
- Да ладно... Я по тебе, Андрюша, соскучилась и очень хочу тебя видеть
поскорее, сочинитель.
...А глобус крутится все быстрей и быстрей, и все так же веет от него
одиночеством.
Он действительно не стал тянуть и позвонил Наумову. Андрею хотелось,
чтобы все это закончилось как можно скорее, потому что каждый день мог
обернуться новой кровью, новыми убийствами. Это началось еще в сентябре
восемьдесят восьмого на Кутузовском проспекте в Москве. И с тех пор, можно
сказать, не прерывалась. Обнорский не знал, сколько уже погибло людей в
битве за эти доллары. И сколько погибнет еще.
Думать об этом было страшно. Думать об этом не хотелось, но не думать
он не мог. То, что уже произошло, не исправишь. А то, что предстоит, в
какой-то степени зависит от него, Андрея Обнорского. В какой именно степени
- сейчас сказать невозможно. Но все то, что от него зависит, он хотел
сделать как можно быстрее: пусть эти шакалы получат свои деньги и тогда,
может быть, успокоятся...
Обнорский позвонил Николаю Ивановичу Наумову. Человеку, который посадил
его в тюрьму... Обнорский позвонил и договорился о встрече. Разговаривали
они едва ли не приятельски.
- Вот ведь хренотень какая! - глубокомысленно произнес Андрей после
того, как закончил разговор. - Так мы с Колей, глядишь, приятелями станем,
семьями будем дружить...
А Наумов по окончании разговора с Обнорским скромно и с достоинством
сказал сидящему напротив него вице-мэру:
- Извини, Миша, что прервался... но тут случай особенный. Позвонил
журналист Серегин. Знакома тебе фамилия?
- Что-то такое припоминаю, - неопределенно ответил вице-мэр.
- Должен помнить. Посадили его по ошибке.
- А, теперь вспомнил... было такое дело. А что?
- А я вот помог ему освободиться. Позвонил, поблагодарил.
- Это благородный поступок, Николай Иваныч, - сказал вице-мэр с
чувством. Ему вообще-то было глубоко наплевать на Серегина и на
благородство Наумова. Вице-мэр пришел за деньгами. - Это благородный
поступок, - сказал он.
- Пустое, - махнул рукой Наумов. - Так на чем мы остановились?
- Мы говорили про ваш интерес к порту.
- Да, именно про интерес к порту.
- Считайте, что он уже ваш, - уверенно произнес чиновник.
- Э, нет, Миша... С уверенностью об этом можно будет говорить только
после выборов. А их результат еще абсолютно неясен.
- Извините, Николай Иваныч, но это ошибочное мнение. Анализ ситуации
показывает, что победа Анатолия Александровича не вызывает никаких
сомнений.
- Это ваш анализ, - сказал Наумов, сделав нажим на слове "ваш". - А у
меня есть другой. Как будете расплачиваться, если Толяну электорат покажет
член?
- Это исключено, Николай Иваныч. Мы прогнозируем победу в первом же
туре. И все - порт ваш! Он ваш на четыре года. Там вы не только вернете
свои деньги - вы их на порядок умножите.
"Я их на два порядка умножу", - подумал Наумов, но вслух этого не
сказал. А сказал другое:
- Дам я деньги, дам... Но ты, Миша, помни: головой отвечаешь.
Вице-мэр весело рассмеялся.
- Вы мне льстите, - сказал он, - моя голова таких денег не стоит.
Андрей восстановился на работе, в редакции городской молодежки.
Встретили его хорошо. Даже главный редактор, с которым отношения у
Обнорского были неоднозначные, долго тряс руку. Говорил, что весьма рад.
Что всегда знал: произошла ошибка, но справедливость восторжествовала, и
это правильно. Что теперь все - и читатели, и коллектив - ждут от Андрея
плодотворной работы.
Обнорский, однако, не приступая к работе, сразу ушел в отпуск, соединив
неотгулянные отпуска за три года. Никто ему преград не чинил. Понимали, что
после тюрьмы человеку надобно и отдохнуть. Вот только сам Обнорский
отдыхать не собирался. Он, напротив, рвался работать над книгой, которую
они со шведским коллегой начали еще два года назад.
Прошло всего три дня, и Наумов вручил Обнорскому новенький
загранпаспорт. Еще неделя ушла на оформление визы.
- Андрей, - сказал Наумов, - я рассчитываю на твое благоразумие. Думаю,
ты смог убедиться в наших возможностях. И в том, что слов на ветер я не
бросаю.
Обнорский кивнул.
- Сейчас, - продолжил Наумов, - расплюемся с этой темой, отдохнешь
немного... а дальше-то какие планы?
Планы у Обнорского были, но раскрывать и Наумову он не хотел.
- Посмотрим, - пожал плечами Андрей. У меня, собственно, есть должок
перед шведским издательством.
- Какой? - спросил Наумов.
- Мы со шведским коллегой начали работа т. над книгой о криминальной
России, но в силу некоторых обстоятельств...
- Андрей Викторович, - перебил Наумов, - я ведь не просто так
спросил... Книга... криминал... несерьезно это все. Помнишь, я тебе работу
предлагал?
Обнорский снова кивнул.
- Я ведь от своего предложения не отказываюсь. Невзирая на... э... э...
некоторые трения, которые между нами были, я снова делаю тебе предложение.
- А что, собственно, вы можете мне предложить? - спросил Андрей. Цинизм
Наумова просто ошеломлял: посадить человека в тюрьму и назвать это
"некоторыми трениями"?
- О, Андрей, работы полно! - серьезно сказал Николай Иваныч. - Пока
ты... э-э... отсутствовал, здесь многое изменилось. И стало совершенно
очевидно, что жизнь выдвигает новые требования. Для того чтобы нынче делать
дело, необходимо влиять на средства массовой информации. А еще лучше -
создавать собственные: газеты, радиостанции, телеканалы... Не могу сказать,
что я ничего не сделал в этом направлении. Но сделал пока недостаточно,
Андрюша. Причины банальны: нехватка времени, денег и - самое главное! -
людей. Нет толковых людей! Нет профессионалов. А ведь что такое "четвертая
власть"? Это рычаг управления! Обладая им, мы можем тиражировать почти
любые идеи. Почти любые! Можно продавать штаны или пиво. А можно всучить
обывателю своего депутата. Можно объяснить, что во всем виноваты евреи. Или
масоны. Или коммунисты. Да хоть марсиане!
Обнорский слушал внимательно. Ничего нового в словах Николая Ивановича
не было. Интерес вызывал тот азарт, с которым заговорил вдруг спокойный и
уравновешенный банкир. Обнорский слушал и думал, что за словами Наумова
кроются группы и группочки прикормленных журналистов, обозревателей и
редакторов, готовых за деньги строчить хвалебные оды и фабриковать
компромат... Но, видимо, этого Наумову уже мало, уже появилась потребность
в собственных газетах и телеканалах... Да, с размахом шурует Коля-Ваня.
- Ну, так что скажете, Андрей Викторович? - спросил Наумов.
- Это интересно, - ответил Андрей.
- Безусловно. И, кстати, в материальном плане тоже.
- И как же это выглядит в материальном плане? Николай Иваныч засмеялся
и сказал:
- Для начала полторы-две тысячи долларов. А?
- Нужно подумать, - сказал Обнорский.
- Подумай, конечно. Твое право. Но я тебе так скажу: такое предложение
я ведь не каждому делаю. Многие сочли бы за честь. Со мной, Андрюша, хорошо
дружить. Я, не скромничая, тебе скажу: в Питере я многие вопросы могу
решить одним телефонным звонком. Да и не только в Питере. Так что лучше
работать со мной, чем против меня. Ты понял?
- Да - ответил Андрей. - Я очень хорошо вас понял.
- Тогда что ж... тогда лети к своей Катерине Дмитриевне. Заметь, Андрей
- один летишь! Без сопровождения, так сказать... Цени доверие. И - зла на
меня не держи, не надо. Ежели бы ты с самого начала повел себя разумно, то
ничего бы не было: ни Крестов, ни Тагила... Ну да ладно! Что теперь об
этом? Кто старое помянет, тому, как говорится, глаз вон. Лети.
На следующий день Андрей Обнорский вылетел в Стокгольм. Он летел на
встречу с женщиной, которая еще совсем недавно казалась ему самой желанной
на свете... А что значит она для него сейчас?
Андрей задавал себе этот вопрос и не находил ответа. "Боинг" летел в
Швецию и казался Обнорскому серебристой пылинкой над школьным глобусом.
Пылинка неслась в потоке яростного весеннего солнца, а по воде Балтийского
моря мчалась ее огромная черная тень.
Он не стал предупреждать Катю о своем приезде. В аэропорту Арланда он
взял такси, назвал Катин адрес. Водитель-югослав спросил, нет ли у него
икры? А водки?.. Жаль.
Катин "сааб" стоял возле дома. На заднем сиденье лежал номер "Ньюсуик",
блестела глянцевая обложка. На мгновение возникло чувство, что он не уезжал
отсюда в сентябре 1994-го. Что не было. Березы с "парабеллумом", Крестов и
детской считалочки из фантастического романа. Не было зоны УЩ 349/13 с
похожей на ад литейкой, и даже шоссе с расстрелянным БМВ не было.
А был только сон, или жизнь, похожая на сон... Или, может быть, все это
было, но не с ним, а с каким-то другим человеком. Похожим, очень похожим на
него, но все-таки не с ним.
Андрей тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, если только можно было
назвать это мыслями.
Потом он услышал звук открывающейся двери, перевел взгляд на дом... На
пороге стояла Катя. Она стояла в махровом халате, с влажной после душа
головой. Обнорский замер. Он смотрел на Катю и пытался понять: что ждет он
от этой женщины?
- Что же ты встал, сочинитель? - спросила она. - Проходи.
Он сделал несколько шагов. Он приближался к Кате, но не становился
ближе. Он подошел, поставил на пол сумку и наклонился к Кате. Ощутил запах
волос и кожи. И бешеное сексуальное желание... "Вот чего я жду от этой
женщины", - с цинизмом и издевкой над собой подумал Андрей. Самое страшное
заключалось в том, что это была правда.
Он захлопнул дверь, обнял Катю и приник к ней губами. Она ответила,
подалась вперед. Запах чистого тела пьянил. Обнорский взялся за белоснежные
отвороты халата, но Катя вдруг оттолкнула его и сказала, криво улыбаясь:
- Нельзя... сейчас нельзя. Мы не одни.
- У тебя гости? - спросил он.
- Возможно, не у меня, а у тебя...
- А я никого не приглашал, - ответил он, нахмурясь.
- Бывают гости, Андрюша, которые приходят без приглашения.
- Понятно, - сказал Обнорский. - Только называется это по-другому. Ну,
и где же он? Тот, что хуже татарина.
- Она, - поправила Катя. - Она в ванной.
Только теперь Обнорский услышал звук льющейся воды в глубине дома и
даже напевающий женский голос.
- Интересное кино, - сказал Обнорский. - В бой, значит, вступил женский
батальон?
- Вступил, Андрюша, вступил...
- А молода ли наша гестаповка?
- И молода, и красива, - ответила Катя, лукаво улыбаясь. - Кстати, твоя
бывшая подружка.
- Не понял, - ответил он и помотал головой.
- Скоро поймешь, - интригующе сказала Катя. - Ну, проходи же... что мы
в сенях-то?
Они прошли в холл, сели в кресла напротив друг друга. Звук воды в
ванной здесь стал слышен несколько громче. А пение смолкло. Катя сидела,
придерживала рукой халат у горла и рассматривала Андрея. Ему показалось - с
грустью.
- Постарел ты, Андрюша, - сказала Катя через несколько секунд.
Он пожал плечами, улыбнулся и ответил:
- Зато ты такая же.
- Это только кажется, - сказала она, и теперь он уловил несомненную
грусть.
Стихла вода в ванной комнате. И снова послышался напевающий женский
голос. Обнорский напрягся: что-то знакомое, очень знакомое было в интонации
этого голоса. Женщина пела по-английски... Обнорский прислушался, хотя в
этом и не было особой необходимости, потому что голос он узнал сразу.
Узнал и все вспомнил: октябрь 84-го года, рейс из Шереметьево-2 в Аден,
и молоденькая, с огромными голубыми глазами стюардесса... короткое
знакомство на десяти километровой высоте, которое никого ни к чему не
обязывает. Знакомство случайное, мимолетное, с сознанием того, что навряд
ли они увидятся когда-нибудь снова... Именно так он думал, стоя на трапе в
тридцатипятиградусной аденской жаре, прощаясь. Разве мог он тогда даже
предположить, что пути их снова пересекутся? Пересекутся страшно, трагично
и не единожды. Из случайного знакомства перерастут почти в любовь, а после
почти в ненависть. Если только бывает "почти ненависть" или "почти любовь".
...Значит, Лена Ратникова, подвел итог Обнорский. Скорее всего, она
вовсе не Лена и, скорее всего, не Ратникова. У сотрудников секретной службы
полковника Семенова имена, фамилии и даже биографии менялись легко...
Андрей немного знал о работе этой службы. Но даже то, что знал, впечатляло.
Именно люди Семенова спасли его в Триполи. И Лена Ратникова среди них.
Спасли?..
Значит, Лена! Значит, Семенов решил подстраховаться и подвести к нему
Лену. Случайно ли выбор пал именно на нее?.. Навряд ли. Полковник Семенов -
не тот человек, который допускает случайности. Свои действия он
рассчитывает на много ходов вперед. Скорее всего, Роман Константинович
принял во внимание то, как расстались Лена и Андрей. Обнорский помнил это
отлично. Помнил гостевую аэрофлотовскую виллу, полубезумные глаза Лены и
свою последнюю фразу:
- Жаль мне тебя, Лена... Сука ты дешевая.
Он сказал тогда эти жестокие, но справедливые, как он думал, слова и
ушел. Видимо, именно это имел в виду Семенов, направляя сюда Лену:
оскорбленная женщина помнит обиду долго и выполнять роль жандарма будет с
огромным рвением, а значит...
- Здравствуй, Андрей.
Лена, та же самая Лена, что и двенадцать лет назад, стояла в дверях
ванной, прислонившись к косяку. Синий халат напоминал летную форму
стюардессы, а вот глаза изменились, что-то в них новое появилось. То ли
горечь, то ли усталость и разочарование. Но все же она была хороша. К
красоте добавился шарм уверенной в себе женщины, избалованной мужским
вниманием.
- Здравствуй, Андрей.
- Здравствуй, Лена.
Воздух в комнате как будто стал гуще... И маленькая белая молния -
блеснула.
Возможно, показалось... Наверно, показалось... Показалось. Наверняка.
А вот тяжелый Катин взгляд - не показался.
- Да, - сказал Обнорский, доставая сигарету и криво усмехнувшись. - С
прибытием вас, ваше благородие... Хоро-ошая у нас тут компания подобралась
- бандит, белогвардеец и чекист... [Андрей пытается цитировать эпизод из
фильма Никиты Михалкова "Свой среди чужих, чужой среди своих"].
Рассуждая о причинах, по которым Семенов направил в Стокгольм Лену,
Обнорский был прав только отчасти. Да, Роман Константинович помнил, что
давным-давно был у Андрея с Леной роман. И о том, как этот роман оборвался,
Семенов тоже знал. Он считал, что, направляя Ратникову, сможет несколько
накалить обстановку в доме... помешать Андрею и Кате задумать какую-то
комбинацию, которая способна повредить делу.
А возможно - как знать? - между Обнорским и Леной снова возникнут
какие-то отношения. Не зря говорят, что старая любовь не ржавеет... Как
знать, думал полковник, как знать...
Было еще одно весьма прозаическое соображение: в Канаде Катю "опекал"
Валентин Кравцов... Катерина терпела присутствие в доме постороннего
мужчины долго, но потом сказала: замените на женщину. А вот менять-то было
особо не на кого. Среди сотрудников Семенова всего две женщины имели
достаточный опыт. Абсолютным доверием пользовалась только одна - Елена
Сулайнен, она же - Ратникова.
Полковник принял решение после тщательного взвешивания ситуации. Скоро
он поймет, что сильно ошибся.
Андрей находился в Стокгольме уже неделю. Скандинавская весна
стремительно набрала силу, заматерела. Листва на березах, которые мы
привыкли называть русскими, достигла размеров пятака. Опять же, русского.
Или, вернее, советского... доброго старого медного пятака. По приметам
народным пришло лето.
Обнорский этого почти не заметил. Все эти дни он провел за работой.
Аванс за ненаписанную книгу он получил в издательстве почти два года назад.
Нужно и отработать.
Андрей встретился с Ларсом. С коллегой. С журналистом и переводягой. А
уж переводяга с переводягой общий язык найдут всегда. Даже если они были
"вероятными противниками"... Воюют государства, амбиции и политики. А
переводяги ищут общий язык.
Обнорский встретился с Ларсом. Обнялись, посмотрели в глаза друг другу.
И рассмеялись. И - к черту все спецслужбы мира, все военные доктрины и
рассуждения о "вероятном противнике"! Встретились два переводяги.
- Я тебя подвел, Ларс? - спросил Обнорский.
- В каком смысле? - удивился швед.
- Аванс получил и исчез...
- О чем ты говоришь, Андрюха? Делов-то! Ты наконец на свободе - и это
главное. А уж с издателями-то я утрясу. Напишем мы с тобой книгу.
- Да, в общем-то, она наполовину готова, - ответил Обнорский.
Ларс изумленно вскинул брови, а Андрей положил на стол "общую тетрадь".
Она была заполнена беглым, не очень разборчивым почерком Обнорского. Ларс
взял тетрадь и, с интересом поглядывая на русского коллегу, открыл. Начал
читать. Перелистнул несколько страниц... потом еще... еще. Читал он быстро,
профессионально, иногда посматривал на Андрея.
- Когда успел? - спросил швед, когда заглянул на последнюю страницу.
Просмотрел тетрадь он очень быстро, так умеют только люди, постоянно
работающие с документами. Обнорский ухмыльнулся в бороду, подбросил тетрадь
к потолку и поймал.
- Ты знаешь, Ларс, что это такое? - спросил он.
- Вижу, что это черновой вариант книги.
- Верно... но все же вот это (Андрей помахал в воздухе тетрадкой)...
вот это что такое?
- Ну, тетрадь, - удивленно сказал швед.
- Нет, Ларс, это не тетрадь... это "общая тетрадь".
- А в чем разница?
- Убей - не знаю. Меня с детства это занимало: почему "общая"? Я
задавал этот вопрос себе, я задавал этот вопрос взрослым и не находил
ответа. Я даже заглядывал в выходные типографские данные. Но там стоял
какой-то ГОСТ, ничего мне не объясняющий. Более того, этот кошмарный ГОСТ
был похож на взрослого, у которого ты спрашиваешь: а почему эта тетрадь
"общая"? - А взрослый тебе отвечает: не задавай глупых вопросов. "Общая" -
потому что "общая".
Ларс слушал с улыбкой. Обнорский подбрасывал и ловил тетрадь, которая
растопыривалась в полете, напоминая не то хризантему, не то всполошившуюся
наседку.
- А кроме ГОСТа страшного и строчки "Невельская типография. 96 листов",
там ничего и не было... Почему, спрашивал я, тетрадь "общая"?.. И не
находил ответа. "Общая" - и все тут!
- А теперь? - спросил Ларс, улыбаясь. - Теперь ты нашел ответ?
- Мне кажется, да! Потому что это наша общая с тобой книга! - сказан
Обнорский и рассмеялся. Засмеялся и Ларс.
- А все-таки, Андрюха, когда успел?
- Э-э, брат, в тюрьме времени свободного полно... Посиди с мое, и ты
многое сможешь осмыслить и сформулировать.
- Тогда, считай, я тоже готов сесть в русскую тюрьму, - сказал Ларс с
улыбкой.
- А вот этого не нужно, - с улыбкой же ответил Андрей, но глаза его не
улыбались.
На столе лежала "общая тетрадь", которая фактически стала скелетом
будущей книги. Скелет, однако, требовалось обрастить мясом и обшить кожей.
Вдохнуть в него жизнь.
Работы, короче, было еще много: от элементарной сверки фактического
материала до окончательной "литобработки". И они работали... А в
издательстве Ларс действительно все уладил, никаких претензий Обнорскому не
высказали. Наоборот, издатель сказал, что если господин Серегин не будет
возражать, то они укажут в обращении к читателям на личный тюремный опыт
одного из авторов. Тем более - в страшных русских тюрьмах и лагерях. Это
вызовет бурный читательский интерес и, соответственно, обеспечит
коммерческий успех книги. А также издатель предложил, чтобы Андрей написал
две-три главы о своих личных пенитенциарных впечатлениях. За отдельный,
разумеется, гонорар, который он - издатель - готов обсудить.
Обнорский пожал плечами и ответил, что нисколько не возражает, если
издательство сообщит читателям о его посадке. Тем более что это не секрет -
была уже публикация в "Ньюсуик" в конце 94-го года... А время писать о
"пенитенциарных впечатлениях" еще не пришло...
В Стокгольм прилетел Наумов. Остановился в довольно скромном отеле
"Sekgel-Plasa". Операция подходила к завершающей фазе, и Николай Иванович
хотел проконтролировать это лично. Без Наумова благополучное завершение
финансовой аферы, скорее всего, было бы просто невозможно. Только глубокие
знания Николаем Ивановичем банковской системы позволили довести ее до
финала, до того состояния, когда счет № 1726 OLGA и "Торонто кэпитэл",
Торонто, Канада, был распылен, раздроблен на четырнадцать счетов в банках
Канады, Греции, Англии, Испании, Германии, Швеции и Финляндии... Что же,
спросит наш читатель, в этом мудреного? Один-то счет на несколько разбить?
...Э-э нет, читатель, не скажи. Перекинуть сотню-другую баксов с одного
счета на другой - ума не требует. Это так... но когда речь идет о Больших
Деньгах или о деньгах сомнительного происхождения, то тут - извини - могут
начаться сложности. Законодательства западных стран (по крайней мере,
большинства из них) и собственно межбанковские соглашения, да еще налоговые
кодексы, да Интерпол требует у банков сообщать о движении сомнительных
денежек...
И сообщают! Стучат. За милую душу стучат. Вот вам и пресловутая "тайна
вклада". Хрен, а не тайна! За бесплатно продадут и - никаких моральных
мучений. Это вам не Павлик Морозов! Это Великая Западная Демократия.
ЦА-ВЕ-ЛЕ-ЗА-ЦИЯ... нам, сиволапым, не понять.
Короче, иронизируй не иронизируй, а процесс действительно непростой.
(Авторы консультировались у специалистов по международным финансовым
операциям.) И только благодаря Наумову, его знаниям и, можно сказать,
таланту дело удалось сделать легально, изящно, законно... с приписочкой
мелким шрифтом "почти". Операция вошла в завершающую фазу.
...Итак, прилетел Наумов. Обнорский, с ценником на груди - "Наим.
товара: журналист Обнорский А.В. Цена за 1 шт. $50`000`000,
страна-производитель: СССР", сам встретил в аэропорту своего продавца.
Приехал на Катином "саабе".
- Рад видеть вас, Андрей Викторович, - сказал Наумов. Николай Иванович
был в отличном расположении духа, из вещей с собой была только средних
размеров дорожная кожаная сумка.
Обнорский сказал: "Здрасьте..."
Николай Иваныч скептически хмыкнул.
Летело под колеса "сааба" отличное шведское шоссе, трепетала на березах
листва размером "с пятак"... лето.
- Что-то, Андрей Викторович, вы настроены не очень...
- Нормально настроен. Хочется поскорее отдать вам эти чертовы деньги и
забыть о них... наплевать и забыть.
- Э-э, голубчик, да вы нигилист! Можно плевать на идеи, философские
течения, литературу и искусство... на религию, в конце концов! Но - деньги!
Деньги существуют объективно. По большому счету, именно на них-то и
зиждутся эти самые идеи, течения, искусства и религии.
- Глубокая мысль, Николай Иваныч.
- Вы хотели сказать: циничная... А ведь вдуматься, то так оно и есть на
самом деле! Мир поклоняется Деньгам. И управляется деньгами... не более
того. Деньги - рычаг. Мощный управленческий рычаг.. А Большие Деньги -
Большой Управленческий Рычаг. Как думаете, Андрей?
Обнорский пожал плечами. Наумов удобно устроился в кресле, распустил
узел галстука, посмотрел пристально на Обнорского сбоку.
- Впрочем, - сказал он, - мы с вами об этом говорили в сентябре
девяносто четвертого... припоминаете?
- Был разговор, - сказал Андрей и подумал: как же не припомнить? На всю
жизнь памятен тот разговор.
- Да... я уже вам излагал все это. Представляет интерес?
Обнорский ухмыльнулся и продекламировал:
- Представляет интерес
Ваш технический прогресс.
Как у вас там ходють бабы?
В панталонах али без?
- Посол отвечает: йес, - живо откликнулся Наумов. - Творчество Филатова
любите?
- Ага, - односложно сказал Андрей.
Летело шоссе, "сааб" двигался мощно и ровно. В салоне слегка пахло
духами. Николай Иванович втянул носом воздух и покосился на Обнорского.
- А кстати... - сказал он, - как у вас тут ходють бабы? В панталонах
али без? У вас ведь тут гарем... по-шведски.
- Без, - также односложно ответил Андрей.
- Любопытно! Расскажите, Андрей Викторович. Я старый эротоман, очень
люблю клубничку... вы это с ходу, в первый же день узнали? - дурашливо
спросил Наумов. Он, определенно, был в хорошем настроении и хотел
поразвлечься.
- Ага... в первый же.
- Да расскажите же, расскажите... страсть люблю! Как вы это, голубчик,
узнали?
- Как Шерлок Холмс:., дедуктивным методом.
- Однако! Но я не понял.
- Элементарно, Ватсон... Когда я прибыл, обе дамы только что вышли
из-под душа. Дедуктивный метод подсказывает, что навряд ли женщина выходит
из-под душа... в панталонах.
Наумов рассмеялся, откинулся на подголовник.
- Ну, вы меня разочаровали, Андрей. Я-то думал, что вы сразу по
прибытии затеяли групповуху, что у вас шведская тройка. А вы -
дедуктивно... не то, не то... Тройка, тройка! Кто тебя выдумал?.. А
все-таки, Андрюша, был грех с обеими дамочками?
..."Сааб" летел, и трепетали зеленые березки вдоль дороги. Наумов
беззаботно трепал языком про сексуальные подвиги своей молодости. Андрей
Обнорский молчал. В глубине души зрело желание остановить машину, выдернуть
Николая Ивановича из салона и молотить его, молотить головой о камень, пока
не подохнет. Потому что Наумов - сволочь, убийца, монстр.
...Потому что Наумов прав: Андрей Обнорский умудрился пере... это
самое... с обеими дамочками.
Сволочь Наумов был прав. Хоть волком вой - прав. Еще и как прав. И
оборот выбрал удачный, ударил больно. Вроде бы незаметно, вскользь, но
больно... потому что - по памяти.
Андрей действительно спал и с Катей, и с Леной. Нет, не в шведском
варианте, разумеется. И не спал, потому что хрен заснешь в таких
обстоятельствах. Но обе женщины все знали. Или, точнее, догадывались...
Вопросов не задавали, но извращенность и противоестественность ситуации
были очевидны. Андрей при этом все понимал, но действовал словно назло и
своим женщинам, и самому себе. Он словно издевался над ними, словно мстил
им за что-то... Возможно, длительное пребывание в тюрьме и на зоне
всколыхнуло в нем какие-то темные и даже сексуальные выверты...
Обнорский не знал, что именно на такое развитие событии рассчитывал
опытный профессионал Роман Семенов. Во всяком случае, Семенов надеялся на
свое знание психологии и не ошибся... Ситуация, когда в одном доме
оказываются две привлекательные и уверенные в своей привлекательности
женщины и один мужчина, уже сама по себе чревата... Самки в такой ситуации
начинают конкурировать, даже не отдавая себе в этом отчета. Это происходит
на уровне подсознательном, первобытном, животном. Женщина, желая привлечь
внимание мужчины, сама не замечает, как меняется ее взгляд, тембр голоса,
мимика и жесты. Даже лексика меняется и уж тем более работа желез
внутренней секреции.
А желание освободиться от стресса только подогревает влечение. Стресс в
доме Кати присутствовал... это уж точно. Все трое находились в состоянии
скрытого напряжения, неуверенности, загоняемого внутрь страха: Большие
Деньги - это всегда страх.
...Все это отлично известно сотрудникам разведки и контрразведки и
называется на профессиональном языке проведением секс-мероприятий. Иногда
скромно пишут "интимных". Классика жанра, так сказать... Но для того, чтобы
успешно провести "секс-мероприятие", иногда приходится изрядно покрутиться.
А в нашем случае ситуация сложилась сама, естественным образом. Или -
по-научному - "исторически сложилась": и с Катей, и с Леной Обнорский был
знаком. И знаком более чем близко.
Итак, Семенов заложил секс-мину в лице Лены Ратниковой. Оставалось
только дождаться, когда она сработает.
Ждать пришлось недолго. Вечером, в день своего приезда, Андрей оказался
в постели Кати. Лена в другой комнате затыкала уши, убеждая себя, что
ничего не слышит. А утром следующего дня - произошел казус с Леной - хотя
какой, к чертям, казус... Казус - это что-то полувероятное. А тут все было
более чем вероятным с самого начала, чтоб не сказать - закономерным.
...Утром Катя уехала по делам. Хитроумная финансовая крутежка, которую
придумал Наумов, требовала времени. Деньги, изымаемые со счетов, почти
никогда не были деньгами в прямом смысле слова. Снять со счета
два-три-четыре миллиона долларов наличными, не привлекая ничьего внимания,
практически невозможно. Тем более в эпоху "электронных денег". А вот купить
акции, облигации, векселя... это другое. Это нормально и никого не
интересует. Потом эти бумаги переводятся в другую страну, в другой банк, и
т. д., и т. п. Конвертируются в валюту, разбредаются по магнитным картам и
более мелким счетам. Превращаются опять в какие-то бумаги. И -
растворяются, становятся недостижимы для налоговых, банковских и
полицейских ищеек.
Для проведения всех этих манипуляций Кате приходилось много ездить.
Теперь, когда вся сумма была уже под контролем Наумова, Кате "доверяли", то
есть отпускали одну - куда она денется? Сбежать, конечно, может... но
смысл-то в чем? Своих денег теперь она без ведома Коли-Вани уже не увидит.
Так стоит ли огород городить: бежать, скрываться и прочие детективные
глупости.
Утром Катя позавтракала, быстро оделась и, чмокнув Обнорского в щеку,
убежала... Не балуйся, сказала она, будь хорошим мальчиком... Некоторое
время Андрей лежал на кровати и курил. Хмурил лоб и о чем-то думал. Потом
он сказал вслух афоризм из любимого им Станислава Ежи Леца:
- В действительности все оказалось не так, как на самом деле.
Потом он сел, опустил ноги на мягкий, щекочущий ворс ковролина и сказал
еще одну фразу, которая явно Лецу не принадлежала... и не могла
принадлежать. Мы ее воспроизводить не будем. Скажем только, что она была не
оригинальной, но емкой, короткой и выразительной. В России эту фразу
произносят по самым разным поводам или вообще без повода и передают с ее
помощью огромную гамму мыслей, оценок и эмоций: от возмущения по поводу
сволочного начальства до изумленной радости, когда вдруг обнаруживается,
что не все с вечера выпито... гляди-ка - осталось!.. Вот какой у нас язык!
Андрей натянул на голое тело джинсы и прошлепал в ванную. Он присел на
край ванны. Легкий ветерок шевелил шторы приоткрытого окна, солнце
отражалось от кафеля пастельно-голубого оттенка. Он вытащил из заднего
кармана сигареты, но прикурить не успел... в ванную вошла Лена.
- Ой, - сказала она, - извини, я не знала... Тихо, звука воды не
слышно, я думала - свободно.
Тон у нее был настолько естественным, что Андрей почти ей поверил.
Лена повернулась, намереваясь выйти, но Обнорский позвал:
- Лена.
- Да? - спросила она, не оборачиваясь.
- Лена... Я очень долго почти каждый день вспоминал нашу последнюю
встречу. И ни разу не захотел попросить у тебя прощения. Хотя, может быть,
выражаться и надо было поинтеллигентнее.
Она обернулась и сказала:
- Ну что ты, Андрюша... сколько лет прошло... стоит ли теперь?
Обнорский пожал плечами: может, и не стоит... Лена подошла и села
рядом. Полы короткого халатика разошлись, обнажая ноги еще выше. И
Обнорский уже не думал: случайно это или же нет? Просто смотрел на ноги. И
вдыхал какой-то особенный, волнующий запах... Он не знал, что перед тем,
как войти в ванную, Лена опрыскала халатик из аэрозольного баллончика. На
баллончике была этикетка: "H-sex", а содержимое служило для стимуляции
полового возбуждения, пахло вербеной и рутой... Рецепт отнюдь не новый - и
сто лет назад женщины натирали тела смесью вербены, зори и руты. Аэрозолей
тогда не было. И "экстази" не было. Но коварство было всегда.
...Никто не ставил ей задачи поймать Обнорского в "медовую ловушку".
Лену вело обычное бабское чувство собственницы. Чувство ревности, обиды
самки, которой предпочли другую, более удачливую. Те чувства, что Лена
когда-то испытывала к Андрею, давно перегорели или почти перегорели... и
сама Ратникова была уже не та. Годы оперативной работы в секретном отделе
ЦК, а затем в агентстве "Консультант" даром не прошли.
...Ах, аромат вербены! Конечно, не он стал причиной того, что случилось
в ванной стокгольмского дома Рахиль Даллет. Но он всколыхнул в Обнорском ту
давнюю память, которая дремала в нем... Он вспомнил африканскую ночь и
шелест пальм, апельсиновых деревьев за окном комнаты, где слабо белели
обнаженные ноги... Эти самые ноги...
Обнорский повернулся к Лене и притянул ее к себе. Она даже не пыталась
делать вид, что не хочет. Не говорила "положенных" в таких случаях слов "не
надо... не надо... зачем ты?".
Все и произошло прямо на теплом полу ванной, облицованной
пастельно-голубым кафелем. Светило скандинавское солнце, но Обнорскому
казалось, что над головой сомкнулась африканская ночь и за окном стрекочут
цикады.
Потом они вдвоем забрались в ванну, напоминающую маленький бассейн.
Лежали в горячей воде с белоснежной, как прибой, пеной. Андрей ощущал себя
опустошенным. Стрекотали цикады и шелестели листья агав. Кайф был такой,
что захотелось завыть и нажраться... Потому что ничего вернуть было
нельзя... Можно только бередить память, снова с мазохистским наслаждением
заставить ее кровоточить...
Он понимал, что все это иллюзия. Обман и самообман. Но думать об этом
не хотелось. Лена что-то говорила, он слышал только звук голоса на фоне
льющейся воды и нисколько не вдумывался в смысл слов, улыбался и кивал
головой. Он вспоминал другие ночи - в уральской зоне УЩ 349/13. Тоже
непроглядно-черные, с россыпью звезд, со звенящим от мороза воздухом... Он
выходил курить из цеха черной литейки, смотрел на искрящийся снег, на
звезды, и мороз мгновенно обжигал разгоряченное тело. Тогда он мог только
мечтать о женщинах... И вдруг в горячей ванне обожгло тело космическим
холодом, Обнорский ощутил озноб и мгновенное острое возбуждение. Это Лена
взяла ладонь Обнорского и провела языком по внутренней стороне ладони...
Как тогда, в Триполи. И все повторилось снова. Снова в комфортабельной
ванной комнате в Стокгольме столкнулись африканская влажная духота и
ледяной уральский холод, смешались голоса цикад и вой ветра... Обман и
самообман. Аэрозольный баллончик из секс-шопа. Воплощение мечты с ароматом
вербены.
Потом он все-таки заставил себя собраться, поехал к Ларсу и хлопнул об
стол "общей тетрадью". Они работали весь день. Во время работы Обнорский ни
разу не вспомнил ни о Кате, ни о Лене. Он истосковался по работе и ушел в
нее, как в запой алкоголик. Но вечером пришлось возвратиться в дом, где
ждали его "две дамочки". Усталый и возбужденный, Обнорский попросту не
заметил, что атмосфера в доме неуловимо изменилась, что между беспечно
разговаривающими женщинами появилось нечто, что трудно объяснить словами...
Он не заметил. Потому что не захотел.
Вечером играли в карты, смотрели телевизор и выпили бутылку хорошего
португальского вина.
Так все и продолжалось целую неделю: работа, безумный секс с двумя
женщинами и беспечная болтовня по вечерам с вином и картами. В этом была
какая-то декадентская извращенность, обильно припудренная тщательно
маскируемой неуверенностью в завтрашнем дне. Говорить об этом избегали,
играли в "дурака".
Через неделю прилетел Николай Иванович Наумов - финансовый директор
проекта "$50`000`000".
С прилетом Николая Ивановича как-то все переменилось. Неожиданно стало
ясно, что операция завершена. Вернее, подошла к завершению и остается
только перебросить деньги в Россию. Вечером, в день прилета, Наумов и Катя
встретились в офисе фирмы, принадлежавшей Рахиль Даллет. Ни Андрея, ни Лену
туда не пригласили. Катерина взяла мужской дипломат, набитый банковскими
бумагами, пояснила, криво усмехнувшись: "Отчет о проделанной работе", - и
уехала.
Обнорский и Лена остались одни. В общем-то, это было необычно: вечерние
часы наши герои проводили втроем. Андрей был уже изрядно утомлен сексом с
двумя партнершами, но тем не менее они оказались в ванной, которая как-то
незаметно и естественно стала постоянным местом для любовных утех. Острота
ощущений прошла. Они занимались сексом почти механически, так же, как
играли в карты или смотрели телек, комментируя новости из России.
Потом вяло курили, лежали в горячей пенной воде. В окно лился вечерний
свет, негромко шипела, оседая, пена. Андрею разговаривать не хотелось, а
Лена - напротив - была настроена на лирику.
- Скоро расстанемся, Андрюша, - сказала Лена. - Тебе не жалко?
Ему было не жалко, но ответить так женщине, с которой ты только что
занимался любовью, было, по меньшей мере, не очень этично.
- Так ли скоро? - ответил он. - Как я понял, бабки будут перебрасывать
в несколько этапов. Это довольно долго.
- Да, но я в этом не участвую. Моя миссия почти закончена. Через
два-три дня я вернусь в Россию. Скорее всего, в сопровождении первого
транша... жаль.
- И мне тоже, - солгал он. Это получилось легко. До отвращения легко.
Лена грустно улыбнулась и сказала:
- Вот так. Получит твоя мадам денежки со счетов, и я - ту-ту... Отвезем
их в Финляндию, а там...
Внезапно Лена замолчала.
- А что там? - спросил Обнорский.
- Вообще-то я не имею права говорить, - с улыбкой ответила она.
Обнорский хмыкнул и привстал, чтобы выбраться из ванны.
- Ты что, обиделся?
- Что обижаться? Мне это и на хрен не нужно. Лишь бы все поскорее
закончилось. За эти - чужие, кстати, - деньги я уже заплатил очень дорогой
ценой, Лена. Свободой.
Он присел на край ванны. Пена стекала по голому телу. Ратникова
посмотрела на него с сочувствием.
- Я понимаю, Андрей. Все понимаю. Но теперь уже скоро ты будешь
свободен. Полтора-два месяца максимум... Всего четырнадцать траншей. Все
деньги сосредоточены здесь, в Скандинавии. А переброска пойдет через
чухонцев, это и быстро и безопасно. Приехали, загрузили в микроавтобус - и
обратно в Россию.
- Как - микроавтобус? - удивился Обнорский. - Они хотят перевезти
пятьдесят миллионов баксов микроавтобусом, как челноки?
Лена заметила его удивление, рассмеялась.
- Именно так. Так - как раз предельно безопасно. Ты знаешь, какой поток
челноков тащится в Россию через Торфяновку? Тьма. И какой-то зачуханный
"фольксваген", на котором везут бэушную резину или холодильники, вообще в
потоке незаметен. День туда - день обратно. Четырнадцать ходок - и вся
любовь. А Валя Кравцов дело знает туго.
- Что это за гусь? Из ваших?
- Да вы знакомы, Андрей. Это именно он спас тебя в Триполи. Ты вспомни:
простой такой, с виду какой-нибудь механизатор-тракторист.
- А-а, - сказал Андрей, - как же! Помню, курносый-русоволосый.
- Вот Валя-то и осуществляет перевозку. Ты не думай, он мужик
нормальный и сделает все как надо.
- Флаг ему в руки, нормальному.
За окном ванной потихоньку смеркалось - весенние дни в Скандинавии
длинные. Когда после рандеву с Наумовым вернулась Катя, Обнорский и
Ратникова мирно играли в "дурака".
То, что Лена рассказала Андрею о некоторых деталях операции по
перевозке денег, было грубейшим нарушением режима секретности. Это даже
нельзя назвать ошибкой. И невозможно объяснить... по крайней мере,
рационально. Авторы и не пытаются это сделать, памятуя, сколько подобных
"проколов" знает история спецслужб всего мира. Сколько инструктажей о
необходимости соблюдения режима секретности проводится с секретоносителями.
И как легко даже матерые контрразведчики и разведчики об этом забывают.
Глубокой ночью Рахиль Даллет встала и тихонько прошла в ванную. Плотно
закрыла дверь и сняла с полки миниатюрный диктофон "Soni". Машинка не
боялась высокой влажности и перепадов температуры. Но главное, она хорошо
писала в диапазоне, соответствующем человеческому голосу, и "фильтровала"
посторонние шумы. Она, собственно, и включалась от звука человеческого
голоса.
Катя взяла магнитофон и подключила к нему миниатюрный наушник. Слушала
она с сосредоточенным лицом, иногда отматывала кассету назад и прослушивала
снова. "Ахи" и "охи", которые предшествовали собственно разговору,
заставили ее кусать губы. Но она старалась концентрироваться все-таки на
разговоре.
Катя положила "соньку" на место и неслышно вернулась в спальню.
Обнорский спал как ребенок. В темноте, слегка разжиженной светом уличного
фонаря, Катя долго смотрела в бородатое лицо. Потом покачала головой и
легла. Заснула она только под утро. Ей было почти физически плохо от того,
что она так и не сумела заплакать.
Внешне Валентин Кравцов действительно больше всего походил на
комбайнера-механизатора из какой-нибудь Ивантеевки Псковской губернии.
Однажды, когда Кравцов _вел_ в московском метро одного деятеля из Внешторга
и случайно толкнул женщину, он сказал: "Извините, гражданочка". Ему и
ответили: "Понаехавши из деревни... _лимита_".
Курносая, простодушная физиономия Кравцова вполне могла принадлежать
фермеру из Айдахо или финскому лесорубу... В общем, человек из "народа". За
этой простотой скрывалось знание двух языков, восемь лет службы в самой
секретной спецслужбе Советского Союза, несколько десятков операций внутри
страны и вне ее. Две ответственные ликвидации и правительственные
награды... Все в прошлом... Все в прошлом.
В данный момент бывший сотрудник ЦК КПСС сидел на корточках внутри
грузопассажирского микроавтобуса "фольксваген" и вывертывал саморез
крепления обшивки. Рядом с секундомером в руках сидел Семенов. Валентин
вывернул последний саморез и снял кожух. Открылась полость в боковине
грузового отсека. После этого Кравцов раскрыл чемодан, который был набит...
кусками пенопласта. И начат аккуратно заполнять полость. Уложил. Потом
раскрыл второй чемодан, затем третий.
- Еще и остается место-то, а, Роман Константиныч? - сказал Кравцов.
- Вижу, Валя, - отозвался Семенов.
- Так может, добавим пачек десять?.. Даже больше. Я пенопласт-то пилил,
давая припуск по пять миллиметров на все размеры. Ух и задолбался! Хоть он
и мягкий, но пока триста пятьдесят штук напилил... Может, добавим? Место
есть.
- Не надо, - сказал Семенов. - Раз уж обговорили с Наумовым, то менять
уже ничего не будем.
Кравцов пожал плечами и начал ставить на место панель. Когда он
завернул все шесть саморезов, Семенов щелкнул секундомером.
- Двадцать четыре минуты... нормально! А когда будешь четырнадцатый
рейс делать, наловчишься вдвое быстрей.
- Да спешить-то незачем...
Затем Семенов и Кравцов вместе освободили полость в боковине
"фольксвагена", пропылесосили ее и закрыли. Триста пятьдесят аккуратно
напиленных кусков пенопласта легли обратно в чемоданы.
- Ну, - сказал директор агентства "Консультант", - давай еще раз
пробежимся по схеме... поищем слабые места.
- Давайте, - согласился Кравцов, хотя про себя подумал: уже трижды
"пробегались", совершили пробную поездку, провели полное техобслуживание
"фольксвагена", подготовили все необходимое снаряжение. Тем не менее он
сказал: давайте.
Два спеца по тайным операциям сели на чемоданы с пенопластом, на
третьем развернули большую карту. Они работали. Они знали, что мелочей в их
деле не бывает.
Утро выдалось хмурым. Моросил дождь, ветер раскачивал кроны деревьев.
Катя тоже выглядела не лучшим образом. Не выспалась, да и все прочие
обстоятельства... не способствовали.
За завтраком Катя несколько раз посмотрела на Обнорского странным
каким-то взглядом.
- Что, Катерина Дмитриевна, вы так на меня смотрите?
"...Потому что мне жалко тебя... И еще больше себя! Но изменить я уже
ничего не могу. Ты, Андрюша, мне в сердце плюнул!"
- Ничего... просто - смотрю. Да, кстати, позвони после завтрака и
закажи билеты на паром в Хельсинки, - сказала Катя, глядя в тарелку.
- Для кого? - удивился Обнорский.
- Для нас троих.
- Мы едем в Хельсинки? Когда?
- Сегодня, родной... сегодня.
- Что же ты вчера не сказала? "Потому что мне страшно посылать тебя на
смерть. Но по-другому я не могу".
- Забыла, - ответила Катя с вызовом в голосе.
Ратникова посмотрела на Катю с прищуром. Для нее информация о поездке в
Хельсинки новостью не была: ежедневно Лена звонила в Россию, "папе", и уже
знала кое-что... Но далеко не все.
- А что мы там будем делать? - задач вопрос Обнорский.
- Ты что, дурак? - сказала Катя, положила вилку и встала из-за стола.
- Вопрос, конечно, интересный, - задумчиво произнес Андрей. - Я сам
частенько задаю его себе и, признаться, ответа еще не нашел... А как
думаешь ты, Катя?
Катерина, не отвечая, вышла из кухни.
- М-м-да! - сказал Обнорский очень глубокомысленно и налил себе кофе.
Через несколько минут он увидел в окно, как Катя села в "сааб". Обычно
он выходил проводить ее, открыть и закрыть ворота. Сегодня не стал этого
делать... Он пил кофе, смотрел в окно, как Катя выводит машину на улицу и
сама запирает ворота под мелким противным дождем, и думал, что
действительно задал дурацкий вопрос... В Хельсинки они едут передавать
Кравцову деньги. Как сказала Лена: первый транш.
Ну что ж, первый - так первый... Андрей придвинул телефон и взял
телефонный справочник. Через пять минут он заказал билеты на паром
"SILVALINE".
- Никогда не плавал на паромах, - сказал Обнорский. - Впрочем, один раз
было...
Катя была бледна, отвечала невпопад и глядела странными глазами.
- Что с тобой, Катя? - спросил Обнорский. - Укачало?
За иллюминаторами бара действительно слегка штормило. На гребнях волн
лохматилась пена. Садилось солнце.
- Да, - сказала Катя, - укачало... Извините, пойду прилягу.
Она встала из-за столика и ушла. Андрей и Лена остались. Катя дошла до
каюты и рухнула лицом в подушку. Заплакала, заскулила жалобно, как побитая
собака.
Качки она не боялась, из бара ушла потому, что не было сил смотреть в
глаза людям, уже обреченным. Уже приговоренным ею к расстрелу... Она
скулила и вспоминала слова Андрея, сказанные давно: "...лимиты у смерти на
меня все выбраны". Ах, дурак-дурак! Дурак, Андрюшка. У смерти лимитов не
бывает. Безлимитная она, стерва.
"А ты, - спросила себя Катя, - ты не стерва? Ты же любила его!"
"Да, любила... и, может быть, даже и сейчас люблю. Даже такого -
бабника и разгильдяя, но..."
"Что - "но"?"
"Но я уже решила. Я уже все решила и доведу дело до конца".
Она села и закурила сигарету. Десятью метрами ниже, на автомобильной
палубе, стоял ее "сааб". В багажнике, в четырех дорожных сумках, лежал
"первый транш" - 3`500`000 долларов. Тремя метрами выше сидели в баре два
приговоренных к расстрелу человека.
А сами приговоренные ничего об этом не знали. Они сидели в баре и пили
"Мартини". Опоясанная огнями громадина парома двигалась на восток, в
Финляндию.
Утром паром пришвартовался в Хельсинки. Шел дождь, капли воды густо
покрывали стекло иллюминатора. Андрей с любопытством смотрел на незнакомый
город. В дверь постучали.
- Да, - сказал он по-английски.
Вошла Катя. Слегка бледная, но с улыбкой. Однако он знал ее слишком
хорошо, чтобы обмануться. Видел, что напряжена, что в глазах тоска, что
легла у переносицы морщинка.
- Что ты, Катя? - спросил он. Она пожала плечами: мол, ничего.
- Я же вижу, - сказал он.
А она снова пожала плечами и ответила:
- Нервничаю... в багажнике три с половиной лимона зелени. Как-то
пройдем таможню?
- Да брось! Здесь таможенный контроль - чистая формальность. У тебя
израильский паспорт, шикарный "сааб", зарегистрированный в Швеции. Никаких
вопросов вообще не будет. С песнями уверенно катим по "зеленому коридору" и
ослепительно улыбаемся таможне.
- С какими песнями?
- С еврейскими народными, - ухмыльнулся Обнорский.
Он оказался стопроцентно прав: контроль пассажиров парома из Швеции был
формальным. Спустя полчаса "сааб" с багажником, полным денег, катил под
мелким дождем по улицам Хельсинки.
- Давай-ка я поведу, - сказал Кате Обнорский, и они поменялись местами.
- Куда нам ехать-то?
- В Ярвенпяя, - сказала Катя.
- Куда-а? - удивленно переспросил он.
- Городок такой в сорока километрах севернее Хельсинки. Вот схема
проезда, - Катя достала из сумочки лист бумаги.
Схема была выполнена от руки, но достаточно подробно, с пояснительными
надписями печатными буквами. Обнорский быстро сообразил, что главное -
выбраться из города на "Ring-I" - кольцевую дорогу - и оттуда рвануть по
магистрали Е-12. На схеме был указан и другой вариант, несколько короче, но
Андрей рассудил, что по магистрали все равно окажется быстрее.
Выбираясь из города, он все-таки сбился, проскочил "Ring-I", но
исправлять ошибку не стал и поехал вперед, ко второй кольцевой, которая
почему-то носила название "Ring-III", и уже с нее выскочил на магистраль.
Ограничение скорости составляло сто двадцать километров, и он погнал на
север. Над головой иногда проходили самолеты, заходящие на посадку в
аэропорт Мальми.
В дороге молчали. Финская станция с названием "Радиомафия" наяривала
какую-то рок-дребедень. Летел за окном чистенький пейзажик со скалами,
перелесками, дорожными указателями и рекламными щитами. На указателях
финские названия были продублированы по-шведски. До Ярвенпяя доехали за
полчаса.
- Ну, а здесь куда? - спросил Обнорский, и Катя достала второй листок.
Опять же исполненный от руки, тщательно и толково.
Им следовало подъехать на стоянку в центре города, на пересечении
Сибелиукзенкату и Маннилантие.
Андрей чертыхнулся, читая дурные финские названия, и начал фальшиво
насвистывать "Грустный вальс" Сибелиуса. Ратникова поморщилась. Андрей
увидел это в зеркало заднего обзора и, подмигнув, сказал:
- Не бери в голову, фру Лена... скоро домой поедешь.
- Ты тоже, - сказала Катя.
- Что - я тоже? - спросил Обнорский.
- Ты, Андрюша, тоже поедешь домой.
- О-балдеть! Что ни день - новые узасы!..
- Наши _партнеры_ хотят подстраховаться от возможных неожиданностей.
Они выдвинули условие: ты участвуешь в экспедиции.
- Вот оно что! - сказал Обнорский. - Здорово! Ай, как ловко. А если мы
спал имея на границе, то сяду опять я?
- Нет, - сказала Катя. - ты не сядешь.
- Ну конечно. Контрабанда трех с половиной миллионов баксов - это же
совсем ерунда. Семечки!
- Не паникуй, Андрей, - сказала Лена. - Делом занимаются профессионалы.
Деньги будут спрятаны так, что их никто не найдет. А даже если вдруг
найдет, то мы просто пожертвуем ими, заявив, что знать ничего не знали. Что
"фолькс" куплен недавно и бабки принадлежат, видимо, предыдущему владельцу.
Это, кстати, очень правдоподобно... бывший хозяин по-крупному торговал
наркотой. Недавно погиб.
- Мило, - сказал Обнорский, - очень мило... Недавно, значит, погиб?
- Здесь налево, Андрей, - сказала Катя, и он повернул налево.
- Это был несчастный случай, Андрюша...
- И произошел он очень вовремя, - кивнул головой Андрей. - Ежу понятно.
Лена промолчала. А Катя сказал:
- Приехали.
Обнорский повернул на полупустую стоянку и сразу увидел бежевый
микроавтобус "фольксваген" с питерским номером.
В боковое зеркало Валентин увидел "сааб". Он посмотрел на часы: почти
точно. "Сааб" Кравцов узнал сразу. Теперь оставалось дождаться, кто выйдет
из машины первым. Если Лена - значит, все в порядке... Вышла Лена. Валентин
высунул левую руку и "поправил" зеркало. Это было ответом: порядок,
следуйте за мной.
Кравцов пустил двигатель, включил ближний свет и выехал со стоянки,
"сааб" двинулся следом. Через несколько минут машины выскочили из городка,
пошли в направлении Зиббо. Дождь прекратился, в разрывах облачности
проглядывали голубые заплатки небес, прорывались солнечные лучи. Шоссе
блестело.
Уже за Зиббо "фолькс" показал правый поворот и свернул на маленькую
стоянку. Следом нырнул "сааб", подъехал и встал рядом. Кравцов выпрыгнул из
кабины автобуса. Из "сааба" вышли Лена и Андрей. Несколько секунд мужчины
смотрели друг на друга. Они виделись много лет назад и очень недолго. И тем
не менее узнали сразу. Кравцов приветливо (и довольно естественно)
улыбнулся, протянул руку:
- Ну, здравствуй, Андрей... узнал?
Обнорский, поколебавшись секунду, пожал протянутую руку. В конце-то
концов, этот парень всего лишь исполнитель. Хотя, наверно, и имеет в деле
свой интерес. В тюрьму, во всяком случае, Андрея закрывали другие.
- Узнал, - ответил Обнорский, не выказывая ни радости, ни враждебности.
- Тогда давайте делом заниматься. Поговорим потом, дорога неблизкая,
успеем.
Кравцов вновь залез в автобус, быстро снял панель стенки. Обнорский
передал ему первую сумку. Валентин споро начал укладывать пачки в полость.
Он усмехнулся, вспоминая, как тренировался на пенопластовых "макетах".
Обнорский молча смотрел, как исчезают в черном провале зеленые пачки в
банковских бандеролях. Такого количества денег он, разумеется, никогда не
видел, но сейчас не испытывал никаких эмоций.
Ратникова прогуливалась чуть в стороне. Андрей подумал: на шухере
стоит. Ситуация показалась ему забавной. Почти гротескной: компания из двух
бывших сотрудников спецслужб, журналист питерской молодежки и
бандитка-миллионерша с израильским подданством килограммами грузят доллары
на глухой автостоянке в центре Финляндии... бредятина полная!
- Следующую, - сказал из салона Кравцов и протянул пустую сумку. Взамен
Андрей отдал полную.
Вжикнула молния, зеленые пачки потекли в темный провал. В сущности, эти
деньги сами являлись неким черным провалом, который поглощал живых людей.
Скольких он уже умертвил?
- Следующую, - сказал Кравцов.
...И скольких еще умертвит? Тела будут падать в пустоту... одно,
другое, третье... сотое? Насытится ли он когда-нибудь?
- Следующую, - сказал Кравцов.
Когда погрузка была закончена, Валентин снял перчатки, бросил их на пол
и посмотрел на часы. Результатом остался доволен.
- Ну-с, товарищи и господа, - сказал он, - можно ехать. Родина ждет
своих сыновей-дочерей. Извольте прощаться, а я пока позвоню... доложу, что
все у нас о'кей.
Валентин закурил, снял с торпеды мобильный и отошел с ним в сторону.
Лена перекинула из "сааба" в "фольксваген" свой багаж. У Обнорского
никакого багажа не было... он стоял, курил, слушал, как шумят на ветру
деревья. Подумал, что совсем недавно он точно так же слушал шум деревьев
рядом с трассой Нижний Тагил - Екатеринбург... А светловолосый крепыш
широким жестом сеятеля разбрасывал стреляные гильзы.
Из "сааба" вышла Катя. Остановилась рядом. Было тепло, но она стояла,
обхватив локти руками, - как будто зябла.
- Андрей!
Это очень тихо было сказано: "Андрей!" - но он услышал, обернулся и
посмотрел в бледное Катино лицо. Метрах в двадцати Кравцов говорил по
телефону... _докладывал, что все у нас о'кей_.
- Да, Катюша...
- Андрей, прости меня.
- За что? За что я должен тебя простить?
- За... все. Я очень перед тобой виновата. Обнорский вздохнул, обнял
Катю и поцеловал в сжатые губы. Она отпрянула.
- Ладно, - сказал Обнорский, - потом поговорим... когда вернусь.
Разберемся, что - кому и где - чего...
Она посмотрела странным взглядом и ничего не ответила. Слева не спеша
приближался Кравцов с телефоном в руке. Из "фольксвагена" вышла Лена.
Подошла, чмокнула Катю в щеку. Ах, как трогательно, язвительно подумал
Андрей, но не сказал ничего... неуместно как-то, цинично... и, пожалуй,
жестоко по отношению к растерявшейся женщине.
- Извольте прощаться, - весело сказал Кравцов, - пассажиров просим
занять свои места, провожающих выйти на перрон.
- Прощайте, - сказала Катя, не глядя на мертвецов. Повернулась и пошла
к "саабу".
- Да не переживайте вы, Екатерина Дмитриевна, - произнес ей вслед
Валентин. - Все будет хорошо, до России рукой подать.
Катя села в "сааб", негромко хлопнула дверца. Кравцов покачал головой,
но промолчал... Трое приговоренных к смерти сели в "фольксваген". Негромко
забормотал дизель, вспыхнули фары.
Микроавтобус выехал со стоянки.
Андрей обернулся и посмотрел назад. Светлосерый "сааб" четко выделялся
на фоне леса. Он выглядел пустым.
Катя сидела, сцепив на рулевом колесе руки. Она смотрела, как
уменьшается "фольксваген", поблескивая задним стеклом. Он становился все
меньше... меньше... и вот исчез.
Она взяла в руки свой "эриксон", достала записную книжку и набрала
четырнадцатизначный номер. Когда трубку сняли, Катя сказала:
- Они выехали. Только что взяли груз... да, в полном объеме, три с
половиной... да. Микроавтобус "фольксваген" бежевого цвета, номер... в
машине трое: двое мужчин и женщина. Описания мужчин у вас есть. Женщина -
блондинка лет тридцати... красивая... Оружие? Не думаю, что у них есть. Тем
более что их все равно будут встречать. Отбой.
Катя выключила "трубу", пустила движок и поехала в сторону,
противоположную той, куда укатил "фольксваген".
"Фольксваген" выскочил на трассу Е-18, бойко пошел на восток, на
Россию. "Первый транш" ехал к своему получателю. Светило солнце, асфальт
просох. Просохли и скалы на северной стороне, дороги. Над ними курился
легкий парок. Кравцов вставил в магнитофон кассету с Розенбаумом, начал
расспрашивать Лену про плавание на пароме. Лена спросила: "А ты что -
никогда на пароме не плавал?" - "Нет", - ответил Валентин и солгал. Именно
на пароме он провел одну из ликвидации. Он, собственно говоря, только
страховал, а предателя из Минэнерго выбросил за борт Саня Берг.
Приглушенный вскрик, падение крупного тела со средней палубы и - все!
Проблема закрыта... Сейчас Саня Берг сидит в "Das graue Haus" ["Серый дом"
- следственный изолятор] в Вене.
- Нет, - сказал Кравцов, - на пароме плавать не доводилось... Кстати,
Андрей, у вас что - нет никакого багажа?
- Весь мой багаж в карманах: сигареты, зажигалка, телефон... Да и он в
Финляндии бесполезен.
- Отсутствие багажа всегда вызывает интерес таможни. Придется купить
вам сумку и какое-нибудь барахлишко. Чтобы вы у нас белой вороной не
выглядели... Это за счет фирмы, так что вы не разоритесь.
- Благодарствую, - ернически ответил Андрей.
- Не за что, - так же ернически сказал Валентин, - считайте, что это
командировочные. Скоро Ловиса, заедем туда за резиной, заодно и
прибарахлимся.
В городке с названием Ловиса Кравцов купил в специализированном
магазине три комплекта бэушной шипованной авторезины.
- Зачем тебе столько? - спросил Андрей, глядя на гору колес в грузовом
отсеке,
- Они мне на хрен не нужны, Андрей. Зато любому таможеннику понятно:
челноки-мелочевщики. Просек?
- Просек.
Потом заехали в местный торговый центр... Разбрелись. Андрей вспомнил
слова Кравцова: за счет фирмы... Усмехнулся и пошел в отдел мужской одежды.
Выбрал две сорочки от "Хуго Босса", джемпер от Версачи, шикарный "Жиллет" и
флакон туалетной воды. Все это нужно было куда-то сложить - не повезешь же
в универмаговской тележке. Андрей подумал и выбрал шикарную сумку из
натуральной кожи... "Ну, хватит, пожалуй. Не то моих "спонсоров"" удар
хватит!.. Впрочем, я бы по этому поводу нимало не расстроился".
Он покатил тележку в сторону касс. Проходя мимо отдела игрушек, он
наткнулся глазами на... глобус. Большой, яркий, стилизованный под старину:
в океанах плавали парусные корабли, киты и чудовища, вулканы выбрасывали
огонь и клубы дыма. Обнорский остановился, бросил тележку в проходе и
подошел к глобусу. Он приставил указательный палец к экватору и крутанул.
Огромный - диаметром более полуметра, - массивный земной шар плавно
двинулся. Проплывали океаны с чудовищами, материки со слегка выпуклыми
горами и огнедышащими драконами, с несуществующими островами и проливами.
Этот глобус был совсем не похож на тот, что подарили ему в детстве.
Тот, старый, маленький, выцветший и потертый, болтающийся на оси, до сих
пор стоит дома на подоконнике... Этот глобус совсем другой. Но точно так же
от него веет одиночеством.
Сбоку подошла продавщица в фирменном зеленом костюмчике и что-то
сказала. Андрей вздрогнул и обернулся. Он смотрел непонимающим взглядом.
Продавщица снова что-то сказала. Земной шар все еще вращался...
- Антеекси, ен юммаря суоми [Извините, не понимаю по-фински], - сказал
Обнорский. Эта была единственная фраза по-фински, которую он знал.
Продавщица улыбнулась и отошла. Глобус остановился.
Андрей взял свою тележку и покатил ее к кассам. Там уже ожидал Кравцов
со спиннингом в руках. Когда кассир подсчитала стоимость покупок
Обнорского, Валентин присвистнул:
- Ох, не слабый у вас, Андрей Викторович, аппетит!
- Так ведь и командировка у меня длительная.
- Ой ли? Всего-то неделя, Андрей.
- Нет, Валя, моя командировочка началась в сентябре 1994-го. А когда
закончится - бог весть...
Кравцов усмехнулся, подумал, что, пожалуй, журналист прав. Он
расплатился, убрал в бумажник чеки.
Лена уже ждала возле автобуса.
- Далеко до границы? - спросила она.
- Сто километров, - ответил Кравцов.
Зазвонил телефон, и Наумов сразу взял трубку.
- Николай Иваныч, - сказал Семенов весело, - наши друзья часа через
полтора будут на границе. Ты готов к встрече?
- Да, безусловно, Роман Константиныч. Наши договоренности остаются в
силе?
- Конечно. Четверо твоих людей и четверо моих. Встречаются в Торфяновке
и на месте ждут гостей. Сопровождают до Питера. Так что, Николай Иваныч,
звони своим.
- Мои люди уже в Выборге, - ответил Наумов.
- Замечательно. Мои тоже. Партнеры по добыче "золота партии"
рассмеялись.
- А долго мы с тобой ждали этого дня, а, Иваныч?
- Мы не ждали, Роман... мы работали. Как в песне поется: "Этот день мы
приближали, как могли".
Сравнение не понравилось Семенову. К песне, которую процитировал
питерский банкир, он относился с уважением. Полковник, умный и
интеллигентный, понимал, что по уши в криминале. А если говорить жестче: в
крови. Если называть вещи своими именами, он всего лишь лидер ОПГ
[Организованная преступная группировка], под прикрытием агентства
"Консультант"... И тем не менее Семенов не растерял до конца неких
моральных установок. Сравнение Дня Победы с Днем Мародера показалось ему
кощунственным. Он не стал говорить этого Наумову. Промолчал.
- Что, Роман, - продолжил Наумов, - может быть, вечером отметим это
событие?
- Я не против, - отозвался Семенов. - Давай-ка решим этот вопрос после
того, как получим гостинцы.
- Лады, Рома, - согласился банкир. - До связи.
- До связи.
Вот так - вполне по-дружески - переговорили два людоеда. Вполне
по-человечески. Мы работали, сказал один людоед другому... и предложил
отметить первый успех.
Но отмечать свой успех им не придется.
Им не придется отмечать свой успех. Потому что никакого успеха не
будет.
Потому что прибытия "первого транша" ожидал еще один людоед. А на тихой
дачке в районе поселка Кирилловское к встрече "фольксвагена" готовились
двенадцать боевиков. Они знали, что предстоит весьма опасная операция, что
им предстоит схватиться с вооруженным конвоем, но были готовы к этому. Пять
тысяч долларов, обещанные каждому за участие в деле, оправдывали риск. В
Чечне за такие деньги нужно рисковать месяц. Здесь - полчаса... Да и
степень риска совсем не та, что на фронте.
Все двенадцать человек имели боевой опыт и были готовы к убийству.
Дело, как говорится, привычное. Ждали только сигнала.
"Фольксваген" приближался к пограничному переходу Ваалимаа. В магазине
"такс-фри" купили недорогие гладильные доски. А до этого в Котке загрузили
бэушный холодильник "Розенлев", Теперь "фольксваген" гарантированно
раскрывай род деятельности своих владельцев: челноки. В июне девяносто
шестого их много сновало туда-сюда... Курс финской марки - тысяча с
небольшим рублей - позволял делать какой-то "бизнес". До кризиса 1998 года
было еще далеко.
..."Фольксваген" приближался к Ваалимаа. Вдоль дороги на несколько
километров вытянулась колонна грузовиков. Дальнобойщики стояли в очередях,
случалось, по несколько дней. Легковухам было проще.
- Забудьте, ребята, про эти бабки, - сказал Кравцов спокойно. -
Забудьте. Их нет. Просто пет - и все! И мы пройдем обе таможни без сучка
без задоринки. А на той стороне нас встретят. Поедем по-королевски, с
эскортом.
- Под конвоем, говоришь? - спросил Обнорский.
- Нет, Андрей Викторович, под охраной. Мы не ждем никаких
неожиданностей, но береженого, как говорится, Бог бережет, - сказал
Валентин и встал в конец небольшой очереди из легковух и микроавтобусов.
Впереди был первый таможенный контроль...
Кружились и кричали чайки, паром оставлял широкий кильватерный след,
берег таял. Катя сидела в шезлонге и смотрела на удаляющийся берег. Она
смотрела, но не видела... Перед глазами лежала серая лента шоссе и бежевый
"фольксваген" с приговоренными людьми. Пожалуй, они уже в России, едут
навстречу судьбе. Катя посмотрела на часики от Картье... да, пожалуй, уже в
России. Ах, если бы Андрей не был так упрям!
Если бы он не был упрям, все могло бы быть по-другому. Но его не
переделаешь. И когда на третий день после его приезда Катя затеяла _тот_
разговор, она с самого начала знала, что ничего не получится... Нет, не
так. Она предполагала, что ничего не получится, но считала себя обязанной
попробовать.
...Они лежали в постели, комната была наполнена полумраком и потерянной
навсегда любовью. Разочарованием. Не было ни горечи, ни боли, было
разочарование. И, может быть, маленькая бабская ревность, похожая на сухой
колодец. Теперь уже и не понять: а была ли в нем вода? Или он всегда был
забит сухой тиной и мертвой лягушачьей икрой?
- Андрей, - позвала Катя и провела пальцем по тому месту, где прятался
в бороде шрам.
- А-у? - сказал он довольным, сытым голосом.
- Скоро будем передавать деньги, Андрюш...
- Да, скоро... а что?
- Тебе не жалко?
- Мне? - спросил он, приподнимаясь на локте. - Чего же мне жалеть? Это
же не мои деньги, я не имею к ним никакого отношения. Более того, я рад от
них избавиться. Пока они у тебя, спокойной жизни не будет, Катя. Ни у тебя,
ни у меня.
- Да, это верно.
- А почему ты спросила?
- Да... так.
Обнорский смотрел на нее сверху вниз. Пристально, с прищуром.
- Это не ответ, - сказал он после паузы. - Тебе жалко отдавать эти
бабки?
- Нет, Андрей, нисколько... Много лет я даже не знала об их
существовании. Что их жалеть? Другое обидно...
- Что же обидно? - живо спросил Обнорский.
- Антибиотик, - твердо сказала она.
- Катя!
- Подожди! Подожди, Андрей, не перебивай меня. Ты спросил, я пытаюсь
тебе ответить, а ты тут же меня перебиваешь, - быстро произнесла она и села
на постели.
- Говори.
- Даже не знаю, с чего начать, - пожала она плечами и взяла с тумбочки
сигареты.
Свет пламени зажигалки выхватил плотно сжатые губы, контрастно
подчеркнул сеточку морщинок, и Обнорский понял, о чем пойдет речь. Он
поморщился, как от зубной боли, и попросил:
- Дай и мне сигарету.
Она протянула сигареты, повторила:
- Не знаю, с чего начать.
- С Палыча, - буркнул Обнорский, затягиваясь. - С того, что он
жив-здоров... Что мы так и не довели задуманное до конца.
- Да, - сказала она, как будто слегка обрадованно. - Ты тоже об этом
думал?
- Я просто не мог об этом не думать. Даже если бы я захотел не
думать... даже если бы приказал себе: забудь!.. Все равно забыть нельзя. И
не думать нельзя. Конечно, я думал об этом, Катя.
- И что же?
- А ты? Что думаешь об этом ты?
- Мы не довели дело до конца, Андрюша. Виктор Палыч искалечил мою
жизнь. Понимаю, что звучит напыщенно, театрально, но - извини - это так и
есть. Он отнял у меня все. Все, что только можно отобрать у женщины... Я
никогда тебе не говорила и сейчас, наверное, зря говорю, но мне уже не раз
приходила мысль о самоубийстве.
- Катя!
- А что?.. Я ведь уже и так не живу. Я пустая внутри, Андрюша, убогая.
Понимаю, что опять звучит как в мелодрамке... ах, богатые тоже плачут!.. А
только так и есть, ни убавить ни добавить. Я на этих
засранцев-психоаналитиков тьму денег извела. И ясно поняла одно: я Палыча
просто обязана уничтожить. Он мне по ночам снится с гаденькой своей
улыбочкой... с Библией... с глазами гадючьими... Как же мне жить-то с этим?
- Катя, - сказал Обнорский, быстро сел и обнял ее за голые плечи, -
Катя...
- Что делать будем, Андрюша? - жестко спросила она и повернула к нему.
На ее лице, вопреки ожиданиям Обнорского, не читалось ни боли, ни
отчаяния... пустота была.
- Я не знаю, - ответил он, вглядываясь в ее глаза. Что-то в них было
отрешенное, пугающее. Что-то такое, что невозможно объяснить, а можно
только почувствовать. - Я не знаю, Катя, но думаю, что теперь ситуация
переломилась.
- Да-а? Неужто?
- Да, Катя, да. Теперь ты сможешь вернуться в Россию, в Питер. И жить
вместе с сыном. Теперь Наумов просто-напросто прикажет Палычу и тот не
посмеет даже приблизиться к тебе.
- Мне этого мало, Андрюша... Мне милостынька ни к чему. Поможешь мне
достать эту гадину с Библией?
Обнорский затушил сигарету, помахал ладонью, разгоняя дым.
- Как ты себе это представляешь?
- Просто, Андрюша, как дважды два... Нужно просто стравить Палыча с
Наумовым из-за этих бабок.
- Мы это уже, как говорят в школе, проходили, Катюша. Не с деньгами, а
с "Абсолютом", что, в общем-то, одно и то же. Ты помнишь, чем кончилось?
- Значит - боишься?
- Боюсь?.. Пожалуй, нет. Пожалуй, теперь я уже ничего не боюсь.
- Как вы бесстрашны, мой бесстрашный лорд!
- Ты можешь иронизировать, Катя, но я говорю совершенно серьезно. И
дело тут не в моем бесстрашии... Дело в том, что я пришел к пониманию.
- К пониманию чего? Какие такие тайны тебе открылись? Расскажи.
- Расскажу, Катя... тем более что никаких тайн, на самом-то деле, нет.
Просто, пока я сидел, - Катя хохотнула, - ... да-да, именно так, Катя, пока
я сидел, я понял: ничего не происходит случайно. Человек только думает, что
строит свою жизнь и имеет свободу выбора. Внешне все именно так и выглядит:
ты можешь поступить в один институт, а можешь - в другой... ты можешь
повернуть на перекрестке налево, можешь - направо. Но все равно в конце
пути ты выйдешь на ту площадь, на которую ты должен выйти. По-другому не
бывает! Теперь я это знаю точно. И погибает человек не в тот момент, когда
не знающий промахов снайпер нажимает спуск, а только тогда, когда он все
сделал на Земле... вот и все, собственно. Потому и не боюсь.
- Слабенькая философия, Андрюша... с душком-с. Опровергнуть ее очень
просто. Но я не буду этого делать. Я просто спрошу у тебя: Палыч, значит,
на Земле нужен? Не все еще он сделал, раз Господь его держит и земля носит?
А?
- Ну зачем так, Катя? Палыч - сволочь. Убийца. И место его - в тюрьме.
Тут двух мнений быть не может. Но мы с тобой не судьи. Нам права этого не
дано.
- А ему дано? Он-то как раз вершит людскими судьбами.
Обнорский не знал, что ответить... Он отлично понимал, что та "картина
мира", которую он только что изложил, применима не всегда и не ко всем, что
все значительно сложнее и попытка привести жизнь к общему знаменателю
невозможна. То, что он рассказал Кате, предназначалось для "внутреннего
употребления", для себя.
- Ну, так что ты молчишь? - спросил Катин голос из темноты.
- Что сказать? Палыч - преступник, и если я смогу добыть железные факты
- я сделаю все, чтобы его закрыть. Хочешь - давай вместе.
- Нет, сочинитель, мне этого мало!
- Катя, ну послушай меня... Вспомни, сколько людей погибло! И в истории
с покушением, и в истории с "Абсолютом". Погибли негодяи, но и совершенно
невиновные люди тоже. Цель не оправдывает средства. А правота не дает
права!
- Слова, Андрюша... слова! Раньше ты был другой.
- Да, я был другой. Я наделал массу ошибок... Но в основе лежала
одна-единственная, главная: я считал, что ИМЕЮ ПРАВО! Все остальные ошибки
- производные от этой. А в результате погибли люди. Неужели это так трудно
понять?
- А я не хочу. Я не хо-чу этого понимать. Понял?
- Ну... тогда извини, - тихо сказал Обнорский.
В спальне было уже совсем темно. Катя щелкнула выключателем, вспыхнул
свет торшера, осветил обнаженных мужчину и женщину, сидящих на краю
огромной кровати.
- Ты знаешь, - сказал Обнорский, - когда я попал в Кресты, то сначала
мне было очень тяжело...
- Знаю, - сказала Катя. - Что такое Кресты, я знаю.
- Нет, я не про то... То, что хорошего там ничего нет, понятно. Тяжело
было в другом смысле: я ощущал какую-то несправедливость в этом... Не
потому, что мне подбросили пистолет. Здесь-то как раз все ясно и просто,
комментариев не требуется. У меня даже злости на них нет. Я совсем другое
имею в виду. Если бы Палыч все это организовал, или Бабуин, или кто-то еще
из той среды, я бы все понял. А здесь... ни пришей ни пристегни. Почему
именно я? А потом я понял: это расплата. Или, если угодно, искупление за
то, что я взялся судить других.
- Может, тебе в монахи постричься, Андрюшенька? - спросила Катя и
взъерошила волосы у Обнорского на голове.
- В монахи? Нет, Катя, ты меня не поняла... До всепрощенчества я не
дошел еще... Да и грешен зело...
- Это я знаю, - ответила она с улыбкой, а потом без всякого перехода
спросила: - Так что, поможешь мне с Антибиотиком?
- Нет.
"Нет", - закричала чайка голосом Обнорского, и Катя вздрогнула. Финский
берег уже скрылся вдали, и вокруг была только вода, только ослепительная
синева моря.
Обе - и финскую и российскую - таможни прошли без осложнений. Смотреть
на морды таможенников без содрогания было, конечно, невозможно, но тут уж
ничего не поделаешь... Главное - прошли, и до Питера осталось всего-то сто
восемьдесят километров, меньше трех часов езды.
- А нас уже встречают, - сказал Кравцов, паркуясь у маленького кафе в
полуторастах метрах от таможенно-пограничного комплекса.
Возле кафе стояло несколько легковух с российскими и финскими номерами.
Кравцов, Обнорский и Лена вышли из "фольксвагена", двинулись к кафе. Внутри
Андрей сразу обратил внимание на две группы мужчин. Каждая - по четыре
человека, каждая сидит за своим столиком. Все они были чем-то похожи.
Возможно, уверенностью и скоординированностью движений, выражением лица. В
каждой четверке у Обнорского нашлись знакомые. За одним столиком он увидел
Рябова, того самого человека, который расстрелял БМВ на уральской трассе.
За другим оказался Виктор Ильич - человек Наумова, сопровождавший
Обнорского при поездке в Швецию в 1994-м.
Оба этих "знакомых" вызывали неприятные воспоминания и отрицательные
эмоции, настроение у Андрея сразу испортилось. Оно и так-то не было
безоблачным, а теперь испортилось вконец.
На вошедших Кравцова, Андрея и Лену, казалось, совсем не обратили
внимания. На самом деле это было не так. Один из мужчин за "семеновским"
столиком на секунду задержал взгляд на Кравцове. Валентин слегка кивнул,
мужчина в ответ слегка прикрыл глаза. Это означало, что все в порядке.
Не спеша попили кофейку, выкурили по сигарете... поехали. К тому
времени, когда Обнорский и К° вышли из кафе, обе четверки сопровождения уже
сидели в машинах. Как будто сговорившись, они были на неброских, без всяких
наворотов, "девятках". Две легковухи и "фольксваген" между ними выехали со
стоянки и поехали в сторону Выборга.
Немолодой лысоватый мужичок в раздолбанной "шестерке" проводил их
взглядом, потом извлек из кармана мобильник. Набрал номер и, когда
вызываемый абонент отозвался, сказал:
- Привет, Коль... С Торфяновки звоню. Тут у меня возврат идет по
"девятой" позиции... Инвойс [Вид таможенного документа] номер
три-четыре-девять. Четыре единицы. Ага... да... И второй возврат. Тоже по
"девятой" позиции. Инвойс девять-один-семь... тоже четыре единицы.
Встретите? Ага... ага... ну, добро. Будь здоров, позванивай.
На этом миссия пожилого мужичка была окончена. Он убрал телефон и не
спеша поехал в Выборг.
- Порядок, - сказал Кашей. - Едут. Охрана - восемь человек на двух
"девятках". На всякий случай запомните номера: у первой -
три-четыре-девять, у второй - девять-один-семь. Однако не исключено, что на
трассе они могут поменяться местами. Номер "фольксвагена" вам известен...
Напомню: по "фольксвагену" огонь не открывать. Загорится к черту! А это
означает гибель груза и - соответственно - невыплату гонорара.. Только в
самом крайнем случае. В самом крайнем! Понятно?
Ответом было молчание. Кащей обвел одиннадцать боевиков взглядом.
Большинство из них он знал лично, видел в деле. В их умении и готовности не
сомневался. Тем более что вся операция была тщательно спланирована и
"проиграна" не один раз на карте. А потом и с выездом на место. Так что
каждый из участников знал свою позицию, свою роль и задачу. Каждый из
участников имел реальный боевой опыт. В новой России приобрести его стало
можно без особых проблем: в Приднестровье, Карабахе, Югославии, Абхазии...
в Чечне, наконец. И приобретали. Как-то незаметно сложился круг людей, для
которых "родным стал ратный труд", как писала раньше "Красная звезда".
По-другому - наемников. В подавляющем большинстве случаев им было все
равно, за какие "идеалы" они воюют. Главным божеством были деньги.
- Хорошо, что вам все понятно. Если нет вопросов - по машинам!
Спустя четыре минуты из Кирилловского выехали три автомобиля: "нива",
"пятерка" и микроавтобус "тойота". Спустя еще полчаса машины остановились
на грунтовке, в сотне метров от Выборгской трассы. Здесь на всех машинах
сменили номера, а на борт "пятерки" наклеили скотчем лист бумаги с
милицейской символикой. Двое бойцов переоделись в форму сотрудников ГАИ,
вооружились полосатыми жезлами и даже локатором. Локатор не работал, но в
данном случае это не имело никакого значения.
Бойцы разобрали оружие. Арсенал оказался не слабым: АКМы, "стечкины" и
две снайперские винтовки. Превосходство в численности, вооружении и -
главное - фактор внезапности не оставляли сомнений в исходе операции.
Оставалось дождаться, пока конвой приблизится на расстояние два-три
километра, и "сделать дорогу". Загодя этого делать не стоит, чтобы не
привлекать внимания. Да и появления на трассе настоящих сотрудников ГАИ,
которые заинтересуются неизвестно откуда взявшимися коллегами, исключить
нельзя. Лучше выждать сообщения наблюдателей с трассы.
Время тянулось медленно, но боевиков это не смущало. Они привыкли к
томительному ожиданию в засадах. К азарту и непредсказуемости
стремительного, как удары кинжала, огневого контакта, когда грохот взрывов
и яростный шквальный огонь, когда горят машины и БТРы, и адреналин в крови,
и кричит раненый на дороге... Когда кровь пульсирует в висках и автомат в
руках бьется, как живой... Когда враг ошеломлен, уничтожен и...
- Пошла пехота, - сказал Кащей, выслушав сообщение первого наблюдателя.
Он располагался в двадцати пяти километрах и сообщил, что две "девятки" и
"фолькс" только что прошли мимо. - Пошли, орлы, на позиции. Минут через
пятнадцать они будут здесь. С Богом!
Восемь человек сели в "тойоту" и "ниву", уехали. Через сто метров они
выскочили на трассу и встали на обочинах по обе стороны. Из салонов
выбрались люди с оружием, в камуфляже, и мгновенно растворились в лесу. В
"ниве" и в "тойоте" остались только водители, а камуфлированные снайперы и
автоматчики заняли позиции в лесу. Они образовали невидимый неправильный
четырехугольник, диагонали которого пересекались воле перекрестка трассы и
грунтовки. Там росла мощная, раздвоенная сосна, у ее подножия стояла
"тойота".
Через несколько минут взмах жезла "инспектора ГАИ" остановит там же
конвой с ценным грузом.
Чайки давно отстали, потянул ветер, и на верхней палубе стало холодно.
Катя встала и пошла в бар. После залитого солнечным светом неба и
сверкающего моря внутри показалось темновато. Звучала латиноамериканская
музычка, громко разговаривали два пьяных финна. Круглолицый бармен, скучая,
смотрел новости. На экране колбасился Ельцин. Катя заказала водки.
В гнездах, предохраняющих от падения во время качки, блестели сотни
бутылок, орали финны. Кривлялся Ельцин, и наяривали что-то зажигательное
темпераментные кабальеро. Катя сидела у стойки и держала в руках высокий,
слегка запотевший бокал с водкой.
"За что будешь пить, Катя?"
"За успех предприятия, Рахиль".
"Какого? Какого предприятия, сестрица? По превращению живых в мертвых?
Ты что, Катя?!"
"Заткнись, сука. Не лезь не в свое дело".
"Да как же, Катя... ведь их убьют. Тебе их совсем не жалко?"
"Мне плевать. Разве меня кто-нибудь жалел? Куда ты лезешь со своими
проповедями? Кому они нужны? Что ты, сучка, благополучная дамочка из сытого
буржуазного рая, знаешь про мою жизнь?"
"Постой, - сказала Рахиль, - постой? Ведь ты и есть я. Даже тело у нас
одно. Ты посмотри в зеркало, Катя".
"Э-э, нет, сестрица... тело у нас одно, но живем мы в нем по
отдельности, врозь. Что ты знаешь про МОЮ жизнь? Про МОИ бесконечные
потери? Про брошенного ребенка? И нерожденного ребенка? Про предательство
любимого человека? Про Кресты? Про ужас и одиночество на Босфоре?"
"Я помню..."
"Нет, сестрица, ПОМНЮ я. Я все помню. И я ничего не простила".
"Но Андрей..."
"Андрея уже давно нет. Я это поняла, а ты не можешь".
Катя залпом выпила водку, поставила бокал на стойку... звякнули кубики
льда. Жестом она показана оторопевшему бармену: повторить.
Очень хотелось заплакать, но она знала, что не сможет, что все слезы
выплаканы и все чайки давно отстали. "Смирновская" текла в бокал тонкой
струйкой, орали финны, и заходились две гитары в костяном орнаменте
кастаньет... Бокал наполнился наполовину, круглолицый бармен слегка
подтолкнул его к Кате. Нет, показала она глазами, полный. Круглолицый
поколебался секунду, но не стал перечить... У него был огромный опыт и
наметанный глаз. Он всегда определял человека, которому нельзя перечить.
- Китос [Спасибо (финск.)], - сказана Катя, открыла сумочку и бросила
на стойку деньги.
На экране телевизора горели какие-то здания. Диктор торопливо говорил
про террористов. Кастаньеты трещали, и ночь над Рио была темна. Катя взяла
бокал, и вышла из бара.
Ветер на палубе взвихрил волосы и прижал к ногам юбку. Прямая, как
магистраль, полоса облаков быстро плыла на восток, в Россию, в
Санкт-Петербург. По полосе мчался бежевый "фольксваген".
- Господи! - шепнула Катя. - Господи! Да что же я наделала?
Со звоном разбился бокал и раскатились по палубе кубики льда.
Кастаньеты гремели прямо в голове.
"Фольксваген" мчался в Питер. Движение на трассе было весьма умеренным,
машины с прикрытием держались приблизительно в ста метрах впереди и сзади.
В кожаном чехле болталась, свисая с торпеды, радиостанция для связи с
обеими "девятками". В самом начале рейса провели контрольный сеанс, и с тех
пор рация молчала, только светила глазком светодиода.
Андрей поглядывал в окно на пробегающий мимо пейзаж, который отличался
от финского только наличием мусора на обочинах да отсутствием столбиков с
катафотами. Кравцов и Лена несколько раз пытались завести беседу, но Андрей
отвечал односложно - да, нет, - и они эти попытки оставили. Валентин сунул
в магнитофон кассету, и по салону побежал гитарный перезвон, четко
застучали кастаньеты... Бархатная темная ночь накрыла Рио-де-Жанейро.
- Пора, - сказал Кащей, - через пару минут они будут на месте.
Он поставил магнитную мигалку на крышу, и "пятерка", украшенная с
одного боку милицейской символикой, двинулась к трассе.
В кармане Обнорского зазвенел телефон. "Кому это я нужен?" - подумал
он, нажимая кнопку.
- Але.
И - тишина в ответ. Странная напряженная тишина, за которой угадывается
присутствие человека.
- Але, - повторил он, - говорите...
Тра-та-та-та, прогремели кастаньеты, и слабый Катин голос сказал с
суеверным испугом:
- Господи...
- Катя! Это ты, Катя? - быстро спросил Обнорский и убавил звук
магнитолы. Слева на него внимательно поглядывал Кравцов. - У тебя что-то
случилось?
- Эта музыка...
- Что музыка? Я приглушил... теперь не мешает?
- Эта музыка, Господи! Я... я подумала, что схожу с ума, галлюцинирую.
- Да что случилось-то? Ты никак выпивши, Катерина? - удивился
Обнорский.
- Чуть-чуть... Ты где сейчас, Андрюша?
- В России, фру Даллет. На родине. А ты?
- Я? Я в море... Так, это все ерунда. Не о том мы говорим. Слушай меня
внимательно, Андрей. Ты - сволочь. Я тебя - ненавижу за... Ты сам знаешь,
за что и за кого...
Обнорский ничего не понимал, а Катин голос звучал возбужденно и
встревоженно.
- Я тебя подставила.
- Ничего не понял, объясни толком. Что значит "подставила"? И что
значит "сволочь"?
Радиостанция на торпеде пиликнула и сказала грубоватым мужским голосом:
- Внимание, впереди пост ГАИ. Рекомендую снизить скорость до
восьмидесяти.
Обнорский механически посмотрел вперед, увидел вдали четкий силуэт
раздвоенной сосны на голубом фоне неба.
- Я сдала вас Палычу, - сказала Катерина страшные слова, смысл которых
не сразу дошел до Обнорского.
- Что? - спросил он.
- Внимание, - сказала рация. - Нам дана команда остановиться.
- Что ты сказала, Катя? - выкрикнул Обнорский. - Повтори.
Силуэт сосны быстро приближался. Уже было видно, что рядом с мощным
деревом стоит микроавтобус и милицейский жигуленок с мигалкой на крыше.
"Девятка" с людьми Наумова показала правый поворот и съехала на обочину.
Рослый гаишник направлял раструб локатора на "фольксваген".
- Я вас сдала Антибиотику, Андрей. Вас уже ждут.
"Вот так, - подумал Обнорский. - Вот так!" Один из гаишников проверял
документы у водителя "тойоты" на обочине. Второй, с локатором, сделал
несколько шагов вперед и ткнул палкой в сторону "фольксвагена".
- Что за черт? - возмутился Кравцов. - У меня скорость около
восьмидесяти. Не нравится мне это.
Он показал поворот и начал тормозить.
- Не нравится мне это, - сказал Виктор Рябов в салоне второй "девятки".
- Ну-ка, орлы, приготовились.
Он смотрел, как съезжает на песчаную обочину "фольксваген", и
расстегивал молнию куртки. Под плащевкой в оперативной кобуре висела
"беретта" модели М-92Ф, мощная пятнадцатизарядная машина. С ней Рябов
управлялся виртуозно.
- Приготовились... не нравится мне это. На заднем сиденье негромко
лязгнули затворы "Бизонов".
Гаишник смотрел на "фолькс" напряженным прищуренным взглядом.
Привалившись к борту "пятерки", стояли двое омоновцев.
- Не останавливайся, Валя, - выкрикнул Обнорский. - Жми!
Кравцов метнул на него быстрый взгляд. И, кажется, понял.
- Понял, - коротко бросил он и ударил по газам.
Гаишник то ли от растерянности, то ли от испуга, что уплывут пять тысяч
баксов, бросился наперерез. Это была самая большая глупость, которую только
он мог сделать. Кравцов резко крутанул руль. Раздался удар, на мгновение
Обнорский увидел прямо напротив своего лица лицо лжегаишника с расплющенным
от удара о лобовое стекло носом и широко раскрытым ртом.
Тело отбросило вправо, и "фолькс" рванул. "Зачем ты это сделал?" -
хотел крикнуть Обнорский, но не успел - загрохотали выстрелы. По обвальному
грохоту он понял, что работают одновременно несколько стволов, и невольно
пригнулся.
Гаишник, проверявший документы у водителя "тойоты", обернулся и
направил на Кравцова пистолет, а сам водила - автомат.
- Хрен вам, - выкрикнул Валентин.
Почти одновременно рассыпались все боковые стекла первой "девятки". По
ней работали хором три АК - стреляли автоматчики, засевшие в лесу. Машина
мгновенно покрылась пулевыми пробоинами, осели простреленные передние
колеса. За несколько секунд "девятка" приняла почти сорок пуль. Трое
боевиков в салоне погибли мгновенно. Четвертый, с простреленным плечом и
легким, сумел открыть дверцу и вылезти из машины. Несколько секунд он
стоял, держался за рамку двери, в которой уже не было стекла, потом
качнулся и упал лицом в грязный песок. Изо рта хлынула кровь.
Экипаж второй "девятки" оказался подготовлен к экстремальным ситуациям
лучше. Как только "фольксваген" сбил гаишника, Рябов все понял, принял
решение и дал команду:
- Огонь!
Сам с ходу начал стрелять. Стрельба из движущегося автомобиля требует
особых навыков. Однако уже третьим выстрелом он поразил одного из
"омоновцев". Дульная энергия выстрела у "беретты" очень высока, пуля прошла
запакованное в бронежилет тело навылет, разнесла боковое стекло и пробило
переднее, покрыв его паутиной трещин. "Омоновец" сполз по дверце и сел на
землю рядом со своим товарищем, который оказался удачливее и шустрее. При
первом же выстреле Рябова он стремительно бросился на землю и изготовился к
стрельбе. На этом его удача и закончилась. Из опущенного заднего стекла
"девятки" высунулся короткий ствол "Бизона", полыхнул огнем. Подствольный
магазин емкостью шестьдесят шесть патронов позволяет вести стрельбу плотно,
не думая об экономии. Две пули высокоимпульсного патрона ПММ попали в
лежащего.
А еще через секунду огонь автоматчика из "тойоты" накрыл "девятку". С
другой стороны дороги его поддержал боец, спрятавшийся в лесу. Машина со
смертельно раненным водителем резко вильнула и врезалась в борт "тойоты".
Рванул бензобак. Выбраться из салона сумел только Виктор Рябов. Он был
контужен, горела куртка на правом плече. Он шел медленно, продолжал сжимать
в правой руке "беретту"... он еще не сознавал, что его маленькая победа
мгновенно превратилась в поражение, что все сопровождение, за исключением
его, уничтожено.
...Этой бойни в "фольксвагене" не видели. Их задачей было вырваться, и
Кравцов пытался сделать для этого все, что мог. Если бы в лесу не сидели
стрелки, он бы, пожалуй, сумел. "Фольксваген" пошел в отрыв. Водитель
"Нивы" на противоположной стороне дороги пустил движок, развернулся с
креном, с визгом покрышек. Но "фолькс" имел фору, имел уже набранную
скорость... его шансы были высоки. Очень высоки. Навряд ли "нива" сможет
его догнать. А если и сможет, то как водитель в одиночку произведет захват?
В сотне метров впереди два снайпера поймали микроавтобус в прицелы. Во
время инструктажей Кащей неоднократно напоминал: цель операции - захват
"фольксвагена" с очень ценным грузом. Упустить его - значит сорвать
операцию и остаться без денег. "Фолькс" уходил. Уходили деньги!
Снайпер, засевший на левой стороне дороги, принял решение и вкатил пулю
в левое переднее колесо. Дырка от пули калибром семь - шестьдесят две - это
совсем не то, что прокол гвоздем, колесо "село" сразу, и машину мгновенно
повело влево, на встречную полосу. Кравцов вцепился в руль, пытаясь
удержать микроавтобус. И он бы сделал это!.. Но второй снайпер, засевший на
правой стороне дороги, решил проблему радикально.
...Стекло перед глазами Обнорского вдруг покрылось сеткой трещин, из
отверстия в центре этой паутины потянуло ветром. А голова Валентина
Кравцова дернулась, откинулась назад. Мертвые руки еще продолжали сжимать
руль, удерживая машину на полосе.
На заднем сиденье истошно закричала Лена. Обнорский понял все сразу и
тоже вцепился в руль, помогая мертвецу. А микроавтобус тянуло влево. Влево!
Влево! Туда, где катился по встречной полосе лесовоз. Наверное, именно вид
надвигающегося огромного радиатора КРАЗа придал ему сил. Он рванул и
вытащил машину почти из-под КРАЗа.
- Тормози! - кричал Обнорский мертвецу. - Тормози, Валя!
Но покойничек не снимал ноги с педали газа, "фольксваген" ехал вперед,
скорость падала очень медленно. Андрей понимал, что Кравцов мертв, что он
кричит человеку, который уже ничего не слышит и не управляет автомобилем,
но почему-то продолжал орать. В пулевое отверстие дул ветер, битое стекло
затрудняло обзор, Обнорский из последних сил тянул баранку.
Сзади догоняла "нива".
С левой стороны "фольксвагена", из-под днища, раздался треск, скрежет,
и машину резко тряхнуло - это сорвало с обода простреленную покрышку. Кузов
рухнул на диск. Теперь удерживать машину на дороге стало невозможно.
- Держись, - закричал Обнорский Лене. На скорости около шестидесяти
километров в час "фольксваген" спрыгнул с полотна, по инерции взлетел на
невысокую гряду, замер на секунду и боком заскользил вниз, срывая мох с
гранита и уродуя мелкие елочки. Мерзко скрежетал по камню голый колесный
диск, сыпались искры. Потом правое переднее колесо попало в какую-то яму с
черной водой, и "фолькс" завалился набок. Зазвенело стекло, вода хлынула в
салон, на Андрея упал мертвый Валентин. Из дыры под правым глазом сочилась
кровь.
- Приехали, - сказал Обнорский. - Лена, ты как?
- Сволочь!
- Значит - живая.
- Катька твоя - сволочь! Это она навела, сука! - крикнула Лена. Она
была на грани истерики. Обнорский понял, сказал спокойно, строго:
- Не время, Лена... нужно по-быстрому сматываться.
Но сматываться было уже поздно - на гряду вылезла "нива". Андрей видел
ее снизу, "вверх ногами", против солнца. Автомобиль казался огромным,
черным и зловещим. "Ну вот и все", - подумал Андрей обреченно.
Рыкнув двигателем, "нива" скатилась по склону, из нее выпрыгнул человек
с автоматом. Обнорский видел только ноги. Ноги, ступая аккуратно, обошли
автобус. Теперь человек оказался перед лобовым стеклом, и Андрей увидел его
в полный рост: высокий, крепкий, в джинсах и легкой серой куртке из
плащевки. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
- Вылезай, - скомандовал человек с автоматом.
Обнорский попытался выбраться из-под мертвого тела. Это оказалось
непросто. Мертвец скалился и ронял капли крови. Тихо материлась Лена.
Человек с автоматом наблюдал молча, часто оглядывался по сторонам. Трасса
находилась совсем рядом, всего в каких-нибудь сорока метрах. Да и от места
засады они отъехали не более километра. В любой момент могли появиться
люди. Человек с автоматом был напряжен, очень напряжен. Ему хотелось
получить свои пять тонн баков. Ему очень этого хотелось. А еще ему хотелось
затянуться анашой.
Андрею наконец удалось спихнуть тело Кравцова вбок, к "ногам"
пассажирского места. Там уже набралось много воды, и голова Валентина
скрылась в ней. Вода быстро стала окрашиваться в розовое... Андрей
выругался и встал. Ратникова смотрела на него со страхом и с ненавистью.
- Надо вылезать, Лена, - сказал Обнорский. Лена заплакала и сказала:
- Сволочи.
Обнорский протянул ей руку. На руке была кровь. Кровь была на лице и на
груди Андрея. Он был страшен, но сам этого не осознавал. Лена оттолкнула
руку и встала сама.
- Сволочь, - сказала она.
Обнорский пожал плечами и попробовал открыть водительскую дверь.
"Фольксваген" лежал на боку, и дверь, соответственно, оказалась "на
потолке". Открывать ее было тяжело и неудобно... Все-таки он справился,
вылез и сел на боковину. Над головой висела ветка сосны, внизу, под ногами,
стояла бледная Лена и лежал труп Кравцова, голова - в красной воде, и от
этого тело казалось безголовым, гильотинированным. Андрей отвел глаза.
- Оружие брось сюда, - сказал человек с автоматом.
- Какое, к черту, оружие? - зло ответил Обнорский.
Человек секунду помолчал, потом сказал:
- Встань.
Обнорский встал. Голова почти уперлась в сосновую ветку.
- Сними пиджак и повернись.
Андрей пожал плечами, снял мокрый и окровавленный пиджак, швырнул его
на землю. Потом поднял руки и повернулся.
- Ладно, - сказал человек с автоматом, - прыгай вниз. Баба пусть сидит
там. Глупостей, главное, не делай - издырявлю, к черту.
Обнорский спрыгнул, как на занятиях по парашютной подготовке. Тонкий
слой мха на камнях почти не пружинил, перебитая два года назад нога сразу
напомнила о себе.
- Где груз? - спросил человек.
- Какой еще груз?
- Ваньку не валяй... где груз? "Стоило ли выбираться из зоны, чтобы
влететь в такое дерьмо?" - с тоской подумал Обнорский.
- Ну? - сказал человек и дернул стволом АКМ.
- Спрятан в боковине грузового отсека, - сказал Обнорский.
- Давай по-шустрому. Будешь паинькой - не трону. Мне нужен только
прибор.
Андрей обошел "фольксваген" и открыл заднюю дверь. Из салона выпрыгнули
несколько покрышек. Матерясь сквозь зубы, Андрей стал выбрасывать
остальные. Автоматчик стоял метрах в трех. "А если, - подумал Обнорский, -
швырнуть покрышку в него?.. Нет, ерунда, пуля все равно быстрее..." Он
очистил кузов и нашел сумку с инструментом, достал "крестовую" отвертку и
начал выкручивать саморезы... Стоило ли вылезать из зоны, чтобы влететь в
такое дерьмо?
Последний саморез Андрей выкручивать не стал, он просто взял и рванул
вниз кожух. Сверху посыпались пачки долларов.
- Е-о! - сказал человек с автоматом изумленно. Он взял в руки оружие,
чтобы заработать пять тысяч. Он рисковал своей жизнью и совершенно плевал
на чужую... За пять тысяч. И вдруг - поток долларов. Водопад долларов.
Ниагара долларов. Человек с автоматом сглотнул и сказал: - Что это?
- Деньги, - ответил Обнорский. Он, разумеется, не знал, что бойцы были
сориентированы на захват некоего прибора или, еще проще, - груза. А уж что
за груз - дело, как говорится, десятое.
- Деньги, - сказал Обнорский, - три с половиной миллиона.
- Сколько?!
- Три миллиона пятьсот тысяч долларов.
- Нормально, - сказал боец. Он был хладнокровный человек и сумел быстро
справиться с эмоциями. - Нормально. Грузи в "Ниву".
И Обнорский начал таскать "груз". Было противно. Мерзко. Было очевидно,
что с каждой порцией этих долбаных баксов он приближается к смерти. Андрей
таскал пачки баксов охапками, высыпал их прямо на пол. Он напряженно
выискивал момент, когда человек с автоматом отвлечется, но этот момент все
не наступал. Гора денег в "фольксвагене" уменьшалась, а в "Ниве"
увеличивалась. Человек с автоматом торопил: быстрей! Андрей кивал, но
быстрей не шевелился, ему спешить было некуда. С вероятностью на девяносто
процентов этот отморозок просто-напросто застрелит его после того, как все
бабки перекочуют в "ниву"... Эх, если бы не автомат! Если бы сойтись в
рукопашной.
Но автомат есть, и никуда от этого не денешься.
- Все? - спросил боец, когда Андрей перекинул последнюю пачку.
- Я их не считал, - ответил Андрей с вызовом.
- Ну и правильно, - неожиданно миролюбиво согласился боец и поднял
автомат. Ствол смотрел Обнорскому в грудь. Грохнул выстрел. Боец сделал шаг
в сторону Обнорского и рухнул.
Из кустов с "береттой" в руке вышел Виктор Рябов.
Первым из заинтересованных лиц о нападении на конвой узнал Семенов. Он
выслушал доклад Рябова по телефону и загнул длинную и совершенно
нецензурную фразу. Для выдержанного и уравновешенного Романа
Константиновича это было нехарактерно, но Рябов отлично его понимал.
Рябов чувствовал себя виноватым, хотя вины на самом-то деле не было.
Рябов сделал все что мог. Но - погибли люди, и он чувствовал какую-то свою
вину... Да еще и автобус с грузом исчез. Как только Виктор немного пришел в
себя, он немедленно связался с шефом и доложил.
- Ладно, Виктор, - сказал Семенов. - Ты давай-ка выбирайся оттуда,
ствол выброси, к черту. Я выезжаю навстречу, буду тебя ждать в Зеленогорске
у вокзала. Как сам-то?
- Нормально, - сказал Рябов неправду.
На самом деле он ощущал себя отвратительно. "Беретту" он не выбросил,
и, когда спустя десять минут наткнулся в лесу на "фольксваген", пистолет
пригодился.
- Машина на ходу? - спросил Рябов у Обнорского, кивая на "ниву".
- Да, - ответил Обнорский.
- Что с Валентином? - спросил Рябов.
- Убили Валентина.
- Этот? - Рябов показал стволом на труп бойца.
- Нет. еще на трассе... видимо, снайпер... прямо в голову.
- Сволочи! - коротко бросил Виктор, подошел к "фольксвагену" и заглянул
внутрь. Несколько секунд он молча смотрел на труп, потом покачал головой,
залез внутрь и извлек из кармана мертвеца документы. - Эх, Валя, - сказал
он покойнику. - Что же ты не уберегся? Что же ты оплошал так, Сергеич? Что
же делать-то теперь?
Потом Рябов снова связался с Семеновым и доложил, что автобус
обнаружен, груз цел, но Валентин Кравцов убит. И снова выругался полковник
Семенов. С Валентином их связывали давние товарищеские отношения. И вот -
Валентин убит. Фактически на смерть его послал Семенов. Не ради идеи, не
ради Отечества или спасения чьей-то жизни, - ради денег! Всего лишь ради
денег. Зеленых бумажек с портретом Франклина, будь они прокляты.
Семенов грохнул по рулевому колесу своей "восьмерки" и едва не
заскрипел зубами.
- Какие будут решения? - спросил Рябов.
- Какие, к черту, решения? Жду вас в Зеленогорске. По трассе не
болтайтесь... напоретесь на милицию. Выберите маршрут по грунтовкам, "нива"
пройдет. Автобус и... (полковник на несколько секунд замолчал)... и тело
Валентина - сжечь.
Последнюю фразу он произнес твердо, но на глазах Романа Константиновича
выступили слезы. Не так-то легко было ему отдать такую команду.
- Понял, - просто ответил Рябов.
- Да, Витя, вот еще что. Если вдруг возникнут осложнения, бросайте все,
к чертовой матери: и машину, и деньги, уходите. Ты меня понял?
- Да.
Спустя еще несколько минут "нива", груженная деньгами, с тремя
пассажирами выехала из леса, а над деревьями поднялся столб черного дыма.
"Фольксваген" стал погребальным костром для бывшего чиновника ЦК КПСС
Валентина Сергеевича Кравцова. Его тело так никогда и не будет опознано.
"Нива" свернула на ближайшую грунтовку. За рулем сидел Обнорский, Рябов
с "береттой" в руке - рядом. А сзади устроилась Лена. Ноги ей сунуть было
некуда - все пространство перед задним сиденьем заполняли пачки долларов,
едва прикрытые куском брезента. В машине молчали.
Углубившись в лес на несколько километров, остановились и привели себя
в порядок. Андрей умыл лицо и кое-как застирал кровь Валентина на рубашке и
пиджаке. Рябов надел двухстороннюю куртку наизнанку - так, чтобы не было
видно подпалин на ткани.
Снаружи они несколько "причесались", но внутреннее состояние было
тягостным. Слишком много крови, слишком много смерти. Карты в чужой "Ниве"
не было, они долго плутали и к Зеленогорску выехали спустя только три часа
с почти пустым баком.
Здесь Андрей и расстался со всей "компанией".
- Пошли вы все в жопу, - сказал он. И ушел. Удерживать его не стали.
Семенов только сказал напоследок:
- Ну, Андрей, ты, наверное, понимаешь, что хранить молчание в твоих же
интересах.
Обнорский сплюнул ему под ноги, повернулся и ушел. Лена долго смотрела
ему вслед, но он не обернулся.
В Питер он добрался на попутке.
Николай Иванович Наумов был вне себя. Дерзкий, в стиле кинобоевика,
налет на конвой стал для него полной неожиданностью. В отличие от Семенова,
он не скорбел о погибших. Люди для Наумова всегда были лишь инструментом.
Причем ненадежным и несовершенным инструментом... Последний случай еще раз
это подтвердил.
Его не сильно удивило "предательство" Кати. Хотя, по всем его
прикидкам, не должна она была так поступить! Но все же поступила... Бог с
ней! Все равно найдем и отберем все. Теперь уже все: и деньги, и дома. А
саму сучку запихнем в азиатский бордель.
Но - Антибиотик! То, что старый уголовник замахнулся на деньги
Наумова... нет, ни в какие рамки не лезет!
Вечером Николай Иваныч и Семенов обсуждали сложившуюся ситуацию.
- Ну, что будем делать, Роман Константиныч? - спросил Наумов.
- Ничего, Николай Иваныч. Ни-че-го.
- Не понял.
- Я из игры выхожу. Слишком велики потери.
- Вы уверены, что приняли правильное решение?
- Да, я уверен.
- Ну, неволить вас не буду... Хотя, признаться, не ожидал. Слишком
много сил и времени вложено в эту операцию, чтобы похерить дело.
- Проклятие какое-то на этих деньгах, что ли? - выговорил Семенов
задумчиво.
- Ну, это вы под действием эмоций... Проклятие - это уже из разряда
мистики и чертовщины. А деньги - категория совершенно конкретная,
материальная. Мы же с вами материалисты.
- И все же рок какой-то, - ответил Семенов спокойно. - Я, Николай
Иваныч, в мистику не верю. Но из дела выхожу. Добывайте сами свой клад
капитана Флинта, желаю вам удачи. А я - нет.
- Понял, - согласился Наумов. - Ну, а что с нашим другом Антибиотиком?
Хочется рассчитаться?
- Хочется... даже более того - необходимо, но Питер - ваша земля, вам и
карты в руки. Справитесь?
- Благодарю за доверие, - сказал Наумов. - Надо пригласить Палыча для
беседы... лишь бы не сбежал.
Но было поздно - Палыч уже сбежал. Информацию о том, что налет не
удался, он получил почти одновременно с Семеновым. Сразу страшно
запаниковал. Оно и понятно - на месте остались трупы, в которых
гарантированно опознают его людей. И уж тут отмазаться будет трудно. Вернее
- невозможно. Попробовать сослаться на то, что, мол, не знал... что
ребятишки сами, за спиной, без его ведома?.. Не, эта тема не катит. Совсем
не катит. Наумов не такой простачок. И вскоре за Палыча возьмется.
Антибиотик решил не ждать. Он отобедал в ресторанчике "У Степаныча",
под благовидным предлогом разогнал свою охрану и вышел через черный ход.
Через несколько минут он уже ехал в такси. Трижды сменив машину,
Антибиотик добрался до конспиративной хаты на Лиговке. Там он переоделся в
скромную, неброскую одежонку, взял в руки потертый чемоданчик и отправился
на Московский вокзал. Спустя еще десять минут Виктор Палыч уже сидел в
вагоне электрички, отбывающей в Малую Вишеру. Никто не обращал внимания на
тихого пенсионера, который дремлет над раскрытым детективом в мягком
переплете.
Исчезновение Антибиотика не прошло незамеченным. Фигуры такого калибра
просто так не исчезают. Это нонсенс.
Первой тревогу забила охрана. Как же так: был! Вот только что, минут
семь назад, был! И - нету. Довольно скоро обнаружили распахнутую дверь
запасного хода. И решили: похищение. А поскольку дверь можно открыть только
изнутри, то стали вычислять предателя, который эту дверь открыл и впустил
похитителей.
Однако концы с концами определенно не сходились, да и люди все
проверенные, да и сами похитители должны быть совершенно отмороженные,
чтобы посметь такое.
Несколько позже обнаружили старушку, которая видела Палыча. Видела, как
он вышел из двери один, без какого-либо сопровождения. Был спокоен, прошел
дворами.
Киоскерша на улице видела, как Антибиотик садился в такси, но номер,
конечно, не запомнила. К вечеру братаны таксиста установили. Но здесь их
ожидало разочарование: Палыч вышел из такси на улице Пестеля... большего
таксист сказать не мог. С ним, конечно, все равно "поработали". Но он
действительно ничего не знал.
На этом след Палыча оборвался. Его мобильный был выключен. Палыч исчез.
Но, повторимся, просто так фигуры такого калибра не исчезают. И жизнь и
смерть Палыча имела огромное значение для криминального Петербурга. В этой
тайной жизни, где "всем сложно со всеми", Антибиотик занимал свое место. Он
был бесспорный лидер и мог "решать вопросы". И он их решал. Иногда
достаточно было одного его слова или взгляда. Иногда требовалась автоматная
очередь... так или иначе, Виктор Палыч был нужен бандитскому Питеру. И
вдруг он исчез. Не умер, не погиб, а именно исчез. Если б умер - все ясно:
король умер, да здравствует король!
Но ежели исчез... так ведь может и вернуться. О, сколько вопросов тогда
возникнет! И каких вопросов! А уж как Палыч умеет их решать, все знают. Еще
у многих свежи в памяти события сентября 94-го, когда Антибиотик вышел из
Крестов после трехмесячной отсидки и начал "укреплять дисциплину",
пошатнувшуюся в его отсутствие. За сутки тогда погибло двадцать с лишним
человек. Даже лояльно настроенный к Палычу Наумов сказал: "Уймись, Палыч.
Что ж ты творишь?"
Исчезновение Палыча вызвало шок у братвы, но и люди в погонах тоже были
обеспокоены. Начало новой гангстерской войны из-за передела "сфер" казалось
весьма реальным... И все это на фоне приближающихся выборов.
Ай, Антибиотик! Вот уж озадачил всех.
Криминально-милицейский Петербург замер в ожидании.
Валерия Ледогорова, известного также по прозвищу Бабуин, пригласил для
беседы банкир Наумов. Оба деятеля друг о друге были осведомлены, но лично
никогда не встречались, рангом Валера не вышел. Авторитет, конечно, и
несколько бригад, что под ним ходят, имеют вес. Но не в глазах Коли
Наумова. Не тот уровень. Пока не тот. А что будет впереди - посмотрим.
Перед тем как Бабуин получил приглашение, Наумов тщательно изучил досье
на Валеру. Милицейское досье, с грифом "сов. секретно". Этот служебный
документ добыл для Николая Ивановича первый заместитель начальника ГУВД
полковник Тихорецкий.
Досье производило впечатление, но Наумов к кадрам относился серьезно,
он хотел сам побеседовать с кандидатом. Этому он придавал огромное
значение.
Ледогоров тоже придавал огромное значение предстоящей встрече. Смысл
приглашения был понятен: Палыч исчез, и требуется замена. Валера считал,
что именно он как нельзя лучше подходит на эту роль. В душе Ледогоров
ликовал... но и опасался.
Около десяти вечера автомобиль Бабуина, в котором, кроме него,
находились двое охранников, подъехал к офису Наумова возле "Лесной". Это
был _настоящий_ офис Наумова. Другой, официальный, находился, естественно,
в банке, но Николай Иванович бывал там нечасто. Все важные вопросы он решал
здесь, подальше от чужих глаз. Помещение находилось на первом этаже, не
имело окон, не имело даже таблички у входа. Стальная дверь, глаз
телекамеры, вооруженный охранник в предбаннике. Никаких тебе изысков и
наворотов, все просто и строго. Зато - мощная компьютерная база. И штат
самых лучших специалистов по сбору и обработке информации. За рядами
одинаковых дверей около двух десятков сотрудников качали и качали
экономическую и политическую информацию из самых различных источников. Было
бы преувеличением сказать, что они знали все расклады по России, но
Северо-Западный регион изучили очень хорошо. Кому-то их работа могла
показаться никчемной, но на самом деле именно эти знания позволяли им
отслеживать движение денежных, нефтяных, стальных, энергетических и прочих
рек. Именно здесь можно было найти исчерпывающую информацию о директоре
завода в Новгороде или главе администрации сельского района. Иногда эта
информация содержала настолько личные подробности, что становилось
очевидно: она получена не из газет.
Особый, "золотой фонд" составляла видеотека из более чем сотни кассет с
банно-сексуальными сюжетами. Там фигурировали депутаты, банкиры, чины из
ГУВД, журналисты, чиновники мэрии. Эти кассеты дорогого стоили. Николай
Иванович держал их в спецсейфе. А коллекция все пополнялась - одна "хитрая"
банька и не менее "хитрая" квартирка исправно функционировали.
Видеоаппаратура там стояла самая лучшая.
...Бабуин подъехал минута в минуту. Вышел из машины один, без охраны.
Его ждали, и когда Валера представился в переговорное устройство, замок
щелкнул. Он потянул на себя стальную дверь и вошел. В глубине помещения
сидел охранник. Навстречу Валере шел по коридору подтянутый молодой мужчина
в костюме и галстуке.
- Добрый вечер, Валерий Станиславович, - сказал он. - Я помощник
Николая Ивановича, зовут Илья. Прошу вас, Николай Иваныч ждет.
Когда проходили мимо охранника, Илья слегка приостановился и,
полуобернувшись к Бабуину, сказал:
- Да, вы знаете... у нас есть одно правило: оставлять оружие на входе.
Если у вас...
- Я пришел без оружия.
Помощник улыбнулся, и они двинулись дальше, в глубь коридора с
одинаковыми железными дверями по обе стороны.
Наумов вышел из-за стола кабинета и двинулся навстречу с радушной
улыбкой и вытянутой рукой.
- Здравствуйте, Валерий Станиславович, - весело сказал он. - Рад, рад с
вами познакомиться. Весьма наслышан о вас.
Валера Ледогоров не имел ни высшего образования, ни номенклатурных
родителей. Хорошим манерам тоже не обучался. Но по природе был сметлив,
наблюдателен и находчив. Он довольно быстро научился с достоинством носить
костюм с галстуком и даже фрак с обязательной бабочкой. Простоватому и
тяжеловесному лицу Бабуина этот "прикид" не особо соответствовал, но тут уж
ничего не попишешь... Валера очень естественным движением поправил узел
галстука и ответил:
- Взаимно рад познакомиться, Николай Иваныч. Очень вам благодарен за
ваше приглашение.
- Пустое... рано или поздно мы с вами обязательно бы встретились.
Мудрено, что не встретились до сих пор: живем-то и работаем в одном городе.
Бабуин улыбнулся и кивнул, показывая, что полностью согласен. Он
понимал, что лучше быть немногословным. Хозяин сам выведет на нужную тему и
сам задаст необходимые вопросы. Вот тогда и говори.
- Давайте присядем, - предложил Наумов, показывая рукой в сторону
кожаного дивана и кресел. Бабуин сел. - Выпить не хотите?
- После рабочего дня... почему бы и нет? Спасибо.
- Отлично. - Наумов отошел к стене, распахнул дверку бара. Вспыхнула
подсветка, прозвучало негромкое электронное мурлыканье. В нише искрились
десятка три бутылок. - Я-то коньячок предпочитаю, - сказал хозяин. - А вы?
- И я тоже, - ответил Бабуин. На самом деле ему было все равно, потому
что к спиртному Валера пристрастия не имел, выпивал редко и в основном по
делу... вот, например, как сейчас, для установления контакта.
- Отлично, - сказал Наумов. - А какой предпочитаете?
- "Камю", - после некоторого замешательства бросил Валера первое, что
пришло на ум. Знатоком он не был.
- О! - сказал Николай Иваныч. - Вы, я вижу, ценитель... Есть у меня
замечательный "Камю экстра". Сорокалетняя выдержка.
Он извлек из бара темную бутылку и осторожно поставил ее на стол. Даже
на вид она казалась очень дорогой и аристократичной, но Бабуин этого не
оценил. Наумов плеснул драгоценный напиток в широкие бокалы. Поплыл по
кабинету густой коньячный запах. В нем было тепло французской земли, аромат
нагретого солнцем винограда на склоне холма... Напиток искрился, как глаза
молодой сборщицы винограда. Ничего этого Бабуин не оценил. Хорошо хоть, что
не выпил залпом.
- Знаете, Валерий, - сказал Наумов, пригубив и опуская бокал на стол
(при этом он как-то очень легко и естественно пропустил отчество), -
знаете, Валерий, я как-то беседовал с Виктором Палычем о вине. Он - вы,
должно быть, в курсе - "Хванчкару" предпочитал. - Бабуин кивнул, отметив
про себя, что Наумов говорит о Палыче в прошедшем времени - "предпочитал".
- Вот Палыч - ценитель и поэт. Он так романтично о "Хванчкаре" говорил!
Однажды Бабуин пытался отравить Антибиотика как раз с помощью
"Хванчкары". Бутылка была заряжена токсином аманитин, который продуцирует
бледная поганка... Тогда погибли совсем другие люди - охранник Антибиотика
и его личная массажистка. Воспоминание о "Хванчкаре" было неприятно, даже
мелькнула мыслишка: а не намекает ли Наумов, что, мол, знаю я всю твою
подноготную?.. Но навряд ли. Откуда ему знать?
- Да, "Хванчкара" - любимое вино Палыча, - сказал Валера спокойно.
- А где, кстати, сейчас наш Виктор Палыч? - как бы небрежно, между
делом, спросил хозяин.
Вот и подошли к главной-то теме, подумал Бабуин. Развел руками
недоуменно, растерянно сказал:
- Совершенно не представляю, Николай Иваныч. Очень загадочно пропал
Палыч. Сначала думали, что его похитили. Но теперь стало ясно: сам скрылся.
Мы, конечно, ищем, но пока...
- А что же могло послужить причиной? - опять спросил Наумов.
Бабуин уже знал причину исчезновения Палыча. Чего не знать - не дурак
же? О том, что в перестрелке на Выборгской трассе погибли люди Наумова, а
среди нападавших оказались двое людей Палыча, уже многим было известно. В
РУОПе об этом говорили вслух. Братва - с оглядкой и шепотом. Самые умные -
те, кто знал об истинной роли Николая Ивановича в питерском закулисье -
вообще помалкивали... А многие и не знали ничего. Такие, конечно, больше
других трепались. Бабуин знал, но с выводами и оценками не спешил.
Некоторые признаки (упоминание Палыча в прошедшем времени, например) и
собственная интуиция подсказывали: на Антибиотике можно ставить крест.
- Думаю так: наломал дров Виктор Палыч, - осторожно ответил Валера.
- Верно, Валера. Дров наш ветеран наломал много, - сказал Наумов, и
Бабуин понял: все верно. Кранты Палычу.
- По моим наблюдениям, Николай Иваныч, последнее время Палыч довольно
много ошибок наделал, ситуацию уже не особо контролировал. Возраст, видно,
свое берет.
- Согласен, Валерий... тут наши оценки совпадают. У меня, да и не
только у меня, уже возникали сомнения: а не предложить ли Виктору Палычу
более спокойный род деятельности? Хозяйство-то большое, нервов требует,
времени, внимания, - спокойно говорил Наумов, поглядывая на Бабуина. - Но
всегда встает вопрос: а кем заменить?
- Да, вопрос серьезный, - кивнул головой Бабуин, напрягаясь.
- Серьезный, - согласился банкир. - А у вас соображения есть? Можете
назвать человека достойного?
- Трудно. Не всякий согласится, Николай Иваныч.
- Согласится или не согласится - другой вопрос. Мы убедить сумеем в
случае надобности. Меня интересует: кто подходит?
Наумов говорил, а сам пристально смотрел на Бабуина. Распространялся по
кабинету аромат "Камю", негромко тикали часы. В этой тишине уже фактически
прозвучало заявление об "отставке" Антибиотика и могло прозвучать
предложение новому королю криминальной империи... Бабуин напряженно думал,
Наумов молчал.
- Нужно подумать, Николай Иваныч, - сказал наконец Валера.
- Конечно... Человек, который придет на место Антибиотика, должен
осознавать, что ему, по сути, оказывают доверие. Понимаю, звучит казенно,
по-совковому. И тем не менее так все и есть. Пора криминальных войн прошла,
Валера. Хватит уже беготни с пистолетами-автоматами. Хватит раздражать
обывателя... Рано или поздно все разумные люди приходят к выводу о
необходимости стабильности в обществе. Стрельба, взрывы и прочее -
крайность. Пришло время действовать цивилизованно. Гораздо более эффективно
сломать конкурента экономически или путем информационного давления. Тот,
кто этого понять не хочет, отстал безнадежно. Я ведь со стариком
неоднократно на эту тему говорил, и он, в общем-то, мои доводы правильно
понимал. Да только как волка ни корми... Облажался Палыч, до нового
мышления, как говаривал один мой знакомый Генсек, не дорос. Беспределу
будем ставить заслон. Люди должны спокойно жить, бизнесом заниматься,
производством. Под нашим, разумеется, контролем. Вот на это и нужно
сориентировать ваши кадры. Все эти угоны, кражи, грабежи и прочая ерунда
экономически неинтересны и сиюминутны. А кроме того, дают козыри
красно-коричневым пустобрехам. Разговоры о преступности уже надоели. На
фоне выборов это стало уязвимым местом нашего кандидата... Второй срок его
мэрства должен ознаменоваться значительным падением уголовной преступности.
Вы меня понимаете?
- Понимаю, Николай Иваныч, - твердо и убежденно ответил Бабуин. Про
себя он сформулировал все то, что сказал банкир, значительно короче:
беспределыцикам нужно дать по рукам. Пустить лохам пыли в глаза - все, мол,
хорошо, тишь да гладь. И под эту музычку качать бабки... А что в этом
худого? Ничего. Чем меньше трений с ментурой, тем меньше пацанов
оказывается на нарах. Тем больше под себя можно подмять.
- Тогда вы должны понимать и особенность нынешней ситуации. Я имею в
виду предвыборную остроту момента. Анатолий Александрович заинтересован в
том, чтобы в городе не происходило уголовных проявлений. Думаю, что,
используя ваш авторитет в некоторых вопросах и знание темы... - Наумов не
закончил фразу и посмотрел на Бабуина.
- Понял, Николай Иваныч, - сразу ответил тот. Хоть и далек был Валера
от политики, но сразу оценил важность негласного поручения. Оценил
возможные дивиденды. - Понял, поработаем с людьми, разъясним ситуацию. Кто
не понимает - накажем.
- Ну, вот и хорошо, Валера. Давай-ка через три-четыре денька снова
встретимся и еще раз на эту тему поговорим более подробно... Обсудим
конкретную кандидатуру.
- С огромным интересом, Николай Иваныч.
- Я тоже думаю, что у вас должен быть интерес... Да, кстати, вы
говорили, что ведете поиски нашего ветерана-потеряшки, - спросил вдруг
Наумов.
- Ищем, Николай Иваныч.
- Это хорошо. Желательно было бы его найти. Я, конечно, по каналам ГУВД
тоже эту тему провентилирую, но и вы, Валера, поработайте. Можно даже
премию установить.
Бабуин заверил, что ребята постараются. На этом и расстались.
Виктор Палыч Говоров уехал на край света - в Новгородскую область. Если
и есть в этой фразе авторское преувеличение, то не очень большое...
Деревушка Глызино, где он обосновался, здорово на этот самый "край света"
похожа, особенно зимой. В деревне было около сорока домов и всего два
десятка постоянных жителей. Летом наезжали дачники - становилось людно.
Летом в Глызино дважды в неделю приезжал чеченец Иса с автолавкой. Все
продукты, а особенно курево и мутный портвейн, у него были дороже, чем в
соседнем Анциферове, но зато не нужно идти шесть километров туда да шесть
обратно.
Когда кончалось лето, дачники разъезжались. И Иса на своем ЗИЛке больше
не приезжал. Становилось в Глызине тихо, пусто. Сюда не возили ни почту, ни
пенсии... кому это надо? Если ветер рвал провода, то электричества не было
по два дня, по три, по неделе. Старухи и старики - а моложе пятидесяти в
Глызине людей вообще не было - лишались и телевизоров, которые работали
здесь плохо, ловили всего один, первый, канал с помехами. А если обрыв
случался зимой или в распутицу, то электричества не было по месяцу и
больше. За продуктами зимой ходили либо на лыжах по льду озера Белое, либо
на единственной лошаденке. После сильных снегопадов поселок оказывался
начисто отрезанным от большого мира. Хорошо, у бабки Гали внук работал
мастером в анциферовском ЛПХ. Он на свой страх и риск присылал трактор, и
тот прочищал дорогу. Но случалось, что трактора приходилось ждать по
несколько дней. Над Глызино вились дымки, светили в окнах избенок свечки и
даже лучины... Ну, чем не край света?
Примерно год назад в деревне купил дом приезжий мужик, Федоров Илья,
пенсионер. Мужик крепкий, справный, денежный. Нанял в Анциферове двух
помощников, за лето так отремонтировал дом - любо-дорого. Машину купил - не
нового, но крепкого "козла". На таком и в осенне-весеннюю распутицу, и
зимой можно ездить. Завел двух крупных и злых собак. А сам был мужик не
злой, общительный, с юморком. Попросишь в поселок подбросить или чего
оттуда привезти, не откажет. Сам почти непьющий. О себе Илья рассказывал
мало: работал на Севере, теперь вот пенсионер. Одинокий. Всей родни в живых
- брат Виктор, в Ленинграде живет. Тоже уж старый... Может, приедет когда в
гости.
О том, что работал на Севере, Илья не врал. Довелось ему на Севере
поработать. Дважды, по длительным "контрактам". Первый был подписан
народным судом на пять лет. А второй - на двенадцать. Второй контракт Илья
односторонне разорвал до истечения срока. Соответственно, светил ему
довесочек за побег и раненого конвоира... Реально же это означало, что,
попадись он снова, запрессуют его насмерть. Не любят в УИНе тех, кто
конвоиров калечит. На свободе Федоров (который на самом деле был Шмулевич)
снова отличился. На пару с молодым подельником организовал напет на
курьеров вора в законе Слепца. Курьеры перевозили хорошую сумму денег за
партию наркоты. Деньги взяли, но напарник Шмуля был ранен и задержан. В
смоленском СИЗО до него добрались люди Слепца. После разговора по душам
напарник Илью сдал... а куда ему деваться? Это его не спасло, потому что
после беседы напарник "повесился". Но положение Шмуля обострилось до
крайности, теперь его искали не только розыскники МВД, но и люди Слепца.
Когда до Ильи дошла информация, что его ищут, он находился в Питере.
Потому и побежал за помощью к Палычу, с которым знаком был давно. Палыч
после некоторых размышлений и колебаний решил Шмулю помочь. Конечно, не
бескорыстно... бескорыстно Антибиотик никогда и ничего не делал. Он давно
уже подумывал об организации тайной берлоги в глуши, но руки все не
доходили, да и подходящего человека не было. А тут подвернулся Шмуль,
который в безвыходном положении и который обмолвился, что, мол, залечь бы
где-нибудь в деревне...
Так и получилось, что беглый налетчик Илья Шмулевич, пятидесяти одного
года, стал Федоровым Ильей пятидесяти шести лет. Он приехал в деревеньку
Глызино, где и обосновался.
А в начале июня 1996 года к нему из Питера приехал старший брат Виктор.
Фамилии и отчества у братьев были разные. Но это дело обычное: мать одна, а
отцы разные. Всякое в жизни бывает... Младший брат старшему не особо
обрадовался, сам - беглый, страх-то сидит... Хоть и документы надежные, и
спрятался в самой глухомани, а страх остался. На ночь Шмуль спускал с цепи
собак, а у койки ставил топор и заряженную двустволку. В общем, не
обрадовался младший старшему, но виду не подал, встретил радушно, накрыл
стол и затопил баню.
После возвращения из скандинавского вояжа Андрей Обнорский с головой
ушел в работу над книгой. С одной стороны, это диктовалось потребностью
довести дело до конца, выполнить свои обязательства перед издательством,
Ларсом и самим собой, в конце концов.
С другой стороны, потребность в работе была вызвана желанием забыть обо
всех тех событиях, в которые он оказался невольно втянут. Разумеется, это
было самообманом. Андрей знал, что забыть он не сможет никогда. Нельзя
этого забыть, не получится. Особенно предательство Кати... Все, что
происходило с ним и вокруг него последнее время, вызывало острую неприязнь.
Но предательство Кати!.. Безусловно, Катя целилась в Антибиотика. А под
пули подставила Андрея. Совершенно осознанно, отдавая себе отчет в том, что
весь состав конвоя - и Кравцов, и Лена, и Андрей, и экипажи прикрытия -
будет уничтожен. Свидетелей в _таких_ делах не оставляют. Катино раскаяние
в последний момент принципиально ничего не меняло. Тем более, что времени
нападения она не знала, им просто повезло... все решил случай.
Андрей с головой ушел в работу. Странно, но как будто стало легче. Все
то, что с ним произошло, он подробно изложил на бумаге в двух экземплярах,
запечатал в конверты. Один оставил дома. Другой - передал Сашке Разгонову.
На обоих конвертах стояла стандартная пометка: "Вскрыть в случае моей
смерти". Веселенькая такая пометочка. Сашка, старый надежный Сашка, покачал
головой и убрал конверт в железный ящик, гордо именуемый сейфом, а оттуда
достал початую бутылку водки "Россия". Потом запер дверь редакционного
кабинета, разлил водку в граненые стаканы.
Выпили, закусили Сашкиными бутербродами, и после этого Разгонов сказал:
- Коли дело так серьезно, Андрюха, может быть, сразу пойти в милицию?
Чего ждать-то, пока этот самый _случай_ произойдет?
- Преждевременно, Саня. Во-первых, я не думаю, что этот случай
произойдет. Во-вторых, речь идет о человеке, против которого милиция
практически бессильна. Он ей просто не по зубам.
- Ты Антибиотика имеешь в виду? - спросил Сашка.
- Нет, - покачал головой Обнорский, - бери круче.
Сашка тоже покачал головой и, оглянувшись зачем-то на запертую дверь,
спросил тихо:
- Неужели Колю-Ваню?
Андрей ничего не ответил, только улыбнулся, но Сашка понял и
присвистнул. Помолчали, покурили. Разгонов кивком головы показал на
бутылку, но Андрей поморщился: не хочу.
- Ну, ладно, - сказал Сашка, - чем я могу тебе помочь, Андрюша?
- Да чем же, Саня? Пусть у тебя этот конвертик полежит... В случае чего
отнеси его Никите Кудасову. Только лично.
- Нет уж, пусть он подольше у меня.
- Я не против, - усмехнулся Андрей.
- Факты-то у тебя хоть крепкие? - поинтересовался Сашка.
- Когда дело касается таких лиц, как Коля-Ваня, крепких фактов не может
быть по определению. Коля - неотъемлемая часть нашей нынешней госструктуры.
Теневая, но от этого ее значение нисколько не умаляется. Так что факты
представляют скорее оперативный интерес.
- Понятно, - сказал Сашка. - Ну а исчезновение Антибиотика как-нибудь
связано с...
- Исчезновение Антибиотика? - вскинул глаза Обнорский.
- Ты что? - удивился в свою очередь Разгонов. - Ты что, не в курсе?
Весь город об этом три дня уже говорит. Больше даже, чем о выборах.
Андрей Обнорский понимал, что не весь город, а небольшая его часть, но
он в эту часть не входил. Он пахал, не включая ни телевизора, ни радио, и
просто-напросто ничего об этом не знал. Хотя, подумал он, мог бы и сам
догадаться и спрогнозировать события.
- Ну-ка, расскажи, Саша, - попросил Андрей, и Разгонов передан ему
факты. По крайней мере те, что сам знал.
- Как думаешь, Андрюха, замочили Палыча? - спросил он.
- Нет, - уверенно сказал Обнорский, - Палыч ударился в бега. Но думаю,
что мы о нем еще услышим.
Рахиль Даллет сошла с парома в Мальме. Она была пьяна, и к "саабу" ее
не пустили. После громкого и некрасивого, с русским матом, скандала она
вполне бы могла попасть в полицию. Однако этого не произошло. Для Кати
вызвали такси, и она поехала в гостиницу. Вслед за ней катил "сааб". За
рулем сидел один из членов экипажа. Раз двадцать Катя звонила на трубу
Обнорскому. Она не могла знать, что телефон Андрея насквозь промок в
частично залитой водой кабине "фольксвагена" и потому не работает. Она
предположила, что Андрей все-таки спастись не сумел. Заказала в номер водки
и напилась в стельку...
На другой день, проснувшись одетой, с тяжелой головной болью, она снова
стала названивать Обнорскому. Но телефон Андрея по-прежнему не отвечал...
Похмелье миллионерши Даллет было ужасным. В глубочайшей депрессии она
покинула Мальме на пароме. Изумительной красоты средневековые шпили
готического собора Санкт-Петричюрка и ренессансной ратуши таяли в дымке над
проливом Эресунн... Катя не видела этой красоты. Паром шел в Копенгаген.
Прощально орали чайки.
От Наумова Бабуин ушел окрыленный. Надо сказать, было чему радоваться.
Воображение рисовало пейзаж сказочный: зеленели холмы, поросшие шуршащими
баксами. Над холмами искрились бриллиантовые небеса... Впрочем, это
авторское преувеличение. Воображение у Валеры было не особо. По жизни
Бабуин был практиком и реалистом. Он смотрел на вещи проще. Беседа с
Наумовым означала, что у Валеры есть реальный шанс занять место
Антибиотика. А это значит, что доходы Бабуина увеличатся. И увеличатся
многократно.
Но эйфория продолжалась недолго. Очень скоро Валера сообразил: для
того, чтобы занять место Антибиотика, придется изрядно потрудиться... Это
вам не удостоверение помощника депутата Думы, которое можно просто купить,
как купил его себе Бабуин у Вячеслава Маричева. Да, придется попахать, и
попахать изрядно. От этой мысли настроение испортилось. Реальной властью
над всеми группировками Валера не обладал. Еще не обладал. Вызвать людей и
приказать: так, мол, и так, и никак иначе! - он просто не мог.
А сделать это все равно необходимо. И сделать очень быстро - в два-три
дня. На новую встречу с Наумовым нужно идти уже с результатами. Пусть не
очень большими, но обязательно с результатами.
Задача казалась сложной, почти невыполнимой. Братва подчиняться не
любит, особенно если предлагаемые решения кажутся им необычными... Валерий
Ледогоров сжал крепкие зубы.
- Хрен вам! - сказал Бабуин вслух. - Заставлю, обломаю.
Охранник и водитель удивленно повернули головы.
- Ты на дорогу смотри, - жестко сказал Ледогоров.
Обе головы повернулись назад. Джип мощно и ровно катил по набережной.
Он вез кандидата на высокий пост (должность? звание?) питерского
криминального короля.
В тот же вечер кандидат обзвонил всех "особ, приближенных к
императору", назначил на утро сходняк в ресторане "У Степаныча". Держался
естественно, без какого-либо превосходства, но твердо. На все вопросы -
зачем? что такое? - отвечал: "Так надо. Завтра объясню".
В десять утра все пространство перед рестораном было заполнено.
Преобладали джипы и бээмвухи. Почти все черного или темно-синего цвета.
Только Ильдар прикатил на серебристом "мерсе". Но и у него стекла были
тонированы... Еще года три назад такое количество иномарок, собравшихся
вместе, вызывало бы интерес. Но шел май 1996-го и никто ничему не
удивлялся. Свобода!
Ледогоров вошел в зал, осмотрел собравшихся. Шевельнулось нехорошее
чувство: вот возьмут и пошлют его дружно... что тогда делать? Здесь не
пацаны собрались... Каждый из присутствующих имеет огромный жизненный и
тюремно-лагерный опыт, силу воли, авторитет. И команды вооруженных бойцов.
Когда Бабуин вошел, негромкий разговор смолк. Валера обвел взглядом
зал, задержался глазами на Мухе с Ильдаром. Отметил про себя, что эти двое
наиболее опасны сейчас, и подумал: сломаю.
- Вроде все? - спросил он дружелюбно.
- Чего звал-то, Валера? - отозвался Иваныч, крепкий дядька лет сорока
пяти. Даже в помещении он сидел в кепке.
Ледогоров спокойно посмотрел на него, выдержал паузу... хотел, чтобы
собравшиеся ощутили значительность момента. Все молчали, ожидая, что же
скажет Бабуин... И он тоже молчал.
- Есть серьезная тема, - произнес наконец Валера. - Потому я вас и
собрал... Стремно живем, братаны, не хотим видеть реальность. А на
завтрашний день вообще болт положили. Так?
- Чего-то ты загадками говоришь, Валера, - подал голос Сазон.
- К-хе, - сказал Иваныч. Ильдар с Мухой переглянулись.
- Я дело говорю, - спокойно ответил Бабуин. - Беспределу много вокруг.
Менты скалятся, только и ждут команды: фас!.. А что сейчас в Расее делается
- сами видите. Мужики уже стонут, а на носу выборы... Нужно властям понты
кинуть? Нужно. Вот они на нас и отыграются. То-то свет в решку покажется.
- Так ты к чему клонишь, Валера? - опять спросил Сазон. - Нам че,
теперь лапу сосать? Вымя барыжное выпустить? Я тебя не понял.
- Хулево, что не понял, Сазон... Я про барыг ничего не говорил. Барыга,
он барыга и есть. Вымя его выпускать нельзя, его доить надо. Я про мужика
говорил... про электорат. (Слово "электорат" Бабуин выговорил с издевкой.)
Понял? Не время сейчас хаты у нищих инженеров ломить и работяг с учителями
динамить... Не время карманы резать в метро... понятно? СЕЙЧАС НЕ ВРЕМЯ.
В зале было очень тихо. Все переваривали сказанное.
- Так ты что же, Валера, предлагаешь? Сотни бродяг без работы оставить?
Кусок отобрать? - спросил Сазон.
- Без дела никто не останется, - ответил Бабуин. - Всех к делу
приставим.
В тишине звякнула ложечка в чашке с кофе. Это Муха, резко отодвинув
чашку от себя, вскинул руку с перстнем. В массивной золотой оправе сверкал
крупный рубин. Муха вскинул руку так, как будто хотел показать: прошу
слова. Но говорить начал не дожидаясь, что ему это слово предоставят:
- А ты, Валера, от чьего же имени-то говоришь? Ты что, теперь мазу тут
держишь?
Этого вопроса Бабуин ждал. И даже знал загодя, что задаст его именно
Муха. Ответ он приготовил заранее:
- Я, Муха, от имени Виктор Палыча говорю. Понятно?
Ответ всех ошеломил. Палыч отсутствовал уже три дня. Со слов Бабуина
выходило, что он знает, где Антибиотик, и получил от него какие-то
инструкции. Стотридцатикилограммовый Муха скривил мясистые губы. Такого
ответа он не ожидал и растерялся. Тогда раздался голос Ильдара,
сорокалетнего, свитого из одних жил татарина:
- А что же Палыч-то сам нам этого не скажет?
- Когда надо будет - скажет, - с ухмылкой произнес Валера.
- А-а... - протянул Ильдар, - вот когда скажет, тогда я буду знать: за
тобой маза. А сейчас - извини.
Ильдар резко встал, тяжело поднялся Муха. В полной тишине они вышли из
зала. Остальные не двинулись с места. Бабуин одержал первую маленькую
победу.
...Ночью в окно Мухе влетела граната. Ильдар жил высоко, на десятом
этаже. К нему гранату спустили с крыши на веревке. Обе гранаты оказались
учебные. К корпусу каждой скотчем была прикреплена записка: "Следующая
будет боевая". Спустя три дня Николай Иванович снова пригласил Бабуина на
рандеву. Про оружие у Валеры в этот раз не спросили. За коньяком Наумов
заметил:
- Я смотрел нынешние сводки по городу. Количество преступлений упало
процентов на тридцать! Как вам это удалось?
- Да, в общем-то, просто... поговорил с людьми.
Беседа продолжалась на сей раз более часа. Бабуин понял, что в
должности он утвержден. Настал его звездный час.
Итак, Бабуин занял трон Палыча... А что же Палыч-то? Низложенный
самодержец в изгнании или в бегах, под чужим именем... печальная картина.
Тема большая и трагическая, сама по себе заслуживающая отдельного
повествования, обстоятельного и неспешного, в манере века девятнадцатого, с
появлением большого количества новых персонажей, даже самый незначительный
из которых выписывается подробно и со вкусом. Например: "Вошел лакей. Был
он видный малый шести футов росту, с рыжею шевелюрою. Лет от роду имел
двадцать или немногим более; на внешность малый, разбитной и плутоватый,
охочий до амурных забав. Внешность его, однако ж, портило одно неприятное
обстоятельство, каковым следует полагать нос, изрядно несоразмерный прочим,
довольно-таки пропорциональным и правильным чертам лица. Одет лакей был в
камзол яркий, небесно-голубой, с позлащенными крупными пуговицами и
лацканами в золотой же канители. Сукно, однако, если присмотреться, выделки
было неважнецкой, не аглицкой и не голландской, а уж скорее немецкой. Чулки
молодца..." Ну и так далее.
Хорошо бы! Хорошо бы так писать авторам. А читателю читать, сидя
вечером у камина, и покуривать трубку. Но... век-то уж какой? Да и жанр
требует известной динамики, а потому...
...Антибиотик перешел на нелегальное положение, осел в глубинке
Новгородской области. И, в принципе, мог бы просидеть там долго, очень
долго: хата надежная, документы тоже... Финансовый вопрос? Да нет никакого
финансового вопроса. Так что живи, наслаждайся природой и чистейшим
воздухом.
Все верно. Но такая жизнь не для Палыча. Деятельная натура безусловного
лидера требовала иного... Она требовала реванша и возвращения криминального
трона. Однако - Наумов! По ночам Виктор Палыч не спал до самого рассвета,
обдумывал сложившуюся ситуацию, крутил ее и так и этак... любая построенная
им цепочка упиралась в фигуру Николая Ивановича Наумова. Обойти банкира
никак не получалось! На петербургском пейзаже Наумов стоял неколебимо, как
Петропавловка. Его финансовые ресурсы были невероятно велики, а не очень
многочисленная охрана банкира всегда могла опереться на мощный аппарат
ГУВД. Вступить в схватку с этим титаном?.. Абсурд!
Но все-таки способ "решить вопрос" с Наумовым есть. Древний, как сама
цивилизация, и радикальный, как либерал Ж.
Палыч довольно долго колебался, но однажды ночью принял окончательное
решение. Утром, за завтраком, он завел такой разговор с "братом":
- Не надоело тебе здесь сидеть, в лесах новгородских, а, Илюша?
- Чего ж надоело? Где, Палыч, старость-то коротать, как не здесь? Я вот
думаю: может, мне корову купить?
Палыч не очень натурально хохотнул и ответил:
- Насчет коровы не знаю, Илья. А вот телку с хорошим выменем тебе в
самый раз. Нет на примете никакой вдовушки в округе? Годков семнадцати...
- Куда там... одни старухи, Палыч.
- Это не проблема, - сказал Антибиотик, наливая себе молока. - Мы тебе
крестьяночку из Франции выпишем... там тоже есть девки с огоньком.
Шмуль пожал плечами... За те несколько дней, что Антибиотик прожил у
него, Илья уже начал тяготиться обществом "брата". Спросить напрямую: долго
ли, Виктор Палыч, будешь гостить? - он не решался... но, судя по всему,
"брат" уезжать не торопится. А не с руки Шмулевичу такой братец. Ох, не с
руки! Сам-то беглый, в розыске, да еще беглого укрывает. Шансы сгореть
вдвое увеличиваются. Тем более что ищут-то Антибиотика не только менты...
Вот и думай, Илья, как жить дальше!
Илья задумался. И, разумеется, придумал. Ежели "братец" вдруг исчезнет,
никто не удивится. Погостил, мол, и уехал... верно? Верно. А в том большом
мире, куда "брат уехал", никто и не знает про Шмуля и деревушку Глызино
Новгородской области. От этой мысли стало страшно, жутковато, но и легко
одновременно. Не нами придумано: нет человека - нет проблемы.
Но у Палыча, у волчары старого, опытного, нюх какой-то особенный, что
ли?.. Так или иначе, но вечером накануне он вскользь обмолвился, что, мол,
я у тебя, Илюшка, капитально залег... кроме тебя, всего два верных человека
знают где.
Все планы по "отъезду "брата"" пришлось оставить.
- А я ведь не случайно спросил, Илья, не соскучал ли ты в деревне-то
сидеть, - продолжил Антибиотик.
- А что такое? - спросил погруженный в свои мысли Шмуль.
- Надо тебе проветриться, Илюша... в город прокатиться.
- В какой город? - оторопел Илья.
- Город хороший, красивый, зеленый. Ростов-на-Дону называется.
- Да ты что, Виктор Палыч? Да я же под вышаком хожу.
- Нету нынче никаких вышаков, Илюша. А если бы и были... ты Федоров
нынче, а не Шмулевич. Ксивы у тебя надежные, да и забыли о тебе уже давно.
Ты здесь в глуши сидишь, не замечаешь, как нынче жернова-то крутятся. С
такой скоростью людишек перемалывают, что жуть берет... Менты по уши в
говне. Им новые дела свет застят. Где уж в старье-то ковыряться, в пыли
архивной?.. Надо ехать, Илья!
Шмуль молчал, механически крошил хлеб сильными пальцами. Черные крошки
сыпались на скатерть с красными петушками.
- Зачем? - спросил он наконец.
- Это я тебе сейчас растолкую, - живо ответил Палыч, глазками
поблескивая.
Очень Шмулю не понравилось то, что Антибиотик ему рассказал. И хотя
Виктор Палыч о многом умолчал, опытный Шмуль понял, что дело говенное.
Стремное дело. Однако деваться некуда - нужно ехать в Ростов...
Но Палыч, стратег великий, напоследок "брата" подбодрил:
- А съездишь, сделаешь все как надо - и опять свободен. Я ведь после
твоей поездки долго не загощусь. Неделя, две от силы, и я - назад, в Питер.
Так что тебе есть резон постараться, Илюша.
Скрепя сердце Илья согласился.
По большому счету, вояж Шмуля действительно был не очень опасным. Ну,
беглый... ну, в розыске... ну и что? В розыске тысячи человек числятся. И
удержать в памяти их может только "робот-полицейский". Но он, как известно,
проживает в Голливуде. А на отечественных просторах службу несут обычные
милиционеры. Часто замордованные службой, неустроенным бытом, нищенской
зарплатой до полного одурения... Авторы даже думают, что такой жизни не
выдержал бы и "робот-полицейский", хоть он и железный. А что? Запросто.
Щелк - и замкнуло в электронных мозгах, и па-а-а-ехала крыша... А наши люди
как-то умудряются держаться. Наверно, за счет водки.
Так что вояж Шмуля большого риска не предполагал. Разве что
какая-нибудь случайность... Вот эта-то пакостная случайность и произошла.
Шмуль уже выполнил задание и возвращался обратно. Он даже сходил в
вагон-ресторан и хлопнул там водочки. Настроение поднялось, и до Питера
оставалось совсем недалеко. А там на электричку и в деревню... Но в тамбуре
одного из вагонов нос к носу столкнулся Шмулевич с опером из той самой
зоны, с которой сорвался два года назад. Опер был в отпуске, возвращался с
юга на службу через Питер, где жила у него сестра. Стоял опер в тамбуре
маленько нетрезвый, в футболке, спортивных штанах и домашних тапочках.
Курил. Тут-то и подвернулся гражданин Шмулевич. И ведь не узнал опер
Шмулевича! Не узнал... настроение у него было еще отпускное, благодушное.
Водочка, опять же, душу греет. Да и Шмуль с лагерной поры изменился: лицо
округлилось, усишки отпустил.
Так что опер Шмуля не признал. Но Шмуль узнал опера! И... бросился
бежать. Ну, тут уж извините... опер как был в домашних тапочках, так и
припустил за Илюшей по проходу. Догнал, сбил с ног, а когда в морду лица
всмотрелся - ахнул:
- Мать честная! Никак гражданин Шмулевич? Вот так встреча!
На ближайшей станции в поезд подсел наряд милиции, и в Питер Шмуль
приехал уже под конвоем. Положение у него было скверное: три с лишним года
досиживать старого сроку, плюс за побег, плюс за вооруженный налет... ну и
мелочишка в виде поддельных документов. В сумме корячилась как минимум
десяточка. Но самое страшное - раненный при побеге конвоир! Вот за это на
зоне спросят строго. Из ШИЗО вылезать не будешь. И срок твой кончится
гораздо раньше определенного судом времени... на лагерном кладбище.
Тошно стало Шмулевичу. Не приведи Бог, как тошно.
В отделении милиции на Московском вокзале Шмуль сказал дежурному:
- Вызовите прокурора. Я хочу сделать важное заявление.
Дежурный сперва хотел отмахнуться: ишь ты, заявление! Вам какого
прокурора - города или области?.. Хотел, но Шмуль что-то тихонько сказал
ему на ухо, и дежурный вдруг посерьезнел и стал куда-то звонить. На
Шмулевича он посматривал хмуро...
Начальнику 15-го отдела РУОП подполковнику Кудасову позвонили из Л ОВД
на Московском вокзале. Когда Никита Никитич снял трубку, он еще не знал,
цепочку каких событий инициирует этот звонок рядового оперуполномоченного
транспортной милиции.
- Кудасов, - сказал подполковник, снимая трубку.
- Товарищ подполковник, - услышал он голос, - оперуполномоченный ЛОВД
капитан Тарасов беспокоит.
- Здорово, Володя, - ответил Кудасов. - Ты чего это так официально?
- Извините, Никита Никитич... ну, вы же теперь подполковник, - сказал
Тарасов вроде бы и шутливо, но показывая, что разницу в служебном положении
понимает... Собственно говоря, и сам-то звонок капитана подполковнику стал
возможен потому, что не так давно они "пересеклись" на одной интересной
теме, сработали нормально и друг другу понравились.
- Кончай ты дуру мне гнать, - сказал Кудасов.
- Ну, ежели дуру не гнать, Никита, то дело есть... тебя напрямую
касается...
- Слушаю.
- У нас тут сидит один дядя интересный. Так вот, он говорит, что знает
кое-что о событиях двадцать восьмого сентября девяносто четвертого...
помнишь?
- Помню, - медленно ответил Никита и машинально потрогал рукой затылок.
То место, которое зацепила пуля утром 28 сентября далекого уже 94-го.
Он отлично помнил то холодное и пасмурное утро. ...Он вышел из подъезда
первым. Придержал подпружиненную дверь, помогая Наталье. Она улыбнулась и
подняла воротник плаща. Никита пошел к служебной "семерке", вынимая на ходу
ключи с брелком сигнализации. У машины остановился, обернулся к Наташе, и
она доверчиво прижалась к нему. Никита наклонился и ощутил аромат ее волос.
И дотронулся губами до светлой прядки над ухом... Наташа улыбнулась... В
доме напротив снайпер уже прильнул к прицелу СВД, но тогда подполковник
Кудасов еще ничего об этом не знал.
- Я сяду сзади, Никита, - сказала Наташа. - У тебя передняя дверца
такая идиотская.
- Садись где хочешь, - ответил он тогда... аромат ее волос кружил
голову.
Он распахнул правую заднюю дверь и помог сесть Наташе. В свете фонаря
блестели мелкие бисеринки влаги на бортах автомобиля... Никита обошел
машину и сел. В этот момент он уже должен был стать трупом. Но снайпера на
чердаке отвлек шум на лестнице... Никита пустил двигатель "семерки". Его
голова была уже в прицеле, и рука снайпера выбрала свободный ход спускового
крючка.
- Никита, - позвала Наташа с заднего сиденья.
Подполковник обернулся, а стрелок нажал спуск. В ту же секунду Никита
ощутил удар в затылок и закричала Наташа... Если бы тогда Наталья не
позвала его и он не обернулся, переместив голову в сторону? По сути,
Наташин голос спас подполковника. Он подумал, что прошло уже больше
полутора лет с того злосчастного утра, а он так и не спросил у жены, что же
она хотела тогда сказать?.. Впрочем, так ли уж это важно?
- Помню, - ответил подполковник, потирая затылок и переключаясь с
воспоминаний на реальность.
- Можешь ко мне подъехать?
- Конечно. Еду, Володя. Через десять минут у тебя.
- Жду, - буднично отозвался Тарасов.
Никита гнал "семерку" на площадь Восстания. Ту самую "семерку", в
которой пуля снайпера зацепила его и Наташу. В том месте, где пуля чиркнула
по затылку и сорвала кусок кожи, волосы так и не росли. В парикмахерских у
Никиты Никитича иногда спрашивали: что это у вас? "Бандитская пуля", -
отвечал, усмехаясь, подполковник... А у Наташи остался шрам на лице.
Хирурги сделали все возможное, но шрамик все равно остался.
А что все-таки она хотела спросить тогда?
Подполковник припарковал "семерку" у вокзала со стороны Лиговки, среди
машин наглых таксистов. Один из них попытался наехать на "борзого
частника", но Кудасов внимательно на него посмотрел... таксист пробормотал:
пардон, пардон. Больше ни у кого вопросов не было.
Кудасов быстро прошел в ЛОВД, показал дежурному удостоверение, спросил
про Тарасова.
Капитан поднялся из-за стола, вышел навстречу. Он был довольно полный
мужчина с умными глазами на круглом лице. Выглядел Тарасов несколько
неуклюжим, но Никита знал, что это не так... и что Владимир Тарасов - опер
толковый. Они поздоровались и сразу перешли к делу. Капитан быстренько
изложил преамбулу: кто такой Шмуль и как он был задержан.
- Личность уже установили? - спросил Кудасов.
- Пока нет, товарищ подполковник, - ответил Тарасов, глядя с прищуром,
- не успели.
- Понятно. А дальше что?
- Дальше-то? Дальше самое интересное начинается... Наш задержанный
вдруг заявляет, что ему нужен прокурор, потому что он хочет сделать
заявление.
- На кой хрен ему прокурор?
- Вот и дежурный так же среагировал: на кой ляд прокурор-то? А Шмуль
ему на ушко: так и так, владею, мол, информацией о готовящемся убийстве...
Ясное дело, что дежурный вместо прокурора звонит мне. Я с красавцем начинаю
работать. И вот тут он мне вываливает: ежели, господа менты, найдем общий
язык, то сообщу, когда в город прибудет киллер. Сам понимаешь, что это
информация нулевая и цена ей - грош. Так в лоб ему и говорю. А он мне в
ответ: так, да не так, мол. Этот киллер, мол, уже исполнял здесь, в Питере,
дело 28 сентября 1994 года. На Петроградской, и вроде бы работал он тогда
офицера милиции, но до конца недоработав.. - Кудасов снова машинально
потрогал затылок. - Я сразу, Никита Никитич, вспомнил тебя. Дату, конечно,
не помню... но все остальное, как говорится, в цвет... Что думаешь?
- Пока не знаю, - пожал плечами Кудасов. - А что он хочет?
- Ну, хочет-то он совсем нереального... Хочет, чтобы мы в обмен на
информацию его отпустили.
Да, подумал Кудасов, отпустить этого Шмулевича с таким послужным
списком совершенно нереально. Побег... раненый конвоир... всероссийский
розыск... Этого за глаза достаточно. Да и информации пока еще никакой нет.
- Вот что, Володя, - сказал Никита, - давай-ка его сюда. Потолкуем. Но
ты пока не говори, что его требования невыполнимы. Пусть у мужика будет
надежда.
- О'кей, - ответил Тарасов и снял трубку внутреннего телефона.
Шмулевича привели в кабинет минут через пять. Ремень у Шмуля изъяли, и
он стоял, поддерживая брюки рукой. Сама по себе такая ситуация
представляется многим людям унизительной, выводит из равновесия, как бы
подчеркивая некую неполноценность задержанного, зависимость его от
ментов...
Шмуль все "это" уже проходил и на такие пустяки внимания не обращал. Он
отлично понимал, что все самое страшное впереди. Но еще надеялся, что этого
можно избежать. Если, конечно, удастся убедить ментов. Присутствие в
кабинете нового человека подталкивало к мысли, что его сообщением
заинтересовались.
- Садитесь, Шмулевич, - сказал Тарасов "официальным" голосом. Шмуль
присел. - С вами хотят поговорить.
- Здравствуйте, - сказал Шмуль Кудасову. - Вы из прокуратуры?
- Нет, - лаконично ответил Никита. - Расскажите, что вам известно о
покушении на офицера милиции в сентябре 1994 года.
- Э-э... с места да в галоп берешь, начальник. На таких условиях я
вообще говорить не буду...
- А на каких будешь?
- Мне нужны гарантии. А то что же получается? Я вам дам весь расклад, а
потом стану не нужен... так?
- И как же, Шмулевич, ты себе представляешь гарантии? - буднично
спросил Кудасов.
- Ну как? - пожал плечами Шмуль. - Как-как? Сам прикинь.
- Да я уже все прикинул... Никаких гарантий нет и быть не может. Ты же
не пацан-первоходок и должен сам это понимать. Но! Есть серьезное "но",
Шмулевич. Я как раз из той организации, в офицера которой стреляли. И мы
заинтересованы найти и исполнителя, и заказчика. Если ты нам поможешь, мы
сделаем все, чтобы жизнь тебе облегчить. Это я обещаю.
Шмуль поерзал на стуле, потом спросил:
- А как ты это сделаешь?
- Есть разные варианты, - сказал Кудасов. - Если реально поможешь,
то...
- Оформим "явку с повинной", - вставил Тарасов.
Шмуль резко, отрицательно завертел головой. Было очевидно, что такой
вариант его не устраивает. Кудасов кивнул и сказал:
- Мы можем вообще тебя освободить... Ошибка, дескать, вышла, и оперок
твой лагерный просто-напросто обознался. И никакой ты на самом деле не
рецидивист Шмулевич, а нормальный советский гражданин Федоров Илья Василич.
Или еще проще: не было задержания вовсе.
- А Таракан как же? - спросил Шмуль с недоверием.
- Какой таракан? - удивился Кудасов.
- Ну, опер-то кумовской. Прозвище у него - Таракан.
- А-а, вот что... ну, с Тараканом я лично договорюсь. Это уже мой
вопрос, ты об этом не думай.
- А вы, начальник, кем, извиняюсь, сами будете? - спросил Шмуль.
- А я буду подполковник РУОП Кудасов Никита Никитич, - сказал Кудасов и
продемонстрировал удостоверение. После того как несколько дальнозоркий
Шмуль изучил текст, Никита добавил: - Человек, в которого стреляли, мне
очень дорог, Илья Василич... Вот тебе мои гарантии! Думай, ты же не дурак.
Шмуль боролся с собой. С одной стороны, он знал, что ментам верить
нельзя. А с другой - понимал, что его единственная надежда сейчас - этот
самый руоповский подполковник, и что если он, Шмуль, сказавши "а", не
скажет "б", то обязательно пойдет в зону. А уж оттуда не выйдет... Если же
начнет базарить с ментом, то, может, что-то и выгорит.
Минут через семь Шмуль начал говорить.
Рассказ Шмулевича, безусловно, произвел впечатление. И вызвал массу
вопросов. Потому что опера никогда и ничего не принимают на веру. Любая
информация (от самой заурядной до сенсационной) проверяется всеми
доступными способами. И только после этого опер, подобно ювелиру, "ставит
пробу"... Это один из законов оперативной работы.
Но вместе с тем есть еще и такое понятие, как интуиция, или еще проще -
нюх. Научиться этому, пожалуй, нельзя. Или есть - или нет. Но хорошего
опера без нюха не получится.
Вот нюх-то подсказывал Кудасову: оно! Подполковник сходил к заместителю
начальника по опер-работе и договорился, что "гражданина Федорова" заберет
к себе, а транспортники этого как бы не заметят. Строго говоря, это было не
очень-то законно, но заместитель "по опере" отнесся с пониманием.
- Но ты, Никита Никитич, - сказал он, - свяжись с тем парнем, что этого
Федорова повязал... А то, сам понимаешь, могут быть вопросы. Он контактный
телефончик оставил у дежурного. Ты позвони.
Кудасов сказал, что с лагерным опером все утрясет, и забрал Шмуля в
РУОП. В машине для страховки надел на Илью наручники. Шмуль на такое
обхождение сильно обиделся.
- Ну, начальник, - сказал, - ты чего творишь-то? Мы с тобой по-другому
договаривались... Я ж тебе все как на духу.
- Пока это только слова, Илья Василич. Вот когда мы с тобой прокатимся
к тебе в деревеньку и потолкуем с Антибиотиком...
- Да ты что! Да Витька меня живьем закопает, если узнает, что я на него
вас навел... Нет, начальник, такого уговора не было.
- Вот для того, чтобы он тебя в землю не закопал, мы и должны
поработать и крепко привязать его к ростовскому стрелку. Понял?
Понять-то Шмуль понял, но бодрости это ему не прибавило. Он хмуро
молчал и материл в душе всех подряд: Антибиотика, Таракана, Кудасова и даже
ростовских спецов.
Ночью Кудасов, Шмулевич и трое оперативников пятнадцатого отдела сели в
плацкартный вагон поезда №609 "Санкт-Петербург - Пестово". Еще четверо
сотрудников отдела отправились в деревушку Глызино на личном автомобиле
одного из них. Судя по рюкзакам, палаткам, надувным лодкам и прочей
атрибутике, ребята собрались на рыбалку.
А еще четверо оперативников выехали в Ростов.
"Шестьсот девятый" прибыл на железнодорожную станцию Анциферово в шесть
утра. Прибыл и выпустил из вагонов десятка полтора пассажиров. Начиналось
лето, дети и пенсионеры начали сезонную миграцию в провинцию. Среди
навьюченных рюкзаками, котомками, тележками и сумками дачников сошел с
поезда и Шмуль.
Было замечательное, свежее и солнечное июньское утро. Пели птицы.
Шмуль, потирая седую щетину на подбородке, растерянно оглядывался по
сторонам... Он высматривал своего "козла". Договаривались, что Палыч
встретит. До Глызина-то еще километров десять. Пешком топать - удовольствие
небольшое. Шмуль вертел головой, высматривая "козелка", но машины нигде не
было.
Из вагона, укрываясь за не очень свежими шторами, станцию внимательно
изучали опера. Их тоже весьма настораживало отсутствие Палыча. Неужели
почуял что старый волчище? Если только что-то заподозрил - уйдет. Он
осторожный, очень осторожный.
Но Антибиотик был здесь. Он загнал "козла" за магазин на горке и
разглядывал прибывших издали. Интересно было Палычу посмотреть: не привез
ли кого брат Илюша на хвосте? Пословицу про то, что береженого Бог бережет,
а небереженого конвой стережет. Палыч крепко помнил. Правда, остерегался он
не столько милиции, сколько других "гостей"... Черт его знает, что у Илюшки
на уме? Не продал бы Наумову... Антибиотик изучал пассажиров поезда
дальнозоркими глазками и ничего опасного не находил: дети да пожилые
люди... Из своего укрытия он вышел только тогда, когда поезд тронулся.
Подполковник Кудасов в вагоне довольно рассмеялся: нашелся старичок. А
то мы уж с ног сбились, искавши.
Антибиотик помахал рукой Шмулю. Шмуль вяло ответил. Поезд, постукивая
колесами, медленно набирая скорость, двинулся дальше. Миссия Кудасова и
оперов была выполнена: и "гражданина Федорова" до места сопроводили, и на
Палыча своими глазами посмотрели. На следующей станции они сойдут с тем,
чтобы вернуться в Питер. А "брательников" теперь возьмут под контроль
"рыбаки".
- Ну, Илюша, как съездил? - поинтересовался Виктор Палыч.
- Нормально, - вяло сказал Шмуль.
- А чего такой кислый?
- Устал я. С поезда на поезд... что ж хорошего? Одна суета, да морды
мерзкие вокруг.
- Ну-ну... морды преотвратные, это уж верно. Ну, а в Ростове-то как
дело сделалось?
- Как обговорили. Позвонил по указанному телефону, сказал, что насчет
фотографа. Мне велели перезвонить через час... перезвонил. Тогда назначили
встречу в пивной возле вокзала.
Палыч сидел за рулем, вел машину осторожно,, слушал внимательно. Перед
мостом через речку Медведа их лихо обогнала "четверка" с четырьмя крепкими
мужиками. На багажнике были привязаны весла, удочки. Их раскрытых окон
громко орала музыка.
- Рыбачки, мать ихнюю в душу! - сплюнул Палыч. Из раскрытого окна
"четверки" вылетела в реку пивная бутылка. - Дальше-то что, Илюша?
- Дальше-то? Дальше пришел фраерок какой-то и велел идти за ним. Долго
меня по всему городу водил, сучара!
- Проверяли они, нет ли хвоста за тобой, - сказал Палыч, кивая
одобрительно.
Проселок тем временем кончился, побежала грунтовка.
- Сам не пальцем деланный, догадался... В общем, привел он меня в
скверик. А уж в скверике подсел ко мне мужичок. Я ему на словах все
передал, как ты научил: мол, дело-то вы в Питере 28 сентября 1994 года
запороли. А гонорар фотографу выплачен сполна. Надо и рассчитаться. Он:
согласен, мол... вы чего хотите? Деньги назад или ошибку исправить? Я:
ошибку исправить. Нет, говорит, вопроса... мы долги всегда отдаем. Объект
тот же? Ну, я ему объяснил, что, значит, у нас за объект. И что фотоаппарат
фотограф должен свой привезти. Так что через четыре дня встречать мне его
нужно в Ленинграде-то.
- Ну и ладно, коли так, - одобрил богобоязненный старичок.
"Если бы ты знал, до чего же все ладно!", - подумал Илья со
злорадством.
Поезд подошел к перрону, и пассажиры заторопились покинуть
осточертевший вагон. В потоке пассажиров на перрон Московского вокзала
вышел мужчина лет тридцати, в дымчатых очках, со спортивной сумкой через
плечо и довольно большим черным пластмассовым тубусом. Питер встретил
неприветливо, дождем и ветром.
Мужчину с тубусом звали Виталий Горенков, но паспорт в кармане
спортивной сумки был выписан на имя Геннадия Калюжного. Именно Горенков в
сентябре 94-го запорол ликвидацию подполковника Кудасова. Сейчас он приехал
отрабатывать долг. В тубусе бывшего офицера лежала снайперская винтовка
"мини-Драгунов".
Сотрудники "семерки" мгновенно обратили внимание на этот чертов тубус.
Они не знали примет человека, который прибудет из Ростова. Знали только,
что он подойдет к встречающему его Шмулю, да еще то, что ростовчанин
привезет с собой оружие. Виталия-Геннадия они засекли в толпе сразу:
спортивный, уверенный в себе... с тубусом! Хотя, конечно, снайперская
винтовка может быть и портативной. "Винторез" [Правильное наименование: ВСС
- винтовка специальная снайперская. Предназначена для бесшумной и
беспламенной стрельбы], например, разбирается и укладывается в "дипломат"
размером 4,5 х 37 х 14 см.
Когда приезжий подошел к Шмулю и что-то у него спросил, догадка
подтвердилась. Шмуль что-то неуверенно ответил Виталию и пошел прочь.
Ростовчанин прикурил, дал Шмулевичу оторваться метров на пятнадцать и
двинулся следом.
Они шли на тайную берлогу Антибиотика. Ту самую, с которой Палыч
сорвался в Новгородскую область. На квартире уже побывали оперативники и
установили соответствующую аппаратурку. Ростовский киллер шел прямо в
западню.
Андрей Обнорский знать обо всех этих событиях, разумеется, ничего не
мог. Но в наэлектризованной атмосфере мая - июня девяносто шестого он
ощущал ток странных событий...
В городе происходили удивительные перемены. Главным стало исчезновение
Антибиотика и поражение во втором туре выборов бывшего мэра. Два этих
события произошли почти одновременно... Обнорский усмехнулся: вот ведь
совпадение какое!
Андрея несколько раз вызывали в областную прокуратуру. Важняк,
занимавшийся расследованием бойни на Выборгской трассе, без труда
установил, что "фольксваген" прибыл из Финляндии и среди его пассажиров был
гражданин России Обнорский А.В.
Андрея несколько раз дергали на допросы, однако предъявить ему
какие-либо обвинения важняк не мог. На все вопросы Андрей отвечал правду...
но не всю и не до конца. Важняк долго с ним бился. Пугал арестом. Говорил:
- Зря вас, Обнорский, освободили. Поторопились. Вам бы еще годиков пять
посидеть в самый раз. Но ошибку, Обнорский, не поздно исправить!
- Спасибо за заботу, - прочувственно отвечал Андрей.
- Думаю, Обнорский, мы с вами не в последний раз видимся. Ваш образ
жизни и ваши контакты наводят на интересные размышления.
- Ой, как интересно! - воскликнул Обнорский. - Поделитесь, Петр Иваныч.
Я страсть какой любопытный до интересных размышлений.
- Не стоит. По крайней мере, в таком виде... Вот если мне удастся
оформить их в виде обвиниловки... Вот тогда и ознакомитесь.
Больше, правда, Обнорского не вызывали. Его это обстоятельство нимало
не огорчило. Андрей с головой ушел в работу над книгой. Несколько раз он
пытался договориться с Никитой Кудасовым о встрече. И ничего не получалось
- подполковник был загружен без меры. Одной из главных забот Кудасова была
забота о...
...покушении на Николая Ивановича Наумова. В его организации руоповский
подполковник принял самое деятельное участие. Ростовский киллер даже и не
подозревал, что ему помогает подполковник милиции. А помощь Кудасова была
невидимой, но весомой.
Следующий день по приезде в Питер ростовчанин начал с поездок по
городу. Вдвоем со Шмулем они посетили все три адреса, где регулярно
появлялся Наумов. Эти адреса указал Виктор Палыч. Особняк банкира на
Каменном острове Геннадий забраковал сразу. Позиции для стрельбы там
выбрать негде. Да и само по себе место весьма своеобразное: со всех сторон
особняки с камерами слежения и охраной. Количество путей отхода ограничено
- остров все-таки... Забраковал он и вариант с улицей Большой Пушкарской,
где находился банк "Инвестперспектива". А вот расположение "неформального"
офиса возле метро "Лесная" он одобрил. Прямо напротив входа в офис
располагался ветхий жилой дом с заколоченной черной лестницей. Киллер
лестницу осмотрел и остался доволен.
- Отсюда будем банкира работать, - сказал он.
После этого лестницу осмотрели сотрудники РУОП. И тоже остались вполне
довольны. Но когда Вадим Резаков и Витя Савельев вышли из подъезда и
остановились перекурить, к дому подкатил грузовик со стройматериалами, и
работяги в комбинезонах начали выгружать все это добро... в подъезд этого
самого черного хода.
Оперативники подсуетились и выяснили, что лестница будет
ремонтироваться, потому что просторный холл парадного входа превратится в
шоп...
- "Э-э, - сказал Вадим, - да вы тут на полгода грязищу разведете".
- "Нет, - ответили ему, - завтра начнем и, по шестнадцать часов
работая, за неделю управимся..."
Вот тебе и позиция для снайпера! Резаков бросился звонить в управление,
чтобы "обрадовать" Никиту Никитича.
- Понял, - вздохнул подполковник, выслушав сообщение Резакова.
Было совершенно очевидно, что лестница, наполненная рабочими, для
снайпера не годится. Это ломало всю операцию. Но Кудасов шел к ней давно и
допустить этого не мог никак.
...Не успели работяги разгрузить свой грузовик, как во дворе появился
инспектор госпожнадзора и заставил их немедленно освободить "запасной
пожарный выход". Впредь никаких работ не производить до согласования с
госпожнадзором, и т. д., и т. п.
Так подполковник Кудасов помог наемному убийце Горенкову. Сам Горенков
об этом, правда, не знал. На следующий день он проник на лестницу
"запасного пожарного выхода" через чердак и устроился на площадке между
третьим и четвертым этажом.
"Мини-Драгунов" сконструировали в Румынии. Эта очень своеобразная
конструкция - гибрид АК-47 и СВД. От Калашникова "мини" унаследовал
надежность и возможность стрелять очередями. От Драгунова - приклад
классической "снайперки" и четырехкратный оптический прицел. Но вместе с
достоинствами родителей дети зачастую наследуют и недостатки. Для
"мини-Драгунова" таковым оказался большой разброс пуль. Впрочем, на
дистанции менее шестидесяти метров, с которой предстояло сегодня работать,
это не имело никакого значения - Горенков гарантированно поразил бы цель
даже из обычного АК, без всякой оптики...
Второй недостаток был связан как раз с оптическим прицелом. "Мини" имел
одну пустяковую, но неприятную особенность: в момент выстрела стрелок
получал легкий шлепок резиновой манжеткой прицела по носу. Это было не
больно, но всегда здорово раздражало Горенкова. Это было _оскорбительно_. И
никак не соответствовало сути того, что следовало за выстрелом.
Геннадий извлек оружие из тубуса. Присоединил магазин, присоединил
прицел. В тридцатиградусный магазин он зарядил всего шесть патронов.
Использовать планировал два-три... Оставалось ждать.
Ожидание было тягостным, томило нехорошее предчувствие, хотелось
курить. Но курить он не стал, хотя и оставил на подоконнике окурок. Свежий,
с четко выраженным прикусом. Оставлять ложный след его научили в
Новосибирском высшем общевойсковом командном училище, где курсант Горенков
изучал специальность "глубинно-тыловая разведка". Чужие окурки - не особо
хитрый ход, но киллер использовал их всегда.
Когда во двор въехал бронированный "мерс" в сопровождении
"мицубиси-паджеро", Геннадий аккуратно оттянул затвор и поднял оружие. Вот
сейчас из "мерседеса" выйдет банкир и тогда...
...За спиной вспыхнул яркий свет, и чей-то громкий голос приказал:
- Стоять на месте. Оружие на пол.
Он был хороший профессионал. Сразу все понял и спокойно поставил "мини"
к стене... Не обмануло предчувствие. Он видел, как на улице распахнулись
дверцы джипа и оттуда выскочили двое в бронежилетах и шлемах, направили на
окно, за которым скрывался Геннадий, автоматы.
- Ложись на пол, - скомандовали сзади.
Он послушно лег. Пол был обильно покрыт пылью. Она забивалась в ноздри,
хотелось чихнуть. Кто-то быстро и умело заломил руки, защелкнул наручники.
Геннадия рывком подняли, повернули лицом к источнику света. Свет бил в
глаза, слепил, и там, за светом, звучали чьи-то голоса, которые он почти не
различал.
И только один голос, властный и уверенный, выбивался из общего хора. И
этот голос сказал:
- Включите свет. Вы его ослепили вконец.
- Так нам, Никита Никитич, зафиксировать надо.
- Успеете... Я хочу с ним поговорить.
Свет погас, но некоторое время Геннадий все равно ничего не видел.
Перед глазами стоял большой желтый круг. А сверху, из этого круга,
спускался человек. Он казался убийце черным. Ступеньки под ногами человека
скрипели. Убийце казалось, что он знает этого человека... во всяком случае,
что-то знакомое было в походке... что-то такое, что он определенно уже
видел раньше, но вспомнить не мог.
Надвинулось из полумрака лицо... Близко. Очень близко.
- Узнал? - спросил Никита Кудасов убийцу.
Убийца сделал шаг назад. Он узнал. Не мог не узнать. Это лицо он видел
сквозь прицел в сентябре 1994-го, на темной улице в желтом свете фонаря...
- Узнал? - снова спросил Кудасов.
- Узнал, - сказал, сглатывая комок, убийца. Он не мог не узнать.
Накануне вечером подполковник РУОП Никита Кудасов позвонил банкиру
Николаю Наумову, попросил встречи. Банкир был удивлен, поинтересовался
причиной.
- Лучше поговорить при личной встрече, - ответил Кудасов. - И лучше
прямо сейчас, не откладывая.
- Понимаете ли, Никита Никитич, у меня весьма плотный рабочий график и
менять его... - начал Наумов.
- Вас заказали, - перебил Кудасов. В трубке стало тихо. Всего два
слова: вас заказали - и тишина.
- Хорошо, - сказал банкир, - через полчаса буду у вас.
- Нет нужды, Николай Иванович... я в пятидесяти метрах от вашего офиса.
- Отлично, - произнес банкир после некоторой паузы. - Жду.
Через тридцать секунд Кудасов подошел к стальной двери. Никиту Никитича
определенно ждали - дверь распахнулась раньше, чем он успел нажать кнопку
переговорника. Помощник Наумова встретил подполковника в предбаннике и
сразу повел внутрь. К великому удивлению охранника, помощник не спросил об
оружии. Такое случалось крайне редко, означало VIP-уровень.
...Наумов предложил кофейку... Или чего покрепче?.. Или минералочки?..
Никита от всего отказался. Никогда раньше он не видел серого кардинала, но
кое-что о нем, разумеется, знал. Сейчас Кудасов присматривался к банкиру с
интересом. Отметил про себя, что держится Наумов хорошо. Не всякий человек
так хорошо держится после того, как ему скажут два слова: вас заказали...
Нет, не всякий.
- Признаюсь, Никита Никитич, вы меня заинтриговали.
- Интрига, конечно, есть, - согласился Кудасов.
- И кто же этот интриган? - живо спросил Наумов.
- Пока не знаю. Вот задержим киллера - тогда, возможно, выйдем на
заказчика. А вы сами, Николай Иваныч, не знаете, кто же настолько
заинтересован в вашей... хм... смерти? Мотивы должны быть достаточно
весомы. Шаг-то, согласитесь, неординарный. И, кстати, не дешевый. Кому-то
это очень нужно.
Наумов знал, кто заинтересован в его смерти, у кого мотивы достаточно
весомы... Собственно говоря, таких людей не так уж и мало. Однако в
сложившихся условиях Наумов мог с уверенностью сказать: Антибиотик. Он
сказал:
- Понятия не имею. Я, Никита Никитич, занимаюсь легальным бизнесом. В
аферы не лезу. Законопослушный, как принято нынче говорить, гражданин. И
вдруг заказ какой-то!
- Понимаю, - сказал Кудасов серьезно и сдержанно, но прозвучало это
так, как будто подполковник уличил банкира во лжи.
- А что же конкретно вам известно, Никита Никитич? - спросил Наумов.
- Нами установлен человек, который специально прибыл из другого города
с целью убить вас, Николай Иваныч. Уже три дня мы проводим оперативные
мероприятия и теперь уже точно знаем, с какой позиции будет работать
стрелок.
- Почему же вы его не арестуете?
- Мы хотим отследить всю цепочку вплоть до выстрела.
- Простите? - изумленно произнес Наумов.
Кудасов улыбнулся и ответил:
- Ну, разумеется, до самого выстрела дело не дойдет. Не дадим. Но
стрелка желательно держать в неведении относительно того, что он уже в
капкане, до самого последнего момента... и вы должны нам помочь.
Николай Иванович с сомнением посмотрел на подполковника, встал и
прошелся по кабинету.
- Вы сказали, что знаете, с какой позиции будет... э-э... работать
снайпер, - сказал Наумов.
- Да, он уже присмотрел точку. Дом напротив входа в офис. Думаю,
завтра-послезавтра он себя проявит.
- Вот черт! - произнес Наумов. Кудасов молчал. - Вот старый черт!
Никита Никитич мысленно усмехнулся. Оговорка банкира явно
свидетельствовала о том, что Наумов знает, кто заказчик. Знает, но темнит.
- А что же вы от меня хотите? - спросил банкир наконец.
- Помощи, Николай Иваныч.
- Какой именно помощи?
- Мы разработали схему, согласно которой выстрел все-таки прозвучит.
Холостой, разумеется... однако для заинтересованных лиц мы объявим вас
убитым. Мы понимаем, что это не особенно приятно с моральной точки зрения,
но...
- Нет, - перебил Наумов. - Это невозможно, подполковник.
- Почему, Николай Иваныч? - доброжелательно спросил Кудасов.
- Потому что я не желаю играть в эти полицейские штучки. Потому что я
не желаю травмировать близких мне людей. Потому, наконец, что моя так
называемая смерть вызовет изрядный ажиотаж в деловых и банковских кругах.
Это, Никита Никитич, весьма серьезно.
- Но ваша так называемая смерть позволит отследить и реакцию заказчика.
Привязать его к делу очень крепко, - возразил Кудасов.
Наумов стоял посреди кабинета, покачивался на носках замшевых туфель,
смотрел на подполковника с прищуром.
- Если бы у вас хоть был подозреваемый, - сказал он, - я бы, возможно,
и согласился на вашу авантюру.
- Подозреваемый у нас есть, Николай Иваныч.
- Недавно вы говорили, что не знаете заказчика. Я правильно вас понял?
- У нас есть подозреваемый. Это человек вам известный.
- Да? И кто же?
- Извините. Но имя назвать сейчас не могу. Скажу только, что он
скрывается в Новгородской области, но мы держим его под контролем. После
покушения возьмем.
"Стоп! - щелкнуло в голове Наумова. - Стоп! Антибиотик в Новгородской
губернии".
- Это не разговор, Никита Никитич, - сказал банкир.
- Значит, не хотите нам помочь?
- Хочу. Но и вы мне помогите, подполковник.
- Каким образом? - спросил Кудасов, заранее предвидя ответ.
- Обозначьте мне заказчика. Поверьте, я сумею оценить этот шаг по
достоинству.
Никита Никитич усмехнулся открыто, спросил:
- И как же вы хотите это оценить?
- Это можно обсудить, - быстро сказал банкир, садясь обратно в кресло.
Кудасов улыбнулся и ответил:
- Не стоит. Боюсь, что мы с вами, Николай Иваныч, не поняли друг друга.
Очень жаль.
Наумов поскучнел. Милицейский подполковник и банкир поговорили еще
минут двадцать, обсуждая взаимодействие службы безопасности Наумова и РУОП
в сложившейся ситуации. Затем Кудасов откланялся. Этот раунд он, бесспорно,
проиграл. Но он еще не знает, с каким разгромным счетом он проиграл.
После ухода Кудасова Николай Иванович некоторое время молча ходил по
кабинету. А потом снял трубку и сделал один телефонный звонок. Позвонил он
первому заместителю начальника ГУВД полковнику Тихорецкому.
- Паша, - сказал банкир, - есть серьезное дело. Ты один в кабинете?
- Да, Николай Иваныч, слушаю тебя.
- Твой Директор взял след Антибиотика.
- Да? А откуда это известно?
- Он только что у меня был, Паша. Проболтался, что Палыч осел в
Новгородской губернии. И его ищейки там уже. Выпасают старого.
Если бы Наумов мог видеть своего собеседника, он бы удивился: полковник
Тихорецкий сделал неприличный жест. Полковник Кудасова знал и считал, что
опытнейший оперативник просто так "проболтаться" не может. Но говорить
Наумову этого не стал.
- Ага... - сказал он. - А что требуется от меня?
- Требуется, Паша, узнать: где конкретно эта крыса сидит?
- Ты хочешь невозможного, Николай Иваныч.
- Нет, я хочу всего лишь информации. За вознаграждение.
- Это такая информация, которой Кудасов делиться даже с начальником
ГУВД не обязан. Это совсекретная информация.
- Паша, нужно.
Какое-то время собеседники молчали. Потом Тихорецкий сказал:
- Ну... попробую прокачать кое-что по своим каналам, но ничего не
обещаю. Дело-то серьезное.
- Ты не обещай, ты сделай... сколько же можно в полковниках-то ходить?
- произнес Наумов. Тихорецкий понял и ответил бодро:
- Я постараюсь, Николай Иваныч.
- Постарайся, Пал Сергеич, постарайся. А я в долгу не останусь. Но
помни - времени совсем нет. Мне вся информация нужна до полуночи. Ты понял?
Тихорецкий выматерился про себя: до полуночи оставалось всего четыре с
небольшим часа.
- Понял, - ответил первый заместитель начальника ГУВД.
Спустя два с лишним часа полковник отзвонился и сказал, что кое-что
подтвердилось. Кудасов готовит какую-то операцию в Питере, а четверо
сотрудников пятнадцатого отдела выехали в командировку в Новгородскую
область, в поселок с названием Глызино.
- А подробней, Паша? - спросил обрадованный Наумов.
- Ты что, Николай Иваныч, смеешься? - обиженно отвечал Тихорецкий.
Банкир определенно не отдавал себе отчета, как нелегко Павел Сергеевич
добыл эту информацию. Возможно, Паша и вовсе не стал бы этого делать. Но он
считал, что по указанному адресу Антибиотика наверняка нет, что хитрый
Кудасов сознательно подбрасывает ложную информацию. С какой именно целью -
непонятно, но нельзя исключить, что он хочет засечь, кто даст наводку
Наумову.
Павел Сергеевич рисковал. Не то чтобы очень крупно, но рисковал.
Неискушенный в оперработе банкир, видимо, этого не понимает.
- Ну ладно, Сергеич, - сказал Наумов. - Спасибо... Спасибо, и покупай
сукнецо для генеральского мундира.
- Не за звания служим, - привычно буркнул Тихорецкий. Потом
спохватился: перед Наумовым-то зачем комедию ломать? Спросил: - Когда
ждать?
- Враз такие дела не делаются, Паша, - задумчиво сказал серый кардинал.
- Но, думаю, ко Дню милиции решим.
"Э-э, - подумал Тихорецкий, - до Дня милиции еще дожить надо". Но вслух
этого не сказал.
Спустя еще три часа в глубинку Новгородской области на двух машинах
выехали шесть боевиков из "личной гвардии" банкира. Как и сотрудники РУОП,
они маскировались под рыбаков.
Ростовского киллера привезли в управление. В машине он молчал. И в
управлении тоже молчал. Первый шок от задержания прошел. А знания,
полученные по специальности "глубинно-тыловая разведка", остались.
Профессия разведчика предусматривает возможность провала... как вести себя
в таком случае, он знал. Знал, что в отличие от врага, захватившего чужого
разведчика в своем тылу в реальных боевых условиях, руоповцы "полевые
методы допроса" применить не могут.
Горенков взял себя в руки и стал прикидывать, что же ему могут
инкриминировать и какими доказательствами подкрепить.
Соображал он хорошо и очень быстро понял, что дело - швах. Выстрел в
руоповского офицера, скорее всего, останется недоказанным... А вот эпизод с
банкиром раскрутят наверняка. Взяли с оружием. Наверняка - следили.
Наверняка, Шмуль уже дает показания... Хреново дело!
И все же он решил пока молчать.
В пятнадцатом отделе провели совещание. Главным вопросом стал вопрос об
Антибиотике. Брать его с ходу или повременить? Решили, что лучше всего
направить к Палычу Шмуля с радостной вестью и звукозаписывающей аппаратурой
на теле. Палыч, услышав о ликвидации Наумова, не сдержится и раскроет себя.
В принципе, доказательств его вины уже хватало... Но Кудасов помнил, чем
окончился арест Антибиотика в 1994 году. Тогда тоже казалось, что Палыч
схвачен намертво. Но старый лис выкрутился. Поэтому сейчас Никита Никитич
хотел собрать железные факты. Шмуля стали собирать в дорогу. "Рыбачки",
которые уже неделю кайфовали на озере, получили команду встретить на
следующее утро Никиту Кудасова и Шмуля.
Подполковник хотел лично допросить Антибиотика.
На ночь Антибиотик спустил с цепи собак. Псы были беспородные, но
крупные, злые, чужака просто так не подпустят. Палыч посидел на крылечке,
поговорил с собаками. Псы как будто понимали, слушали голос человека,
склонив головы набок. Потом Палыч посмотрел на небо... Небо хмурилось.
Наверно, к дождю.
- Видать, к дождю, - сказал король в изгнании псам. Почесал голую грудь
в распахе дешевого спортивного костюма и продолжил "общение": - Вот говорят
про человека худого: собака. Справедливо? Нет, не справедливо. Потому что,
если к собаке-то с лаской, - нет вернее существа на земле. А люди? Вот
люди-то и есть волки. Сколько ты человеку добра ни делай - продаст, сука, и
предаст. Потому что на зависти и подлости замесили тесто сие... Рвут друг
друга зубами люто. За кусок жирный. И сколько добра ни делай... Пока ты в
силе - хвостом перед тобой крутят. Да верить-то нельзя! Никому и никогда.
Вот детей мне Бог не дал. Так и слава Богу за это. Детки-то родителей
первые предают... А сколько раз меня предавали? Бессчетно. Те, кого за
детей своих считал, кому доверял, в люди хотел вывести... Вот Катька-сучка,
например. Спас ее от Гургена... спас. За это она мне уже много лет козни
строит. И ведь добилась своего, тварь! Только зря думает, что кончился я. Я
еще не кончился. Я еще сам их рвать буду. На куски рвать и раком ставить.
Палыч вдруг ощерил зубы и... зарычал. Псы смотрели на него тревожно,
поджимали хвосты, скалились в ответ.
А еще на Палыча смотрели линзы бинокля. Но он этого не знал...
Антибиотик рычал, псы скалились, человек, разглядывающий объект в бинокль,
изумленно открыл рот.
Старший группы "рыбаков", капитан Сысоев, переговорил с Кудасовым по
телефону и сказал:
- Все, мужики, отошла лафа.
- А что? - спросил старший лейтенант Петров.
- Завтра шеф приезжает, нужно встретить с поезда.
- А зачем приезжает? Не сказал?
- Думаю, что будем дедушку брать, - ответил Сысоев. - Отошла, мужики,
лафа... не зря Кудасов едет к нам.
- М-да, - сказал Петров, - когда теперь в следующий раз такое задание
будет? Сидишь на озере, ловишь рыбку, купаешься... я бы, мужики, этого
дедушку до самой осени сторожил. Курорт!
- Ладно, Коля, ныть. И так уже неделю природой наслаждаемся. Давай-ка
седлай своего мустанга и дуй в Анциферово. Надо это дело отметить. Завтра,
может, уже не придется.
- Есть, - бодро сказал Коля, вскочил и пошел к "четверке". Вскоре он
уехал. А когда вернулся через сорок минут, в котелке уже кипела уха.
Оперативники прожили в палатках на берегу озера неделю. Меняясь, по
очереди наблюдали за домом Шмуля в бинокль. Никаких значительных (и
незначительных тоже) событий не происходило. Контроль за Палычем слабел и
из постоянного превратился в периодический... А чего там смотреть-то?
В эту, последнюю, ночь контроля за домом не было вовсе. Опера раскатали
литр водки под уху, посидели у костра до начала дождя и разбрелись по
палаткам. Петров, чья очередь была в эту ночь дежурить, лег с биноклем на
надувной матрас, накрылся плащ-палаткой и вскорости заснул. Под шум дождя
спалось хорошо.
А на противоположном берегу озера Белого шестеро мужчин не спали. Они
ждали, пока погаснет окно у Палыча и притупится внимание наблюдателя
"рыбаков".
В начале третьего ночи два автомобиля с невключенными фарами подъехали
к окраине поселка Глызино. Четыре фигуры в камуфляже вышли бесшумно из
машин и двинулись под дождем к дому Шмуля.
После ночного ливня на дороге стояли лужи. "Четверка" бойко катила по
грунтовке, разбрасывая фонтаны воды. Сысоев вез Кудасова и Шмуля в
Глызино... Все выглядело естественно: с утра двое "рыбачков" поехали в
Анциферово "за опохмелкой". На станции купили самогону и пива. Аккурат
подошел поезд. Никита Никитич и один из "рыбаков" поменялись местами:
"рыбак" занял место Кудасова в поезде, а подполковник - место в "четверке".
У них были одинаковые куртки, бейсболки и очки. Замены никто не заметил. А
Шмуль "набился" в пассажиры. Спросил: не в Глызино ли едете?
- Туда, отец.
- Может, подбросите?
- Падай, старче, довезем.
И вот теперь "четверка" катила по грунтовке, окруженной лесом. В
опущенное стекло доносился запах листвы и хвои. Никита Никитич с
удовольствием вдыхал чистый утренний воздух, расспрашивал Сысоева. Тот
лаконично отвечал: все в норме. Палыч живет тихо, ходит на прогулки, иногда
ловит на удочку окушков. С соседями общается мало... В общем - все о'кей.
Тишь, гладь и божья благодать.
Кудасов высказался в том духе, что, мол, хорошо, и стал инструктировать
Шмуля о порядке пользования портативным магнитофоном. Это был уже третий
инструктаж, и Шмулю уже изрядно надоело, но он слушал терпеливо. Вторая
часть инструктажа была посвящена построению диалога с Антибиотиком. И это
тоже уже дважды "проходили", однако Кудасов здраво полагай, что хуже не
будет.
- Главное, - напомнил он, - чтобы из вашего разговора было очевидно,
что Виктор Палыч заказывал именно убийство. Именно банкира Наумова.
Двусмысленностей и недоговоренностей быть не должно. Все понятно, Илья
Васильевич?
- А наши договоренности остаются в силе? - хмуро спросил Шмуль,
механически ощупывая диктофон под одеждой.
- Конечно. Ты сработай чисто и тебе зачтется.
Тем временем подъехали к поселку. Здесь Шмуль вышел и пошел к своему
дому, а "четверка" руоповцев поехала направо - к озеру.
- Думаете, справится, Никита Никитич? - спросил Сысоев.
- Должен справиться, Костя, - ответил Кудасов. На самом-то деле он
совершенно не был в этом уверен. Палыч хитер, осторожен и запросто может
Шмуля раскусить. Тогда ситуация осложнится. Но формальный повод для
задержания Антибиотика все равно есть - живет-то Палыч с чужими
документами.
Через минуту машина остановилась у лагеря "рыбаков".
- Здорово, орлы, - поприветствовал начальник 15-го отдела подчиненных.
- Хорошо вы тут обосновались...
Лагерь действительно был обустроен капитально: две палатки, аккуратное,
обложенное камнями кострище и даже "столовая" - тент над "столом" из
бревен. Лежали на берегу надувные лодки, вялилась под тентом рыба. Один из
оперов старательно изучал дом Шмуля в бинокль.
- Пожалуйте к столу, Никита Никитич, - сказал Петров. - У нас каша с
тушенкой, чаек-кофеек.
От костра действительно тянуло аппетитно, и поесть Кудасову хотелось.
Но все же он ответил отказом:
- Спасибо, Коля. Чуть позже. Сначала хочу посмотреть, как Палыч Шмуля
встретит.
- Спит еще Палыч, - отозвался из палатки наблюдатель. - Из дома пока не
выходил.
Никита Никитич нырнул в палатку и взял у наблюдателя бинокль. Дом
Шмулевича, расположенный метрах в четырехстах от лагеря "рыбаков",
приблизился и стал виден во всех подробностях. Кудасов рассмотрел и
свежеокрашенный штакетник, аккуратную поленницу за ним. И "уазик" во дворе.
И крыльцо. И собачью будку рядом с крыльцом.
Потом он перевел взгляд на дорогу и увидел Шмулевича, неспешно
вышагивающего к дому. Шмуль с кислым выражением на лице обходил лужи на
дороге. Как на похоронах, подумал Никита. Не провалил бы дело к черту.
Шмуль подошел к дому, взялся рукой за щеколду. И вдруг замер. Даже
отсюда, с расстояния в четыреста метров, было понятно, что Шмуль растерян.
"Что за черт? - подумал Кудасов. - Что там такое?"
После короткого колебания Шмулевич все-таки толкнул калитку и вошел
внутрь. Он поставил сумку на крыльцо и двинулся в глубь участка...
остановился, присел... и опрометью ринулся обратно. "Да что же там такое? -
напряженно думал Кудасов. - Что происходит?"
А Шмуль выскочил из калитки и бегом припустил в сторону озера. Кудасов
положил бинокль и сказал:
- Подъем, орлы. Похоже, упустили Палыча.
Мертвые псы лежали рядом. Одному пуля разнесла голову, другому
прострелили грудь. Зрелище было неприятным. "Но самое интересно, - подумал
Никита Никитич, - нас ожидает в доме..." Он ошибся: в доме было пусто.
Изрядно натоптано, но пусто. Лежала на полу двустволка, лежали на столе
Палычевы очки...
Судя по следам, в доме побывали трое. Сопротивления Палыч не оказал.
Его завернули в одеяло и унесли.
- Значит, - спросил Кудасов Сысоева, - все в норме? Тишь, гладь и божья
благодать? Окушков, говоришь, Палыч ловит?
- Никита Никитич, - растерянно произнес Сысоев и замолчал.
- Кто вел наблюдение этой ночью?
- Я, - сказал Петров, не глядя на подполковника.
- Как же так, Николай? - спросил Кудасов.
- Не знаю... все тихо было... дождь...
- Дождь, - повторил подполковник механически. - Ну а выстрелы? Неужели
выстрелов не слышали?
- Нет, - ответил Петров. Сознаваться, что он спал, не хотелось. -
Может, у них оружие с глушителем?
Кудасов уже и сам догадался, что оружие было с глушителем. Иначе
Антибиотик проснулся бы и схватился за ружье.
- Ладно, - сказал подполковник, - рапорт напишешь потом. А сейчас гони
в Анциферово, в отделение. Оттуда вызови криминалиста... Мы пока поработаем
здесь.
Картину происшествия они восстановили довольно быстро и в целом
правильно. Дождь, конечно, уничтожил много следов, но не все. Получалось,
что некий стрелок (хороший, нужно сказать, стрелок) двумя выстрелами
уничтожил двух собак. Гильзы найти не удалось, но пулю калибром девять
миллиметров нашли. Вторая осталась в теле собаки... Затем трое перелезли
через ограду и подошли к дому. В дом проникли через окно, нейтрализовали
каким-то образом Палыча, завернули в одеяло и унесли. Следы ног двух
человек, несущих тело, вдавились в почву глубоко. Когда "сверток" с
Антибиотиком переносили через забор, оторвали лоскуток с пододеяльника. На
руках Палыча несли еще метров сорок, потом погрузили в автомобиль... вот,
пожалуй, и все.
Кудасов связался с местной милицией и сообщил о похищении человека.
Передал приметы Палыча и двух мужчин на белых "жигулях" неустановленной
модели. Приметы мужчин были не ахти какие. Конкурирующая команда "рыбаков"
остановилась на противоположном берегу озера, их видели только в бинокль и,
разумеется, детально не рассмотрели. Более того - Никита Никитич даже не
знал, что автомобилей было два, что люди, которые увезли Палыча, имеют
удостоверения офицеров милиции и проверить их машину не удастся.
Никита Никитич связался и с Питером, предложил обеспечить наблюдение за
Наумовым. Он предполагал, что Антибиотика похитили по приказу Наумова и
увезли для рандеву с банкиром. Если бы старика хотели убить - убили бы на
месте. Но этого не произошло... Значит, он еще нужен. Зачем - второй
вопрос, но в том, что Палыч еще жив, Кудасов не сомневался.
Палыч был еще жив.
Но смотреть на него было страшно. Голый и измученный, он лежал на том
самом одеяле, в котором его привезли. Одеяло пропахло мочой, потому что
Антибиотик уже не контролировал организм, мочился под себя. Он не знал, где
находится и сколько уже времени прошло с того момента, как его увезли из
деревни.
Он помнил только узкий луч фонаря и пистолет, приставленный к голове.
Потом - укол в вену... очнулся он уже в этом подвале. Раз в сутки его
кормили. Несколько раз несильно избивали. Били расчетливо - так, чтобы не
убить и не нанести серьезных травм. Он пытался договориться со своими
тюремщиками, предлагал деньги. Ему даже не отвечали. Несколько раз приходил
человек, мерил давление, пульс, спрашивал: как вы себя чувствуете? И ему
тоже Палыч предлагал деньги. И тоже безрезультатно.
...Люк раскрылся, и ударил луч фонаря. После полной темени глазам стало
очень больно. Старик заслонился от света рукой.
- Ну и запашок тут у вас, - сказал чей-то голос весело.
- Да, парфюм специфический, - ответил другой.
Палыч сел на одеяле. В подвал спустились два человека с фонарями в
руках. Их лиц Антибиотик не видел. Он щурился и закрывался рукой от света,
другой рукой натягивал одеяло.
Один из пришедших мужчин опустился на корточки, поставил фонарь на пол.
- Здравствуй, Палыч, - сказал он негромко.
- Кто... вы? - произнес старик. Человек направил фонарь на себя.
- Вы... вы... вы... - произнес старик.
- Я, - ответил Наумов. - А ты думал, меня уже и в живых нет? А, Палыч?
- Николай Иваныч, - сказал Антибиотик и заплакал. Слезы текли по
осунувшемуся, покрытому седой щетиной лицу.
Наумов хмыкнул, поднялся и достал из кармана сигареты. Он был полностью
удовлетворен начальным результатом. Палыч сломался всего за одну неделю!
Наумов сознательно "выдерживал" пленника... ждал, пока "дозреет".
Прошла неделя, и врач, наблюдающий Палыча, сообщил: старик полностью
деморализован.
- Быстро он спекся, - сказал тогда Наумов. - Я-то думал, что старик
покрепче.
- Возможно, так оно и есть, - ответил врач. - Но я его немножко
подтолкнул.
- Как это?
- Я включил в его меню трифтазин. В небольших, разумеется, дозах. С
учетом возраста и состояния организма.
- А это что за зверь такой?
- Трифтазин подавляет волю, Николай Иваныч.
- Вот оно что, - протянул Наумов. - Тогда все понятно.
И вот теперь он стоял над голым дрожащим телом. Совсем недавно этот
плачущий старик был почти всемогущ. Во всяком случае, он запросто ворочал
огромными деньгами, по его приказу уничтожались люди. В том числе и Николай
Наумов мог стать жертвой этого тихого старичка.
По лицу Антибиотика текли слезы, губы что-то шептали, но что именно,
Наумов не мог разобрать. Он стоял над раздавленным врагом, курил сигарету
и... не ощущал себя победителем. Было только чувство брезгливости и
презрения к костлявому мешку с трифтазином.
Николай Иваныч стряхнул пепел на старика. Антибиотик вздрогнул и сжался
в комок.
Наумов резко развернулся и пошел к лестнице, вслед за ним, подхватив
фонарь, заспешил представитель самой гуманной в мире профессии. Люк
захлопнулся, оставив Палыча в бетонном мешке, на обоссанном одеяле.
А над подвалом находилась комната. Большая и почти пустая. Наумов
подошел к окну. За окном шумел лес. Эта дачка фактически принадлежала
Николаю Ивановичу, но оформлена была на одного из сотрудников банка.
- Завтра я пришлю Василия Максимыча, - сказал Наумов, - он начнет с
дедом работать. Вы оба по мере надобности будете помогать.
- Слушаюсь, Николай Иваныч, - сказал охранник. Врач кивнул.
- И создайте ему какие-то условия... что ли. Купите ему "Хванчкары" и
Библию дайте... Он все с Библией последнее время не расставался. А то не
по-человечески как-то.
- Понял, Николай Иваныч, - ответил охранник удивленно.
Не сказав больше ни слова, Наумов вышел.
А с Антибиотиком на следующий день начали "работать". Ему вводили
скополамин. Под действием наркотика Палыч ощущал чувство свободы, парения в
воздухе. Он был благодушен, общителен и абсолютно откровенен. Результатом
его откровенности стали несколько кассет с рассказом о тайниках с деньгами,
бриллиантами и золотым песком. Он оказался богат. О, как богат он оказался!
Наумов, признаться, и не ожидал такого размаха. Только золотого песка в
дрянном гараже на окраине города выкопали почти сто девяносто килограммов.
Перечислять все, что изъяли у Палыча, мы не будем. Скучно это. Скажем
только, что много. Очень много. "Скополаминовая терапия" продолжалась три
дня. На самом-то деле Антибиотик уже в первый день отдал все, что у него
было. Но Наумов настоял на том, чтобы провести контрольные сеансы: а не
забыл ли чего старик?.. После третьего сеанса стало ясно: все! Палыч выдоен
до конца. Безмятежное парение Антибиотика прекратилось. Ему сделали
последний укол. На этот раз ему ввели два миллилитра вместо обычной дозы
"ноль-четыре". Ввели быстро. Это привело к резкому падению артериального
давления и остановке дыхания.
На рассвете тело, завернутое в одеяло, привезли на берег лесного озера.
Было очень тихо, легкий туман лежал над неподвижной водой. Сверток
погрузили в лодку. На весла сел охранник, а представитель самой гуманной
профессии привязал к ногам трупа мешок с камнями. От берега отошли всего
метров на пятьдесят. Охранник померил глубину веслом, сказал: сойдет...
Перевалили тело через борт... плеск... волнишка мелкая на черной воде да
пузырьки воздуха.
Так закончилась жизнь криминального короля Санкт-Петербурга. Доктор и
охранник помянули его "Хванчкарой", а Библию бросили в печку.
За помощь Василию Максимовичу была им обещана хорошая премия. Они ее и
получили: по пуле в затылок каждый.
Лето... Лето 96-го года, когда в безумии необъяснимом страна умудрилась
избрать Ельцина. Когда все решала ложь, расфасованная в коробки из-под
ксерокса, а телевизоры вопили: "А ну, Борис, Борис! А ну давай борись!"
Помните то дурное лето?
Ельцин выиграл страну. А в Санкт-Петербурге Демократ № 2 проиграл.
Невзирая на бешеную раскрутку, на бешеные деньги - ОБДЕЛАЛСЯ. Жиденько этак
обделался, во втором туре, с разницей в несколько тысяч голосов...
Предвыборные плакаты с холеным мурлом Демократа еще пачкали город, еще не
прошли президентские выборы, а рать питерских чиновников и бизнесменов
вовсю щелкала костяшками счетов, то есть калькуляторов. Подсчитывали. Кто
убытки, кто вероятные барыши.
В городе переменилась власть официальная, в городе переменилась власть
и бандитская. Второе событие для Николая Наумова не меняло ничего, но вот
первое... Первое меняло многое. В мэрской администрации у Николая Ивановича
голуби были прикормлены - с руки клевали. С переменой власти в чиновничьем
мире неизбежны перетряски, рокировки, увольнения и назначения. Но и это не
беда. Прикормил одних - прикормишь и других. Чиновничье племя по одному
лекалу скроено... Пиджаки, конечно, носят разные: кто однобортный, кто
двубортный... галстуки, опять же, разного цвета. Но условные рефлексы!
Рефлексы - как у собаки Павлова. Слюна течет. Хвост ходит туда-сюда
маятником, в глазах - преданность. В душонке - предательство. Впрочем,
последнее обстоятельство к собаке Павлова не относится... не будем очернять
собачку.
В общем, за чиновников Наумов не беспокоился. Одному из них он и
позвонил. Прямо на мобильный, минуя секретаршу.
- Здравствуй, Миша, - сказал Николай Иванович приветливо. - Что-то ты
меня забыл. Не звонишь, не навещаешь.
- Николай Иваныч? Рад вас слышать, Николай Иваныч, - сказал в ответ
Миша. Радости в голосе, правда, не было. - Что не звоню? Да замотался с
этими выборами вконец...
- Уж неделя, как выборы закончились, Миша. Я все жду твоего звоночка,
жду... а ты молчишь, как рыба об лед. Так мой водитель выражается.
- Как рыба об лед? - кисло переспросил бывший вице-мэр Миша и с натугой
хохотнул. - С юмором у вас водитель...
- С юмором парень, - согласился Наумов. - Но и вы тоже ребята -
шутники. Миша сказал:
- Кхе.
- Как вопросы решать будем, Миша?
- Какие, Николай Иванович, вы имеете в виду вопросы?
Наумов выдержал паузу, спросил:
- А ты не догадываешься?
- Замотался последнее время, голова ни хрена не варит.
- Напомню. Денежки-то брал под мэра, Мишаня? С обязательствами
рассчитаться. Помнишь?
Миша молчал. Молчал и Наумов. В какой-то момент молчание стало
тягостным, избыточным, как давление пара в котле с заклинившим аварийным
клапаном. Наконец Миша не выдержал, сказал:
- Ну вы же понимаете, Николай Иваныч, как получилось-то...
- Отлично понимаю, Миша.
- Но мы решим вопрос.
- Отлично. Когда привезешь?
- Кхе... что?
- Да деньги, Миша, деньги. Что же еще?
- Э-э... это не реально, Николай Иваныч.
- А как же - я не понял - ты вопрос собираешься решать?
- Ну, мы, безусловно, что-нибудь придумаем. Должность за мной
сохранилась, Николай Иваныч. Приказ еще не подписан, но я уже знаю, что мне
будет предложена должность вице-губернатора.
- Я тебя, Миша, поздравлю искренне.
- Спасибо, Николай Иваныч, - сказал "вице" с заметным облегчением.
Голос Наумова действительно звучал вполне доброжелательно. Но следующая
фраза опять его насторожила.
- Значит, насчет порта, Миша, наши договоренности сохранились?
- Насчет порта?
- Ага, именно - насчет порта, Миша.
- Насчет порта - нет... нет, не получится... может быть, позже?
- Э-э, нет, Миша. Так дела не делают, родной.
- Николай Иваныч!
- Не делают. Ну-ка, вспомни. Ты пришел ко мне на понтах, заявил, что
победа Толяну гарантирована еще в первом туре. Так?
- Николай Иваныч!
- Так, - с напором продолжил банкир. - Ты попросил денег на
избирательную кампанию. Так?
- Николай Иваныч!
- Так. И обещал за это отдать мне порт на четыре года. Так? - Бывший
вице-мэр и будущий вице-губернатор больше уже не пытался влезть со своим
"Николай Иваныч". - А теперь ты говоришь: нет. И я - заметь! - с тобой не
спорю. Нет так нет, хрен с ним, с портом. Но деньги отдай, Миша.
Снова повисла тишина. Первым на сей раз заговорил Наумов:
- Ну так что, Миша?
- Это не ко мне вопрос, Николай Иваныч. Это к самому.
- Э-э, дружок. За деньгами приходил ты! Ты и верни.
- Но я же брал не для себя!
- А это уже не мой вопрос, куда ты их дел.
- Позвоните Анатолию Александровичу.
- Зачем же я буду ему звонить? Он у меня денег не брал. А ты брал, да
еще и украл часть!.. Нехорошо это, Миша, некрасиво.
- Николай Иваныч!
- Украл. Может, потому твой Толян и пролетел, что вы себе от пирога
отрезали изрядно. А? Вы же были стопроцентно уверены в победе. Вот и решили
отщипнуть себе... кто проверит? Деньги-то идут черным налом. Вот и
отщипнули. Вот и результат... Так что, Миша, для начала украденное верни.
- Да вы понимаете, Николай Иваныч, что вы говорите?
- О-о Миша! Вот я-то, друг мой ситный, очень хорошо понимаю. Это вашему
придурковатому Толяну можно впарить что угодно. А я воробей стреляный, мне
мозги пудрить не надо. А деньги отдашь. Срок - месяц.
Наумов бросил трубку на аппарат. Он был раздражен до края. Ну, прижмет
он этого хитрого "вице"... ну, получит назад бабки. Но порт упущен! А порт
- это такой бездонный колодец, откуда можно черпать, черпать и черпать.
Петр прорубил окно в Европу, а непрофессиональная команда мэра закрыла его.
По крайней мере, для Наумова... Из-за мелкой корысти шайки мелких воришек
Николай Иванович потерял десятки или сотни миллионов долларов.
Наумов перекинул настольный календарь на месяц вперед и сделал пометку:
"Позвонить Мише М.". Он был почти уверен, что вице-мэр (вице-губернатор)
расплатится до назначенного срока и звонить не придется. Он ошибся.
"В круговороте событий мы почти забыли Обнорского. Мы потеряли его из
виду!" - может сказать читатель.
И будет не прав. Мы не упускаем из виду ни одного из наших героев. Мы
точно знаем, что Шмулевича поместили в СИЗО, а подполковник Кудасов написал
подробное письмо на имя прокурора города. В письме Никита Никитич
обстоятельно описал роль Шмуля в деле, подчеркнул его активное
сотрудничество с РУОП по задержанию ростовского киллера... В будущем это
Шмулевичу здорово поможет. Хотя возвращения на зону избежать не удастся.
Ростовчанина, во избежание "сюрпризов", определят в изолятор ФСБ. Он
тоже начнет давать показания, благодаря чему в Ростове раскрутят дело о
целой организации, работающей на заказных... Но это другая история.
Мы знаем и о судьбе Лены Ратниковой. И полковника Семенова, и многих
других. Мы знаем даже, в каком месте на огороде Шмулевича закопали трупы
убитых собак. Мы съездили на озеро, где покоится под черной водой тело
Антибиотика. Мы не скажем никому, где оно - это озеро. Не скажем, как оно
называется... Однажды мы съездили туда и выпили по глотку "Хванчкары" на
берегу. А остальное вино вылили в воду. Кроваво-красное пятно долго не
расходилось, лежало в черной воде страшное, как сама память о Палыче... Нам
нисколько не жалко эту старую сволочь. Мы приехали попрощаться.
А вот о судьбе Кати Гончаровой-Даллет нам ничего не известно. Правда.
Катя растворилась в маленькой, но густонаселенной Европе без следа...
Встретимся мы еще раз или нет? Бог знает. ...Но что же все-таки Андрей
Обнорский? Андрей работал. Взахлеб, взапой. Так, как умеют работать только
по-настоящему увлеченные люди, когда важен не только результат, но и сам
процесс. Работа шла легко, и книга двигалась невероятными темпами. Ларс,
получив в Стокгольме очередную "портянку" с факса, звонил и, посмеиваясь,
спрашивал: а не нанял ли Андрей бригаду помощников?
Обнорский отвечал: нет, пока работаю один. Но чувствую, что одному уже
туго. Пора создавать агентство журналистов-расследователей. Ларс, конечно,
шутил. А Андрей - нет. Мысль о создании коллектива единомышленников засела
в голове давно. Неформальным образом такой коллектив даже был создан внутри
редакции городской молодежки, но по разным (и объективным, и субъективным)
причинам он распался... Вечная ему память!
Теперь, чувствовал Обнорский, время настало. Время выдвигало новые
жесткие условия, в которых даже самому увлеченному и талантливому одиночке
делать нечего. Криминальный мир организовался, структурировался,
интегрировался во многие властные структуры. Исследовать его нужно было
тоже организованно.
Тот весьма не малый архив, который собрал Андрей еще до посадки, уже
явно не соответствовал новой реальности. Требовалось переходить к
компьютерным методам и базам данных. Та же самая компьютеризация, кстати,
породила новые виды преступлений. Да и количество старых, традиционных
выросло неимоверно. Свободная Россия уверенно шагала по Пути Реформ. Одним
из первых заметных результатов "реформаторства" стала криминализация
общества.
Лето заматерело и понеслось галопом в облаке тополиного пуха. В
пьяноватом качании потоков раскаленного воздуха над крышами. С грозами,
политическими скандалами и мелкими сенсациями.
Обнорский работал как лошадь. Он писал книгу, времени не оставалось
вовсе. Свистопляска с выборами Президента прошла мимо него. На выборы он не
ходил, да и вообще почти их не заметил.
Однажды вечером, когда Андрей с удовлетворением закончил очередную
главу и закрыл папку с рукописью, зазвонил телефон. Звонок был явно
международный, и Андрей решил, что звонит Ларс. По вечерам они общались
часто и подолгу.
Андрей снял трубку и услышал голос Зверева.
- Здорово, журналист, - бодро произнес БС.
- Сашка! - закричал Обнорский. - Ты откуда?
- Из Тагила, конечно.
- Ну чудила из Тагила! Рассказывай, как живешь.
- Да вот твоей морды бородатой не вижу - вроде и ничего, жить можно.
- Спасибо на добром слове, - отозвался Андрей, улыбаясь. - Я без тебя,
завхоз, тоже не зачах.
- Ага... так, значит. Ну, встречай послезавтра. Чтобы жизнь малиной не
казалась.
- То есть как - встречай? Кого - встречай?
- В отпуск лечу, Андрюха, в отпуск. На десять суток, - сказал Сашка и
засмеялся. - Расписание знаешь?
- Знаю, - растерянно сказал Андрей.
- Ну так послезавтра - в Пулкове, Будь здоров.
- Понял, - сказал Обнорский, - жду.
В трубке зазвучали гудки отбоя.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МУСОРЩИК
Колеса шасси коснулись бетонки, и Зверев закрыл глаза. Он до сих пор не
верил, что снова дома. Это казалось почти невозможным, почти фантастикой.
Бывший оперуполномоченный Ленинградского уголовного розыска Александр
Андреевич Зверев был человеком рациональным, верил только фактам. Специфика
работы эти качества усилила... Его прилет в Питер являлся несомненным
фактом. И все-таки казался почти фантастикой.
Зверев открыл глаза. За иллюминатором бежал серый бетон летного поля, и
зеленые Пулковские холмы бежали назад, назад, назад...
На работу в уголовном розыске Зверев пришел, когда был обыкновенным
студентом пятого курса Технологического института. Это было в сентябре
памятного 1985 года. Студент Саша Зверев постучал в дверь с табличкой
"Начальник уголовного розыска" 27-го отделения милиции. Из-за двери
раздался голос: войдите. Зверев распахнул дверь и вошел. Он вошел в кабинет
начальника УР и... в новую жизнь. В незнакомую, притягательную и трагичную.
...Интересно, как бы он поступил, если бы знал, куда ведет эта дверь и
в пропасть какой глубины делает он шаг сейчас? Может быть, он прошел бы
мимо? И выбрал карьеру нормального советского инженера? Или ученого?..
Преподаватели считали, что у Зверева хорошие перспективы: аспирантура и так
далее...
Вопросы выглядят риторическими, но на самом деле таковыми не являются.
Потому что Александр Зверев - "литературный персонаж". И авторы вольны
лепить его судьбу... Но когда авторы задали себе вопросы и попытались на
них ответить, то быстро увидели, что, вопреки всем их стараниям "слепить
другую судьбу", Зверев снова входит в переулок Крылова и останавливается
перед входом в 27-е отделение. Снова поднимается по лестнице на третий этаж
и оказывается в кабинете начальника УР... Что ж, поступай как знаешь! Мы не
судьи тебе.
...Он вошел и на вопрос начальника розыска: "Какие проблемы?" -
ответил:
- Хочу работать в уголовном розыске. Подполковник Кислов, который
возглавлял УР 27-го отделения, честно пытался студента отговорить... не
смог. Он, в принципе, мог бы сказать: иди, вьюнош, домой. Но не сказал.
Видно, что-то такое разглядел в упрямом студенте опытный сыскарь. Разглядел
и разрешил приходить по вечерам "помогать" операм.
Сашка стал ходить в УР как на работу. Выполнял разные мелкие и скучные,
в общем-то, поручения... Никакой романтикой тут не пахло. Но не ныл, тянул
лямку. А к нему присматривались. Проверяли этой самой рутиной, которой в
милицейской работе ох как много!.. Эй, студент, сгоняй, отнеси повестку!
Зверев "испытательный срок" выдержал и даже сумел задержать в одиночку
вооруженного вора-гастролера. Получилось это до известной степени случайно,
но выявило характер, и Сашка был принят в оперский круг, признан своим.
Он защитил диплом и, к удивлению сокурсников и преподавателей, ушел
работать в милицию, в УР. Родители Александра были, мягко говоря,
разочарованы и даже шокированы. А сам Зверев точно знал, что нашел свое
дело, и никакой другой жизни уже не хотел и не мог себе представить.
К марту 1991 года он был уже матерым сыскарем, известным и в
ментовских, и в криминальных кругах. Именно в это время в жизни капитана УР
Александра Зверева произошли события, которые круто ее изменили.
Вечером 15 марта Зверев дежурил. В тот вечер он и познакомился с
Виталием Мальцевым по прозвищу Лысый. Лысый был классическим питерским
бандюганом той поры: высокий, мощный, стриженный под "ноль", с характерным
"боксерским" носом. Задержали Мальцева, правда, не по статье 77 [Бандитизм]
или 148 [Вымогательство], а за то, что немного поучил двух нетрезвых
подростков, которые писали в подъезде.
Зверев большого криминала в этом не усмотрел. Побеседовал с Лысым и
отпустил. Даже вернул ему изъятую при задержании валюту, которую,
вообще-то, мог бы и не возвращать. Формальные основания для этого были. Но
- вернул. Потому что Мальцев производил впечатление нормального человека, в
чем-то даже и симпатичного.
Само по себе это событие не стоило бы и упоминания, но так уж вышло,
что всего две недели спустя дороги опера и бандита снова пересеклись. На
сей раз страшно, трагично...
В конце марта капитан Зверев возвращался в отделение с кражи. Кражонка
была - тьфу! - сущая мелочевка, маленький бытовой эпизод в коммуналке.
Зверев раскрыл ее с ходу, убедил соседей помириться и пошел в отделение в
хорошем расположении духа. Он шел по улице Дзержинского, наслаждаясь
теплом, весной и солнцем... А через несколько минут оперская судьба
швырнула его в мрачный подвал с голым телом изнасилованной и едва живой
одиннадцатилетней девочки на грязном песке.
- Больно, - шептали детские губы, когда опер баюкал ее на руках в
ожидании "скорой", - больно.
Зверев запомнил этот шепот на всю жизнь. Даже и сейчас звучал он в
ушах, и вскипала ненависть внутри. Катя, единственная дочь бандита Виталия
Мальцева, все же умерла. А еще через два дня Мальцев сам появился в
кабинете Зверева. Он был черный и страшный. И хотел только одного - мести.
- Слушай, Зверев, - сказал он, - ты нормальный мужик... Помоги мне,
Зверев.
- Чем же я могу тебе помочь? - спросил опер.
- Если вы их найдете... дай мне знать.
И Зверев легкомысленно пообещал, что даст знать. Он сделал это, чтобы
успокоить Лысого. Он был убежден, что до этого не дойдет, потому что делом
занимаются убойщики и он, Зверев, узнает об аресте насильников только
тогда, когда те будут уже в камерах... Если, разумеется, дело вообще
раскроют. Потому и пообещал.
Однако получилось все по-другому: именно оперуполномоченный Зверев
первым вышел на насильников и убийц Кати Мальцевой...
"Больно, - шептали детские губы, - больно".
Капитан УР Александр Зверев пошел на должностное преступление - "отдал"
всех троих мерзавцев Лысому. Знал ли он, что делает?.. Знал. Безусловно
знал. И когда увидел фотографии троих повешенных в _том самом_ подвале,
нисколько не удивился... А что было в душе? Мрак. Такой же, как в том
подвале, где висели на собачьих поводках три подонка.
В тот период Звереву иногда казалось, что он может сойти с ума. Или что
он уже сошел с ума, но окружающие почему-то не замечают этого... Он начал
крепко выпивать. Но это не помогало. Детские губы все равно шептали:
больно. А трупы на собачьих поводках покачивались над песчаным полом и
отбрасывали длинные-длинные тени.
В жидкой стайке встречающих Зверев разглядел Андрея Обнорского. Впервые
он видел журналиста без бороды. Впрочем, сегодня многое было впервые...
Впервые они встретились на воле. Впервые - в гражданском.
Обнорский тоже увидел Зверева и взмахнул рукой. Они двинулись друг
другу навстречу, обнялись... У Сашки стоял комок в горле. Если бы Обнорский
что-нибудь спросил, отвечать Звереву было бы трудно. Но Андрей ничего не
спросил. Совсем недавно он сам испытал те же чувства, что и Сашка. Все
понимал. Он молча похлопал лагерного кореша по спине и увлек его на улицу,
на стоянку, где ожидала "нива".
Было очень жарко, машина раскалилась на солнце, внутри салона стояла
страшная банная духота. Опустили стекла, поехали. Когда выскочили на
трассу, стало легче. Летело под колеса шоссе, летели навстречу рекламные
щиты. Андрей молчал, посматривал иногда на Сашку сбоку и улыбался чему-то
про себя. Зверев тоже молчал, смотрел вперед, узнавал и не узнавал знакомый
пейзаж. Когда его закрыли в 1991-м, все было по-другому. Не было еще такого
обилия рекламы, не было такого количества иномарок.
Впрочем, все это он отмечал чисто механически. Память, как убегающие
Пулковские высоты, тянула назад, назад... назад. В 1991 год. В иную эпоху и
даже в иную страну. В иную жизнь, в которой Зверев был капитаном уголовного
розыска, а не зэком-отпускником...
...В августе 1991-го Зверев влюбился. Обвально, по-юношески. Так, как
влюбляются в шестнадцать. Когда любовь светла, заранее обречена и потому
трагична. Александру Звереву было не шестнадцать, а двадцать семь лет. Пять
из которых он провел на ментовской работе, чем и объяснялся известный
(оч-чень хорошо известный!) уровень цинизма. И "жизненный опыт", как
почему-то называют знание изнанки жизни. Он был холост, свободен, по-мужски
обаятелен. Разумеется, у него было много подруг.
И все-таки опер влюбился. В замужнюю женщину старше себя. Если бы ему
хватило цинизма и "жизненного" опыта, то, пожалуй, получился бы "роман с
замужней женщиной". Банальный, построенный на постельных делах, требующий
минимальной взаимности и вовсе не требующий любви.
Однако... однако был август, была гроза, было кафе и чужая жена с
ниткой красных кораллов на загорелой коже. Губы коралловые шевелились, и
метались искры в серых глазах. Опер, на счету у которого было почти триста
задержаний, шалел, глядя в эти глаза. Анастасия Михайловна Тихорецкая,
народный судья, супруга первого заместителя начальника ГУВД полковника
Тихорецкого, улыбалась загадочно и курила сигарету. Ливень за окном принял
характер бедствия, и капитан УР Зверев уже стоял рядом с бедой... Когда они
вышли из кафе, остро пахло листвой, садилось солнце, и голова кружилась у
капитана Зверева...
...Когда они вышли из кафе, наваждение не прошло. Сашка понял, что
остается одно - проводить Анастасию Михайловну домой. И - забыть, списать в
архив, приобщив вещдоки: улыбку на коралловых губах и взгляд серых глаз.
Но когда остановились они у дома Тихорецких и Сашка стал мямлить
"Благодарю вас за...", когда он растерянно и смущенно начал это мямлить,
Настя сказала:
- Бог мой, Зверев! Ты опер или нет? Если сам не знаешь слова, диктую:
"Настя, пригласи на чашку чаю".
И - дальше, в ответ на незаданный вопрос:
- Муж в Москве, в командировке.
И вновь разверзлись над опером небеса. Или - пропасть под ногами. Но он
был рад упасть в эту пропасть. И падать бесконечно.
Из тумана воспоминаний Зверева вернул голос Андрея:
- Саша!
- А? Что, Андрюха?
- Очнись, Саша. Брось самоедство свое. Ты почти дома, ты к маме едешь.
Очнись.
Зверев изумленно посмотрел на Обнорского. Андрей подмигнул, и Сашка
подумал, что журналист очень точно уловил его настроение. Возможно, даже,
догадался, о чем Сашка думает.
- Ну, журналист! Ну, психолог, - сказал Зверев и рассмеялся.
- Посмотри вокруг, Саша, - повел Обнорский рукой, - и вспомни Леню
Утесова: как много девушек хороших! И все они просто жаждут познакомиться с
двумя умными, холостыми и обаятельными мужиками.
Машина уже ехала по Московскому проспекту, и девушек вокруг
действительно было много. В коротких юбках, в шортах, в открытых блузках.
Они шли по тротуарам, стояли на остановках, голосовали, ели мороженое.
- Так уж и все? - спросил с улыбкой Зверев.
- Ну может, и не все, - согласился Обнорский, - но половина - точно. А
две из них - наверняка, и сегодня вечером ты с ними познакомишься. В
холодильнике у журналюги Обнорского остывает шампусик, а по всей квартире -
от порога до балкона - рассыпаны прэзэрватывы.
- И много у тебя презервативов?
- Дюжины хватит?
- Для разминки хватит, - серьезно ответил Зверев.
Обнорский захохотал. "Нива" ехала по Московскому в центр. Светило
солнце, и девушки были прекрасны.
Мама... Единственный человек на свете, который ждет тебя всегда. Все
тебе простит и все отдаст.
А ты летишь по жизни, как выпущенная из подствольника граната. Ты занят
собой. Ты в работе... или в пьянке безумной, в друзьях и в подругах. В
вихре... в депрессии. В осуществлении грандиозных или никчемных проектов. В
бесконечном самоутверждении. В споре с Богом. С начальством... с
оппонентами... с собой. С похмельем. С погодой. С частными неудачами и
ненужными победами. Ты проламываешься сквозь стены, которых на самом деле
нет, они построены из твоих ошибок, иллюзий и амбиций. Из дерьма построены
эти стены и потому крепки.
Часто ли ты вспоминаешь о маме? Можешь не отвечать - ответ известен: в
день рождения, Восьмого марта и в Новый год.
А еще ты вспоминаешь о маме, когда тебе плохо. Когда так худо, что
край. Когда тебе больно и страшно, и сердце сжимается, - ты вспоминаешь о
маме.
Когда ты на коне, когда ты победитель - ты празднуешь с друзьями. Или
идешь к женщине. Женщины любят победителей...
Мама примет тебя любого: озлобленного неудачами, брошенного женой,
пьяного, изувеченного. Мама скажет: "Все будет хорошо, сынок... все будет
хорошо. Ляг и поспи. А я посижу рядом. А потом, когда ты проснешься, будет
легче... поспи, сынок, поспи".
...Зверев долго не мог решиться нажать кнопку звонка. Он стоял и
смотрел на дверь квартиры. Своей собственной квартиры, в которой он не был
уже четыре с половиной года. Он почему-то медлил... Дверь отворилась сама.
Мама стояла на пороге.
- Здравствуй, ма, - сказал опер.
- Сашенька, - сказала мама и притянула его к себе. Заплакала.
Вечером за Зверевым заехал Обнорский. Веселый, возбужденный, с цветами.
Цветы тут же вручил Ирине Ивановне, галантно поцеловав руку. Букет был
шикарный.
- Зачем вы тратились, Андрюша? - сказала мама слегка растерянно.
- Это вам за сына, Ирина Ивановна... у вас замечательный сын, я многим
ему обязан. А значит, и вам.
Мама звала Обнорского попить чаю, но Андрей весело и вежливо отказался.
Говорил, что нет времени и что внизу, в машине, уже ожидает группа
товарищей.
Зверев и Обнорский ушли. Пока спускались по лестнице, Обнорский быстро
рассказывал:
- Беленькая и черненькая. Вера и Наташа, студентки с журфака...
Сексапильность! Темперамент!
- С какого фака? - спросил, усмехаясь, Зверев.
- Не умничай. С нормального фака... Девки с понятием, сиськами и без
комплексов. Тебе какую?
- На месте посмотрим, - ответил Зверев.
Ирина Ивановна вышла на балкон. Внизу, во дворе, увидела "ниву" с
распахнутыми дверцами и "группу товарищей" возле нее: блондинку и брюнетку
в очень коротких платьях. Она увидела, как из подъезда вышли Сашка и
Андрей, подошли к девицам.
Мать почувствовала укол ревности. Маленький, но болезненный. А
Обнорский внизу скакал на одной ноге и что-то говорил, и все смеялись. Ее
сын тоже смеялся, и его смех доносился снизу.
Машина с распахнутыми дверцами была похожа на сердитого, готового
взлететь жука, а мать смотрела сверху на сына, и сердце ее щемило от
счастья и тревоги. Потом "группа товарищей", сын и Андрей сели в машину,
дверцы хлопнули, и сердитый жук выполз из двора. Ирина Ивановна печально
смотрела ему вслед.
А потом она вернулась в комнату, поставила цветы в вазу и достала с
полки альбом с Сашиными фотографиями.
Дюжины презервативов им хватило. Кое-что еще и осталось. После того как
притомившихся девиц отправили на такси домой, Обнорский и Зверев вернулись
в однокомнатную квартиру журналиста. Сашка сказал:
- Да уж, девицы действительно без комплексов.
- Я же говорю - с журфака... выпить хочешь?
- Давай, - согласился Зверев.
Обнорский налил в фужеры остатки шампанского. Выпили. Шампанское было
теплым и выдохшимся. После общения со студентками Зверев тоже ощущал себя
вконец выдохшимся. За окном была ночь, тихая и призрачная. Двое мужчин
сидели и молча курили. Теплый ветер влетал в окно, шевелил шторы.
- Андрюха, - сказал Зверев негромко, - хочу тебя спросить...
- Поставь на ней крест, Саша, - произнес Обнорский, не глядя на
Зверева. Сашка стиснул зубы.
Роман с чужой женой разворачивался стремительно. Настя настолько
заворожила Зверева, что он потерял голову. Он настолько потерял голову, что
уже готов был жениться. Он отдавал себе отчет, что, если это произойдет, со
службой придется расстаться. Полковник, первый заместитель начальника ГУВД,
не простит рядовому оперу такой пощечины... А Зверев был мент по жизни. Как
ни банально звучит, но он не видел себя вне сыска, вне этой будоражащей,
захватывающей и опасной работы. И все же он готов был пойти даже на эту
жертву.
Однажды он сказал Насте:
- Выходи за меня замуж. И получил решительный отказ. Ироничный по форме
и оскорбительный по сути.
- Ну, брошу я Тихорецкого, - говорила Настя с улыбкой, - отвезешь ты
меня на трамвае в ЗАГС. Усатая тетенька поставит нам штампики в паспорта. А
потом ты - опять же на трамвае - привезешь меня в свою двухкомнатную
квартирку к твоим папе и маме. Ой, счастья-то будет! Мы с мамой будем
делать котлеты в пятиметровой кухне и смотреть ваши семейные альбомы. Раз в
месяц ты будешь приносить мне зарплату - целых сто пятьдесят рублей.
- Да разве в этом дело, Настя? - спросил он.
- В этом, милый, в этом. Жизнь-то у меня одна, и прожить ее в нищете я
не хочу. Я не хочу носить штопаные колготки и есть макароны. Это мерзко,
Саша. Б-р-р... это пошло.
Зверев встал тогда с супружеского ложа Тихорецких и ушел курить в
кухню, где висела фотография Павла Сергеевича Тихорецкого. Улыбающийся
полковник с ружьем в руке попирал ногой тушу убитого кабана. Иногда Звереву
казалось, что на фото лежит не кабан, а он - капитан УР Александр Зверев...
Через минуту в кухню вошла Настя. Сказала:
- Ну что. капитан, обиделся? Обгадила душу корыстная стерва? Плюнь,
капитан, перемелется... найдем мы тебе бабу, глупенький.
И засмеялась низким грудным смехом. От этого смеха Сашка всегда шалел.
Через минуту они снова оказались в постели.
Так все и продолжалось. Тайные встречи, постель... К мужу Зверев
ревновал Настю неистово. Иногда ему казалось, что нужно прервать все
отношения с этой притягательной женщиной... но он не мог. Иногда ему
казалось, что нужно избавиться от полковника. Радикально. Раз навсегда. Он
гнал от себя эти шальные, опасные мысли.
Настю он, разумеется, простил. Не мог не простить. Однако этот эпизод
заставил задуматься о вещи прозаической - о деньгах. Платили операм
оскорбительно мало. И если в советские времена, в условиях уравниловки, это
не очень бросалось в глаза, то в 1991-м... Вы помните 91-й год? Инфляция,
шок, стремительное расслоение и разложение общества. Легализация
спекуляции, вседозволенность и бесконтрольность. Обогащение одних и
обнищание других.
Обнищание и разложение коснулись милиции едва ли не в первую очередь.
Потому что бюджетники, с одной стороны, и потому что появился спрос на их
услуги - с другой: мгновенно расплодившиеся кооперативные клоповники искали
"крышу". И многие нищие сотрудники МВД ринулись крышевать.
Сюрреалистическое поставгустовское "государство" само разламывало все устои
и толкало людей в криминал... Да ладно! Что тут рассуждать? Об этом сто раз
уже говорено.
Короче, к октябрю 1991 года оперуполномоченный УР капитан Александр
Андреевич Зверев был морально готов к тому, что деньги можно зарабатывать
по-разному. Оставалось только получить последний толчок. Дождаться
какого-то "случая".
И случай не замедлил подвернуться. О, сила случая, который
подворачивается вовремя!
Однажды, в конце октября, когда серое питерское небо давит и напоминает
о близкой зиме, и сыпет мокрым снегом с дождем, а деревья роняют последние
листья... однажды в такой вот серенький день Настя и Зверев лежали на
скверной тахте в скверной квартире зверевского агента. Сашка приспособил
эту квартиру для свиданий. И Настя, плача, рассказала, что ее муж, первый
замначальника ГУВД, полковник Тихорецкий, давно уже ведет двойную жизнь.
Честный и неподкупный милиционер Тихорецкий во второй своей жизни - самый
настоящий преступник. Он работает в паре с неким Магомедом Джабраиловым,
который организовал масштабное подпольное производство водки. Но и этого
Пал Сергеичу оказалось мало: на пару с Джабраиловым полковник провернул
аферу, которая позволила кинуть партнеров - поставщиков спирта на оч-чень
немалую сумму.
Вот и все! В голове опера щелкнуло какое-то реле, и Сашка понял, как
решить финансовый вопрос. Тот проклятый финансовый вопрос, который разделял
его с Настей. Приблизительная схема комбинации сложилась в голове в один
момент. Как ты уже догадался, читатель, Зверев решил "конфисковать" у
Джабраилова деньги, заработанные дагестанцем на кидке... С этической
стороны здесь все было вполне "нормально". Во всяком случае, Сашка убедил в
этом себя и, преодолевая сопротивление, Настю... Судейская психология
Анастасии Михайловны протестовала. Но опер был настойчив, изобретателен...
Настя колебалась. Тогда он привел главный аргумент.
- Настя, - сказал он, - послушай, Настя... Ведь эти деньги могут
изменить нашу жизнь. Мы сможем решить квартирный вопрос и пожениться. И
плюнуть на Тихорецкого. Неужели ты этого не хочешь?
Она хотела. Она хотела и сказала: да.
...Провернуть такое дело в одиночку невозможно - Зверев привлек Лысого
с командой. Они круто взяли дагестанца в оборот и выпотрошили половину
суммы... больше "налички" у Джабраилова в тот момент не было. Ему дали
неделю сроку, а добычу спрятали в самом надежном месте - в квартире
Тихорецких. А добыча была немалая - 137`000 долларов и некая сумма в
рублях. Да еще рисованный, рукописный порноальбом дореволюционной работы.
Его прихватил в доме Магомеда один из бойцов Лысого - Кент. Ерунда какая,
скажет читатель, и мы согласимся: ерунда... Вот только альбомчик этот еще
сыграет свою роковую роль. Но об этом потом.
Итак, нормальный опер Зверев превратился в преступника. Сашка сам не
ожидал, насколько тяжело это окажется. До того, как портфель с баксами,
рублями и похабным альбомом лег на антресоли в доме народного судьи и
милицейского полковника, он думал: справлюсь... Я справлюсь. Я делаю это
ради нашего с Настей будущего. Я не граблю стариков, детей или обычных
работяг. Я отбираю неправедно нажитое у ворюги.
Но все оказалось не так просто. Когда деньги в потрепанном портфельчике
легли на антресоль, когда Лысый и Зверев отпраздновали успешное завершение
первой половины операции, пришло чувство чудовищной ошибки... Оно
обрушилось и морально раздавило опера. Зверев затосковал. Он ходил, как
прежде, на службу, но уже не мог считать себя ментом. Он отдавал себе
отчет, что не может смотреть в глаза своим товарищам так же, как раньше.
Сашка даже решил отказаться от участия в получении второй порции денег...
ему хватило бы и половины того, что лежит у Насти дома... Во всяком случае,
для того, чтобы почувствовать себя предателем, ему хватило.
Но здесь взбунтовалась Настя.
- Санечка, - сказала она, - мы не имеем права отдать наши деньги. Ведь
эта наша будущая жизнь. Правда?.. Если мы отступимся сейчас - это будет
предательство по отношению к. себе.
Скрепя сердце, он согласился.
Во время передачи Джабраиловым второй части денег Лысого и двух его
бойцов взяли руоповцы. Звереву тогда удалось уйти.
- Поставь на ней крест, Саша, - произнес Обнорский, глядя в окно. За
окном висела белая ночь, похожая на фату невесты. Похожая на наваждение, на
галлюцинацию.
В тот ноябрьский день, когда взяли Лысого и его людей, Зверев сумел
уйти. Он понимал, что это ничего не меняет - так или иначе, его "вычислят"
и объявят в розыск. Остаток холодного ноябрьского дня он скрывался и звонил
Насте из уличных таксофонов. Первый звонок оказался неудачным - он слышал
Настю, а она его нет. А потом трубку никто не снимал. Происходило что-то
непонятное, странное, настораживающее...
Зверев позвонил домой и узнал, что его уже ищут. Ну-ну, ищите... Ночь
он провел у своего агента. И снова звонил Насте, и снова никто не подходил
к телефону. Стало окончательно ясно: что-то произошло.
Утром он направил агента к Насте домой. Агент вернулся со страшной
новостью: на Настю напали, едва не убили. Такого поворота событий опер не
ожидал. Но главное потрясение он испытал позже, когда навестил Настю в
больнице. Это было опасно, однако не прийти к любимой женщине он не мог.
Настя, бледная, с марлевой повязкой на голове, встретила его
пронзительным взглядом и вопросом, неожиданным, шокирующим:
- Ты что, добить меня пришел?
И глаза ее смотрели сухо и строго. Пол качнулся под ногами опера.
Белела повязка. Все тени в палате Свердловки были черными, будто
наполненными бедой и болью. Потом, сбиваясь, затягиваясь зверевской
"родопиной", Настя рассказала, как это было. Она ждала. Она ждала Сашку с
деньгами. Купила шампанского и накрыла стол... зажгла свечи. А его все не
было... Опустились сумерки, и кто-то позвонил. Позвонил и молчал в трубку.
Ей стало страшно. Стало тоскливо и одиноко. Никогда еще ей не было так
одиноко. Зябко в теплой квартире с мерцающими огоньками свечей... страшно.
"Ты это понимаешь? МНЕ БЫЛО СТРАШНО!.. И когда ты наконец пришел, я
бросилась открывать..." - "Я пришел? Что ты говоришь, Настя? Что ты
говоришь такое?..." - " Ну значит, не ты. Значит, твоя тень с дубинкой.
Зачем ты так, Саша? Я бы и сама тебе отдала все деньги. Зачем ты так?"
...Сказать, что Зверев был ошеломлен - ничего не сказать. Любимая
женщина считает, что это он - Александр Зверев - ударил ее дубинкой по
голове, чтобы забрать проклятый портфель с баксами. Она уверена! Она
говорит, что видела его в глазок. Конечно, на лестнице темновато, но Настя
убеждена, что там был Сашка... Двойник? Призрак? Но призраки не орудуют
совершенно реальными дубинками. Призраки не уносят портфели. О портфеле,
кстати, знали всего три человека: Настя, Лысый и Сашка. Лысый к этому
времени был уже в КПЗ.
Зверев - мент по жизни - в мистику не верил. Знал, что чудес не бывает.
Он начал задавать уточняющие вопросы, но Настя ушла в себя и добиться от
нее чего-либо было очень трудно. А глаза из-под белой марли сверкали.
Расстались худо... "Не приходи, - сказала она. - Никогда больше не
приходи. Прощай... прощай".
Из палаты он ушел опустошенный, раздавленный взглядом огромных Настиных
глаз. На улице выкурил две сигареты подряд, не ощущая ни вкуса табака, ни
холодного ветра... Он выкурил две сигареты и полез за третьей. "Стоп! -
сказал он себе. - Стоп! Чудес не бывает. Давай работать, опер... давай
искать концы".
Раз уж он оказался в больнице, то решил поговорить с лечащим врачом.
Нейрохирург Михаил Давыдович Эрлих был занят - обмывал с коллегами
покупку автомобиля. Разговаривать не хотел, смотрел настороженно,
неприязненно. Но служебное удостоверение все еще лежало у Сашки в кармане.
Сашка настоял. Нехотя Эрлих сообщил мудреный диагноз: субдуральная
гематома. Метод эхографии показал, что довольно обширная, но для жизни не
опасная.
- Ее хотели убить? - спросил Зверев.
- Навряд ли, - ответил врач. - Удар, конечно, сильный, но навряд ли.
Тут же Зверев выяснил, что Настю привез в больницу на своем автомобиле
юрисконсульт больничный - Константин Евгеньевич Шведов. Настю он обнаружил
случайно около пяти часов вечера... Эта информация Звереву тоже ничего не
давала.
Из Свердловки он ушел с твердым намерением раскрыть это дело. И с
осознанием того, что его положение - бывший мент в розыске, на нелегальном
положении - оставляет очень мало шансов на успех мероприятия. Арест мог
последовать в любой момент.
Денег у него не было, крыши над головой тоже... после долгих колебаний
он пошел к оставшимся на свободе людям Лысого. Бывший мент пришел к
бандитам. Еще месяц назад Зверев и представить себе не мог такого расклада.
Спустя еще месяц он был арестован.
- Поставь на ней крест, Саша, - шепнула белая ночь голосом Обнорского.
И закричала голосом милицейской сирены за окном.
- Почему? - спросил Зверев напряженно.
- Те деньги присвоила она, - ответил Обнорский. - Не было никакого
ограбления, Саша... был элементарный кидок.
- Факты? Нужны факты, Андрюха.
Обнорский встал из-за стола, подошел к холодильнику и достал две
бутылки пива "Туборг". Открыл и протянул одну Звереву. Механически Сашка
взял холодную, враз запотевшую бутылку.
- Есть и факты, - сказал Обнорский, поднес бутылку к губам, забулькал,
запрокинув голову. Зверев ждал. Наконец Андрей оторвался от горлышка, обтер
ладонью губы. - Я навел справки, Саня... Буквально через месяц после суда
над тобой Анастасия Михайловна Тихорецкая с судейской работы ушла.
- И что это означает?
- Это? Это - ничего. Интереснее другое: куда она ушла? А ушла она в
бизнес. Открыла собственную фирму с оригинальным названием "Анастасия" и
уставным капиталом в 130`000 долларов.
Белая ночь синела, как сохнущая на веревке простыня. Холодная бутылка
"Туборга" обжигала руку. Хотелось ударить этой бутылкой Обнорского по
голове... Зверев сделал глоток и сказал непринужденно:
- Так... это точно? Ты ручаешься за свои слова?
- Я видел учредительные документы. При желании можно получить копии.
Это недорого.
- Понятно. Но факт сам по себе слабенький, Андрюша.
- Ты так считаешь? - спросил Обнорский удивленно.
- Нет, факт, конечно, красноречивый. Но - нападение. Нападение, удар
дубинкой, субдуральная гематома. Это ты чем объяснишь?
- С этим, конечно, нужно разбираться, - согласился Обнорский.
- Поможешь? - спросил Зверев.
- Что за вопрос? - ответил Обнорский. - Ударим автопробегом по
разгильдяйству и бездорожью.
В тот же день они приступили к работе. Начали с элементарного: со
списка лиц, так или иначе причастных к этой истории. Зверев разложил на
столе лист миллиметровки и нарисовал в середине портфель со значком $.
Условную фигуру жен-шины с одной стороны и фигуру мужчины - с другой. В
руках у мужчины была дубинка, над головой жирный знак вопроса. Написал дату
и ориентировочное время нападения на Настю. По периметру листа
расположились прочие участники драмы. Их оказалось немало: Зверев, Лысый,
Магомед Джабраилов, муж Анастасии, полковник Павел Сергеевич Тихорецкий.
Это первый, так сказать, эшелон. Люди, стоящие наиболее близко к
происшедшему.
Был и второй: юрисконсульт Свердловки - Константин Шведов. Именно он
обнаружил раненую Настю. Затем ее лечащий врач - нейрохирург Эрлих и
наконец еще один фигурант, которого Зверев обозначил буквой "X".
- А это кто ж такой? - спросил Обнорский. - Кто ист ху?
- Пока сам не знаю, - ответил Зверев.
- Любопытно...
- Любопытно. Помнишь, я рассказывал тебе, как меня судили?
- Давай-ка освежим это в памяти, Саша. Зверев обвел "X" в кружочек,
поставил рядом с ним знак вопроса и "освежить в памяти".
- По делу мы шли вчетвером. Лысый, я и Кент пошли в глухой отказ. А вот
четвертый мальчишечка Виталика - Слон его звали - раскололся. Он при
задержании сбил машиной бойца СОБР, и его стали на этом давить. Слабоват
Слоник оказался. Но потом мы его же и нагрузили: либо берешь все на себя,
либо, Слон, отправим мы тебя в знойную Африку.
Обнорский ухмыльнулся, а Сашка продолжил:
- В общем, он свою ошибку признал, все взял на себя. И следаки и судьи
понимали, что ерунда это, но доказать ничего нельзя. Слон показывает: я,
мол, Джабраилова, за горло взял, а пацаны, мол, только для
представительства со мной были. И выходило со всех сторон, что мы едва ли
не божьи одуванчики. Сажать нас не за что. Ну, года по два, конечно, дали
бы для порядку. Но не больше. Однако же накануне суда кто-то выстрелил в
окно судье, а потом позвонил и передач привет от меня и от Лысого. Вот нам,
понимаешь ли, и вкатили.
- Понятно, - отозвался Обнорский. - Наш "ху" со знаком вопроса и есть
стрелок?
- Возможно.
- Ну что же, - подвел итог Обнорский, - если отбросить тебя и Лысого,
остается не так уж много народу.
- Можно отбросить и Тихорецкого, - сказал Зверев, - он был в
командировке, в Москве.
- А ты проверял? - живо спросил Обнорский.
- Нет. Но господин полковник дважды навещал меня в тюрьме. Требовал
отдать деньги. Если бы это он напал на Настю, то не стал бы устраивать
такой спектакль. Зачем ему?
- А если в целях маскировки? Создания алиби?
- Брось, Андрюха. Пал Сергеич, - (Зверев постучал концом фломастера по
квадратику с буквой "Т"), - первый замначальника ГУВД. Он, как жена Цезаря,
вне подозрений.
- Да, - согласился Обнорский, - ты прав... Даже если бы Пашу взяли над
телом любимой супруги с дубинкой в руках, он был бы чист, аки агнец.
Зверев закурил, кивнул:
- Вот именно. Правда, на подхвате у него был один человечек... Настя
говорила, что он, кажется, офицер МВД. Тихорецкий по пьянке называл его
Голубой музыкант.
- Стоп! - сказал Обнорский. - Стоп, машина, полный назад.
- Что случилось?
- Говоришь, Саша, офицер милиции? Голубой, говоришь, музыкант? Зверев
пожал плечами:
- Это не я говорю, Андрюха. Это со слов Насти.
- Понятно. А ты знаешь, кто приезжал ко мне на обыск, когда ствол мне
подкинули?
- А кто?
- Старший оперуполномоченный 12-го отдела УУР майор Виктор Федорович
Чайковский.
- Как? - удивленно спросил Зверев. Обнорский ухмыльнулся и повторил:
- Майор Чайковский... похоже на фигуру Голубого музыканта?
- Похоже, - согласился Сашка. Так на листе миллиметровки появился еще
один фигурант. Он, несомненно, вызывал интерес.
- С кого же мы начнем, опер? - спросил Обнорский. - С Чайковского?
- Нет, Андрюха. Начнем с Семена Галкина и с Главпочтамта.
- Не по... А при чем тут Галкин?
- Галкин, разумеется, ни при чем. Но именно он подготовил начало
операции. Без него ничего и не было бы.
- Ай, кинцо какое антиресное, Саша. Что-то я ничего не понимаю. Не
соизволишь ли объяснить? - сказал Обнорский, косясь на лист миллиметровки.
- Ничего, скоро поймешь, журналист... Поехали.
- Куда?
- К Галкину, конечно. Он ждет.
Галкин жил на улице Халтурина, которая теперь Миллионная, в коммуналке.
Квартира была похожа на пещеру. Длинный и узкий коридор с маленьким окошком
в конце круглосуточно освещался лампочкой. Свету от нее было немного. Свет
был желтый, тоскливый, запойный. Коммунальный. Обнорский подумал, что, если
бы вдруг в коридоре показался человек с примусом в руках, в этом не было бы
ничего удивительного.
Но человека с примусом не было. Зато в огромной кухне варили что-то
двое вьетнамцев. Маленькая блестящая кастрюлька источала острый незнакомый
запах. Вьетнамцы были на одно лицо и в одинаковых спортивных костюмах.
- Здрасьте, - сказал Зверев. - А где Семен Борисыч живет?
- Дальсе, - сказал один вьетнамец, - в коньсе... да.
- Спасибо, брат...
- Позялюста, брат.
Оставив "братьев" с кастрюлькой в кухне, прошли дальше, в самый конец
коридора. Окошко в стене было расположено выше человеческого роста, и в
него было видно только небо. Небо вы глядело пыльным, птицам в нем нечего
делать... Зверев постучал костяшками пальцев по филенке салатного цвета.
- Открыто, - проскрипел голос из-за двери.
Сашка улыбнулся и толкнул ее ладонью. Дверь распахнулась, и открылась
большая и светлая комнат с двумя окнами, круглой печкой в гофрированном
железе и большим количеством разномастной мебели. За столом около окна
сидел пенсионер МВД Семен Борисович Галкин. На Галкине были расклешенные
брюки неопределенного цвета и футболка с надписью "Москва-80". Под надписью
- пять олимпийских колец и дырка от сигареты. На столе стояла бутылка
портвейна.
- Вот черт, Сашка, - сказал пенсионер, глядя поверх очков. - Вот ты
черт какой...
- Пр-р-ридурок, - сказал большой попугай в клетке.
Зверев засмеялся, Обнорский улыбнулся, а Галкин сказал:
- И он таки прав, Саня... дурак ты изрядный.
- Ну, здравствуй, Семен Борисыч, - произнес Зверев. - Брось ты
собачиться-то. Ведь пять лет, считай, не виделись.
- Это я так... по-стариковски, - ответил Галкин, поднимаясь со
скрипучего стула.
Два бывших опера обнялись. Попугай смотрел на них, склонив голову
набок, помалкивал. Обнорский с интересом оглядывал комнату, удивлялся
большому количеству книг, обилию фотографий в рамках и без, да еще
изрядному бардаку.
- А что за мусульманина ты с собой притащил? - спросил Семен Борисович.
- Это мой друг. Зовут его Андрей. Фамилия - Обнорский.
- А-а... так это вы мне звонили, молодой человек...
- Я, Семен Борисыч, я, - ответил Андрей, пожимая руку пожилому еврею.
На самом деле Галкин был еще не стар, еще не перевалил за полтинник, но
выглядел значительно старше. Таким его сделала изматывающая оперская
работа, алкоголь и неустроенный быт. Всю свою жизнь Семен Галкин ловил
преступников. Заработал атеросклероз, гастрит и нищенскую пенсию... финал
сколь невеселый, столь и распространенный.
Зверев раскрыл сумку, поставил на стол бутылку "Смирновской", пиво,
сыр, колбасу, шпроты.
- О, богато нынче зэки живут, Саня, - сказал Галкин, потирая руки. -
Это тебе такой сухпай выдали на зоне?
- До чего же ты, Семен, зловредный еврей, - ответил Зверев, ухмыляясь и
продолжая доставать из чрева сумки заморские яркие баночки.
- Нам, жидам, без этого никак, - сказал Галкин, - вреднее меня только
вон птица Говорун.
- Р-р-раззява! - произнес попугай строго.
Галкин поставил на покрытый клеенкой стол два граненых стакана и чайную
кружку, ловко вскрыл финкой с наборной ручкой консервы.
- Что ж, Саша? Давай за встречу, - сказал Галкин, разливая водку. -
Давно мы с тобой не выпивали.
- Я за рулем, - вставил Андрей, но Галкин все равно налил и ему.
Чокнулись, выпили. Два бывших опера граммов по сто, Обнорский чисто
символически. Первое время разговаривали только менты. Вспоминали работу,
старых знакомых - и ментов, и жуликов. Андрей отмечал, что очень часто
после какой-нибудь фамилии и уголовной клички звучало: спился, убит, помер.
Выпрыгнул в окно от белой горячки... помер... спился. Ушел в частную
контору. Ушел к тамбовским, к казанским, к чеченцам. И снова: спился -
помер.
Галкин рассказывал внешне спокойно, без эмоций. Сашка так же спокойно
рассказал о питерских ментах, с которыми встречался на нижнетагильской
зоне.
Вначале Обнорского удивляла и несколько раздражала эта их
невозмутимость и, возможно, даже цинизм. Реплики типа: жаль, хороший был
мужик, или: жаль, путевый мент, - выглядели дежурными и бездушными. Позже
он понял, что и "бездушие", и "цинизм" идут не от черствости... Он понял,
что ментовская работа как бы автоматически включает в себя хронический
стресс, риск, запрограммированный негатив. И оба бывших опера относятся к
этому как нормальным издержкам профессии. Они не отделяют себя от тех своих
коллег, кто не выдержал этого бесконечного бега. Они относятся к этому
спокойно, как к профзаболеванию. И набившее оскомину выражение "Опер - это
не профессия, это судьба" они воспринимают не так, как рядовой обыватель,
любитель детективов. Они живут этой жизнью и не могут по-другому. И эти
слова: жаль, хороший был опер! - относятся к каждому из них. А за ними -
немелодичный звяк граненых стаканов и горечь водки в горле... Жаль,
нормальный был мужик.
- Р-р-раззява! - заорал попугай.
Галкин встал, взял со стола бутылку и, просунув горлышко сквозь прутья
клетки, плеснул водки в поилку. Попугай захлопал крыльями, защелкал,
захрипел и бросился к поилке. Пил он жадно, как завзятый алкоголик. Булькал
горлом, топорщил хохолок на голове.
- Пьянь ты старая, - сказал Галкин укоризненно, - лишь бы нажраться,
черт такой. Вот ты черт какой, Прошка!
Попугай оторвался от поилки, посмотрел на хозяина весело, хмельно и
ответил:
- П-р-ридурок.
Зверев с Обнорским рассмеялись. Птица и человек составляли комичную
пару. Но тем не менее между ними была гармония, был внутренний лад.
- Цирк, - сказал Зверев. - Ну да ладно. Что с моей просьбой, Семен?
Сделал?
- Сделал - не сделал... Конечно-таки сделал, Саня. Когда, скажи, старый
еврей Галкин подводил? Как твою маляву получил - так и смастрячил.
Семен Борисович встал, подошел к окну и взял с подоконника папку синего
цвета, швырнул ее Звереву. Сашка поймал и развязал тесемочки. Внутри лежали
несколько листков бледных ксерокопий и пара газетных вырезок. Зверев бегло
просмотрел ксерокопии, нахмурился, помолчал, потом попросил ручку и, когда
Галкин дал ее, подчеркнул несколько строчек в тексте.
Обнорскому не терпелось узнать, что же это за бумаги, но он не
спрашивал, наблюдал за алкоголиком-попугаем Прошкой. Прошка стоял возле
пустой поилки, кивал головой и расправлял крылья. Возможно, он ощущал себя
орлом.
Зверев протянул бумаги Андрею. Обнорский прочитал заголовок на первом
листе: "Протокол допроса потерпевшего".
Вот оно что! Копия с архивного дела 1991 года.
- Ты все подряд-то не читай. Главное - на второй странице. Подчеркнуто.
- сказал Зверев.
Андрей взял вторую страницу, сразу наткнулся взглядом на жирную черту,
сделанную черной шариковой ручкой:
"Потерпевший показал, что, кроме денег, преступники изъяли у него
рукописный альбом эротического содержания".
Далее следовало детальное описание порноальбома, который Кент прихватил
у Джабраилова.
Обнорский сразу вспомнил теплый апрельский вечер в "тринадцатой"...
Несколько зэков сидели, курили в локалке 16-го отряда. Трепались "за
жизнь"... И конечно, как всегда разговор зашел о женщинах. Вот тогда-то
Обнорский впервые услышал об этом альбоме. Один из зэков, в прошлом
милиционер, а позже охранник у питерского банкира Медынцева, рассказал о
старинном рукописном порноальбоме. Кто-то подарил его банкиру -
коллекционеру подобных предметов. Обнорскому предыстория раритетной
книжечки была неизвестна, и он никак на рассказ гориллы-телохранителя не
прореагировал... А вот Зверев... Зверев альбомчик помнил хорошо! Он сразу
"вцепился" в гориллу. Но тот, разумеется, ничего не мог сказать о дарителе.
...Обнорский поднял глаза на Сашку:
- Хочешь прижать Медынцева?
- Да.
- Нереально, Саша. Медынцев - фигура крупного калибра. Нас с тобой к
нему и на выстрел не подпустят.
- Ошибаешься, журналист... Господин банкир сам пригласит нас в гости.
Возможно, даже угостит коньячком, ответил Зверев и положил перед Обнорским
две газетные вырезки. Обе они были из газеты бесплатных объявлений. Обе
содержали один и тот же текст, подчеркнутый шариковой ручкой:
"Старинный, уникальный, рукописный альбом эротического содержания.
Комплект эротических фото начала века. Только за $. Главпочтамт, до
востребования. Борисову В. Г.".
Одно объявление было помещено в газете две недели назад, другое -
неделю.
- Ловко, - сказал Обнорский, - толково. А кто такой Борисов В. Г.?
- Борисов, - представился Зверев. - В. Г.
- Борисов Владимир Григорьевич, - подтвердил Галкин и протянул паспорт.
Сашка открыл, придирчиво осмотрел и, видимо, остался доволен.
- Папанин делал? - поинтересовался он.
- Отстал ты, Саня, от жизни... Папанин давно в Штатах, на Брайтоне
ксивы лепит. А это из молодых один.
- Талантливый юноша.
- Талантливый, но сейчас его закрывать собираются.
- Бывает, - согласился Зверев. - Ну что, господа, надо двигать на
почтамт.
- Африка! - с надрывом прокричал попугай, свалился с шестка и уснул
возле пустой поилки.
На почтамте "Борисов В. Г." без проблем получил сразу три конверта. Два
он изучил безо всякого интереса и выбросил в урну, а третий, с логотипом
Северо-Западного Регионального банка, распечатал. В конверте лежала
визитная карточка "Медынцев Аркадий Васильевич". И более - ничего. Только
номера телефонов. На обратной стороне - то же по-английски.
- Скромно и с чувством достоинства, - сказал Зверев. - Ну-ка, дайте
трубочку, господин журналист.
- Извольте, господин Борисов. Сразу предупреди, что придешь не один.
- А стоит ли тебе, Андрюха, светиться? Учти, известный риск в этом
есть. Там ведь по-всякому может обернуться. Вызовет господин Медынцев
охрану, отмудохают нас по полной схеме, а потом еще и сдадут в ментуру.
- Я уже трепещу от страха. Звони давай, р-р-р-раз-зява.
Зверев набрал номер мобильника.
- Вот непруха будет, если господин банкир слинял куда-нибудь в Испанию
на отдых.
Но банкир в Испанию не слинял, оказался на месте.
- Але, - сказал он в трубку густым баритоном.
- Здравствуйте, Аркадий Василич.
- И вам того же.
- Моя фамилия Борисов. Я по поводу альбома.
- Батюшки! Да я, голубчик, вашего звонка вторую неделю жду... Не
продали еще?
- Н-нет, не продал. Но у меня уже есть покупатели.
- Шаров, поди? - спросил банкир.
- Да, - ответил Сашка, вспоминая фамилии на выброшенных конвертах, -
Шаров и Пилипчук.
- Пустое, голубчик. Голодранцы оба. Я их цену всегда перебью. Вас,
простите, как величать?
- Владимир Григорьевич.
- Очень приятно. Сейчас можете подъехать ко мне?
- Сейчас? Пожалуй, смогу.
- Ну так я вас жду с нетерпением. В хорошем состоянии ваш альбомчик?
- В отличном, - весело ответил Зверев и подмигнул Обнорскому. - Но я
беру только долларами.
- Ой, проблема, - с иронией протянул банкир. - Ну да ладно, может,
займу у кого до получки. Вы приезжайте, я вас жду.
- Но я, Аркадий Васильевич, не один приеду.
- Вы что же, мне не доверяете? - изумленно произнес Медынцев. -
Помилуйте, голубчик... это нонсенс.
- Береженого, как говорится...
- Ну, как знаете. Приезжайте хоть втроем. Внизу вас встретят и сразу
проведут ко мне. Непременно.
Белый мраморный пол холла сиял. Логотип банка, врезанный в пол в центре
холла, тоже сиял. Очевидно, он был отлит из бронзы, но здесь, в мире
Больших Денег, казался золотым. После духоты улицы, после бензинового чада,
посетителя встречали прохлада и доносящееся откуда-то негромкое пение
птиц... Почти рай! Где-то посреди этого рая сидел господин Медынцев.
Человек со скромной визитной карточкой. Коллекционер предметов эротического
искусства.
Зверев в таких шикарных интерьерах никогда не бывал - в 1991-м, когда
его закрыли, их еще просто не существовало. Он с интересом посматривал по
сторонам. К животу прижимал купленную пять минут назад книгу А.Кивинова
"Охота на крыс". Завернутая в плотную бумагу, она вполне исправно играла
роль старинного альбома.
Через зал к Обнорскому и Звереву уверенно шел молодой спортивный
мужчина с "ценником" на лацкане пиджака.
- Господин Борисов? - спросил он, подходя.
Зверев кивнул, и мужчина озарился белоснежной улыбкой. Сразу стало
очевидно, что он несказанно рад приходу господина Борисова. Он восхищен. Он
в восторге. Он давно ждал прихода господина Борисова в банк.
- Прошу вас следовать за мной. Аркадий Васильевич просил немедля к
нему.
- Да, - брякнул Обнорский, тараща глаза, - давайте не будем медлить ни
минуты. А будем заместо этого ковать железо, пока горячо.
Мужчина с "ценником" тонко улыбнулся, показывая, что он понимает и
ценит юмор. Они пошли. Они пошли средь прохлады и пения птиц. По мраморной
лестнице с ковровой дорожкой (на каждой площадке - логотип банка) мимо
охраны, мимо огромных окон с видом на Неву, мимо огромных ваз с изящными
букетами - наверх. Наверх! Наверх! Туда, где на белоснежном облаке сидит
комендант этого рая. Или почти рая. Коллекционер. А может, спонсор и даже
меценат... это вам не хрен собачий!
Он живет там, за золотыми вратами, куда простым смертным вход
категорически запрещен... Но Зверев и Обнорский все же вошли. Человек с
"ценником" затворил за ними врата.
Аркадий Васильевич Медынцев был полон, румян и "прост". Даже внешне он
производил впечатление любителя выпить, закусить, посидеть в хорошей
компании и, разумеется, с женщинами. Про таких говорят: жизнелюб. Его
кабинет был огромен и, в отличие от модернового оформления остальных
помещений, обставлен антиквариатом. Единственное, что нарушало гармонию, -
компьютер да несколько телефонных аппаратов на приставном столике.
- А сколько вам Шаров предложил, голубчик вы мой? - азартно спросил
Медынцев, как только Зверев и Обнорский появились на пороге.
- Э-э... - сказал Сашка, - видите ли, Аркадий Василич...
- Да вы не смущайтесь. Я все равно больше дам. Шаров - прощелыга. И
Пилипчук - прощелыга. Мамука - тоже прощелыга... Жук!
- А вы - коллекционер? - спросил Зверев.
- А я - коллекционер! Я за стоящую вещь денег не жалею.
- Шаров говорил, что у вас уже есть один альбом, - вставил Зверев.
- Дурак он, ваш Шаров. У меня их уже два, - ответил Медынцев и ткнул
пальцем в живот Звереву, в "Охоту на крыс". И захохотал. - А хотите
посмотреть мой альбомчик?
- Очень хочу, - ответил Сашка совершенно искренне.
- Ну-с... извольте. А Шаров пусть подавится. И Пилипчук пусть
подавится.
- А Мамука? - спросил Обнорский.
- И Мамука пусть подавится от зависти.
Банкир поманил Андрея и Сашку пальцем и двинулся в глубь кабинета, к
столу. Даже спина банкира излучала кайф коллекционера, которому выпала
возможность похвастаться коллекцией. Обнорский слегка толкнул Зверева в бок
и подмигнул. Но Сашка не ответил. Он был напряжен, он стоял на пороге
разгадки той тайны, что мучила его уже четыре с лишним года.
Медынцев достиг огромного массивного стола на гнутых ножках в резьбе и
позолоте, обогнул его и сел в кресло.
- Ну-с, господа... не терпится мне посмотреть вашу вещицу, но... не
будем торопиться. Ибо предвкушение удовольствия бывает выше самого
удовольствия.
Банкир выдвинул ящик стола из правой тумбы и достал бордовый томик,
вложенный в прозрачный полиэтиленовый футляр. Зверев узнал его сразу.
Мгновенно пересохло в горле. Сашка вспомнил даже некоторые непристойные
рисунки и - как будто услышал - страстный Настин шепот: выбирай сюжет,
удалец... И шорох шелка, скользнувшего к ее ногам. И увидел ослепительную
наготу Настиного тела... Он все вспомнил.
- Вот, - сказал Медынцев торжественно, - можно сказать: жемчужина моей
коллекции. А Мамуке - хрен на блюде.
И снова захохотал. Азартно и торжествующе.
- Откуда она у вас? - спросил Зверев напряженным голосом.
- О, это подарок... Дорогого стоит такой подарок.
- Да, дорогого. Так откуда она у вас? Кто подарил?
Что-то в голосе и во взгляде Зверева сильно банкиру не понравилось. Он
положил книгу в ящик стола и спросил:
- А почему это вас, голубчик, интересует?
- А потому, господин Медынцев, что книжечка эта в крови. Взяли ее с
разбоя... даже с убийства.
Медынцев откинулся в кресле, посмотрел на Зверева внимательно, с
прищуром, и покачал головой:
- Да вы, голубчик, отдаете ли себе отчет...
- Отдаю, - перебил Зверев жестко. - Книжка с разбоя и вымогательства.
Это было в 1991 году, дело до сих пор не раскрыто.
Сашка швырнул на стол ксерокопии показаний Джабраилова. Лист,
содержащий описание альбома, был сложен пополам, и само описание было для
банкира пока невидимо.
- Я могу сейчас просто-напросто вызвать охрану, и вас вышвырнут отсюда,
к чертовой матери.
- Не в ваших интересах, Аркадий Васильевич. Дело получит в таком случае
широчайшую огласку, - сказал Обнорский, вытащил и показал банкиру
редакционное удостоверение. - Я сумею организовать целый ряд публикаций
весьма нежелательного для вас характера.
- Шантаж, значит?
- Нет, - ответил Обнорский, - журналистское расследование. Поиск
истины. Человек, который передал вам этот альбом, может быть причастен к
преступлению, Аркадий Василич.
- Человек, который передал мне этот альбом, не может быть причастен к
преступлению. Это такой человек, что... в общем, я не желаю об этом
говорить. Тем более что вы сами не знаете наверняка - тот ли это альбом...
увольте меня.
Зверев навалился грудью на стол, придвинулся к банкиру:
- В вашем альбоме есть две надорванные страницы, подклеенные полосками
папиросной бумаги?
- Что? Нет... то есть... Зачем вам это?
- Посмотрите в протоколе описание альбома. Бывший владелец указывает,
что они есть, - сказал Сашка и развернул сложенную страницу.
Банкир не стал ничего читать. Он сунул руку под столешницу и сказал:
- Сейчас появится охрана, и вас вышвырнут отсюда, как мешки с дерьмом,
господа.
- Да мы и сами уйдем, - ответил Обнорский. - Но вы, Аркадий Василич,
окажетесь в очень скверной ситуации. Я обещаю вам ха-а-рошую статью о том,
что наш славный коллекционер, патриот и меценат господин Медынцев, не
брезгует контактами с бандитами и убийцами. Принимает у них "трофеи" с
разбоев. Через своих друзей в Швеции я опубликую этот материал и за
рубежом. Не думаю, что ваш банк после этого сможет нормально работать на
Западе. Вы же знаете, как там относятся к такого рода информации. Как вам
нравится эта перспектива?
Дверь распахнулась, в кабинет влетели трое охранников с дубинками,
замерли, оценивая обстановку.
- Вон! - рявкнул Медынцев. Секьюрити в нерешительности замерли. - Вон
отсюда!
- Аркадий Васильевич, - сказал один, - мы по сигналу тревоги...
- Вон, я повторяю!
Пятясь, все трое вышли. Медынцев сидел багровый, враз потерявший
барскую вальяжность. Было очень тихо, только тикали старинные напольные
часы в высоком вычурном корпусе.
- Что вы хотите от меня? - спросил он.
- Мы же объяснили: нам нужно знать, кто подарил вам этот альбома? Когда
и при каких обстоятельствах? - сказал Зверев сухо.
- И тогда мы сможем про этот инцидент забыть, - добавил Обнорский. -
Тогда не будет ни публикаций, ни информации в ГУВД. Да и альбом останется у
вас.
Медынцев пошарил в ящике стола, выудил яркую коробочку и достал из нее
таблетку.
- Черт знает что! - сказал он и бросил таблетку в рот, потом нажал
клавишу селектора. Буркнул: - Нина, минералки.
Через несколько секунд в кабинет вошла секретарша, внесла на подносе
бутылку минералки и бокал. На Зверева и Обнорского бросила любопытный и
испуганный взгляд. Одновременно в приоткрытую дверь заглянул охранник.
- Иди, Нина... спасибо, - сказал банкир, наливая себе воды. Секретарша
вышла. Аркадий Васильевич запил таблетку и повторил: - Черт знает что!..
Послушайте, господа журналисты, вы не там ищете, честное слово. Альбом мне
подарила женщина, которая с преступным миром связана быть не может...
глупость все это!
Зверев пристально посмотрел на Медынцева. Потом посмотрел на
Обнорского. Андрей сидел с абсолютно невозмутимым лицом.
- А имя у этой женщины есть? - спросил журналист.
- Есть и имя, и фамилия, и отчество... И есть, кстати, муж - первый
заместитель начальника ГУВД.
Зверев побледнел. Он резко выбросил руку и схватил Медынцева за
галстук. Банкир пытался отшатнуться, но у него не получилось. Наматывая
галстук на руку, Зверев тянул его к себе.
- Сашка! - предостерегающе крикнул Андрей, но Зверев не слушал.
- Повтори, - шептал он банкиру. - Повтори, что ты сказал.
Медынцев упирался руками в шикарную инкрустированную столешницу.
Испуганные глаза банкира уперлись в глаза опера - шальные, бешеные.
Обнорский вскочил, крутанул запястье Зверева. Рука разжалась, галстук
съехал с нее, и Медынцев резко выпрямился. А Зверев - наоборот - брякнулся
на стул. Несколько секунд все молчали, не глядя друг на друга.
- Черт знает что! - произнес наконец банкир. - Что вы себе позволяете?
Я вызываю охрану, господа.
- Не нужно, - быстро сказал Обнорский. - Не нужно охраны. Вопрос нам
ясен. За некоторую горячность моего друга примите извинения, Аркадий
Василич...
Медынцев дернул узел галстука и опустился в кресло. Был он совершенно
багров. А Зверев бледен. Спокойным выглядел только Обнорский.
- А когда это произошло, Аркадий Василич? - спросил Андрей.
- Что?
- Когда вам подарила альбом супруга Тихорецкого?
- Давно... не помню... в 1992-м или, может быть, в 1993-м. Зимой дело
было, зимой.
- Ага... понятно. А в связи с чем такой подарок? Вещь-то весьма редкая,
не из дешевых...
- Да уж.
- И все-таки: почему она сделала вам подарок?
Медынцев совершенно распустил узел галстука, налил себе еще минералки и
выпил. Только после этого ответил:
- Да кредит она хотела получить, кредит. Понимаете?
- Кредит?
- Да, голубчик, кредит... Дело она свое открывала. Что же тут
непонятного?
Нева за окном кабинета сверкала. Над Невой висело голубое небо. А в
небе парил, распростерши крылья, золотой ангел.
- По-моему ты просто дурак, Саша.
- Может, и дурак, - согласился Зверев, открывая бутылку пива. Они
сидели в "ниве" возле дома Обнорского, в тени, пили пиво. Стекла были
опущены, и легкий сквознячок тянул сквозь салон.
- Ну скажи ты мне, серому журналюге: какие тебе еще факты нужны? А?
Альбом принесла банкиру Настя! Все! Этим все сказано. Раз альбомчик у нее,
то и портфельчик с денежками тоже. Чудес, Саша, не бывает. Очнись.
Зверев посмотрел на Андрея, и Обнорский понял, что сейчас Сашка борется
с собой, пытаясь найти иное объяснение фактам. "Упертый, как танк", -
подумал Обнорский.
- Может, я и дурак, - сказал Зверев, - но я все-таки бывший опер. И
могу привести десятки примеров, когда железные якобы факты на поверку
оказывались полной туфтой.
- Не нужны мне твои примеры, Саня. Объясни, как так получилось, что
альбом оказался у Насти.
- Элементарно, - сказал Сашка и отхлебнул пива. - Элементарно, Андрюха.
Представь: преступник, маскируясь под меня, звонит в квартиру. Он примерно
моего роста, моей комплекции и в похожей куртке. Настюха ждет меня, да еще
и на лестнице темновато. Секешь?
- Секу, - согласился Обнорский.
- Она открывает, мгновенно получает удар по голове, падает без
сознания. Затем этот урод, который от кого-то узнал про деньги, находит
портфельчик. Но ему нужно убедиться, что это именно тот портфель. Он
открывает, видит сверху какую-то книжку, ненужную ему совершенно, и
спокойно забрасывает ее на антресоль. Или в угол, или за вешалку в
прихожей... Ну, можешь возразить?
- Могу, - устало сказал Обнорский.
- Давай, прокурор, обличай.
- Слушай, адвокат... Ты, Саня, зациклился на том, что Настя любит тебя.
И ты любишь ее. И готов теперь подгонять факты под свою версию. Это
порочный путь, Саня. Ты же все прекрасно понимаешь: она тебя кинула. Она
всех кинула и присвоила деньги.
Зверев скептически спросил:
- Ну а зачем же тогда ей брать кредит, Андрюха? Зачем человеку, у
которого есть 137`000 баксов, брать кредит?
- Чтобы легализовать бабки, родной. Сам посуди: откуда у честного,
неподкупного судьи деньги на открытие собственного бизнеса? Именно поэтому
твоя Настя идет в банк, демонстративно дарит альбом Медынцеву и берет
кредит. Все выглядит вполне легально и законно. Одно "но"...
- Какое?
- Только круглый идиот берет кредит в банке. По крайней мере, в 1992 и
1993 году. Это же было время совершенно безумной инфляции. Абсолютного
хаоса, нестабильности, криминального беспредела. Банки тогда драли такие
проценты, что просто караул! Ты-то уже сидел в ту пору, и все это прошло
мимо тебя. Поверь.
Зверев смотрел отчужденно. Андрей понял, что все его доводы бесполезны,
что Сашка не хочет посмотреть правде в глаза.
- В общем, спорить с тобой я не буду, - сказал Обнорский. - Решай сам.
- Да ладно, Андрюха, не заводись... Я ведь все понимаю, вижу
несоответствие, нестыковки. Но не сама же себя она дубиной по голове
ударила? А удар-то был не слабый.
- А был ли удар, Саша? - спросил Обнорский негромко. Зверев посмотрел
на него изумленно.
Четыре с половиной года Александр Зверев жил одной мыслью: разобраться,
что произошло в тот серый ноябрьский день? Кто осуществил нападение на
Настю? Он задавал себе этот вопрос раз за разом... ежедневно и ежечасно.
Ответа не находил. Мучился, считая себя виновным за происшедшее... "Ты
что, добить меня пришел?"
Испытывал ли Зверев сомнения в Настиной непричастности?.. Конечно.
Неоднократно. Он был опер. Опер "по жизни". И привык все подвергать
сомнению... А в тех, ноябрьских, событиях было очень много странного.
Впрочем, так ли уж много? Достаточно было посмотреть правде в глаза
и... Но Зверев не хотел этого делать. Он боялся. Он боялся признаться себе,
что сломал жизнь из-за корыстной суки, которая просто-напросто использовала
его. Эта страшненькая мысль всегда жила в подсознании, но он гнал ее. Она
прорывалась иногда во сне, и тогда Зверев просыпался на лагерной шконке и
лежал без сна, прислушиваясь к многоголосому храпу... Он сопротивлялся, как
мог.
Почему же, спросит читатель, этот ваш опер так слеп? Почему он не хочет
признать очевидное? Когда ответы лежат на поверхности, когда все факты
говорят: тебя предали.
Все просто, читатель... Все очень просто: Зверев любил Анастасию
Тихорецкую. И продолжает ее любить.
- А был ли удар, Саша? - спросил Обнорский.
- Что ты хочешь этим сказать? - ответил вопросом на вопрос Зверев.
Обнорский отпил пива и пожал плечами. В небе плыли мелкие завитки
облаков. Летел тополиный пух, и надвигалась беда. Ее шаг был легким и
неслышным. Балетным.
- Что ты хочешь этим сказать? - повторил Сашка.
- Ты сам знаешь, Саша... Найди в себе мужество признать очевидное.
- Бред. Это бред, Андрюха. Есть медицинское заключение.
- Заключение пишет человек. Не так ли?
Сашка промолчал. Вспомнился больничный садик в густеющих холодных
сумерках и пена шампанского, стекающая по черному борту новенькой
"волги"... Где-то вдали громыхнуло. По салону "нивы" пополз холодный
ноябрьский воздух.
- Дай-ка телефон, Андрюха, - сказал Зверев.
Обнорский протянул "трубу". Сашка поставил бутылку пива на пол, под
ноги, потыкал пальцами в кнопки и поднес телефон к уху. Когда абонент
отозвался, он сказал:
- Але... Константин нужен... Ага, хорошо. Моя фамилия Зверев. Тебе,
Костя, привет от Лысого.
Заведующий отделением нейрохирургии Михаил Давыдович Эрлих пустил
двигатель "волги", сунул в рот таблетку "антиполицая". Вчера отмечали
пятидесятилетний юбилей Маргариты Стальевны. Отметили - будь здоров! Ну да
ладно, сегодня не оперировать. Движок немного прогрелся, загудел ровнее...
Эрлих включил дворники, стер капли ночного дождя с лобового стекла и выехал
со стоянки. Его слегка поташнивало и он решил, что после обхода нужно будет
принять сорок капель для профилактики. И вообще пить нужно меньше...
Бегать, что ли, начать по утрам?
Михаил Давыдович решил: да, пить буду меньше... и бегать начну. От этой
мысли повеселел, поехал быстрее. На светофоре посигналил "уснувшему"
"чайнику" на "мерсе". Напокупают, блин, иномарок, а ездить не умеют...
Шкет, поди, какой за рулем. Или телка. Но из-за тонированных стекол не
видать.
"Чайник" увидел наконец зеленую стрелку на светофоре, очухался и поехал
шустро. Эрлих следом. Свежий утренний воздух влетал в опущенное боковое
стекло, холодил, но все равно подташнивало. Нет, надо будет все-таки
принять после обхода капель сорок-пятьдесят... Малиновые стоп-сигналы
"мерседеса" вспыхнули ярко, надвинулись, стати огромными. Раздался скрежет.
Тело по инерции бросило вперед, на руль. Ремень удержал, но очки все же
свалились с носа... Что за... Что за черт?! Чего он, сволочь, тормознул на
пустом проспекте? Что он дела...
Додумать Эрлих не успел. Из "мерса" выскочили три здоровенных мужика,
враз подскочили к "волге". Четвертый, невидимый Эрлиху, сидел в машине.
Четвертым был Зверев.
Месяц назад, когда Зверев только-только организовал себе отпуск, он еще
не знал, понадобится ли ему поддержка команды Лысого. Не знал, но позвонил
все-таки Виталию. Лысый отбывал в Архангельской области, в зоне общего
режима. Стоял он там крепко, мобильным телефоном пользовался едва ли не в
открытую. Виталий пообещал Сашке любую поддержку на воле, сам позвонил в
Питер и наказал своим обеспечить помощь, ежели понадобится. Без
вмешательства Лысого со Зверевым и разговаривать бы не стали. Тем более -
помогать.
Отправляя письмо Галкину, Сашка точно знал, что ему нужно от Семена.
Связываясь с Лысым, не знал ничего. Сказал Виталию: хочу, мол, поворошить
старые дела... Скажи своим, чтобы подмогли, ежели чего.
Лысый тогда ответил: без проблем, Саша. Запоминай телефоны.
Два дня назад Зверев воспользовался контактным телефоном, а потом
встретился с людьми Лысого и обговорил задачу. Нельзя сказать, чтобы его
приняли с восторгом. Но за Сашкой был непререкаемый авторитет Виталия.
Галкин пробил адрес нейрохирурга, остальное - дело техники. За Эрлихом
пару дней понаблюдали. Это было совсем нетрудно: Михаил Давыдович о слежке
не подозревал, был беспечен. Накануне вечером один из бойцов Лысого даже
подбросил пьяненького нейрохирурга из кафешки домой. Хирург, рассказал
боец, посмеиваясь, оказался жаден и долго торговался о плате... Зверев
решил, что операцию с "мерсом" лучше всего провести утром следующего дня:
Эрлих будет с похмелья и, соответственно, несколько не в форме. Не собран.
Деморализован... Лишь бы сел за руль после пьянки. Эрлих сел.
Сейчас Михаил Давыдович сидел почти в пустой комнате одного из офисов
команды Лысого. Он был сильно угнетен, и его старательно обрабатывали двое
бойцов. Бить не били, - зачем? Человека и так можно "закошмарить" до
полного края. Опыт по этой части у братвы был изрядный.
Зверев сидел в соседней комнате, слушал диалог через приоткрытую дверь.
Было довольно-таки противно, но привычно. Бандитские методы не сильно
отличались от ментовских.
Зверев сидел и слушал, как братки "разогревают" Эрлиха.
- Ты что, крыса, совсем отмороженный? - грубо спрашивал один голос. -
Ты знаешь, чью тачку ты стукнул?
- Я... - пытался что-то сказать Эрлих, но ему не дали.
- Ты же тачку Ибрагима стукнул! - сказал другой голос.
- Ребята, давайте поговорим спок...
- В детском саду ребята остались, пидорюга ты паскудная.
- Но я не хотел, вы же сами по тормозам...
- Че ты вякнул?
- Я хотел сказать...
- Че ты вякнул?! Ты башку включи - ты тачку Ибрагима, - (браток выделил
имя. Оно прозвучало как имя божества - ИБРАГИМА!), - разбил, урод.
Врубаешься, пенек?
- Но... я... Я отремонтирую. Оба братка захохотали. Они смеялись не
очень искренне, но Эрлих этого не замечал.
- Ты что, совсем плохой? Ибрагим на битых тачках не ездит. Теперь тебе
придется купить ему новую.
- Как новую? - спросил Эрлих. - Там же только подрихтовать,
подкрасить... Там же только бампер... фонари...
- Там даже бампер и фонари стоят дороже твоей сраной "волги", чучело.
Но не в этом дело. Тебе русским языком сказали: Ибрагим на битых тачках не
ездит... Новую купишь, понял?
- Но... как же? У меня нет таких денег.
- Херня. Машину продашь, квартиру продашь... Бабу на панель пошлем. А
тебя в Чечню придется продать.
- Как... в Чечню? Вы что, ребята?
Зверев усмехнулся и понял, что пора включаться. Он положил диктофон в
карман и надел куртку. Провод к микрофону проходил через рукав и
фиксировался зажимом. Обнорский проинструктировал, как пользоваться этой
"шпионской" техникой, чтобы получить качественную запись и не засветиться.
Вечером порепетировали, получилось удачно. Сашка надел темные очки и
толкнул рукой дверь. Пожалуй, его маскировка была излишней - навряд ли
Эрлих узнал бы в нем опера, с которым беседовал почти пять лет назад. Да
еще в сумерках, да всего несколько минут.
Да и Звереву трудно было бы узнать уверенного в себе нейрохирурга в
оплывшем и насмерть перепуганном мужике. Эрлих был подавлен, считал, что
попал в руки коварных и беспредельно жестоких чеченцев... теперь из него
хоть веревки вей.
- Ну, - сказал Зверев с порога, - что тут у вас?
- Да вот, Паша... Дураком прикидывается, не хочет платить, урод. Денег,
говорит, нет.
- Ага... - произнес Сашка, усаживаясь верхом на стул, - денег, значит,
нет?
Эрлих смотрел на него беззащитными без очков глазами, часто моргал. Ему
было очень страшно.
- Ты где бабки куешь, фокусник?
- Я? Я врач. Нейрохирург.
- Ага... простой доктор, значит. Э-э, брат, да ты темнишь.
- Я правду говорю, - горячо произнес Эрлих. Братки заулыбались, а
Зверев закурил и спросил, глядя на врача пристально:
- Простой, значит, доктор, а ездишь на "волге"... ага?
- Она старая уже, - сказал Эрлих. Сашка отлично знал, когда куплена
"волга", но с понтом взял в руки техпаспорт и ответил:
- Так... девяносто первый год. Ай да ты жук! Самый пик инфляции, а ты
"волгу" оторвал. Наркотики у больных стариков воруешь, гнус?
- Нет... нет, честное слово...
- Ага... значит, взятки берешь?
- Ну что вы... ну зачем так?
- А как иначе? Врачи в России впроголодь живут, на трамваях ездят. А ты
вон какой упакованный. Квартира, поди, кооперативная. А? Да и "волга" как
игрушечная. А, лепила?
Эрлих как-то обреченно вздохнул и сказал:
- Я много лет копил... экономил. Братки снова издевательски захохотали.
Зверев тоже улыбнулся:
- Ага. Значит, воруешь наркоту. Это правильно - нам будешь поставлять.
Глядишь, часть долга закроем. На "волгу"-то наворовал.
- Нет! - воскликнул Эрлих. - С "волгой" по-другому вышло.
- Вышло... Вышло дышло. Что ты меня-то лечишь? - спросил Зверев,
напрягаясь, потому что подошли к самому главному. - Скажи еще, что тебе ее
подарили благодарные больные.
Эрлих кашлянул и ответил:
- Почти.
- Что "почти"?
- Почти подарили.
- Ой-е-ей... произнес Зверев и показан браткам глазами на дверь. Те
вышли, но нейрохирург этого, кажется, не заметил. Как не заметил и того,
что изменилась сама тема разговора: с разбитого "мерса" на его, Эрлиховы,
доходы. А потом еще конкретней: на "волгу". - Ой-ей, доктор. Так врать
нельзя. Стыдно.
- Нет, правда. Я сильно помог одному человеку, и меня отблагодарили...
Я копил на "волгу", а эта сраная инфляция все срубила под корень. Но мне
повезло. Подвернулся человек, которому понадобилась помощь. Он мне...
компенсировал.
- Интересно, доктор, - сказал Сашка вполне доброжелательно. Он
незаметно для Эрлиха сменил тон, перестал называть его гнусом. - А за что
такие подарки?
- Ну... так вышло, - неохотно сказал Эрлих.
- Нет, доктор, это не разговор. Ты же видишь - я с тобой
по-человечески. Можно сказать, хочу тебе помочь...
- Помочь? - ухватился нейрохирург за соломинку.
- Конечно. У нас, сам понимаешь, работа специфическая... бывает, что
требуется медицинская помощь. Неформальная, так сказать. Неафишируемая.
Найдем общий язык - можно будет забыть про этот "мерс", пораскинуть
мозгами, поискать вариант компромисса.
Эрлих вскинулся:
- Я - всегда. Я же заведующий отделением и с огромным удовольствием...
Вас, простите, как величать?
- Паша, - ответил Зверев. - А что ты можешь, доктор?
- Многое... Могу, например, диагноз нужный устроить.
- А что это значит? - спросил Зверев без всякого интереса.
- Ну вот, например... ну, с той же "волгой". Одному человеку
понадобилось создать ситуацию с травмой, которой на самом-то деле не было.
- Не понял, - сказал Зверев. - На хрен это нужно?
- Э, - ответил Эрлих, - не скажите, Паша... разные ситуации в жизни
бывают. Кому-то алиби нужно создать. Кому-то по психиатрии закосить...
- Ты же не психиатр, доктор.
- Верно. Но я могу человеку документы оформить, что у него сто
сотрясений мозга было. И даже имитировать трепанацию. Черепа... Для
психиатра это о многом говорит.
- Так, так, - сказал Сашка. - Это может быть полезно. Расскажите
поподробней, доктор.
- Да все очень просто. Тут главное избежать участия лишних людей.
- То есть?
- Обычно больных с травмами головы привозят по "скорой". То есть в деле
задействована масса народу: бригада "скорой", дежурный в приемном отделении
и так далее... А если мы с вами имеем предварительную договоренность, то вы
сами привезете случайно якобы подобранного на улице человека с разбитой
головой. Окровавленные тряпки и прочая атрибутика... А я якобы случайно
окажусь в приемном отделении и с ходу сам заберу больного под себя.
Понятно?
- Понятно, - мрачно произнес Зверев.
Теперь ему действительно все стало понятно. В кармане крутился
диктофон, фиксировал откровения нейрохирурга... Он еще что-то говорил, но
Зверев не слушал. Все стало на свои места. И пронзило болью, оглушило.
Голос Эрлиха доносился издалека, бубнил, бубнил. Сашке хотелось заткнуть
его ударом кулака.
Он взял себя в руки.
- Стоп! - сказал он. - Стоп, доктор... я понял. Все понял. Скажи-ка
мне, доктор, осечки не будет?
- Ну что вы! Схема отработана.
- Отработана, - механически повторил Сашка. - А на ком отработана?
- Это не важно, Павел...
- Я сам буду решать, что важно, а что нет. Понял? Кому и когда ты
помогал имитировать травму головы?
Впервые за все время "беседы" Михаил Давыдович заподозрил, что
происходит что-то "не то". Он с удивлением посмотрел на Зверева и спросил:
- Да зачем вам?
- Тихорецкой ставил диагноз? - мрачно произнес Зверев.
Эрлих вытаращил глаза:
- А откуда вы...
- Ну, быстро! Тихорецкой?
- Я не понимаю.
- Слушай ты, урод... Или ты сейчас быстро расскажешь правду и
отделаешься стоимостью ремонта этого сраного "мерса", или тебя
действительно оберут до нитки, а потом продадут в рабство.
- Я... расскажу. Но зачем?
- Тебя не колышет. Ну, давай по порядку. С именами, фамилиями,
датами... Как на исповеди, доктор.
Эрлих потер лоб, посмотрел на Зверева затравленно. Хотел что-то
спросить, но не спросил. Потом начал говорить:
- В самом конце октября... дату, конечно, не помню...
- Год?
- Год? Девяносто первый... какой же еще? В самом конце октября ко мне
пришел наш юрисконсульт - Костя Старцев.
- Отчество?
- Константин Евгеньевич Старцев. Сейчас он у нас уже не работает -
спился. Так вот: пришел Костя. Помочь нужно, говорит, одному хорошему
человеку. Хорошему, отвечаю, обязательно нужно. А в чем проблема? Он: так,
мол, и так. Есть женщина, ему не безразличная... понимаете, любовь у них?
- Понимаю, - сказал Зверев и стиснул зубы. Эрлих не заметил.
- Нужно, говорит, имитировать травму головы. Я ничего не понял. Зачем?
Говорит: не важно, в накладе не будешь. Я, вообще-то, не хотел в это
вписываться. Что-то там такое не очень чистое было... Но с Костей у меня
приятельские, можно сказать, отношения. Да и деньги... я копил на машину...
а инфляция. Понимаете? - (Зверев кивнул). - В общем, я согласился.
Обговорили детали.
- И сумму? - спросил Зверев.
- Что? А, да... да, и сумму. Потом Костя позвонил и сказал: завтра. А я
завтра аккурат не работал. Пришлось срочно договариваться, меняться. Ну, в
общем, на следующий день Костя привез на своем "жигуленке" Тихорецкую.
Голова в крови, в полубессознательном состоянии. Все очень натурально
выглядело. Я их встретил в приемном отделении. Дальше - дело техники...
- То есть никакой травмы у Анастасии Тихорецкой не было?
- Не было, конечно... Вы из милиции?
- Нет, - мрачно ответил Сашка, встал и пошел к двери.
- Павел! - воскликнул Эрлих. - Павел, а я? А как же? Что теперь?
Сашка уже взялся за ручку двери. Он замер, обернулся к нейрохирургу и
долго смотрел на него. Жалости к Михаилу Давидовичу у него вовсе не было.
Сейчас Эрлих просто платит за ту подлость, которую совершил в 1991-м. За
подлость всегда приходится платить. Рано или поздно, но бумеранг
возвращается. Сегодня он вернулся к Михаилу Эрлиху.
Не сказав ни слова, Зверев вышел. Один из братков раскладывал пасьянс
на компьютере, другой листал журнал.
- Я свои дела сделал, - сказал Сашка. - Спасибо за помощь.
- А с этим что, Саша? - спросил один из бойцов и кивнул на дверь, за
которой остался Эрлих.
- А что хотите... Мне он больше не нужен.
Зверев разлепил веки. Светло, но определить время суток все равно
невозможно. Период белых ночей в Санкт-Петербурге - коварное время.
Интуитивно Сашка все-таки догадался, что ночь. Он сел на диване,, обхватил
голову руками. В висках тяжело бухало, страшно хотелось пить.
Он осмотрелся, понял, что находится в квартире Обнорского. И сам
Обнорский спит, раскинувшись, на кровати. Как он оказался у Андрея,
вспомнить Сашка не мог. После "беседы" с нейрохирургом Зверев вышел из
респектабельного офиса фирмы, принадлежащей Лысому, остановился, закуривая.
Во внутреннем кармане куртки все так же крутился не выключенный
диктофон, записывал звуки улицы... Зверев медленно пошел вперед, без всякой
цели. И вскоре оказался у двери с надписью "Кафе". Заведение было еще
закрыто, но Зверев постучал по двери кулаком, внутри послышались шаги, и в
маленьком зарешеченном окошке показалось лицо. Закрыто, сказало лицо...
Открой, сказал Зверев... Дверь открылась. Высокий, наголо обритый мужик
внимательно посмотрел на Сашку и буркнул: проходи, раз пришел.
В помещении горела только половина ламп, звучало что-то джазовое, на
столиках стояли перевернутые вверх ногами стулья. Важно блестел кафельный
пол.
- Водки, - скорее утверждающе, чем вопросительно, произнес бритый.
Зверев кивнул. Бритый налил почти полный стакан, подвинул Звереву.
Сашка выпил залпом.
- Закусишь? - спросил бритый. - Нет, - качнул головой Зверев.
Он бросил на стойку пятидесятитысячную купюру и вышел. Потом было еще
кафе, потом какой-то бар, случайные собутыльники с незапоминавшимися
лицами...
...Зверев босиком вышел в кухню. На столе лежали бумаги, покрытые
беглым, не очень разборчивым почерком Обнорского, лежал диктофон и стояла
бутылка пива. Сашка взял ее в руку. Под бутылкой оказалась записка:
"Похмелись, алкаш". Сашка открыл пробку зажигалкой, прильнул к горлышку.
Пиво было прохладным, текло по пересохшему горлу легко. Одним махом он
почти опорожнил бутылку, бессмысленно уставился в окно. За окном сиял
солнечный рассветный мир, по улице медленно ехала поливальная машина.
Водяные брызги вспыхивали в лучах солнца, и над ними горела маленькая
радуга.
Бывший опер, нынешний зэк, закрыл лицо руками.
- Проснулся, алкаш, - сказал голос Обнорского за спиной.
Зверев убрал ладони с лица... Поливалка проехала и унесла с собой
маленькую радугу на тугой водяной струе. Подошел Андрей, сел напротив,
посмотрел на Сашку с мрачной иронией и сказал:
- Ну ты силен! А если бы в ментуру замели? Да еще с такой интересной
записью, - сказал он и кивнул на диктофон.
- С ментурой я всегда договорюсь, - нехотя ответил Зверев.
- Да ты уже говорить-то не мог, родной. Ты только матерился. Кстати, не
очень внятно... но очень эмоционально.
- Спасибо за пиво, - сказал Зверев.
- Это все, что ты можешь сказать? - удивился Андрей.
- А что ты хотел от меня услышать?
- Ну, знаешь, Саня... - протянул Обнорский.
- Не знаю! Не знаю, Андрюха, и знать ничего не хочу. Я устал. Я четыре
с лишним года мечтал узнать правду. И вот - узнал. Мне сейчас орать
хочется! Мне блевать хочется! Я жил и верил. Я надеялся... А теперь что?
Что у меня есть теперь? Вот это? - Зверев постучал пальцем по диктофону. -
Да, теперь я знаю правду. Но эта правда полностью перечеркивает последние
пять лет моей жизни. Это как подъем по лестнице... ты идешь, идешь... один
этаж, другой, третий... и вдруг перед тобой пустота, рухнувший пролет.
Преодолеть его можно только прыжком... Но я не допрыгну.
- Саша, - сказал Обнорский, - я понимаю. Но это пройдет. Это шок,
который ты преодолеешь. Ты сумеешь прыгнуть на следующий этаж. Через
пролет.
Все отпуска кончаются. Подошел к концу и отпуск Зверева. Он проводил
время с мамой, встречался со старыми знакомыми. Выглядел веселым,
беспечным. Возможно, кого-то это могло обмануть, но, разумеется, не маму.
Ирина Ивановна чувствовала, что сына что-то гложет. Однажды она попробовала
завести разговор на эту тему, но сын перевел все в шутку. Из деликатности
мама настаивать не стала... По-женски она догадывалась, что связаны
"переживания" сына с женщиной. Но помочь ничем не могла. Чем тут поможешь?
Тревожно было на сердце у Ирины Ивановны.
В предпоследний день Сашкиного отпуска, томительно-душный, тягостный,
мать испытывала особенное беспокойство. Скорее всего, оно передалось от
сына... С утра Сашке позвонил Галкин. Потом Обнорский. Потом снова Галкин.
Сын разговаривал торопливо, односложно - "да, нет" - и был возбужден.
Пытайся это скрыть. Да разве от матери скроешь?
Во второй половине дня, когда духота сгустилась до невозможности, за
Сашкой заехал Андрей. Заскочил на пять минут, наговорил кучу веселых
глупостей и увез сына. Вернулся Сашка часа через три... Небо было
безоблачно-чистым, воздух после грозы свежим. Сын был чуть-чуть под
хмельком, выглядел веселым. Мать сразу поняла, что он встречался с той
женщиной и произошел окончательный разрыв.
Она поняла правильно. Но и "встреча" и "разрыв" носили не тот характер,
какой представляла Ирина Ивановна. Все было по-другому.
...После получения "признания" Эрлиха и безобразной пьянки Зверев
приказал себе все забыть. На самом деле это были пустые слова, и ничего
забыть он не смог... Он промаялся два дня, потом позвонил Насте. Зачем? Он
и сам не знал.
Билось сердце, телефонная трубка казалась невероятно тяжелой. Чужой,
незнакомый голос сказал, что нет тут таких... "Простите! Анастасия
Михайловна... Тихорецкая..." - "Я же говорю: нет. Давно выехали". - "...А
куда?" - "Не знаю".
Тогда он позвонил Галкину. Попросил "пробить" Настин телефон. Галкин
ответил, что не получится. Тихорецкая - судья, муж - первый замначальника
ГУВД. Такие телефоны "не пробиваются". "Ты же, Саша, и сам знаешь..." -
"Знаю", - согласился Зверев.
Домашние телефоны сотрудников МВД, ФСБ, прокуратуры и суда
действительно "закрыты", справки о них получить обычным путем невозможно.
Настя из суда ушла, но никакой роли это не играло - она по-прежнему
находилась в "зоне недоступности".
То, чего не смог сделать бывший сотрудник УР Галкин, с легкостью
сделали бандиты. Спустя три часа после постановки задачи Звереву привезли
компьютерную распечатку на Анастасию Михайловну Тихорецкую. Там был и
домашний адрес, и телефон, и информация о трех фирмах, в которых Настя
значилась учредителем. На словах Звереву добавили, что крыша у Насти -
ментовская. Серьезная крыша... связываться не стоит.
Теперь, когда телефон Насти был у Зверева в руках, он понял, что не
будет ей звонить. Он хочет ее увидеть. Целый вечер и часть ночи Зверев
просидел возле подъезда бизнесвумен Анастасии Тихорецкой. Безрезультатно -
Настя не пришла ночевать. На второй день - тоже. "Поймать" ее по служебным
телефонам также не удавалось.
Тогда он попросил о помощи Галкина и Обнорского. В предпоследний день
отпуска неуловимую учредительницу трех фирм засекли. Сначала Галкин, а
потом и Обнорский.
...Было очень душно, Сашка и Андрей сидели в "ниве" напротив входа в
офис ООО "Анастасия". На западе, над Финским заливом, уже гремело, и белые
зигзаги молний вспыхивали среди черных туч. Точно также бушевала природа в
августе 1991-го, когда Зверев встретился с Настей. В мистику Сашка не
верил, но почему-то стало ему не по себе... Возможно, от духоты. Возможно,
от нервного напряжения. Он курил сигарету за сигаретой и смотрел на
подъезд. На первом и втором этажах старинного мрачного дома располагалось
несколько офисов. В подъезд все время входили и выходили люди. Как правило
- молодые, шустрые, коротко подстриженные. С дипломатами или похожими на
огромные, раздувшиеся кошельки сумочками в руках. Менеджеры, брокеры,
дилеры - шушера! Паразитирующая валютная генерация. БИЗ-НЕС-МЕНЫ.
Настя появилась внезапно! Зверев увидел ее и замер с неприкуренной
сигаретой во рту.. В предгрозовой духоте пробежал холодок по телу. Настя
была такой же, как в 91-м! Казалось, она не изменилась вовсе. Казалось,
даже сарафан был тот же. И так же горела на золотистой коже нитка красных
кораллов.
Завороженный, Зверев смотрел не отрываясь, и зло шипела зажженная
зажигалка в правой руке... А Настя остановилась на пороге и посмотрела на
небо. Затем обвела взглядом улицу и улыбнулась... В этой женщине был
шарм... Все было в этой женщине... предавшей его.
Раскалившаяся зажигалка обожгла руку, и Зверев выругался. Наваждение
прошло. Тихорецкая повесила на плечо сумочку на длинном ремне и пошла к
автостоянке. Сашка понял, что и сарафан у Насти не тот... от Парфеновой или
от Юдашкина... и бусы не коралловые, а - вероятно - рубиновые.
По улице прокатился вихрь, вздымая пыль, взвихривая тополиный пух.
Гроза приближалась. Настя подошла к серебристому "мерседесу", вынула из
сумочки брелок... "Мерседес" - "жопа чемоданом" - дважды мигнул габаритами.
Обнорский пустил движок. По крыше забарабанили крупные капли дождя.
"Мерс" задом выкатился со стоянки и проехал мимо "нивы". Обнорский
пропустил пару автомобилей и двинулся следом. Дождь мгновенно превратился в
тропический ливень, автомобили включали фары и дворники.
- Куда едем? - спросил Зверев.
- За мадам Анастасией, - ответил Обнорский.:
- Зачем?
- Хочу тебе кое-что показать, Саша. Если, конечно, удастся.
Сашка пожал плечами, поднял с коврика зажигалку. Она была еще теплой.
Чиркнул, но зажигалка только фыркнула и зашипела. Он выбросил ее в окно, в
потоки воды.
Ехали недолго, минут восемь. Лил дождь, и все время гремело. Настин
"мерс" заложил лихой левый поворот и въехал на стоянку перед рестораном.
- Заведеньице неброское, - прокомментировал Обнорский, - но весьма
респектабельное... Смотри!
"Мерседес" остановился рядом с темно-синим "вольво". Погасли фары,
замерла лапа дворника. Приоткрылась дверца. Одновременно распахнулась дверь
"вольво", и упруго раскрылся большой черный зонт. Из салона Настя шагнула
под защиту зонта, который держал в руке молодой мужчина в костюме,
галстуке, с фатовскими усишками. Все это выглядело как-то по-киношному.
Зверев не хотел на это смотреть, но смотрел. Он видел, как Настя прижалась
к мужчине с усами. Видел, как он слегка наклонился и что-то шепнул Насте в
ушко с горящей рубиновой серьгой, а она улыбнулась. Он еще что-то сказал, и
она засмеялась. Из-за расстояния и шума дождя Сашка не мог слышать этого
смеха, но он слышал! Было очень больно... Было мучительно больно.
Зверев смотрел не отрываясь. Но зонт вдруг качнулся, наклонился и скрыл
лица Насти и ее визави.
Мужчина и женщина, укрытые черной блестящей ширмой зонта, повернулись и
двинулись ко входу в ресторан. По улице прокатился хлесткий раскат грома.
Запищала где-то рядом автомобильная сигнализация. Хлопнула дверь с
зеркальным стеклом, поглотила Настю и ее спутника.
- Что это за гусь? - спросил Зверев.
- Это? Это Настин трахаль... Вице-мэр Миша Малевич. Очень перспективный
чиновник, друг Рыжего. Говорят, далеко пойдет.
Неожиданно Зверев рассмеялся.
В зале было всего восемь столиков. Заняты оказались два. Теплились
свечи в керамических подсвечниках, звучала музыка из "Волшебной флейты"
Моцарта.
Навстречу Анастасии Тихорецкой и Малевичу уже спешил мэтр. Он улыбался,
но не по-халдейски, а с достоинством. Поговаривали, что в молодости мэтр
отсидел за растление малолеток. Однако это никак не перечеркивало знание
шести языков и безусловное обаяние. Да, мэтр улыбался с достоинством.
- Добрый день, - сказал он, приближаясь. - Добрый день, драгоценная
Анастасия Михайловна. Я всегда искренне рад вас видеть... Добрый день,
Михаил Львович.
- Что же в нем доброго, Игорь Сергеевич? - с улыбкой ответила Настя. -
Ужас какой-то творится на улице... потоп!
- Секунду! - сказал мэтр. - Сейчас я угадаю... У вас сегодня настроение
"божоле".
- Не угадали, - рассмеялась Настя. - Но... пусть будет "божоле".
- Ай-я-я-й, - горестно покачал головой Игорь Сергеевич, - не угадал.
Никогда, Анастасия Михална, я не встречал более загадочной и
непредсказуемой женщины...
- Я тоже, - ответила, сверкнув глазами, Настя. Вице-мэр улыбнулся.
Когда мэтр удалился, и они сели за столик, Малевич спросил:
- Какое же у тебя сегодня настроение, Настя?
- Ты хочешь знать?
- Конечно.
- Сейчас узнаешь, вице-губернатор, - произнесла она.
Через пару секунд Малевич ощутил узкую Настану ступню у себя между ног.
- Настя! - шепнул он изумленно.
- Что, дорогой? - спросила она, глядя невинно. Нагая ступня
прижималась, двигалась ритмично. Вице-губернатор ощутил, как в паху
разливается горячая волна.
- Настя, ты сошла с ума!
- Разве?
- Или я сошел с ума, Настя.
- Возможно, дорогой, возможно... Сними ботинок.
- Зачем? - почти с испугом спросил Малевич.
- Догадайся, - ответила Анастасия, глядя по-прежнему невинными глазами.
В глазах отражался огонек свечи.
- Черт! - сказал вице-губернатор. - Ты сумасшедшая, Настя.
- Разве? Я так не думаю, господин вице-губернатор.
Малевич кряхтел, вытаскивая под столом правую ногу из ботинка. Настя
улыбалась, влажно облизывала розовые губы. Вице-губернатор наконец
справился с ботинком и сделал то, что от него требовалось.
- Ты... - сказал он хрипло, - ты без...
- Ах, кажется, я забыла их надеть... - с улыбкой сказала Настя и
прикрыла глаза.
Высоко взлетел голос скрипки. Кряхтел Малевич, колыхался огонек свечи в
оригинальном подсвечнике.
Когда Анастасия Михайловна приоткрыла глаза, по залу шел мужчина. Лицо,
скрытое в полумраке, не разглядеть. Но что-то было знакомое в его облике...
очень знакомое. Настя плотно сжала горячими ляжками ногу вице-губернатора.
Мужчина сел за дальний столик спиной к Насте. Джинсовая рубашка со следами
дождя плотно охватывала мощные плечи... К нему подошел официант, что-то
сказал, а мужчина что-то ответил. Миша Малевич кривил чувственные губы...
Тихорецкая вглядывалась в затылок мужчины за дальним столиком. Что-то
ее тревожило, настораживало... большой палец правой ноги вице-губернатора
двигался слишком медленно.
Официант вернулся и принес незнакомцу - но знакомому! знакомому, черт
побери, незнакомцу - фужер то ли воды, то ли водки... "Чушь, чушь! Что мне
этот мужик?"
- Быстрее, - шепнула Настя, откинулась на спинку стула. Большой палец
правой ноги вице-губернатора в намокшем шелковом носке вонзился в горячую
плоть. - А-а-ах... Ну, быстрее.
Мужчина повернулся к Анастасии Михайловне и поднял фужер... Хрустально
сверкнула грань ножки... Снял темные очки. Как кинжалы встретились взгляды.
- А-а-ах! - выдохнула Настя.
Зверев выпил водку, ухмыльнулся и встал из-за стола. Настя закрыла
глаза. Когда она открыла их, никакого Зверева не было.
И она совершенно не могла сказать: а был ли он вообще?
- Кто? - удивленно спросил Миша.
- Я, кажется, действительно сумасшедшая, дорогой...
- О да, дорогая. Ты - крейзи... Но - прекрасная крейзи.
Анастасия Михайловна посмотрела на дальний столик. В свете свечи на
темной полированной столешнице лежали темные очки и стоял пустой фужер.
Вечером в квартире Зверевых зазвонил телефон. Подошла к аппарату Ирина
Ивановна, сняла трубку.
- Александра? Минуточку... тебя, Саша.
Он знал, что этот звонок обязательно будет. Он ухмыльнулся и взял
трубку:
- Алло.
Как и предполагал, в ответ услышал молчание.
- До встречи, ваша честь, - сказал негромко Зверев. - До скорой
встречи.
Вечером в доме Зверевых была отвальная. К Сашке пришли Обнорский с
подругой ("С журфака?" - спросил Зверев в прихожей негромко и ехидно. "Не.
- ответил Андрей так же ехидно, --с филологического. Но разницы никакой...
в смысле фака"), и Семен Галкин. Семен Борисович пришел в галстуке. Увидев
галстук, Зверев оценил значительность момента.
- Что попугая не принес? - спросил Сашка.
- Так он же, сволочь, нецензурно выражается, - ответил Галкин.
- Да? - удивился Сашка. - От кого же, интересно, научился?
- Ума не приложу. - сказал Семен задумчиво. - Посторонних в доме не
бывает. Сам я, Саша, глубоко-таки полуинтеллигентный человек... Портвейн
пью. Ну, ты же понимаешь?
- Действительно, - сказал Зверев. Задумался, потом спросил: - А
может-таки он у вьетнамцев научился?.. Они такие, вьетнамцы!
- Точно, - просиял Семен. - Не иначе от них, блядей узкоглазых. Они
меня недавно сионистом обозвали... тьфу, матерщинники!
- Точно, - сказал Обнорский, - вьетнамцы могут. Я вот на Ближнем
Востоке служил...
- Там арабы, - перебил Галкин. - Вьетнамцев там нет.
- Ага... ни одного вьетнамца не видел. Так зато и ни разу от местных
попугаев я мата не слыхивал.
- Ну, арабы тоже не подарок, - проворчал Галкин. - Агрессивный такой
народ, понимаешь... одни неприятности от них.
Зверев и Обнорский захохотали. Семен тоже рассмеялся. Вечер прошел в
легкой и пустой болтовне. С ментовскими и журналистскими байками, не
обязывающими никого ни к чему.
Несколько раз Зверев выходил курить то с Обнорским, то с Галкиным.
Разговоры с глазу на глаз носили совершенно другой характер.
На следующий день Сашка улетел досиживать.
Вице-губернатор Михаил Львович Малевич попал в очень нехорошее
положение. В такое, про которое говорят: врагу не пожелаешь. Месяц,
назначенный Наумовым, истекал, а никакого решения проблемы не
обозначалось... Малевич был умен, хорошо представлял себе возможности
Николая Ивановича. Вице-губернатор искал выход, но не находил.
В новой губернаторской команде его позиции были отнюдь не так хороши,
как в старой - мэрской. Малевич отдавал себе отчет, что и вошел-то он в
кабинет губернатора только потому, что имел крепкий тыл в Кремле. Там, на
самом верху, по правую руку от Президента, сидел его друг - Главный
Приватизатор державы. Рыжий был силен настолько, что смог сместить
всесильного начальника охраны Президента - генерала Коржова. А вкупе с ним
- "до кучи" - и начальника ФСБ. Пресса любила сравнивать Рыжего с
Распутиным.
...Крепкий тыл в Кремле - это здорово. Это как бы автоматически
защищало Мишу Малевича от административных передряг. Это в перспективе
открывало путь наверх, в Москву. К заоблачным высотам... Но только в
перспективе, а пока Михаил Львович пощипывал травку на региональной
лужайке. Травка сочная, зеленая, и все хорошо. А рядом, за кустами, бродит
серый волчище - Наумов. Не считаться с Николаем Ивановичем было нельзя.
Крепкий тыл в Кремле - это здорово, но все-таки не индульгенция... Малевич
искал выход и точно знал, что найдет. Для этого требовалось только время. А
времени не было.
Наумов тоже знал, что деньги вернутся. Миша Малевич - вице-губернатор,
председатель КУГИ. Найдет вариант. Нужно только держать его на аркане и
время от времени дергать за веревку.
Месяц прошел, Малевич не позвонил. Николай Иванович напомнил о себе
через свою агентессу - Анастасию Тихорецкую. Ненавязчиво напомнил,
тактично... Миша не дурак - понял. Нашел возможность встретиться с Николаем
Ивановичем. Между делом, в легком трепе, упомянул, что проталкивает идею
продажи двадцати девяти процентов акций порта... Рассказал анекдотец,
добавив, что этот анекдот ему рассказал недавно Рыжий. Знай, дескать,
наших, Коля-Ваня.
Наумов информацию оценил. Оценил, как ловко, не теряя лица, Миша ее
преподнес. Ну что ж? Двадцать девять процентов акций порта - достойный
кусок. Тут можно и подождать.
Накрапывал мелкий дождик. Обнорский, Ирина Ивановна и Галкин
возвращались на "ниве" из Пулкова. Сашкин самолет уже был в воздухе, уже
набрал высоту и лег на курс. Ирина Ивановна украдкой вытирала слезы. Семен
на заднем сиденье деликатно помалкивал. Обнорский молчал, делал вид, что
сосредоточен на мокрой дороге. На самом деле он снова прокручивал в памяти
свой последний разговор с Сашкой.
...Они курили у распахнутого окна в кухне. За стеной захмелевший Галкин
рассказывал Ирине Ивановне душещипательные истории из жизни своего попугая.
А в дверь кухни время от времени пыталась проникнуть филологиня...
- Погоди, детка, - говорил ей Обнорский, - у нас тут серьезный
разговор... Будешь умницей - подарю тебе вибратор.
Детка обиженно надувала губки бантиком и что-то бормотала себе под нос.
Кажется, из репертуара попугая-матерщинника.
- Слушай, Саша... Ты уезжаешь, но мы с Галкиным остаемся, - сказал
Андрей.
- Ну и что?
- Как что? Начали мы неплохо, отработали и банкира, и хирурга. Теперь
очередь за этим юрисконсультом. У тебя есть какие-то прикидки, с чего
начать?
Зверев посмотрел на Андрея как-то странно, потом затушил сигарету и
спросил:
- А зачем?
Теперь удивился Обнорский:
- Минуту! Как это - зачем? Неужели ты не хочешь добраться до истины?
- Все, что я хотел узнать, Андрюха, я уже узнал. Большего мне не нужно.
- Так... А как же с выстрелом в окно судьи?
- Какое это имеет значение теперь? - совершенно спокойно спросил
Зверев. Вернее, он хотел выглядеть спокойным, но Обнорский уловил скрытое
напряжение в голосе. И, вероятно, тоску.
- Вольному воля, Александр Андреич, - сказал Обнорский. - Для меня
имеет. Я хочу добраться до сути, и я это сделаю.
- Хозяин-барин, - в тон ему ответил Зверев. И ухмыльнулся. Странно он
ухмыльнулся. И эта ухмылка до сих пор стояла у Андрея перед глазами:
жестокая и разочарованная одновременно. И - беззащитная.
...Приехали на Миллионную. Галкин, попрощавшись с Ириной Ивановной,
вышел. Обнорскому сказан:
- Я тебе, Андрей, звякну. Разговор есть.
- Звони, Семен Борисыч... Прошке привет передавай.
"Нива" поехала дальше. В зеркало Обнорский видел, как отставной опер
пошел через дорогу к магазину "Крепкие напитки". Ну, все как положено.
- Андрей, - позвала Ирина Ивановна, - Андрей, объясните мне, что
происходит с Сашей.
Обнорский предполагал, что этого разговора не избежать.
- А что с Сашей? - машинально переспросил он, костеря себя в душе за
двуличие... но ведь и правду Ирине Ивановне не скажешь.
- Я мать, Андрюша. Я ведь все вижу... Это из-за той женщины?
"Да! Да, это все из-за той суки!" - хотелось закричать Обнорскому.
Вместо этого он сказал:
- Я не знаю, что означает "той", но из-за женщины, Ирина Ивановна. Тут
вы правы.
- Она никогда его не любила. Я всегда это знала.
- Вы знакомы? - удивленно спросил Обнорский.
- Что?.. А-а, нет... нет, Андрюша. Но однажды я видела их. Случайно. Не
подумайте, Андрей, что я следила за сыном... нет. Я чисто случайно
встретила их на улице. Саша меня не видел. Он вообще никого, кроме нее, не
видел. А она...
Голос Ирины Ивановны на секунду прервался.
- ...она его не любила.
- Почему вы так думаете? - спросил Обнорский.
- А это видно, Андрей. Когда женщина смотрит на мужчину, которого
любит... это видно. Она его не любила. Но он был ей нужен.
- Простите, Ирина Ивановна. Я ничего не понял: если нужен - значит, не
безразличен?
Ирина Ивановна усмехнулась одними губами. Обнорский подумал, что также
усмехается иногда Зверев.
- Он был ей нужен с некой утилитарной целью, - сказала мать. - Может
быть, как любовник... Но, вероятнее всего, как некий инструмент. Как
палитра художнику. Или, пожалуй, как отмычка вору.
Обнорский изумился, насколько точно Ирина Ивановна определила суть
взаимоотношений Сашки и Анастасии Тихорецкой. Он и сам думал так же, но
он-то обладал некой информацией о Насте и о том, что произошло в ноябре
1991-го. А Ирина Ивановна Зверева видела эту женщину всего один раз.
Возможно - мельком... И сразу все поняла.
- Я вижу, Андрюша, что вы мне многого недоговариваете. Скажите:
теперь-то он понял?
- Да, - сказал Обнорский, - теперь он понял.
- И порвал с ней?
- Да. Теперь он порвал с ней.
- Ну и слава Богу, - вздохнула мать.
"Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги". Самолет летит
на восток. На Урал. Раньше, бывало, летали романтики... за туманом. Теперь
романтиков вывели - как тараканов. В серебристой аэрофлотовской сигаре
летят бизнесмены, чиновники, несколько гомиков из Екатеринбургского
академического театра оперы и балета имени А.В.Луначарского, два шулера,
беременная кореянка и зэк-отпускник.
Зэк - это, конечно, наш Зверев. Он летит досиживать. Сразу после взлета
Сашка вежливо, но твердо пресек попытку одного из шулеров завязать
разговор, отгородился от мира зеркальными темными очками и, казалось,
заснул... На самом деле он не спал. За гулом турбин он слышал "Волшебную
флейту" и видел Настино лицо. В свете свечи слабо горел на щеках румянец...
Играла развратная полуулыбка на приоткрытых коралловых губах. Звереву было
хорошо знакомо это выражение Настиного лица. О, как хорошо оно было
знакомо!
Когда он увидел Настю и понял, что происходит - враз понял! не мог не
понять, - тогда он освободился от этой женщины... И стало Звереву совсем
худо. Он сбросил гнет, освободился от наваждения, но потерял теперь ВСЕ.
Ничего у него не осталось.
Когда перепуганный банкир Медынцев рассказал об альбоме, он еще
верил... Когда насмерть запуганный нейрохирург открыл ему глаза на правду,
для веры места уже не было. Но была иллюзия. Жил в душе некий образ. Не
икона, не идол... Но - память. Память о женщине, которую любил. Ради
которой перечеркнул жизнь. Из мента превратился в уголовника. До срока
вогнал в могилу отца... Его чувства к этой женщине начались, когда бушевала
гроза. В грозу же они оборвались. Мистика? Совпадение? Случай?
А какая, к черту, разница?.. Плесень!
Зверев летел досиживать. Но меньше чем через год он вернется. Ждем.
Работу над книгой Андрей с Ларсом закончили в рекордные сроки. В конце
июля толстая папка с текстом легла на стол шведского издательства. На
Западе интерес к теме российской криминальной жизни был высок... книгу,
бесспорно, ожидал успех. Этому обстоятельству способствовала несколько
загадочная личность одного из авторов. Издатели, разумеется, во всю
использовали тюремную часть биографии Андрея для рекламы. Читатель был
заинтригован.
И Обнорский и Тингсон чувствовали себя усталыми и счастливыми. После
сдачи книги, после ужина с шампанским, тостами за авторов и за издателей,
после получения гонорара Андрей улетел в Питер. Пора было выходить на
работу. Отпуск кончился. В стремительном водовороте событий, в напряженной
работе над книгой он этого отпуска не заметил... В начале августа 1996-го
он вышел на работу и сразу окунулся в чумовую атмосферу газетной
круговерти. Сначала показалось, что все здесь по-прежнему. Так же, как два
года назад. И не было того странного, хаотичного, трагического
нагромождения событий, которые происходили с ним и вокруг него все это
время. Как будто он выскочил на час-другой по каким-то своим делам и вот
вернулся.
Спустя несколько дней он понял, что это не так, что на самом деле
произошли огромные перемены. И дело не в том, что изменились газета и
газетчики. Дело в том, что сильно изменился он сам - Андрей Обнорский.
Постоянно возникало ощущение неправильности происходящего... Все вроде бы
верно, все так, как и должно быть: газета несет своим читателям нужную,
оперативную, разнообразную информацию. Несколько десятков толковых и
заинтересованных специалистов работают, не щадя своего времени и нервов.
Авторитет молодежки высок, и среди профессионалов и среди читателей... все
так. Так в чем же дело? Почему в тебе нет прежнего азарта? По привычке ты
делаешь свое дело тщательно, стараясь укладываться в срок, не допустить
проколов. Но не испытываешь при этом никакого удовлетворения. Разве тебе не
интересно дело?.. Интересно! Ну, так в чем вопрос?
Неожиданно Обнорский понял: ему хочется большего. Хочется
самостоятельности, хочется больших расследований... Ему хочется создать
Агентство журналистских расследований.
Конечно, ничего неожиданного в этом не было. Мысль об агентстве сидела
в голове давно. И прототип подобного объединения журналистов уже создавался
в недрах самой мол одежки... и даже работал какое-то время. Так что ничего
неожиданного все-таки не было. Просто мысль оформилась вдруг определенно и
четко. Теперь требовался некий толчок, способный отправить корабль в
плавание.
И, как всегда в подобных случаях, такой толчок не заставил себя долго
ждать. Обнорский собрался на пару дней в Стокгольм. До выхода книги
оставалось совсем ничего, издательство раскручивало рекламную кампанию.
Андрей был приглашен для участия в телепередаче. Разумеется, это ему
льстило. Три-четыре года назад он бы бегал по редакции и всем рассказывал:
вот! На шведское телевидение зовут!.. С тех пор утекло очень много воды и
крови. Изменились оценки. Все равно было приятно, но хвастаться уже не
хотелось. Обнорский посмеивался. На вопрос главного редактора: куда тебе
два дня отгула? - ответил: да я, мол, путевку в Карловы Вары взял...
бальнеологический курорт, знаете ли... раненая нога.
- Ага, - сказал главный, - ну конечно, слетай... Я, правда, хотел тебя
попросить сделать матерьялец о съезде промышленников. Но не беда, поставлю
кого другого. Лети, раз надо.
Андрей улетел. Когда вернулся, его уже ждал выговор за сорванное
редакционное задание. Нормально, сказал Обнорский себе... нормально.
Объяснение с главным было коротким и бурным. Результатом стало заявление:
"...прошу уволить меня по собственному же... Обойнимаю. Навеки Ваш.
А.Обнорский". В один день Андрей был уволен по "собственному же...".
Взаимностью редактор Обнорскому не ответил. На очередной планерке он
прочитал вслух заявление и обозвал его хулиганством... Обойнимаю. Навеки -
Ваш.
Одновременно главный чрез "вторые руки" довел до Андрея: покайся,
извинись - я все прощу.
Обнорский сам понимал, что его уход несколько преждевременен. Он еще не
собрал команду, не проработал организационно-технические вопросы. Многое
лежало в полном тумане и разумнее было бы пока оставаться в газете. Но -
характер. Идти на попятную он не мог. Тем более - -извиняться... Обойнимаю.
Навеки - Ваш. По собственному же...
Обнорский пустился в автономное плавание. Он еще не знал, сколько
трудностей его ждет. Но если бы даже знал - не отказался.
Дело двигалось очень тяжело. Обнорский метался по городу, стучал в
разные кабинеты. Он был уже достаточно широко известен в Питере. Его
принимали, выслушивали, поддерживали идею... морально. А для воплощения
идеи в жизнь требовались деньги! Обнорский готов был вложить свои. Их
аккурат хватило бы на то, чтобы снять одну конуру в полуподвале, купить
пачку бумаги и пару месяцев платить самому себе зарплату. А требовались
нормальное помещение, мебель, оргтехника, компьютеры, транспорт, средства
связи и достойная оплата двух десятков сотрудников, которых Обнорский
поставил в штатное расписание. Даже при беглом подсчете "на пальцах"
становилось очевидно: гонорар от книги не покроет даже пяти процентов
первоначальных расходов. Андрей сидел по вечерам, перекраивал свои схемы,
урезал их и так и сяк... ничего путного не получалось. Закрадывалась мысль:
ничего не выйдет. Энтузиазм - это, конечно, здорово. Но на энтузиазме, на
голой моральной поддержке никуда не уедешь.
Однажды вечером, когда Андрей, измотанный очередным безрезультатным
походом по редакциям, издательствам, фондам, ассоциациям, союзам, лигам,
центрам и пр. и др., сидел в кухне и тупо смотрел в свои выкладки... а за
окном шел дождь, за окном было серо... и на душе было серо, и хотелось
просто напиться... Так вот, однажды вечером раздался звонок. А
разговаривать ни с кем как раз не хотелось.
Обнорский пробормотал:
- А пошли вы все!
Пробормотал, а потом вдруг сообразил, что звонок междугородный, что это
может быть Зверев или Ларс, и трубку снял.
- Ну, здравствуй, Андрюша, - сказал хрипловатый Катин голос.
- Здравствуй, - ответил он.
- Не ожидал?
- Как тебе сказать? Вообще-то я знал, что когда-нибудь ты позвонишь.
- Вот как? - произнесла она медленно, и Андрей понял, что Катя пьяна.
Причем пьяна тяжело. - Вот как? Пять минут назад я и сама этого не знала.
- Ты где?
- А-а... на вечеринке. Тут подают такое страшное говно, что
по-человечески напиться просто невозможно... жлобы!
- Ты пьяна.
- Это потому, Андрюша, что я толковая баба и принесла фляжку с собой.
Толково, Андрюшка?
- Толково. Как ты живешь?
- На "х". Только не пойму: хорошо или х...во? Обнорский промолчал, а
Катя засмеялась хрипло и сказала:
- Пошел вон, урод! Это я не тебе, сочинитель. Это тут один урод все
хочет меня трахнуть, все лезет. Думает, я пьяная. А ты? Ты хочешь меня
трахнуть, Андрюша?
- Нет, - ответил Андрей сквозь зубы. Почему-то было очень противно.
- Конечно! Ты же трахаешь эту сучку.
- Какую "эту сучку"?
- Ленку-сучку... Что, Андрюша, она лучше меня? Расскажи, как ты ее
имеешь? - пьяно говорила Катя. Фоном в трубке звучали голоса. Кажется, на
испанском.
- Зачем ты подставила нас под пули, Катя? - спросил Обнорский.
Перед глазами стояло пробитое пулей, покрытое сеткой трещин лобовое
стекло "фольксвагена".
Кричала Лена.
А он, журналист Обнорский, "рулил" на пару с мертвым Валентином
Кравцовым.
- А зачем ты трахался с этой сукой? В моем доме! На моей постели! А? Да
еще и не старался скрыть это свое блядство.
- Прекрати.
- Э-э, нет, братец. И сейчас ее дерешь, Андрюша?
- Я задал тебе вопрос, Катя. Я жду ответа.
- Ты сволочь, я ненавижу тебя! Я ради тебя... А ты ноги об меня вытер,
ты тварь!
- Тварь? Это ты мне?! После того, как в размен поставила?
- Тварь!
Обнорский стиснул зубы, стиснул трубку. Сильно, как будто баранку
"фольксвагена" с мертвым водителем на Выборгской трассе... тогда он
справился, вытащил микроавтобус из-под КРАЗа.
- Вот что, Катя... Пошла бы ты в жопу, Катя, - сказал Андрей, подождал
несколько секунд и положил трубку.
Господи! Да что за день сегодня такой?.. Обнорский встал, подошел к
холодильнику и достал початую бутылку водки. Налил половину фужера.
А чертов телефон зазвонил снова. Со вздохом Андрей поставил фужер на
стол, взял трубку.
- Слышишь ты, Обнорский! Меня еще никто и никогда так не оскорблял.
Меня никто еще не посылал в жопу!
- С почином, - ответил он устало и снова положил трубку, повторил
механически: - С почином.
Он взял фужер, посмотрел за окно. Там все так же шел дождь из
оловянного неба. Он выдохнул, поднес фужер ко рту и... телефон вскрикнул
пронзительно. Обнорский опустил руку, поставил фужер на подоконник, снял
трубку. Андрей закусил губу и выдернул телефонный штепсель из розетки. "Вот
так", - подумал он. - Вот так! Извини, но я тоже всего лишь человек...
усталый человек. Замордованный. На грани".
В третий раз Андрей взялся за фужер. "Ну, дадут мне сегодня
по-человечески выпить водки? Дадут мне сегодня, в конце-то концов, просто
выпить водки?!:." Он поднес фужер ко рту... И тогда раздался звонок в
дверь.
Стало весело. Правда весело. По-настоящему. Андрей бодро выпил водку,
крякнул и пошел открывать. Он не стал смотреть в глазок. Он просто
распахнул дверь.
На лестничной площадке стояла Лена Ратникова.
Лена стояла и смотрела своими огромными голубыми глазами. Казалось -
мираж. Мираж на краю Аденского аэропорта.
Если бы Обнорский выпил много водки, да еще пораньше, он бы, пожалуй,
не удивился. Но он выпил мало, совсем недавно, и спиртное еще не. начало
действовать. Реальность он воспринимал как реальность. Он видел именно
Ратникову - не мираж, не галлюцинацию, не плод пьяного воображения... На
лестничной площадке стояла и улыбалась Лена Ратникова - женщина, которую он
совсем не хотел видеть. Тем более - сегодня.
- Здравствуй, Андрюша, - сказала Лена. Всего несколько минут назад те
же слова произнесла другая женщина. С той же самой интонацией... или с
другой. Но это не имело никакого значения. Обнорский подумал, что сейчас
Лена скажет: не ожидал?
- Ты удивлен? - спросила Лена.
- Нет, - ответил он, - я не удивлен. Я ничуть не удивлен.
- Может быть, пригласишь в квартиру?
- Входи. - Он посторонился, пропуская Ратникову внутрь.
Лена вошла, шурша длинным серебристым плащом, обдав тонким ароматом
духов. Запах был знакомый. Когда-то он кружил Обнорскому голову, почти что
сводил с ума.
Плащ шуршал, Лена что-то говорила, но Обнорский не слушал... "Что вам
всем от меня надо? Что вы творите? Зачем?"
- ...семикомнатная. С видом на Мойку. Представляешь?
- Что? - спросил он.
- Ты меня не слушаешь, Андрей. Я говорю: огромная квартира.
Семикомнатная, с видом на Мойку.
- Зачем ты здесь, Лена? - спросил он.
Она посмотрела изумленно, потом улыбнулась:
- А-а, ты же выпил... Я, кстати, тоже хочу. Холодно у вас, в Питере...
Я приехала в право наследства вступать, Андрюша. Дедушка мой умер.
Академик. Завещал мне квартиру. Семиком...
- Поздравляю, - механически произнес Обнорский.
- Ты... ты ждешь кого-то? Я некстати?
"...Ты появилась некстати еще тоща, в самолете на Аден. Но я этого не
знал. Я был еще мальчишка. Щенок. Салага. Я не знал, какую роль ты сыграешь
в моей жизни..."
- Проходи. Ты, кажется, выпить хотела?
- Ага... я, кстати, привезла бутылку виски. - Лена щелкнула замком
сумочки, достала плоскую склянку "баллантайн".
- С клофелином? - спросил Обнорский.
- Что?
- Нет, ничего... глупая шутка. А вот насчет закусить у меня, знаешь ли,
не особо.
- Не беда, - сказала Лена шепотом... горячим шепотом, и Андрей ощутил
ее губы на шее. Он замер с бокалами в руках.
- Не беда, - шептала Лена, прижимаясь к нему сзади...
Беда. Беда! Беда! Мираж над дальней, полузанесенной песком полосой
Аденского аэропорта... Выстрел в затылок - не беда... "И сейчас ее дерешь,
Андрюша?"
Обнорский поставил бокалы на холодильник, ловко, вспомнив дзюдоистское
прошлое, "перекатил" Лену вперед, положил грудью на стол... Затрещала
"молния" на юбке. Шелково скользнули вниз трусы.
- Ах! - сказала Лена... не беда. - ("Расскажи, как ты ее буришь?") -
А-а-а-ах!
Грубо, Екатерина Дмитриевна. Цинично и грубо. На кухонном столе. Почти
насилуя. Прикладываясь "в процессе" к бутылке виски. Испытывая удовольствие
от циничности и непристойности ситуевины... Вот так, Екатерина Дмитриевна!
- А-а-а-а-х!
...Моросил дождь из тусклого оловянного неба, трепетали крылья случайно
залетевшей бабочки, растекался аромат густого, темно-коричневого виски.
- Молнию ты порвал, Обнорский, - сказала Лена, - пропала юбка.
- Без юбки ты тоже нормально выглядишь.
- О! Это комплимент?
- Нет, констатация факта.
- Черт с ней, с юбкой... а если я забеременею?
- М-м...
- Что - "м-м"? Возьмешь меня замуж, Обнорский? Я ведь теперь девушка с
приданым.
- Да, я помню. Семикомнатная квартира академика Ратникова. С видом на
Мойку.
- Это не ответ, Андрюша. Обнорский сделал глоток виски.
- Нет, Лена. Я не возьму тебя замуж.
- Почему?
- Я не люблю тебя, Лена.
- Это... это не главное, Андрюша. Я тебе верной буду. Я тебе мальчика
рожу... и девочку... И... А хочешь, мы эту квартиру под агентство пустим?
- Под агентство? - спросил Обнорский, глядя, как бабочка порхает под
абажуром...
- Под агентство... там места полно. Огромная квартира, метров сто
пятьдесят или даже больше. Гараж во дворе, "волга" дедова. Я бы у тебя
секретарем стала... а, Обнорский?
- Нет, Лена.
- Но почему?
Бабочка опустилась на стол, на лист бумаги со штатным расписанием
несуществующего Агентства журналистских расследований.
- Потому что мне не нравится вид на Мойку.
- Ты... уверен? - спросила Лена тихо.
- Да, - ответил он, - уверен.
- Жаль, - сказала она, выпила виски и раздавила донышком бокала
бабочку.
- Зачем ты бабочку убила?
- Действительно... лучше бы я...
- Что?
- Лучше бы я убила тебя, Обнорский, - сказала Лена и поднялась. -
Ночевать оставишь?
- Нет.
- Ну и х... с тобой.
Лена вышла в прихожую, надела плащ. Обнорский налил себе виски. Лязгнул
замок, Ратникова вышла на площадку.
- Эй! Юбку забыла.
- А я еще вернусь, - сказала она с издевкой. - Ты от меня не убежишь. Я
еще у тебя работать буду. Я, между прочим, ценный кадр, пользы могу
принести много. И ты это поймешь, если не совсем окончательный кретин.
- Окончательный.
- Наговариваешь на себя, Андрюшенька, - и хлопнула дверью.
Обнорский налил себе водки в фужер, чокнулся с телефоном, потом подошел
к входной двери, чокнулся с замком, устало усмехнулся и, вздохнув, сказал:
- За новую жизнь, товарищ Серегин, - и выпил фужер до дна.
Не зря про Обнорского говорили, что он "упертый, как танк". Не зря. В
октябре, когда на Питер навалились дожди и туманы, когда облетели остатки
листвы, а Нева в очередной раз попыталась вырваться из гранита... в октябре
девяносто шестого Андрей открыл-таки "Службу журналистских расследований".
За три месяца бессмысленного (так ему уже начало казаться) хождения по
редакциям, кабинетам и инстанциям он здорово устал. Похудел, стал
раздражительным, стал больше курить и хуже спать.
Но упорство все-таки дает иногда положительные результаты. Причем
неожиданно, там, где ты не рассчитываешь на удачу. Однажды, в тоскливый
пасмурный день с дождем и ветром, Обнорский заскочил в рекламный концерн
"Реклама-плюс". Он не питал никаких иллюзий, понимая, что рекламные издания
существуют для коммерческой деятельности, а вовсе не для того, чтобы
спонсировать "упертых" журналюг. И все же он пришел к одному из
руководителей "Рекламы-плюс". И совершенно неожиданно получил поддержку!
Неожиданным это было только для Андрея. Издателем руководили вполне
объяснимые соображения: привлечь в издательство громкое имя означает
привлечь и читателей. Финансово концерн стоял на ногах крепко и мог себе
позволить некоторые расходы без проблем.
Обнорский, еще не веря в удачу, тут же взял быка за рога, положил на
стол издателя штатное расписание и смету расходов. Вот сейчас, думал он,
коммерсант посмотрит в графу "Итого" и скажет: ну-у, Андрей Викторыч, это
вы через край хватили... Коммерсант посмотрел в графу "Итого" и сказал:
- Нормально. Приступайте к делу.
И дело закрутилось. Обнорский начал обзванивать коллег из питерских
СМИ. В принципе, он загодя "сформировав команду. Теперь настало время
собрать людей вместе. Андрей был убежден, что серьезные расследования можно
проводить только "бригадным методом", вскрывая тему с разных сторон,
исследуя и анализируя различные аспекты, в том числе и косвенные... Для
этого требовался коллектив из людей неравнодушных, компетентных и,
разумеется, "упертых". Такие люди были, и Обнорскому удалось их собрать под
крышей "Рекламы-плюс".
Все ли было так уж гладко? Конечно, нет. Не хватало опыта, техники,
денег. Не хватало взаимопонимания и терпимости. Однако было страстное
желание работать, энергия молодости, и жернова закрутились, набирая
обороты, выдавая первую "муку".
Рухнуло все внезапно. Тогда, когда расследователи только-только начали
входить в нормальный рабочий режим... Рекламный издатель пригласил
Обнорского для серьезного разговора и сказал, что финансовая ситуация
переменилась. Расследовательская служба стала для "Рекламы-плюс" обузой.
Так что, брат, сам понимаешь... Извини.
Конечно, это был удар. И по Андрею, и по ребятам, которых он сорвал с
работы. Как инициатор, он испытывал некоторый комплекс вины... Для службы
наступили черные дни. Зарплату "Реклама-плюс" платить сотрудникам службы
перестала. Спасибо, что из помещения не гнали.
И снова Обнорский пошел по кабинетам! Теперь это было значительно
тяжелее: на нем лежала моральная ответственность за команду... Но ведь не
зря про него говорили, что он "упертый, как танк". Не зря он сидел по ночам
над книгой!
Первыми помогли шведы. Ларс в одном из интервью рассказал шведским
читателям, в какое сложное положение попал русский журналист Серегин. И
ведь нашелся какой-то фонд, который помог материально! И морально тоже.
Потом удалось кое-что вырвать из местных, доморощенных фондов. Но самой
большой удачей стала возможность арендовать помещение на Зодчего Росси. По
смешной цене. В самом центре города.
Вот отсюда, с улицы Зодчего Росси, и началось Агентство журналистских
расследований.
...И он вернулся. В сентябре 1992-го, когда народный судья Ксендзова
огласила приговор: пять с половиной лет, - казалось, что этого не будет
никогда. И все-таки он вернулся.
Снова была встреча в аэропорту. Только на этот раз встречающих было
больше. Сегодня рядом с Обнорским стоял Лысый. Виталий срок имел побольше
Сашки, но выйти ухитрился раньше. Еще среди встречающих были Кент и Галкин.
Был май без края и конца... Были объятия. И ключи от новенькой
"девятки". Зверев подбросил их на ладони, хищно ухмыльнулся.
- А чего не джип? - спросил он. - Мне джип подавай.
- Погоди, будет и джип, - рассмеялся Виталий. - Мы, брат, такие дела
закрутим - только держись.
- Спасибо, Виталий, но... принять не могу, - ответил Зверев и протянул
ключи обратно.
- Ты что, Саша? Ты не дури. Пойми: так принято. Если ты наш, то мы тебя
после зоны обязаны встретить по-человечески. Нам же вместе работать.
- Я не ваш, Виталий, - сказал Зверев. - Не обижайся.
- В общем-то, я это предполагал, - ответил Лысый. - Ты всегда был сам
по себе... Но одно-то общее дело у нас есть?
- Есть, - согласился Зверев. - И мы его сделаем.
- Вот когда сделаем - тогда и вернешь тачку, если захочешь. А пока
будем считать, что это служебный автомобиль. Лады?
- Лады, - рассмеялся Зверев. Вокруг шумел аэропорт, и как-то не
верилось до конца, что - СВОБОДЕН.
Был май без края и конца.
Жестокая весна!
[А.Галич "Бессмертный Кузьмин"]
...Помилуйте, да разве бывает человек СВОБОДЕН?
На следующий день собрались у Лысого дома. На стене висели большие
фотографии Кати и Лизы. Зверев встретился взглядом с улыбающейся девочкой.
Снова встал перед глазами тот подвал и детские губы шепнули: больно...
Сашка думал, что когда-нибудь он сможет забыть. Теперь понял, что ему не
забыть никогда. Сашка отвел взгляд.
- А Лиза где? - спросил Зверев Виталия о жене.
Виталий расставлял на столе выпивку-закуску... После вопроса Зверева он
замер. Потом, не глядя на Сашку, ответил:
- На Богословском... рядом с Катюшей.
- Как? - ошеломленно спросил Зверев и посмотрел на фото. Обнорский и
Галкин тоже посмотрели с интересом. Жена Виталия несомненно была красива.
- После смерти Катюши она стала выпивать, - сказал Виталий. - Потом,
когда нас закрыли, появился и героин... сгорела за три года... Вот так.
- Ну, извини... я же не знал.
- Да чего там! Спасибо ребятам - похоронили по-человечески. Она же все
спустила, в ноль. Не только шмотки, телевизор и прочее... Она даже часть
посуды продала, часть мебели.
Сели за стол. Помянули, помолчали. Зверев подумал, что смерть Лизы тоже
можно занести в счет Анастасии Тихорецкой. Если бы Лысый остался на воле,
он не позволил бы Лизе подсесть на иглу.
- Ну, господа, - сказал, перебивая мысли Зверева, Виталий, - мертвым
воздали... Пора воздать живым. Так?
Все согласились: так. Пора воздать живым.
- Я, Саша, - сказал Лысый, - на воле уже две недели. Как видишь, успел
познакомиться с твоими друзьями... С Андреем и Семеном Борисычем.
- Вижу, - сказал Сашка. - Как же это вы скорешились-то?
- Благодаря Андрею. За что я ему глубоко признателен. Андрей Викторович
сам на меня вышел, предложил встретиться.
- Ох, Обнорский, - покачал головой Зверев, - не живется тебе
спокойно... Все приключений ищешь, черт хромой?
- За хромого, Саня, могу и в морду, - ответил Обнорский. Вышел из-за
стола и лихо сбацал чечетку. Хромоты вовсе не было. - Вот так! - сказал он
и подмигнул изумленному Звереву.
- Ай да молодец. Как же это?
- Книжку в Швеции издали, чучело тагильское. Гонорарий, опять же,
выплатили... А поскольку его весь я пропить не смог, то пришлось потратить
бабки на операцию.
- Сила! "Хромого" беру взад.
- Эт-то правильно, - с ухмылкой произнес Лысый. - Однако продолжим.
Пока мы с тобой отдыхали, Семен Борисыч с Андреем провели неслабую работу.
- Какую же? - спросил Сашка. - Вагон водки выжрали?
- Расскажи, Семен Борисыч, - с улыбкой произнес Обнорский.
- В горле пересохло, - заявил Галкин, глядя на бутылку.
- А вот еще говорят, что евреи сплошь непьющие, - сказал Зверев и
разлил водку по стопкам.
Чокнулись, выпили. Семен подцепил вилкой кусок селедочки, закусил и
солидно ответил:
- Я ж опер.,, мне выпивать положено. А то как?
- Ну не тяни, Семен. Рассказывай.
И Галкин довольно занудно, со множеством ненужных подробностей
рассказал, что...
...они с Андреем люди серьезные. Не то что некоторые шалопаи. И хотя
Обнорский, конечно, не мент... И якшался с арабами, что порядочного
человека не украшает... но ничего, мужик толковый, и котелок у него варит
как надо. В общем, они после отлета одного молодого бестолкового шалопая в
Тагил встретились, раскатали, конечно, литрушечку на троих с Прошкой и
обсудили, так сказать, сложившуюся ситуацию. А ситуация такая: надо брать
за жабры Витьку Чайковского. Но Витьки, козла такого, в Питере не
оказалось, и они с Андреем решили провести разработку юрисконсульта... и
таки ее успешно провели! Не то что некоторые, которым нельзя доверить даже
дело о краже порток...
Пока Семен рассказывал, он несколько раз прикладывался к бутылке,
Зверев уже начинал злиться, но Обнорский и Лысый его успокаивали,
посмеивались. А Семен продолжал:
- ...Да, нельзя доверить даже дело о краже порток. И не надо смотреть
на меня глазами как у окуня, когда его вытаскивают из воды... Мы с Андрюшей
провели нормальную разработку этого спившегося типа. А с пьяницей как
работать? С ним нужно пить! И я, можно сказать, своей печенью это все
выстрадал, но с ним в контакт вошел и всю нужную информацию получил... А я
таки человек немолодой и себя должен беречь, потому что...
- Стоп! - сказал Зверев. - Стоп, Семен. Пусть уж лучше господин
журналист расскажет. А то мы к вечеру до сути не доберемся.
- Не очень-то и хотелось, - обиженно произнес Галкин и налил себе
стопку.
Рассказ продолжил Обнорский:
- Семен Борисыч все очень правильно и конкретно излагал, Саша. Но -
ладно, докончу я. Семен Борисыч очень квалифицированно вошел с юристом в
контакт и, рискуя своим здоровьем, установил доверительные отношения.
- Печенью, - сказал Галкин, жуя бутерброды, - печенью выстрадал.
- И выяснил вот что: наш юрист был влюблен в Анастасию Тихорецкую еще
со времен студенчества. Было такое дело, что даже вены себе резал в
стройотряде. Я, кстати, проверил. Действительно, был такой случай в
"Фемиде". Однако же Анастасия предпочла ему другого - сынка одного
номенклатурного работника. Шрамы с возрастом заросли... я имею в виду -
душевные. Наш юрист довольно успешно делал карьеру, но тут жизнь так
повернулась, что он снова встретился с Настей, Анастасия Михайловна вышла
замуж за товарища Тихорецкого и жить переехала к мужу. По иронии судьбы наш
герой жил в том же подъезде. Страдал он безмерно. И оказывал Насте знаки
внимания. А она ему: но я другому отдана и буду век ему... того. Драма!
Обнорский рассказывал в своей привычной манере, балагурил. Галкин
кивал, Лысый слушал невнимательно, подливал Семену Борисовичу водки. Зверев
сидел мрачный. Речь-то ведь шла о женщине, которую он любил.
- Так вот... ничего ему там не светило. Хотя наш юрист знал, что не
очень сильно верна Настя мужу. Не очень... Были у нее, Саша, мужики. И,
добавлю, довольно много. Я провел свою, негласную, проверку и могу назвать
как минимум двоих. Извини, тебе, наверно, не очень приятно это слышать,
но... Так вот, не давала наша судья народная юристу - и все тут! А в
августе 1991-го, когда уже юрист даже и не жил в этом доме, вдруг ему
позвонила. Сама, заметь, позвонила.
Зверев напрягся. Именно в августе 1991-го начался его с Анастасией
роман.
- ...Позвонила. Предложила встретиться, поболтать. И - сбылась мечта
идиота! Трахнул-таки Костя Настю, вспыхнуло в нем чувство старое с
невероятной силой. А уж она ему мозги запудрила как надо: жизни с мужем нет
никакой. Грубиян, мент неотесанный. Только пьет и даже бьет. Полный караул.
Зверев налил себе водки, махнул залпом.
- Юрист предлагал Насте разойтись с Тихорецким и выйти за него. Она
колебалась, не говорила ни да ни нет... Но, в общем, давала понять, что это
возможно. А юрист сходил с ума... строил разные идиотские планы.
- Ага, - сказал Галкин. - Даже, говорит, была мысль мочкануть Пашу.
- Во! - произнес Обнорский. - Вот таким макаром она Костю довела до
того состояния, что он был готов на все. А в самом скором времени эта его
готовность понадобилась. Ты понимаешь, Саня, о чем я?
- Да, понимаю... И даже могу сказать, когда это понадобилось - когда мы
готовились к получению второй половины суммы.
- Чуть раньше, - ответил Обнорский. - У нее все было рассчитано. И она
загодя стала готовить юриста. Тем более что он на эту роль подходил
идеально. Во-первых, работает в больнице. Во-вторых, имеет там хорошие
контакты. В-третьих, когда-то жил в доме, сохранил знакомства, и его
появление там абсолютно естественно. Ну и наконец, последнее: он был
полностью зависим от Насти.
- Нормально сработали, ребята, - сказал Зверев. - Только зачем? Что
нового вы узнали? Все это и так уже было ясно после беседы с хирургом...
- Э-э, Саня, ты не прав, - хором сказали Обнорский и Галкин. Виталий
улыбнулся.
- Ты не прав, - повторил Обнорский. - Мы уточнили детали. Мы уточнили
психологический портрет Тихорецкой. Теперь мы знаем, насколько эта дама
коварна и опасна.
- Документировали как-то рассказ юриста? - спросил Сашка.
- Нет. Но если понадобится, то мы сможем получить у Константина
Евгеньевича показания, - ответил Обнорский.
- А ведь это не все, Саша, - сказал Галкин. - Главное-то впереди. Ты
слушай мудрых стариков. Хоть Андрюха и якшался с арабами...
- Что же главное? - спросил Зверев как будто безразлично.
Обнорский и Галкин заговорщицки переглянулись.
- Когда дело было сделано, юрист стал не нужен, - продолжил Обнорский,
- и его выбросили как использованный гондон.
- Нормально, - буркнул Зверев.
- А потом он опять понадобился.
- Зачем?
- Я тебе скажу - когда понадобился, а ты уж сам догадайся, Саня.
- Ну? Говори, не тяни кота за хвост.
- Понадобился он, когда дело дошло до суда, Саша. За неделю до суда
воспылала Настя любовью снова.
Зверев, меланхолично крутивший в руке стопку водки, вдруг вскинул на
Обнорского глаза. Темные, наполненные тоской.
- Выстрел? Выстрел в окно судьи?
- Выстрел, Саша. Ей понадобился стрелок-отморозок.
Зверев выругался. Галкин выругался. Лысый мрачно улыбнулся.
- Ай, Настя, - покачал головой Зверев. - Но зачем? Зачем ей это?!
- Об этом нужно спросить у нее, Саша. Сашка промолчал, за него ответил
Виталий.
- Спросим, - сказал он просто. - За все спросим.
- Это ваше дело, ребята, - быстро отозвался Обнорский. - Я в этом не
участвую. Мне, собственно, хотелось разобраться с ситуацией вокруг
выстрела.
- Ну и что - разобрался? - спросил Зверев неприязненно.
Галкин не обратил на его тон внимания - он был уже изрядно нетрезв. А
Обнорский заметил. Он понимал, что Зверев услышал сегодня немало неприятных
вещей, но все-таки тон, которым был поставлен вопрос, показался ему
неуместным. Андрей собрался ответить резко, но натолкнулся на тоскливый
Сашкин взгляд... и взял себя в руки.
- Да, Саша, практически разобрался. Строго говоря, не я, а Семен
Борисыч... Стрелял юрист. А оружие, знаешь, кто ему передал?
Зверев пожал плечами. Галкин пьяновато хохотнул и сказал:
- То-то, что не знаешь. А я вот знаю! Витька передал.
- Какой Витька?
- Витька Чайковский... к-козлина. Ты его знаешь, Саня?
- Нет. Не встречался никогда.
- А я его, козла, знаю оч-ч хорошо. Я его еще прищучу.
Обнорский усмехнулся и сказал торжественно:
- И это еще не все, Саша... Самое удивительное, что юрист не выбросил
тот обрез! Цел обрезишко-то, лежит себе у Костика дома под диваном. И один
патрон с самодельной картечью цел.
- Он что - идиот? - спросил Зверев вяло. Думал он о другом.
- Нет, алкоголик. Но и это еще не все, Саша. У него сохранилась даже
записка, в которой рукой товарища Чайковского написан адрес и домашний
телефон судьи. Так что теперь Чайковский у нас в руках. А ты говоришь: что
нового вы узнали?
- Поздравляю, инвестигейтор. Хорошо сработано.
По комнате плыл плотный слой сизого дыма.
Солнце садилось. Малевич лежал на широком "сексодроме" в спальне Насти,
курил, ждал, когда она вернется из ванной. В приоткрытую дверь доносились
шум льющейся воды и Настин голос. Что-то она напевала мажорное... Сука!
Вице-губернатор вдавил сигарету в пепельницу, встал и подошел к окну.
Внизу расстилалось море цинковых крыш с бесчисленными печными трубами,
блестела вода Фонтанки. Пейзаж петербургский, фантастически красивый...
Ничего этого вице-губернатор не замечал. Он смотрел туда, где вдали, почти
неразличимые в солнечном мареве, торчали портовые краны... Чтоб сто лет их
не видеть! И ничего не слышать про этот чертов порт!
С портом ничего не получалось. Обещание, данное Николаю Ивановичу
Наумову, реализовать никак не удавалось. Прошел ровно год с момента
губернаторских выборов, и сегодня Наумов снова напомнил о себе. И снова
через Настю.
Малевич отвернулся от окна, посмотрел на смятую постель. Пятнадцать
минут назад они с Настей занимались любовью на этих черных шелковых
простынях. Всего пятнадцать минут назад...
- У-ух, - довольно сказала Настя, - обязательную программу отработали.
На вольные выступления хватит сил?
- Посмотрим, - ответил он.
- О, какой ты нынче строгий, вице-губернатор, - сказала она. - Ладно,
схожу в ванную.
Настя встала, взяла со стула халат, двинулась к двери.
- Настя, - окликнул он.
- Что, мой вице-губернатор? - обернулась она в двери.
- Настя, какие у тебя отношения с Наумовым?
- Это что, - спросила она с улыбкой, - ревность?
- Нет. Просто спросил.
- Да никаких... Когда-то, когда я только начинала в бизнесе, он меня
поддержал. А что?
Малевич сел, закурил. Настя стояла в дверях. Обнаженная, загорелая, с
халатом в руке, она выглядела очень эффектно.
- Да нет, ничего... Когда-то он тебя поддержал... А сейчас какие у вас
отношения?
- Приятельские. Не более того. Обедаем иногда вместе.
- Настя, ты можешь на него повлиять?
- А что такое?
- Есть одна проблема довольно деликатного свойства.
- Любопытно, - сказала она, накинула халат и присела на подлокотник
кресла.
- Я, понимаешь ли, в силу ряда обстоятельств оказался как бы должником
Николая Ивановича, - произнес вице-губернатор неуверенно, не глядя на
Настю. - Я взял на себя некие обязательства.
- А теперь не можешь их выполнить, - сказала Настя.
- Да... тут довольно сложный узел завязался.
- Понятно... но я-то при чем? Ты что - хочешь, чтобы я решала твои
проблемы? Ты, право, меня удивляешь, Миша.
- Настя! Не могла бы ты просто поговорить с Наумовым?
- Я в ванную пошла, Мишенька, - сказала она и вышла из спальни.
Сейчас Малевич смотрел на смятую постель, слушал шум воды и Настино
пение... Сука, думал он. Думал, в общем-то, верно, но поверхностно.
Анастасия Михайловна Тихорецкая была еще и агентом Наумова. Хотя, пожалуй,
слово агент здесь не особо уместно... С Наумовым Настя познакомилась давно,
в те времена, когда бросила судейское ремесло и окунулась в бизнес.
Какое-то время они даже были любовниками. Потом расстались. Спокойно, без
эмоций, Но деловые отношения поддерживали. Настя имела массу знакомых среди
юристов, сотрудников ГУВД и прокуратуры. Иногда Наумов привлекал ее для
получения какой-то неофициальной информации, налаживания неформальных
контактов. Красивая, умная, абсолютно лишенная каких-либо принципов,
Анастасия Михайловна подходила для этих целей как нельзя лучше.
Шум воды стих, смолкло пение. Спустя минуту в спальню вошла Настя с
бокалом сока в руке, села в кресло.
- Ну, рассказывай, что у тебя за проблема, Миша.
Малевич рассказал. Когда он закончил свой рассказ, Настя покачала
головой и сказал:
- Греб вашу маму, господин вице-губернатор... С Наумовым я, конечно,
переговорю. Но лучше готовь деньги, Миша.
- Черт! Но где же я столько возьму?
- А сколько, кстати, надо?
- Черт его знает... он не конкретизировал. Может, сто тысяч, может,
двести. Сказал: верни, что украл... Сволочь!
Тихорецкая снова покачала головой.
- Да, Миша, ты попал... Готовь бабки. Николай Иваныч - серьезный
дяденька, он шутить не будет.
Малевич и сам знал, что Наумов - "серьезный дяденька", но вдруг
взбрыкнул:
- Да ладно... я, в конце концов, Толяну позвоню.
- Рыжему-то? - с иронией спросила Настя. - Ну и что? Рыжий тебя может
прикрыть перед губернатором или прокурором... но от пули он тебя не
прикроет, Миша.
- Ты что же, всерьез допускаешь, что...
- Ну что ты! - перебила его Настя. - Конечно, нет... Мы же живем в
правовом государстве.
Вице-губернатор посмотрел на нее беспомощно и растерянно.
Под вечер трезвый Обнорский увел пьяного Семена. Уходили они в обнимку,
хором пели народную ментовскую песню "Наша служба и опасна и трудна". Пели
плохо, но громко. А главное - с душой, искренне.
Зверев и Лысый остались вдвоем. Бывший мент и бандит. Подельники.
Жертвы умной и жестокой стервы... Посидели, помолчали. Они не виделись
более четырех лет. Им было о чем поговорить. Они проговорили три с лишним
часа. О живых и о мертвых. О детской тюрьме на Лебедева. Об архангельской
зоне и о зоне нижнетагильской. О том, как прессовали их в зонах, добиваясь
компромата на начальника детского СИЗО. О том, как нелегко здесь, в Питере,
пришлось отстаивать свое "место под солнцем" команде Лысого.
О многом они говорили в тот вечер. Только об Анастасии Тихорецкой не
было сказано ни слова.
Разговор о Тихорецкой произошел только на следующий день. Зверев и
Мальцев встретились, на верхней палубе ресторана "Кронверк". Было
по-летнему тепло, солнечно, но с Невы долетал иногда холодный ветерок. Вниз
тем не менее уходить не хотелось. Нева сверкала, сверкал Петропавловский
шпиль, бабахнула пушка с равелина - обозначила полдень. Над Заячьим
островом взмыли сотни ворон, голубей и чаек... Весна!
- Саша, - сказал Лысый, - пришло время поговорить с мадам Тихорецкой.
- Да, - согласился Зверев, - пришло.
- Я понимаю, что для тебя это может быть весьма непросто. Есть
психологические нюансы и все такое... Никто тебя не принуждает. Ты можешь
участия не принимать. Твоя доля никуда не денется.
Зверев сделал глоток кофе и скептически ухмыльнулся:
- Нюансы психологические, как ты выразился, есть. Именно поэтому я
просто обязан принять участие в деле, Виталий. Что же касается доли...
Денег от мадам мне не нужно. Мне нужно с ней поговорить.
- Про деньги ерунду говоришь. Они нужны всегда и всем. Кроме
жмуриков... А насчет "поговорить" - поговоришь. Тут проблемы нет. Когда мы
плотно возьмем тетю в оборот, она сама захочет говорить.
- Тогда, не теряя зря времени, давай обсудим конкретные детали: что?
где? когда?
Неделю за Анастасией Тихорецкой наблюдали. Никакой сложности в этом не
было - Настя чувствовала себя уверенно, даже не пыталась проверяться.
Одновременно велась прослушка ее телефонов: мобильного и домашнего. Для
того чтобы "оседлать" телефоны, пришлось привлечь спеца со стороны. Спец
оказался толковый и дело сделал четко. Тихорецкая вела обычный для
обеспеченной свободной женщины образ жизни: не очень сильно обременяла себя
работой, зато много времени уделяла шейпингу, бассейну, солярию и сауне. И,
разумеется, любовникам. Помимо Миши Малевича у Насти обнаружился еще один -
здоровенный самец моложе ее лет на десять.
В общем, "все как у людей" - сытая, комфортная жизнь "среднего класса"
с поправкой на российскую реальность в виде сокрытия доходов от государства
и необходимости делиться теми же доходами с крышей. Крышевали Настю,
естественно, менты.
После анализа результатов наблюдения решили, что работать с Настей
удобнее всего на квартире ее молодого любовника. В кафешке, где самец
обедал, у него из кармана плаща извлекли ключи от квартиры. Через пять
минут их вернули. Теперь оставалось дождаться, когда Настя захочет
навестить любовника. Долго ждать не пришлось - на другой день Анастасия
Михайловна позвонила самцу и сказала:
- Привет, дружок. Соскучился?
- Настя! - произнес самец приглушенным, "интимным" голосом. - Настя! Я
о тебе день и ночь думаю. У меня при одной мысли о тебе встает.
Бизнесвумен рассмеялась и ответила:
- О'кей! Проверим вечером... жди, к восьми часам заеду. Опять, поди,
без денег сидишь, раз у тебя встает от одной мысли о моем кошельке?
- Настя! Зачем ты так?
- Так что - денег тебе не нужно? - с издевкой спросила Тихорецкая.
- Ну-у... видишь ли, Настя...
- Вижу, - засмеялась она. - Не ссы, мальчик, за удовольствие тетя
заплатит.
- Настя!
- В восемь, - сказала Тихорецкая и положила трубку.
Спустя несколько минут Кент, дежуривший в раздолбанной "пятерке" возле
Настиного дома, доложил Лысому: сегодня в восемь. Виталий в свою очередь
позвонил Звереву. Сердце у Сашки заколотилось.
- Саша, - сказал Лысый, - я уже говорил тебе, но повторяю еще раз: мы
справимся без тебя. Если тебе тяжело...
- Нет. Я хочу участвовать, - твердо ответил Зверев.
В 19.30 Зверев и Лысый почти одновременно подъехали к дому Настиного
любовника. Альфонс жил на Комендантском аэродроме в огромной блочной
девятиэтажке. Кент уже был здесь. Он сидел в серой раздолбанной "копейке",
на пассажирском сиденье лежал "сэконд-хэндовый" радиотелефон, дублирующий
Настин аппарат.
Зверев и Лысый подсели к Кенту.
- Трахаль дома, - доложил Кент. - Час назад ходил на рынок, купил
свежих яиц и сметаны.
- Понятно, - ухмыльнулся Лысый. - Для укрепления рабочего
инструмента... Что еще?
- Ничего, - пожал плечами Кент. - Мадама, - он кивнул на телефон, - на
связь не выходила... жду.
- Ключи? - спросил Виталий. Кент протянул ключи, изготовленные по
слепкам с оригиналов.
- Проверял? - спросил Виталий.
- Обижаешь, Виталик... Вот этот - от верхнего замка. Подходит идеально.
Два оборота против часовой. Этот от нижнего - два оборота по часовой. Но
скорее всего нижним он, когда сам находится дома, не пользуется. Засова
нет. Так что проблем у вас, я думаю, не будет. Квартира однокомнатная.
Дверь в комнату - слева. В прихожей на подзеркальнике хранится газовая
пукалка. Сам трахаль с виду супермен, но на самом деле - студень... только
для траха и годится. От испуга обоссытся.
- Молодец, хорошо работал, - похвалил Лысый.
Теперь оставалось только ждать.
Настя опоздала на восемь минут. В плотно заставленном машинами дворе
она не сразу нашла место для "мерса". А студень-супермен уже махал рукой из
распахнутого окна на седьмом этаже... Настя вышла из "мерса". Она была в
шикарном плаще почти до земли и туфлях на высоком каблуке... хороша!
Зверев смотрел напряженным взглядом. "Мерседес" мигнул габаритами,
встал на сигнализацию. Настя скрылась в подъезде.
- Я бы такую бабенку без денег трахал, - сказал Кент. - Наоборот - сам
приплачивал бы.
- Помолчи, - бросил Зверев. Кент пожал плечами. В молчании они выждали
в машине минут пятнадцать.
- Ну что, - спросил Виталий Сашку, - пойдем?
Зверев молча вылез из машины, двинулся к подъезду. Лысый следом. Лифта
в темном и грязном подъезде они ждали, кажется, вечность. Но все же он
пришел и открыл перед ними серо-желтое нутро.
...А внутри Сашка ощутил запах Настиных духов!
- Саша! - негромко сказал Виталий.
- Седьмой этаж, - процедил сквозь зубы Зверев.
Лысый нажал кнопку. Лифт вздрогнул и поехал наверх. В нем не пахло
духами, в нем пахло блевотиной. Зверев смотрел в стенку. Там были какие-то
надписи и рисунки. Он попытался сосредоточиться... ничего не получалось.
- Приехали, - сказал Лысый за спиной, Сашка машинально кивнул.
Дверь квартиры №90 была стальной. Лысый, слегка наклонившись, приник к
ней ухом. Он вслушивался минут десять и ничего, кроме невнятных звуков
музыки, не услышал. Он пожал плечами и вытащил из кармана дубликаты
ключей... Нижний замок, как и предсказал Кент, был не заперт... Лысый вошел
первым. В прихожей горел свет, на вешалке висел Настин плащ. На
подзеркальнике стояла ее сумочка, рядом лежал газовый револьвер. Из
приоткрытой двери комнаты звучала "ламбада".
Лысый взял револьвер и неслышно подошел к двери. Заглянул в щель и
поманил пальцем Сашку.
...Настя полулежала в кресле. Голая, в одних чулках. Самец стоял перед
ней на коленях, лицо утопало между ляжек. Настино тело напрягалось,
вздрагивало. Руками она крепко вцепилась в волосы самца. Настя стонала, но
за звуками музыки стон скорее угадывался, чем слышатся... Зверев окаменел.
"Ламбада" грохотала. Хохотал дьявол. Просвечивали сквозь черный капрон
розовые ступни на вскинутых вверх ногах. Вздрагивали розовые соски.
Настя пронзительно вскрикнула и обмякла. Виталий нажал на клавишу
музыкального центра. Стало очень тихо.
Самец скинул Настины ноги с плеч, поднял красное влажное лицо и
повернулся в сторону умолкшего музыкального центра. И заорал. Так заорал,
как будто его режут. Распахнула глаза Настя. Вскрикнула.
- Тихо, - сказал Лысый. Внушительно сказал, и его услышали.
Крик самца оборвался, перешел в икоту. Он кивал головой и икал, пялился
на свой собственный револьвер и, видимо, не узнавал его. Настя глядела на
Зверева. Виталий снова нажал клавишу центра - комнату наполнила "ламбада".
В глазах Анастасии Тихорецкой была растерянность. Не страх, нет. Только
растерянность.
- Тихо, - повторил Лысый. Самец кивнул, но икать не перестал. Виталий
приблизился к нему, присел. - Тебя как зовут? - спросил дружелюбно, хотя
знал, как зовут Настиного любовника.
- Владик... ик.
- М-да... в твои лета и с таким специфическим... э-э... способом
заработка пора бы уже быть Владиславом, - сказал Виталий. - Но ты, Владик,
не бойся. Мы к тебе претензий не имеем. Мы тут потолкуем, а ты пока в
туалете посиди... хорошо?
Владик снова кивнул. Лысый взял его за локоть, помог встать. Для
изоляции перепуганного самца нашлось место удобнее, чем туалет, - стенной
шкаф. Виталий закрыл Владика внутри шкафа, снаружи подпер дверь шваброй:
посиди. Самец продолжал икать.
Настя за это время успела одеться. Выглядела она довольно спокойно,
молчала, курила длинную черную сигарету. Зверев все так же стоял у
косяка... Вернулся Лысый.
- Ну, - сказал он с порога, - начнем?.. Здравствуйте, Анастасия
Михайловна.
- Вы отдаете себе отчет, что вы сейчас делаете? - строго спросила
Настя.
- Конечно, - весело ответил Виталий.
- Нет, похоже, вы не отдаете себе отчета. Вы ворвались в жилище с
оружием в руках...
- Молчать! - хлопнул ладонью по столу Виталий. - Ты, подруга, не в
суде. И понты раскидывать не надо. Ты отлично знаешь, зачем мы пришли.
- Немедленно убирайтесь вон! - довольно твердо произнесла Настя. Лысый
смотрел на нее с откровенной ухмылкой. - Вы понимаете, с кем связались? Мой
муж - генерал ГУВД.
Лысый откровенно расхохотался. Когда отсмеялся, сказал:
- Ты что, подруга? С мужем ты давно разошлась. Ты про это забудь... Ты
уже не судья, ты уже не генеральша. Ты - крыса. Ты нас кинула, и теперь мы
пришли за своими бабками.
Настя облизнула губы, посмотрела на Зверева:
- Саша!
- Что? - спросил Зверев.
- Саша! Скажи же ты... ты же все знаешь.
Зверев внимательно смотрел Насте в лицо... некогда любимое, а теперь...
а что теперь?... Он не знал.
- Что ты молчишь, Саша? Скажи правду... ты один знаешь.
...Теперь он действительно видел в этом лице что-то крысиное. За
правильными и привлекательными чертами лица прятался крысиный оскал.
- Да, - сказал Зверев, - знаю. Теперь я знаю. Теперь, тварь, я все про
тебя знаю.
Впервые в глазах Насти мелькнул страх. Но только на секунду... Она
справилась. Она сообразила: что-то не так. Нужно менять тактику. Соображала
она, надо признать, быстро.
- Виталий! - сказала Тихорецкая. - Вас ведь Виталий зовут?
- У вас хорошая память, мадам.
- Да, я помню вас... Виталий, вы же видите, что он, - взгляд на
Зверева, - хочет переложить все на меня. А ведь это он взял деньги!
- Да ну? - "изумился" Лысый.
- Да-да. Да! Он с самого начала предлагал мне вас кинуть. Использовать
вас для отъема денег у Джабраилова и сдать в ОРБ... Я отказалась!.. Я была
совершенно растеряна... Я отказалась!
Зверев на Настю не смотрел. А Лысый и смотрел и слушал очень
внимательно.
- Это благородно, - сказал Лысый. - Значит, все-таки - он?
- Он! Больше-то некому... И кроме того, я его узнала. Я ничего не
сказала на следствии, потому что любила его.
У Насти исказилось лицо. Казалось: чуть-чуть - и польются слезы.
- Значит, врет Костя? - спросил Лысый. Настя напряглась;
- Кто? Кто врет?
- Да этот чмошник - юрисконсульт, который тебя в больницу привез. Он-то
говорит: не было никакой травмы. А были сговор и инсценировка. Кидок был,
гражданин судья.
- Виталий! Неужели вы ему верите? Он же алкоголик и психопат. Он с
университета меня преследует... он из ревности клевещет. Ему нельзя верить!
Лысый кивнул:
- Бывает... из ревности много ерунды делают. Я с одним дятлом чалился.
Так он жену к догу ревновал. Ну и убил жену сдуру-то. Но это к делу не
относится... А что, Настя, нейрохирург тоже врет?
- Какой нейрохирург? - спросила Тихорецкая, побледнев.
- Эрлих... Дай-ка, Саша, диктофончик.
Зверев сначала замешкался, потом вытащил из кармана куртки диктофон.
Лысый включил воспроизведение. Из черной коробочки зазвучал голос Михаила
Эрлиха. И - иногда - доносился голос Сашки. Тихорецкая прослушала последнюю
часть записи с каменным лицом. Хотя давалось ей это не легко.
Лысый остановил кассету.
- Ну? Что теперь скажешь, подруга? Настя, игнорируя Виталия,
повернулась к Сашке. Скривила губы:
- Налей-ка даме выпить, ЛЮБИМЫЙ.
Зверев пошарил глазами по сторонам, увидел бутылку виски на журнальном
столике слева от кресла.
- Виски будешь пить?
- Наливай, капитан, да не жалей.
Зверев налил виски в стакан, протянул Насте. Она взяла, усмехнулась и
выпила больше половины стакана залпом, по-мужски. Буркнула: твое здоровье -
и закурила сигарету.
- Красиво пьешь, подруга, - заметил Виталий.
- А?.. А, нет... я не пью. Виски для бычка приготовила. После выпивки,
знаешь, стоит дольше.
- Знаю. Предусмотрительная ты, подруга. Настя не ответила, выкурила
половину сигареты и повернулась к Звереву:
- Мусор ты, Санечка... МУСОР! Быдло. Чем ты гордишься? Чего ты в жизни
достиг? Голь и рвань... у тебя нет ни хера, кроме понта: ах, я опер! Ах, я
из особой касты! Ой! Бегал с пистолетиком, ловил каких-то уродов... Кому
это нужно? Только таким же, как ты. Идиотам-романтикам... И мой-то дурак
Паша таким же был. И если бы не я, хер он когда выше подполковника вылез
бы.
- Значит, ты Пашу в люди вывела? - спросил Сашка.
- Не-а... мусор - он и есть мусор. Я с ним долго билась, кое-чего даже
и добилась. Но... А-а!.. Что говорить? МУСОР. И ты, Зверев - тоже МУСОР.
- Нет, Анастасия Михална, я не мусор. Я - МУСОРЩИК. Всю грязь мне не
убрать, но кое-что я сумею подчистить.
Настя затушила сигарету в стакане с остатками виски.
- Ладно. Поболтали - и будет. Кассетка ваша ни хера не стоит, пацаны.
Ни один суд ее во внимание не примет. Это я вам как судья говорю.
Лысый засмеялся. И даже Зверев улыбнулся.
- Ты что, подруга, совсем дурная? - спросил Виталий. - Разве мы похожи
на людей, которые обращаются в суд?
- Да вы вообще на людей не похожи... Лысый наотмашь влепил пощечину.
Голова Тихорецкой мотнулась.
- Ты что? - ошеломленно сказала она.
- Ничего. Учу тебя уважительно разговаривать... Слушай внимательно: ты
сделала кидок. Это - по понятиям - впадлу. Значит, обязана расплатиться.
- Я ваших понятий не признаю.
- Э-э, нет... ты уже живешь по ним. Ты КИДАЕШЬ. И даже хуже - ты
беспредельничаешь... Мы тебе можем ПРЕДЪЯВИТЬ.
Настя некоторое время вдумывалась, потирала покрасневшую щеку, смотрела
то на Сашку, то на Виталия.
- Почему это я беспредельничаю?
- А кто послал Костю стрелять в окно судье? - жестко спросил Зверев.
Настя хотела что-то ответить, но посмотрела в глаза Звереву и поняла:
лгать бесполезно. И опасно.
- Что вам нужно? - спросила она.
- Бабки, дарлинг, бабки... что же еще? - сказал Виталий.
- Сколько? - спросила Тихорецкая после паузы.
Она покосилась на стакан, даже протянула руку... внутри стакана плавал
черный разбухший окурок. Он был похож на труп. Настя отдернула руку.
- Хороший вопрос, - сказал Виталий. - Давай посчитаем. Ты кинула на
137`000 баков. Теперь прикинем проценты... По-божески возьмем процентов по
десять в месяц. Умножаем десять на пятьдесят месяцев...
- Вы сошли с ума! - сказала Настя возбужденно.
- Нет, лапушка. Мы не сошли с ума! Ты взяла чужие бабки, за пять с
половиной лет прокрутила их не один раз! Наварила капитал. А теперь ты
хочешь отделаться тремя рублями? - зло ответил Виталий.
Некоторое время все молчали. Настя закурила новую сигарету. Лысый
продолжил:
- Я мягко считаю, округляю в твою пользу... Итак, пятьдесят месяцев по
десять процентов. Получается - пятьсот. Сто тридцать семь на пять...
калькулятора нет... но, грубо, семьсот тысяч.
- Ты сошел с ума! - закричала Настя, взмахнула рукой.
Стакан упал на пол, покатился, оставляя за собой мокрый след. Лысый
продолжил:
- Семьсот. Плюс сто тридцать семь. Итого, грубо, восемьсот тридцать
тысяч. А потом - мы тратились на адвокатов, на подогрев. Тюрьма, подруга,
очень дорогое "удовольствие". Итого, окончательная сумма: восемьсот
пятьдесят тысяч зеленых!
- Это нереально. Где мне их взять?
- Это твоя проблема, дорогуша... Продавай квартиру, машину. Бери
кредиты у своего друга Медынцева.
Настя взяла бутылку виски, сделала глоток прямо из горлышка. Вытерла
рот рукой, размазала по лицу коралловую помаду.
- Все равно нереатьно, Виталий. Почти лимон баксов!
- Нас твои трудности не волнуют... Займи у своего дружка Малевича.
Виталий не знал, что этой последней фразой он подсказал Насте
Тихорецкой выход. Да и сама Настя тоже пока этого не знала.
Спустя пять минут Лысый и Зверев покинули квартиру. Сашка напоследок
посмотрел некогда любимой женщине в глаза. Посмотрел и сказал:
- Вздумаешь мудрить - убью.
Пробуждение Насти утром было тяжким. Те, кто уверяет, что от виски не
бывает похмелья, несколько лукавят... Настю поташнивало, во рту стоял
мерзкий привкус. Сначала она даже не могла сообразить, где находится. Потом
поняла: у Владика. Но самого Владика почему-то нет.
И вдруг она вспомнила все, что произошло вчера. Стало совсем худо...
Капкан! Удавка.
Тихорецкая со стоном села на диване. Увидела свое отражение в зеркале и
ужаснулась: припухшее лицо с размазанной косметикой, смятое платье. Она
отвела взгляд от зеркала, посмотрела в окно. Небо было пасмурным, моросил
мелкий дождь. Бог ты мой, какая мерзость!.. Зверев... Лысый... суки!
Настя встала и пошла в туалет. В прихожей увидела швабру, подпирающую
дверь стенного шкафа. Из-за двери раздался голос:
- Настя! Настя, выпусти меня... я замерз.
- Сиди, урод, - пробормотала она и прошла мимо, в сортир.
Ее долго и нудно тошнило. Тело покрылось липким потом. В прихожей ныл
Владик.
Когда бизнесвумен проблевалась, ей стало немножко легче. Она села на
пол рядом с унитазом и бессмысленно уставилась на календарь с голой
мулаткой... Колотилось сердце, по спине, по ложбинке между грудей сочился
пот. В прихожей скулил Владик... Что-то нужно делать! Что-то нужно делать,
нельзя вот так сидеть. Она зябко передернула плечами, встала.
- Настя, Настенька, выпусти меня.
Ударом ноги Настя вышибла швабру из-под ручки, открыла щеколду. Голый
Владик вывалился из шкафа. Тело, покрытое мурашками, вздрагивало. Из шкафа
сильно пахло мочой.
- Настя!
- Слизняк, - сказала она и пнула Владика ногой в лицо. - Обоссался,
дешевка... ударник сексуального фронта... тварь.
- Настя, за что?
Не отвечая, она прошла в комнату, легла на диван и укрылась до
подбородка пледом. Следом вполз Владик.
- Настя, кто эти люди? Я не хочу из-за тебя...
- Заткнись! - перебила она. - Возьми в моей сумочке деньги и сгоняй в
маркет. Купишь джин-тоник и "антиполицай".
- Настя, ты мне губу разбила.
- Быстро, зассанец! Бегом, не то я тебе всю морду разобью.
Облизывая кровь с разбитой губы, поникший самец кое-как собрался и
ушел. Тихорецкая на него не смотрела.
Спустя минут пятнадцать Владик вернулся. Настя наполнила ванну горячей
водой, вылила едва не треть флакона пены и легла. Побитый самец ошивался за
дверью, но войти не решался. Горячая вода, тоник и сигарета действовали
успокаивающе.
"Возьми себя в руки, Настя, - сказала она себе. - Соберись, возьми себя
в руки. Ничего страшного пока не случилось. У тебя есть месяц времени и...
у тебя есть голова. Очень хорошая голова".
Настя лежала в обильной ароматной пене, курила, прикидывала варианты.
Варианты были. Она перебирала их и... отбрасывала один за другим. Потому
что видела перед собой пронзительные глаза Зверева и слышала негромкий
голос:
- Вздумаешь мудрить - убью.
Она отлично понимала: убьет. Этот убьет. Ищи, Настя, говорила она себе,
ищи. Должен быть выход. Не может быть, чтобы не было выхода. Ты же умница.
Через несколько минут Анастасия Михайловна нашла выход.
Так же, как неделю назад, горел закат над портом. Ветер шевелил штору в
спальне Анастасии. В открытое окно доносилось голубиное воркование.
Настя и вице-губернатор Малевич только что закончили "обязательную
программу". Малевич приподнялся на локте, прошептал:
- Анастасия!
- Аюшки?
- Ты говорила с Наумовым о моей... э-э... проблеме?
Настя приподнялась на локте, повернула к любовнику лицо.
- Да, Миша... я говорила с ним.
- И что?
- Ах, Мишка-Мишка... Ах, Мишка! Все очень скверно, Мишка.
Малевич сел, оперся спиной о спинку "сексодрома", сразу стал мрачен,
напряжен:
- Что он сказал?
Настя положила голову на волосатую грудь вице-губернатора.
- Он сказал... - Настя замолкла на несколько секунд, - ...он сказал:
достал меня Мойша. Деньги на бочку!
- Сука! - выдохнул Малевич. - Ну, сука. Гондон. Мафиози.
- Это еще не все, Миша. Он назвал огромную сумму.
- Какую?
Настя посмотрела на вице-губернатора снизу вверх. Глазами горячими,
умоляющими.
- Огромную, Мишка. Восемьсот пятьдесят тысяч баксов.
Резким движением Михаил Малевич оттолкнул голову Насти в сторону,
вскочил с кровати.
- Он что - охренел? - выкрикнул вице-губернатор.
Лицо побагровело, усишки прыгнули вверх. Пожалуй, он был смешон, но
Настя не улыбалась. Она начинала Большую Игру. Может быть, самую главную в
своей жизни.
- Миша! - сказала она горячо. - Я ничего не смогла сделать. Я убеждала
его больше часа, но... Это страшный человек.
- Да он же просто не понимает, с кем связался!
- Миша! Миша, успокойся... Давай спокойно все взвесим. Я постараюсь
тебе помочь. Подумаем вместе, что можно сделать, где можно что-то
перехватить... Ну не свет же клином на этих бумажках сошелся!
- Да хер я буду ему платить, - горячо произнес Малевич.
- Они же тебя убьют, Миша, - тихонько прошептала Настя.
Вице-губернатор вдруг стал похож на дряблый огурец. Он сел на край
сексодрома и обхватил голову руками.
Настя за его спиной улыбнулась. Первый тайм Большой Игры прошел не
худо. Однако до получения реального результата было еще далеко. Настя
понимала, что ей придется изрядно потрудиться.
Милицейская работа, знакомая читателю по фильмам и книгам, может
показаться очень интересной и увлекательной... А еще опасной и... как там
дальше?.. А, да! РОМАНТИЧНОЙ. При этом в фильмах и книгах обязательно
упоминается и то, что работа эта очень тяжела. Но упоминается этот факт
вскользь. Он как бы есть, он обозначен, но в то же время ничего этого и нет
- так, некая тень пробежала, и вновь засияло яркое солнце настоящей мужской
работы и настоящей мужской дружбы. Капитан Ларин легко и непринужденно
изобличил матерого преступника и побежал дальше, прихлебывая из горлышка
"Балтику № 3". Нету, мужики, времени, нету... В следующей серии нужно,
блин, еще одного изобличить... А как иначе? Служба у нас такая!
В жизни все прозаичней. Циничней. Пакостней. Абсурдней. Беспощадней.
Вместо коварных, но по-своему обаятельных телезлодеев оперу встречается
тупая пьянь. Злобная, обкуренная, обдолбанная наркотой. Прет на опера вал
заурядных, зачастую не раскрываемых краж, грабежей, разбоев. И кровавых
бытовых мокрух. Жестоких - Хичкоку не снилось! И бессмысленных вконец.
Нередко все это происходит в интерьерах сюрреалистических коммунальных
клоповников, чердаков, подвалов, общаг, ИВС... На свалках, пустырях, в
подворотнях. В кооперативных ларьках, вонючих складах, притонах, борделях,
гаражах, на станциях, в электричках, на запасных путях, в загаженных
скверах, подсобках, подземных переходах... Все это пахнет кровью, водкой и
анашой. Кровью - водкой - анашой. Анашой - водкой - кровью. И так каждый
день.
А сверху лежит толстый бумажный слой. Потому что каждое свое действие
опер должен закрывать огромным количеством справок, заключений экспертиз.
Протоколами, отчетами, донесениями агентов, и тэ дэ. И тэ дэ. И тэ дэ...
Очень часто работа опера оказывается никому не нужной... Потерпевший или
его родственники пишут жалобы, адвокат подозреваемого пишет жалобы,
прокуратура и суд пишут постановления, пресса пишет фельетоны, начальник
опера пишет приказ с выговором. Идет бескомпромиссная борьба с
преступностью. Задержанный выходит на свободу и снова идет воровать,
грабить, убивать, кидать, вымогать, и тэ дэ... Опер идет пить водку. Завтра
все повторится.
И все же, несмотря на мизерную, похожую на подачку зарплату и низкий
престиж профессии, сотни оперов делают свое дело. Потому что любят его и не
могут жить по-другому.
...Майор Виктор Федорович Чайковский свою работу уже давно не любил.
Чайковский был блестящий опер. Службе отдал половину жизни, ремесло знал
"от и до". Он видел все несовершенство системы, ее негибкость, "дубовость"
и бюрократическую дремучесть. Однако, понимая, что изменить что-либо в
системе невозможно, Чайковский принимал ее такой, как она есть. Умный,
хорошо образованный, эрудированный и циничный, он прошел все стадии
разочарования... Система ГУВД представлялась ему неким чудовищем,
пожирающим все, что попадает в поле зрения его маленьких свиных глаз.
Виктор Федорович умел и любил рисовать. Неоднократно он создавал
фантастические портреты существа по имени Гувд. Гувд стоял на коротких
крепких лапах, чавкал, пожирая милицейские отчеты и человечков. Он жрал все
подряд. Взгляд его был прям и нечист. И честен, как взгляд "недоказанного"
взяточника. Гувд любил человечину, бумаги, праздничные концерты на День
милиции, начищенные сапоги и старый лозунг анархистов: "Никто не свободен
от вины".
Чайковский подозревал, что когда-нибудь Гувд сожрет и его самого. Он
даже догадывался, что это уже произошло, что он уже находится в пасти
чудовища, являясь при этом частью Гувда, одной из его мышц, одной из долей
мозга. "Я подл, но в меру", - говорил о себе иногда Виктор Федорович.
Говоря о себе так, Чайковский лгал... он отлично знал, что "мера"
установлена Гувдом. Она безмерна изначально и ничего не измеряет, кроме
самооценки. "Никто не свободен от вины!" Что это? Эпиграф или эпитафия?..
Это хруст костей в смрадной пасти Гувда.
Виктор Чайковский был толковый и талантливый опер... невостребованный
системой и ею же искалеченный. Одинокий, изрядно выпивающий. Желчный и...
"в меру подлый".
В конце 90-го года капитан Чайковский попал в очень нехорошую ситуацию.
Дело могло окончиться в лучшем случае увольнением со службы по
компрометирующим обстоятельствам. В худшем - сроком. Выручил капитана
полковник Тихорецкий, в ту пору служивший еще в РУВД. Получилось это в
известной степени случайно и даже бескорыстно. Какая ж корысть, ежели с
человека ничего не требуют?.. Кроме помощи в некоторых щекотливых
ситуациях. Кстати, само понятие "щекотливая ситуация" для сотрудника
милиции совсем не то, что для рядового гражданина. Специфика оперской
работы накладывает сильный отпечаток на личность.
...Так или иначе, а Чайковский вошел в контакт с полковником
Тихорецким. Несколько раз выполнял его мелкие поручения или, если хотите,
просьбы. Отдавал ли Виктор Федорович себе отчет в том, что полковник по уши
увяз в криминале? Конечно. Но считал себя должником Тихорецкого, а долги
Виктор Федорович всегда отдавал... Чайковский не знал, что платить ему
придется очень дорогой ценой. Что полковник с женой отвели ему ту роль,
которая позже достанется Звереву.
И если бы Настя сумела очаровать Чайковского... Она не сумела. И все
произошло так, как произошло.
К мысли о том, что деньги придется отдать, Малевич привыкал тяжело. Он
уже твердо считал их своими. Кровными. Кроме того, часть суммы была уже
потрачена... Даже половины от названной Анастасией суммы у нищего
вице-губернатора не было. А срок - месяц - уже двигался.
Если бы не Настя, Михаил Львович мог наделать опрометчивых шагов. Но
Настя все эти дни была рядом. Она была нежна, она ловко обрабатывала
любовничка, внушая ему, что долг отдать надо. Это неизбежное, но меньшее из
двух зол... Зачем, говорила она, деньги, если можно лишиться жизни?
Мавзолей воздвигнуть? Так есть уже один - в Москве, на Красной площади... А
сохранив жизнь, вернешь и деньги. Тот же Наумов сам их тебе принесет, когда
пакет акций порта все же выставят на продажу... Хочешь, Мишка, я тебе
помогу? Продам свой "мерс"...
Убеждать Настя умела. И убедила. Не поднимая шума, вице-губернатор
Малевич начал собирать деньги для возврата долга. Он вел закулисные
переговоры со всеми группировками, заинтересованными в покупке портовых
акций. Всем обещал поддержку, со всех получал авансы. Оказалось, что
850`000 долларов при разумном подходе - не такая уж и большая сумма. Тем,
кто позже "пролетит" на торгах, он просто вернет бабки... всех и делов.
Миша повеселел, порозовел и уже в середине июня вручил Насте первые
двести тысяч. Он подкинул на ладони "кубик" из двадцати пачек стодолларовых
купюр. Кубик был тяжелый, плотный, затянутый в прозрачную пленку.
- Двести тонн, Настюха, - с улыбкой сказал Малевич.
У Насти пересохло в горле.
- Настоящие? - спросила она.
- Обижаешь! Прямо из банка. Вот смотри, сверху - банковская бандероль.
Печати, подписи... купюры - новье, в штатовских бандеролях.
Настя взяла "кубик" в руки. Деньги приятно волновали. Сквозь прозрачную
пленку отчетливо были видны пачки. Изображение каждой купюры разбивали на
четыре фрагмента полоски бандеролей Центрального банка США. А "кубик" был
схвачен широкой полосой бандероли "Инкомбанка". С печатями и подписями.
Настя рассматривала их внимательно.
- А это что? - спросила она, указывая на нечеткую, расплывшуюся печать.
- Это? - Малевич помрачнел. - Это моя Машка расплакалась... след от
слезы.
- Ты что же - все жене рассказываешь? - напряженно улыбаясь, спросила
Настя.
- Да брось ты, Настюха... Всего не рассказываю, но кое-что пришлось
приоткрыть. Она же видела, что я совсем не в себе был.
Настя неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала. В тот день
вице-губернатор выполнил и обязательную, и произвольную программы с особой
страстью. Долларовый "кубик" подпрыгивал на "сексодроме" в такт слитному
движению тел.
Настя играла ва-банк. Достаточно было Малевичу позвонить Наумову - она
оказалась бы в очень скверном положении. Она лгала и одному и другому.
Вице-губернатор считал, что деньги поступают банкиру, банкир был убежден,
что вице-губернатор еще не заплатил ни цента. Но вечно так продолжаться не
могло. Месяц подходил к концу, рано или поздно ситуация должна была
обостриться. В руках у Тихорецкой сосредоточились уже 770`000 долларов.
Оставалась совсем "ерунда" - каких-то восемьдесят тысяч.
Настя лгала, настраивала двух акул друг против друга. Но развязка
приближалась. До срока, назначенного Наумовым, осталось три дня. До срока,
назначенного Лысым, - шесть... Пора было принимать решение. Настя понимала,
что в случае ошибки или рокового стечения обстоятельств она лишится головы.
И никакая крыша ей не поможет. Мелькала иногда мысль: а бросить все, к
черту, и уехать!.. Глупо. Найдут. Да и какой смысл? Бросить квартиру,
машину, три доходные фирмы? Привычную комфортную жизнь?.. Глупо, глупо,
глупо.
Она не спала почти ночь, ходила по квартире, несколько раз выпивала по
рюмке коньяку, курила, сидя с ногами на подоконнике, вглядываясь в
прозрачную белую ночь. Под утро, измученная сомнениями, поняла: теперь уже
выхода нет. Нужно действовать, как наметила. С этим Анастасия Михайловна и
уснула. Спала плохо, тревожно.
Днем в ресторане Миша Малевич передал ей последние 80`000 баксов.
Настроение у него было хорошее. Он считал, что сумел разрубить узел без
особых финансовых потерь и без ущерба для самолюбия. Он даже не передал ни
одного доллара Наумову лично. Это несколько утешало. Малевичу казалось, что
если он будет сам приносить деньги банкиру, то поставит себя в некое
зависимое, унизительное положение... А если через Настю - другое дело... Он
передал Насте сверток с деньгами, снял под столом ботинок. Когда сунулся к
Насте, она отшатнулась, сказала:
- Ты что, ошалел?
- Сегодня у меня настроение "божоле", дарлинг.
- Ради Бога, Миша! Давай все вечером. Я сейчас поеду, отдам деньги
этому кровопийце... Ты понимаешь, что я тоже страшно извелась за эти дни?
Что я сильно переживаю? Я хочу отдать эти чертовы деньги - и все забыть! Я
устала, Мишка.
- Да, Настя, я все понимаю. Извини... И передай этому уроду, что больше
я с ним никаких дел иметь не хочу. Все.
- Передам, - устало сказала Настя.
Она вяло по ковырялась в десерте, чмокнула вице-губернатора в щеку и
уехала. Главный питерский приватизатор остался один. Сидел он тихий,
задумчивый. Когда расплачивался, официант тактично заметил:
- Михаил Львович, у вас помада на щеке.
- Благодарю, - ответил Малевич. Взял салфетку и вытер щеку. Потом он
неловко втиснул ногу в ботинок и ушел. На столике осталась лежать салфетка
со следами помады кораллового цвета.
Настя вышла из ресторана, пересекла почти пустую стоянку и села в
"мерседес". Полиэтиленовый пакет с баксами бросила на заднее сиденье...
Тоска навалилась, страх лизнул холодным языком вдоль позвоночника.
Настя вставила ключ в замок зажигания, пустила двигатель и выехала со
стоянки.
Деньги получены... Но ситуация не стала от этого менее острой.
Напротив, она еще более обострилась. Теперь, когда Настя могла расплатиться
с Лысым и Зверевым деньгами Малевича... или - Наумова?., теперь, когда она
могла выбраться из одного капкана, она попала в другой. Получалось, что
одной ногой Настя стояла в капкане "Лысый - Зверев", а другой - в такой же
стальной взведенной пасти "Малевич - Наумов". Пружины слегка вибрировали от
напряжения, стальные зубья готовы были сомкнуться, разрывая плоть, дробя
кости.
Только теперь Анастасия Михайловна окончательно осознала: то, что она
посчитала выходом из ситуации, оказалось входом. Входом в ситуацию еще
более опасную и непредсказуемую... Кому-то придется стать жертвой. Вполне
вероятно, что ей самой...
Она не принимала этого, но понимала: развязка близка. Развязка
обязательно будет жестокой. Жертва неизбежна.
Она не хотела быть жертвой.
...А старая потаскуха, алкоголичка и сводница Судьба уже готовилась
разложить пасьянс. Карт в тощей колоде было немного. Вот они поименно:
"Лысый", "Зверев", "Наумов", "Малевич", "Анастасия"... Без масти и звания,
они летали в руках старой стервы... мелькали... мелькали... Одной из них
предстояло лечь рубашкой кверху.
"Не я! - молила Настя. - Только не я".
"Поглядим, девушка", - бормотала Судьба. Скалилась, блестела глазами в
бельмах, блестела перстнями на пальцах. Странные были у нее пальцы:
молодые, розовые, ухоженные соседство вал и со старыми, морщинистыми,
пергаментно-коричневыми. Ловкие, как у шулера, соседствовали со сведенными
проказой. Некоторых не было вообще. Но даже на отсутствующих пальцах
сверкали перстни.
"Поглядим, девушка, поглядим", - бормотала старуха. А карты мелькали,
мелькали, мелькали.
"Малевич! - каркнула старуха. - Первым будет Миша. Мишенька будет
первым".
"Первым? - спросила Настя. - Первым? - Она сглотнула. - А что же, будет
и второй?"
"Будет, девушка, будет... Как не быть?"
"А... а кто?" - спросила Настя.
"Не знаю... откель же мне знать? Может, и ты, девушка", - сказала
Судьба. Сказала - и захихикала. Засмеялась мерзко, отхлебнула из горлышка
"маленькой". А водка-то у нее дрянная, паленая, ларечная.
"Врешь, сука, - выдохнула Настя. - Врешь, блядища старая. Я всех
переживу. Я извернусь... Пусть Мишка... пусть Мишка заплатит".
Ничего ей пьяная Судьба не ответила, задремала. Выпали из рук картишки,
рассыпались. Вспыхнули, обернулись сизым дымом и серым пеплом. А старая уже
храпела, текли по подбородку слюни, подрагивала бородавка...
...Заорал клаксон надсадно. Настя очнулась и увернулась ловко от
грузовика, засмеялась.
"Пусть Мишаня заплатит, - решила Настя. - Я не хочу быть жертвой... И
не буду... Господи, помоги!"
Серебристый "мерседес" уверенно рассекал поток автомобилей. Скорбно
смотрел с иконы на торпеде Никола-угодник.
Утром 18 августа Михаил Львович Малевич собирался на службу. В окна
било солнце, день обещал быть отличным. Но и утро было прекрасным, еще
свежим, без духоты, пыли и суеты. Внизу уже ожидала машина - солидная
"вольво-940". Жена торопила:
- Быстрее, Миша. Опаздываем.
- Я, Маша, - ответил большой человек, - опоздать не могу по
определению... Вице-губернаторы не опаздывают никогда. Потому что даже во
сне вице-губернаторы трудятся.
- А в туалете они тоже трудятся?
- Нигде вице-губернаторы не тужатся так, как в сральнике.
- Мишка! Ты вульгарен.
- Нет, Маша, я афористичен. Посмотри-ка... что это у меня на галстуке -
пятнышко?
- Ничего там у тебя нет... лампа бликует.
- Тады вперед, супружница! Нас ждут великие дела по дальнейшему
разворовыванию нашего великого города. Работать хочется неудержимо! Кстати,
в связи со сказанным выше афоризмом... Я подумал, что наш веселенький
желтенький Смольный чем-то сильно напоминает вокзальный сортир. И тужиться
в Смольном весьма полезно.
Через несколько секунд супруги Малевичи вышли из квартиры. В лифте
вице-губернатор поставил кейс на пол и задрал на супружнице юбку, обхватил
за ягодицы
- Мишка! Отстань, дурак. Разве здесь место? Малевич захохотал, потом
вспомнил о чем-то и сказал:
- Один мой знакомый рассказывал, как трахнул любовницу прямо в
ресторане, за столиком...
- Как? - округлила глаза Маша.
- Большим пальцем ноги. Лапочка была без трусов, кончила за две минуты.
- Это интересно, - сказала Маша, оправляя юбку.
- Как-нибудь попробуем, - ответил муж и снова засмеялся.
Лифт остановился. Супруги прошли по просторному холлу первого этажа со
стеклянной будкой охранника и вышли во двор знаменитого "толстовского"
дома. "Вольво" с "крутым" госномером стояла у дверей подъезда.
Вице-губернатор сел впереди, рядом с водителем. Водитель приветливо
поздоровался. Был он жук старой закваски, еще при коммунистах возил
партийную "жопу". Так водители называют своих хозяев за глаза, когда в
узком кругу, за стаканом, перемывают кости своих боссов, их жен, тещ и
детей. Не будем им за это пенять - слишком хорошо шоферюги знают и своих
боссов, и их родню.
"Вольво-940 GL" выехала на улицу Рубинштейна, повернула налево, к
Невскому. Мужчина у ресторана "Кэрролс" увидел знакомый автомобиль и
облегченно нажал кнопку радиостанции в спортивной сумке. Никакой словесной
информации он не передал, но стрелку, обосновавшемуся на чердаке дома № 74
по Невскому, она была и не нужна. Он услышал сигнал вызова и понял: едет.
Он прильнул к прицелу.
Водитель, поворачивая на Невский, притормозил. Часы на приборной доске
"вольво" высвечивали 8:50. Грохнул первый - одиночный - выстрел. В верхней
части лобового стекла образовалась дыра. Вице-губернатор крикнул: "Маша!.."
Пуля "чиркнула" по заколке для волос, и супруга вице-губернатора
стремительно нырнула на пол... Это спасло ей жизнь. Мгновенно на автомобиль
обрушилась автоматная очередь - семь пуль пробили крышу и левую переднюю
стойку "вольво". Водитель резко швырнул машину вперед, но это уже ничего не
меняло - Малевич был ранен в голову и грудь. Пули начисто оторвали
подголовник пассажирского сиденья, образовали огромную рваную дыру в заднем
стекле. В умелых руках товарищ Калашников блестяще продемонстрировал себя в
роли снайперской винтовки.
"Вольво" вырвалась на Невский и с ходу протаранила "газель". Истерично
кричала и ругалась матом Маша. Орал водитель "газели", из перебитой артерии
Малевича алым фонтаном била кровь.
Ранения вице-губернатора медики назовут позже "несовместимыми с
жизнью". А трагедию, разыгравшуюся солнечным августовским утром, юристы
квалифицируют как террористический акт, и будет возбуждено дело по статье
277 УК РФ: "...посягательство на жизнь государственного или общественного
деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной
политической деятельности либо из мести за такую деятельность".
Собиралась толпа. Толпа жадно смотрела, как всхлипывающая женщина
борется за жизнь мужа. Не вице-губернатора, не председателя КУГИ - любимого
человека. Она пальцами пыталась зажать его раны... толпа глазела. Жадно и с
удовольствием: НОВОГО РУССКОГО ГРОХНУЛИ!.. КЛАССНО!
Михаил Малевич поднял глаза на Машу. Возможно, он что-то хотел сказать,
но уже не мог.
А по крышам четной стороны Невского проспекта быстро уходил снайпер.
Внизу его уже ожидала машина.
Вице-губернатор умер в "скорой" по дороге в Мариинскую больницу.
Смерть вице-губернатора пятимиллионного Мегаполиса вызвала ажиотаж.
Такого громкого убийства Питер не знал с 34-го года, когда был убит Киров.
О преступлении сообщили все СМИ России и многие зарубежные. Высказались все
должностные лица высшего эшелона власти и все политические марионетки, все
борцы-приватизаторы.
Из отпуска срочно вернулся начальник питерского УФСБ Виктор Черкасов,
при горпрокуратуре создали штаб следственной группы. А из Москвы рыжим
соколом обрушился на город Великий Приватизатор. От его крика дрожали
стекла в кабинетах Большого дома... Принципиальный человек! Спуску не даст!
О, нет! Он не даст. Он такой.
Начальника ГУВД генерал-майора Локтионова к этому времени на боевом
посту уже сменил генерал-майор Понедельник. Очень, кстати, опытный
милиционер - он раньше пожарником был. Так вот, милиционер-пожарник тоже
оказался человеком принципиальным и Рыжему в лоб ответил: не беспокойтесь,
мол, найдем! От меня еще никто не уходил. Это наверняка "тамбовские"... Но
меры уже принимаются. Весь личный состав трижды в день моет руки, чтобы,
значит, чистые были. Во всех отделах проведена инспекция средств
пожаротушения, проведен дополнительный инструктаж. Шесть сотрудников
"наружки" наказаны за появление на службе в гражданской форме одежды. Так
что не беспокойтесь - найдем. "Тамбовцы" уже дрожат!
Но Рыжий все равно расстроился и с расстройства продал металлургический
комбинат одному греческому еврею по цене не пять процентов, а пятьдесят.
Грек все равно остался доволен, но сам-то Рыжий пролетел на восемьдесят
лимонов зелени. Обидно! Пришлось для компенсации пару нефтепромыслов
скинуть по цене один процент от реальной стоимости. Бабки вернул, но навлек
на себя гнев Президента. "Не по чину берешь, понимаешь", - сказал
всенародно избранный и строго (очень строго!) погрозил пальцем из
больничной палаты. Пришлось пообещать ему новую ракетку... Расходы!
И только народ (быдло!), не получивший от приватизации ничего, не
скорбел. Черствый народ. Грубый... А ведь многие смогли обменять свой
ваучер на литровую бутылку польского "рояля"! Нет в народишке
благодарности. Э-эх, портяночники сиволапые.
Николай Иванович Наумов узнал о смерти Михаила Львовича Малевича в
Мадриде, на набережной Мансанарес. Наумову позвонил секретарь, рассказал о
трагедии.
- Да, - сказал Николай Иванович, - совсем беспредел... в центре
города... вице-губер... Когда похороны?
- Пока не знаю, - ответил секретарь.
- Ты узнай и мне сообщи. Я обязательно прилечу проститься с Мишей. Ах,
что творят! Что же они творят?
Переговорив с секретарем, Николай Иваныч спустился в прохладный
погребок и выпил бокал красного, почти черного вина:
- Прощай, Мишаня. Земля тебе камнем, сучонок.
Наумов действительно прервал отдых и прилетел на похороны. Кадры
хроники запечатлели его у гроба вице-губернатора. Не на первом плане -
Наумов никогда не рвался на первый план, - но и не на задворках.
Перед траурной процедурой он подошел к вдове, сказал растерянно:
- Маша, примите мои самые искренние... Ах, Господи, беда-то какая! Как
же так, Маша?.. А я ведь через неделю вас с Мишей в гости ждал... мы
договаривались...
Наумов пожал вдове руку выше локтя и скромно отошел. Настроение было
поганым: пропали денежки!
Почти сразу после известия о покушении на вице-губернатора Обнорский
объявил экстренный сбор всего личного состава. Да, собственно говоря,
возбужденные сотрудники агентства уже сами подтягивались... не каждый день
вице-губернаторов убивают. Один Зверев куда-то пропал... Уже две недели
Сашка фактически работал в агентстве, хотя официально зачислен в штат был
всего два дня назад. Сначала в ответ на предложение Обнорского написать
заявление о приеме на работу он ответил:
- Тебе что, головных болей не хватает?
- Мне не хватает времени и денег, - сказал Андрей. - А головных болей в
избытке... Так заявление-то будешь писать?
- Нет, не буду...
- Почему?
- Потому что среди героев ваших расследований обязательно найдутся
люди, которые, радостно потирая руки, скажут: "А у Обнорского в агентстве
бывшие уголовники!" Да еще из ментов. Да еще со статьей за вымогалово...
Тебе это нужно?
Убедил Обнорский его одним-единственным аргументом.
- Саша, - сказал он, - в бытность твою опером ты обладал широкими
полномочиями, так?
- Относительно. А что?
- Все в мире относительно... Тем не менее обладал. А вот как ты эти
полномочия подтверждал?
- Я тебя, Андрюха, не понимаю. Что ты хочешь сказать? - удивился
Зверев.
- Элементарно, Ватсон. Например, ты подходишь к человеку на улице и
говоришь классическую фразу: пройдемте, гражданин! А он тебя в ответ
культурно посылает... а?
- Ксиву в мурлыкало! Аусвайс, ежели по-научному.
- О! А теперь, Саша, у тебя ксивы нет. Я тебе предлагаю оформиться на
работу для того, чтобы на законных основаниях получить удостоверение
агентства... Ксива, конечно, не оперская. Но пока еще люди реагируют на
слово "журналист" положительно.
Зверев подумал немножко, потом сказал:
- Убедил... а какого цвета корки-то?
- Красного, Александр Андреич, красного...
- Убедил, - сказа! Зверев и сел писать заявление.
Пока писал, бурчал себе под нос, что это, мол, сейчас еще реагируют
положительно, а скоро за слово "журналист" в морду будут давать.
Итак, Обнорский собрал личный состав агентства. Не удалось найти только
Сашку. Оксана сбросила сообщение ему на пейджер: срочно позвони. Зверев
отзвонился только через час и сообщил, что "он занят"... Эва как!
Обнорский сказал: кхе! - и начал внеплановую оперативку:
- Господа-товарищи инвестигейторы, прошу прощения за цинизм...
- Зачем же вы, Андрюша, извиняетесь за высокие профессиональные
качества? - перебила Агеева... язва известная.
- Я попрошу не перебивать, Марина Борисовна. Итак, я прошу простить
меня за цинизм, но событие сегодня произошло замечательное: убийство
вице-губернатора. Не каждый день такое случается.
- Ага, - согласился Повзло, - ежели их каждый день грохать - не
напасешься.
- . Коля! Коля, ну хоть ты! Убийство незаурядное, даже в масштабах
страны. Думаю, что сейчас мы должны сосредоточить все силы именно на нем...
Прошу высказать свои соображения.
Соображений было высказано немало: от версии политической до бытовой...
Но основной все же представлялась версия, связанная с деятельностью
покойного на ниве приватизации. Большие деньги - большие проблемы. Кстати,
всем сразу вспомнилось, что за два месяца до убийства Малевича был убит
председатель КУГИ Прибрежного района Алексей Май. А нет ли тут связи?
Подводя итоги, Обнорский сказал:
- Вот так, девчонки и мальчишки. Версий у нас довольно много, а фактов
негусто. В адресе сейчас работают репортеры, но я не думаю, что им удастся
зацепить что-то стоящее. Заказуха, она и есть заказуха. Я прошу всех
напрячься. Марина Борисовна, за вами как всегда мониторинг прессы.
Отследите все, что было о Малевиче в открытых источниках: от серьезных
изданий до статеек в черносотенной макулатуре. Напрягите Аню Соболину...
Где она, кстати?
- Яволь, херр женерал, - сказала Агеева и покинула кабинет строевым
шагом. Вопрос о Соболиной проигнорировала.
- Коля, - обратился Обнорский к Повзло, - ты у нас главный спец по
политике. Крутись день и ночь среди депутатов и чиновников. Пей с ними
водку, ходи к бабам, что хочешь делай, но добудь все о теневых связях
Малевича: что? кто? где? с кем? почему и сколько?
- Понял, - отозвался Коля. - Но, сам понимаешь, сплетен всегда больше,
чем правды. Завистников у покойника было выше крыши.
- Копай, Коля. Рой землю, как крот.
- О'кей, - согласился Коля. Он был уже в работе. Политическую тусовку
Питера Повзло знал глубоко, связей в этой среде имел множество, а в
кулуарах Смольного и Мариинского ощущал себя как рыба в воде... Свое дело
он делан с удовольствием.
Получая задания, сотрудники один за другим покидали кабинет. Отдельно
Андрей хотел потолковать со Зверевым, но... где его черти носят? Занят он,
видите ли...
Скоро в кабинете осталась только юрист агентства Аня Лукошкина.
- Что ты грустная такая, Анька? - спросил Обнорский.
- Да так... Машку жалко.
- Какую Машку? - механически, думая о другом, сказал Андрей.
- Малевич... Хотя для меня она на всю жизнь так и осталась Лосевой, -
ответила Аня. И, видя удивление Обнорского, добавила: - Мы же учились в
одном классе.
- Да ты что! Что же ты молчишь-то?
- А о чем тут говорить? Андрей встал, прошел по кабинету, снова сел.
Спросил:
- Ты поддерживаешь с ней контакты?
- Относительные, Андрюша. Так, перезваниваемся иногда потрепаться
по-бабски.
- Аня! Золотце! Делай что хочешь, но устрой мне встречу с Машей
Малевич.
Зверев появился в агентстве только после обеда. Обнорский столкнулся с
ним возле умывальника. Сашка сосредоточенно оттирал черное пятно на
джинсах, по виду - сажу. Пятно от Сашкиных усилий только расплывалось.
Некоторое время Обнорский с интересом наблюдал, присев на подоконник.
- Не оттирается, - сказал Зверев огорченно.
- Бывает, - согласился Обнорский. - На пожар выезжали, Александр
Андреич?
- На пожар, - кивнул Сашки.
- Это правильно... Мы тут все ерундой занимаемся: по Малевичу работаем,
а вы на пожар съездили. Портки вот замарали.
Зверев посмотрел удивленно на Обнорского, потом спросил:
- Ну и как, раскрыли?
- Куды ж без тебя!.. Ты где был, Саша?
- Осматривал тачку, на которой скрылся убийца Малевича, - ответил
Зверев.
С сигареты Обнорского рухнул столбик пепла.
...О покушении на вице-губернатора Зверев услышал в машине, по пути в
агентство. Он уже подъезжал к Гостиному двору, когда, обгоняя его, завывая
сиренами, посередине Невского пронеслись два милицейских автомобиля.
Одновременно из магнитолы голос диктора скороговоркой сообщил о расстреле
вице-губернатора. Зверев проскочил поворот на площадь Островского и рванул
вслед за милицейскими машинами на улицу Рубинштейна.
На перекрестке Рубинштейна и Невского нервно пульсировали мигалки
нескольких автомобилей. Ткнувшись радиатором в "газель", застыла пробитая
пулями "вольво-940 GL". Ошалевший гаишник размахивал полосатой палкой.
Звереву повезло - он сумел воткнуть свою "девятку" возле магазина "Рыба" и
ввинтился в толпу зевак. Зверев ненавидел эту толпу, жадную до зрелищ, до
чужой беды, до крови... Пробиваясь сквозь гущу, Сашка подумал, что толпа
вечна. Она была во все века. Сотни лет назад она собиралась, чтобы
посмотреть, как сжигают ведьм и рубят руки ворам. И так же задние напирали
на передних и вытягивали шеи, и вставали на цыпочки. И светился в глазах
похабный интерес. И в возгласах "Ах!" звучал восторг... В двадцатом веке
основной пищей алчной до жестоких зрелищ толпы стати ДТП. Но суть не
переменилась: так же горели глаза при виде окровавленного тела на асфальте,
а в словах "Ужас! Кошмар!" так же звучал восторг.
Зверев проталкивался, слыша отдельные голоса - возбужденные,
испуганные, злорадные: нового русского завалили... Не-а, депутата...
Насмерть?.. Ну, в натуре, бля, насмерть... так им, сукам, и надо!..
К-а-ашмар!.. Да хер с ними. Пусть всех перебьют... Он прорвался и сразу
увидел знакомых из 27-го отделения. За жидким оцеплением, возле "вольво",
часто сверкала фотовспышка эксперта, отражалась на темно-синем боку
автомобиля. Неподалеку стояла группа мужчин с очень серьезными лицами.
Частью в форме - ментура, частью в штатском - ФСБ.
Автоматически Зверев заметил, что у "вольво" и "газели" одинаковые
номера: "007". Подумал: для газетчиков самое то.
А машины все продолжали подъезжать. МВД, ФСБ, прокуратура, чиновники...
Господи, зачем их столько? По опыту Сашка знал, что количество не
обязательно переходит в качество. Скорее наоборот - присутствие начальства
с большими звездами создает некую нервозную обстановку. Сейчас здесь нужны
только оперативники, следак и эксперты. Хорошо бы кинологов с собачками,
которые пойдут вместе с операми по чердакам, подъездам, подвалам.
Сашка подошел к Сереге Осипову. оперу из 27-го. Когда-то он сам
"натаскивал" Серегу, Подошел, поздоровался. Осипов. кажется, нисколько не
удивился, хотя не виделись они с октября девяносто первого года.
- Что туг у вас, Сережа? - спросил Зверев.
- Дурдом, - лаконично ответил Осипов.
Он жевал резинку, но сквозь цитрусовый аромат явственно пробивался
запах "вчерашнего". Зверев ответом не удовлетворился и начал задавать
вопросы. Неохотно Сере га рассказал, что стреляли в вице-губернатора, что
раненого увезли на "скорой", но, видимо, помрет... что начальство
задолбало, работать невозможно. И вообще, не наше это дело. Пусть его
"комитетские" копают... пивка бы сейчас, а, Андреич? Сашка согласился, что
- да, пивка, конечно, не худо... Он поговорил с Осиповым еще минут пять,
ничего интересного не услышал и "пошел в народ". Реальных свидетелей
происшедшего не было. Вернее, были, но с ними уже работали оперативники
ФСБ.
Совершенно неожиданно информацию подбросил тот же Осипов. Он нашел
Сашку и сказал:
- Слушай, Андреич, не знаю, зачем тебе все это нужно...
- Я нынче журналистом. Серега, заделался. Акула пера.
- А-а... понятно. В общем, по секрету тебе говорю: сразу после стрельбы
вот оттуда, - Осипов показал откуда, - резво сорвалась белая "шестерка".
Чуть тетку не сбила... Имеет она отношение к делу или нет - не знаю. Номер
предположительно начинается на "46". В машине было двое...
- Понял, - ответил Зверев. - Еще что?
- Только что сообщили: на Минеральной, недалеко от РУВД, горит тачка.
Вроде "шестерка"... вроде белая. Секешь?
- Секу, - быстро ответил Зверев. - С меня пол-литра.
- Плыви, акула пера, - добродушно сказал Осипов. Кажется, он все-таки
опохмелился.
Зверев выбрался из толпы, пошел к своей "девятке". Когда отъезжал,
заметил Соболина, Володя спешил, длинные волосы летели за спиной... акула
пера!
Через двадцать минут Сашка остановил машину на тихой улице Ватутина,
пешком прошелся по Минеральной. Черный кузов автомобиля торчал, как панцирь
черепахи, из лохмотьев пены. Какого цвета была "шестерка" при жизни,
сказать смогут только эксперты. Остатки пены слегка шипели, оседая. Крыша
курилась. Рядом с тачкой крутились люди в форме и в штатском. Одного из них
Зверев уже видел сегодня на улице Рубинштейна.
Тачка сгорела дотла, и никаких следов в ней, разумеется, не
сохранилось. Но обгоревшие, закопченные номера никуда не делись...
Интересно, действительно номер начинается на "46"?
Зверев подошел. Невзирая на удостоверение, его послали. Он не стал
спорить и минут сорок ждал, пока "коллеги" не уехали. Потом спокойно
осмотрел тачку, переписал идентификационный номер с шильды под капотом...
Тогда и испачкал джинсы.
Вот эту историю Зверев и рассказал Обнорскому.
- А номер тачки? - спросил Андрей.
- А 46-24 ЛЕ. Такие номера давали летом девяносто первого. Буква "Р" на
шильде соответствует 91-му году выпуска тачки.
- Ясно. А владельца пробивал?
- Не успел, - ответил Зверев. - Но это минутное дело. Пойдем.
Вдвоем они прошли в закуток Зверева, Сашка набрал" номер
информационного центра ГАИ.
- Из Новороссийска, барышня, Петров, 3-й отдел РУОП, телефончик
273-...-... А номер машинки: А 46-24 ЛЕ.
Через минуту Зверев записал беглым почерком с многочисленными
сокращениями: "Костылев Вал. Вас. 12.12.40. Карпинского 36-2-135".
- А телефончика там, барышня, нет? - спросил Сашка. Нашелся и
телефончик. - А нарушения? А идентификационный номер?
Нарушений у Костылева не было... Дисциплинированный товарищ.
- Ну что же, - подвел Зверев итог. - Все сходится. Поскольку заявления
об угоне нет, нужно полагать, что свою "шестерку" гражданин Костылев
кому-то продал. И продал по доверенности.
- Поедешь к Костылеву? - спросил Обнорский.
- Нет. Поеду домой, сменю штаны. Да, кстати, Андрюха... вот, - Зверев
вытащил из заднего кармана джинсов конверт.
- Что это?
- Премия, господин Обнорский... Мы с Лысым помозговали и решили, что вы
с Семеном большую работу провели. Тратили время, деньги, нервы... а Семен
еще и печенью рисковал.
- М-да, - задумчиво сказал Обнорский. - Я, вообще-то, не за деньги
работал, Саша. Но возьму. Сам понимаешь: расходов масса. С источниками
приходится расплачиваться... и прочее. Сколько здесь?
- Штука.
- О'кей. - Обнорский, не глядя, сунул конверт в карман.
Опыта работы по заказным у Зверева, сказать по правде, не было. В пору
его службы в розыске заказные убийства тоже, конечно, случались, но в
достаточной степени редко. Да и характер их был иной: жена "заказала"
мужа-алкоголика, который достал по жизни... Замдиректора треста заказал
своего шефа, чтобы занять его место... Все, в общем-то, понятно. А
подавляющее большинство убийств составляла бытовуха. Причиной была
элементарная пьянка, оружием - кулаки, ноги, кухонные ножи, сковородки и
прочие случайные предметы. Корысти за всем этим кровопролитием, как
правило, не было никакой. Если, конечно, не считать корыстным мотивом
стакан портвейна, из-за которого однажды сын убил папаню... Следов убийцы
не прятали, а иногда и вспомнить не могли: что же, собственно, произошло?
Почему это Люська (Васька, Петька) лежит в кухне с проломленной головой?
(Варианты: в гараже со стамеской в брюхе, в прихожей в луже крови.)
...Опыта работы по заказным не было, но Зверев считал, что если удастся
зацепить след, то... Как знать? Впрочем, он ничего не загадывал наперед.
Валентина Васильевича Костылева он "отловил" не сразу. Хотя в пятьдесят
шесть лет Костылев был уже пенсионером (работал на вредном производстве),
дома он не сидел. Поговорить удалось только на следующий день.
- Да вот же, блин немазаный, - говорил, рыгая пивом, пенсионер. - Меня
уж три раза об этом спрашивали. И милиция, и чекисты и, понимаешь,
прокуратура... Сколько же можно-то?
- Я журналист, Валентин Васильевич, - скромно сказал Зверев.
- А-а! Вот из-за вас, блядей, вся демократия вокруг... Жид?
- Русский. Я у Серегина работаю, в Агентстве журналистских
расследований, - Сашка продемонстрировал новенькие корочки.
- Ну ладно... Я статейки-то Серегина читал. Ничего... толково. Ну, чего
тебе?
И Зверев начал задавать вопросы.
...Содержать свою машину на одну пенсию Костылеву стало тяжело. И он
дал в "Рекламу-шанс" объявление о продаже... припоздал, конечно. По
весне-то цены выше. "А машинка - куколка, игрушечка. Ухоженная, пробегу
всего двадцать семь тысяч... Ну, короче, дал объявление, пошли звонки. Но
все чего-то покупатель прижимистый, за рупь с полтиной хочет новую, считай,
тачку взять... Ну это хрен! Ищите дураков в другом месте. Я так решил:
дешевле, чем за две тыщи, не отдам. А в воскресенье, 17-го числа, аккурат
этот Паша позвонил. Приезжай, говорю, смотри, щупай. Он быстро приехал,
особо ничего и не смотрел. Пустил движок, послушал и сразу говорит: беру. И
отмусоливает баксы. Пиши, говорит, Валентин Василич, доверенность... Я ему:
- А разве так можно?.. Можно, говорит, я ее прямо щас и заберу. А потом
оформим чин-чинарем. Сегодня-то, мол, воскресенье, и дело к вечеру. Уже и
конторы все нотариальные закрыты. Пиши, говорит, доверенность от руки,
теперь так можно... Я, правда, засомневался: не жулик ли? Может, думаю, у
него доллары фальшивые. А он смеется: поехали в валютник, проверим.
Проверили. Все чин-чинарем, настоящие доллары. Ну, все. Взял он ключи,
документы и уехал, как участник коммунистического субботника... Чего тебе
еще надо?"
Звереву было много чего надо. И он начал задавать вопросы. Выяснилось,
что обалдевший от пачки долларов пенсионер ничего толком не запомнил.
Фамилия Паши была то ли Голев, то ли Гулев. Отчество? Вроде Петрович.
Номера или хотя бы серии паспорта он тоже не мог вспомнить. Да и самого
паспорта в руках не держал. Паша просто продиктовал ему свои паспортные
данные... Это, в общем-то, Зверева нисколько не огорчило: наверняка
паспортные данные - липа. Описание внешности Паши тоже страдало
приблизительностью: "Твоего примерно роста и твоего примерно возраста.
Волосы темные. Глаза как глаза. И уши, соответственно, как уши. Джинсовая
куртка и штаны. Черная рубашка. Обувь?.. А хрен ее знает!.. Шрамов,
наколок, дефектов речи нет. А мне что - детей с ним крестить, чтобы я его
разглядывал?"
Косвенно, конечно, рассказ Костылева подтверждал, что Паша причастен к
"делу Малевича". Но что с этого? Да ничего! В этом и так нет особых
сомнений.
Но Зверев не унимался:
- А в какое время вам звонил Паша?
- Да уж к вечеру дело было... часов семь.
- Поточнее не вспомните?
- Нет, не скажу...
- А откуда он звонил, Валентин Василич?
- А я почем знаю? У меня этого... как его... АОНа... нету.
- Я понимаю. Но все-таки: ваше личное ощущение? Из дома? Из уличного
автомата? Из автомобиля? Может быть, вы слышали в трубке какие-то
посторонние звуки? - настаивал Сашка. И вот тут-то птичка Удача задела его
своим крылом.
- Из кабака он звонил, - сказал Костылев. - Бля буду, из кабака.
- Почему вы так думаете? - насторожился Зверев.
- А музыка там играла.
- Но ведь музыка-то может быть и из радио, и из телевизора...
- Э-э, брат! Там живьем играли... Даже аплодисменты маленько слыхал...
Нет, там живьем играли.
Так, подумал Зверев, уже теплее... А вдруг?
- Вы уверены? - спросил он осторожно.
- Что ж я, пацан? Я сам на аккордеоне играл когда-то.
- Отлично, - сказал Зверев. - А что за музыка была?
- Да такая... типа "Бесаме, бесаме мучо...".
- Латиноамериканская?
- Точно!
Зверев задал еще много вопросов, чем здорово утомил
пенсионера-аккордеониста, но ничего более не узнал. Напоследок он спросил:
- А почему вы сказали, что Паша "уехал, как участник коммунистического
субботника"?
- Да это я так, к слову.
Птица Удача коснулась своим крылом Александра Зверева. Коснулась, не
более. Зверев отлично знал, насколько капризна и непредсказуема эта птичка:
то она с руки клюет, а то...
Зверев раскрыл "Весь Петербург-97". А сколько же в Питере кабаков?..
Ой, мама! Это же караул какой-то!
Ладно, будем думать... Ну, во-первых, из списка сразу можно исключить
всякого рода кафе, трактиры, харчевни. Живая музыка - это для солидных и
дорогих заведений. Во-вторых, следует исключить рестораны национальной
кухни. Маловероятно, что в "Бухаре" или "Шанхае" станут наяривать
латиноамериканскую музыку. Там в ходу национальный колорит... А вот если
кабак называется "Сомбреро" или "Кактус", то - вполне! Ну-ка, посмотрим.
Через несколько минут он выписал четыре названия: "Mexico", "Эль-Пасо",
"Кармелита" и... "Сомбреро". От того, что он угадал с этой шляпой, Звереву
показалось, что сегодня фарт сам прет в руки. Он набрал "шляпный" номер...
Десять минут спустя он понял, что ошибся - ни в одном из
"латиноамериканских" заведений родную музыку не лабали. Эх, птичка-птичка!
Где ты, птичка? Цып-цып-цып...
Стало ясно, что предстоит огромный труд по обзвону всех кабаков
Санкт-Петербурга. Изначальное предположение, что такую музыку лабают только
в заведениях с латиноамериканскими названиями, теперь казалось ему
смешным... Любой подгулявший барыга мог заказать оркестру "танго для
любимой" хоть в "Полесье", хоть в "Полярном". Зверев матюгнулся и пошел по
алфавиту.
Через час, когда он уже раз двадцать услышал ответ типа: "...извините,
наши музыканты латиноамериканского репертуара не играют", он понял, что
птица Удача улетела окончательно.
...Бесаме, бесаме мучо...
Зверев продолжал терзать телефон... Извините, наши музыканты такое не
играют... Извините, наш ансамбль не исполняет... Жаль, но... Извините... А
в "Текилу" вы звонили?.. Нет. не звонил.
Стоп! Стоп... в какую "Текилу"?
- Простите, а в какую такую "Текилу"? - спросил Зверев. Никакой
"Текилы" в справочнике он не видел.
- А это новое заведение на проспекте Просвещения. Они недавно
открылись... говорят, у них там настоящие латиносы играют.
- Большое спасибо, - сказал Зверев... Бесаме, бесаме мучо... Значит,
"Текила"?.. Стремная птица сидела на дереве, чистила перышки и косила на
Сашку круглым блестящим глазом.
...Над входом в ресторан сверкал неоновый кабальеро в мексиканской
народной шапке. Физиономия у него была продувная, в левой руке кабальеро
держал огромную бутыль с текилой. Зверев припарковался рядом с огромным
джипом и вошел в ресторан. Интерьер был выдержан в гротесково-мексиканском
стиле. А вот музыка... Музыка звучала наша. И от этого у Сашки сразу
пропало настроение.
Быстро подскочил официант, сунул меню в роскошной кожаной папке с
золоченым изображением того самого кабальеро, что светился над входом.
Зверев в меню смотреть не стал, сказал:
- Принесите мне кофейку.
- У нас восемь сортов кофе. Есть совершенный эксклюзив.
- Без затей. Крепкий, черный, горячий. Официант исчез, а через пару
минут появился, поставил на столик кофе.
- Скажите, - спросил Зверев, - а что же у вас с музыкой-то? Я слыша/т,
что у вас латиносы лабают.
- Если вы зайдете к нам через пару недель... мы, видите ли, только что
открылись... Но в самое ближайшее время у нас будет латиноамериканский
репертуар.
- Понятно, - скучно сказал Сашка. - А я вот слышал от приятеля, что в
воскресенье у вас мексиканцы играли.
- А-а... было дело, - сказал официант, и Зверев напрягся. - Но это
совсем другое. Это у нас студенты какой-то свой праздник отмечали. Они,
кстати, не мексиканцы, они из Никарагуа.
Вот так! Зверев отхлебнул кофе, и напиток показался ему изумительно
хорош. В Сашке вспыхнули самые теплые чувства к братскому никарагуанскому
народу. Он допил кофе и снова подозвал официанта. Для установления контакта
заказал текилы и - на усмотрение официанта - салат с каким-то совершенно
экзотическим названием и фантастической ценой. Когда заказ был подан, он
снова завел с официантом разговор.
Встреча Обнорского с Марией Антоновной Малевич состоялась только после
похорон вице-губернатора. Вдова приняла журналиста дома - в просторной, но
безликой, усредненной "новорусской" квартире. На столе гостиной стоял
фотопортрет Михаила Львовича в черной рамке. Фотограф был, безусловно,
мастер. Портрет удался: покойник смотрел на зрителя умными, ироничными
глазами... казалось, он знает что-то, чего не знает Обнорский.
- Чем же я могу вам помочь, Андрей... Э-э...
- Викторович, - подсказал Обнорский.
- Андрей Викторович... Я ведь, знаете ли, никаких интервью не даю. И
встретиться с вами согласилась только потому, что Аня очень за вас просила.
- А я, Мария Антоновна, пришел не ради интервью.
- Странно это... Что же вы хотите?
Вдова стояла посреди гостиной. В длинном, до полу, черном платье. На
лице ни единого "мазка" косметики. Она была бледна и красива... сесть не
предложила. Из-за ее спины смотрел с листа фотобумаги покойник. Обнорский
заметил, что фотография притягивает взгляд... Что же такое вы знаете,
господин вице-губернатор?.. У вас уже не спросишь.
- Мария Антоновна, я в первую очередь расследователь. Меня интересует
не сенсационный материал в газете, а установление истины.
- И вы ее установите?
- Не знаю... Но я постараюсь сделать все, что в моих силах.
- Давайте присядем, - сказала Малевич и указала жестом на кресла возле
искусственной пальмы.
Сели, теперь портрет покойника оказался слева от Обнорского. Выражение
лица Малевича как будто несколько изменилось.
- Скажите, Мария Антоновна, этот портрет... давно он сделан?
- Почему вы спросили? - произнесла Малевич изменившимся голосом.
Вздрогнули ресницы.
- Не знаю, - ответил Андрей. - Он меня интригует. Мне кажется, что в
нем какая-то загадка скрыта... не знаю. Извините.
- Фотограф приходил за два дня до... до того, как... - Малевич вскочила
и выбежала из комнаты. Дверь за собой она прикрыла не плотно, Обнорский
отчетливо слышал плач.
"Дурацкая ситуация, - думал он. - Ну, совершенно дурацкая. В доме
траур. А я тут как последний урод... Акула пера, блядь! Папарацци. Ты
пришел в дом покойного поговорить? Пообщаться? Купи себе тамагочи и
общайся!"
...А покойник все смотрел с предсмертного снимка...
- Извините, - сказала, входя в гостиную, Малевич, - извините меня...
Спрашивайте, что вы хотели узнать... постараюсь ответить.
- Мария Антоновна, я понимаю, как вам тяжело. Вероятно, мой визит
неуместен... Может быть, в другой раз?
- Нет, - твердо сказала вдова. - Раз уж пришли, давайте поговорим. Я,
признаться, вовсе не собиралась что-либо говорить вам... Но... вы спросили
про портрет.
- И что?
- Кажется, у вас есть интуиция. Возможно, вы что-то и сумеете...
Спрашивайте. Сейчас я готова с вами говорить. А другого раза, Андрей
Викторович, не будет.
- Благодарю вас, - сказал Обнорский. - Мария Антоновна, вы, наверно,
догадываетесь, что вопросы могут быть не совсем приятными.
Малевич взяла со стола сигареты, посмотрела на Андрея:
- Теперь, когда Мишку убили... Господи! Да какая теперь разница?
Спрашивайте.
Она вытащила из пачки "Мальборо" сигарету, Андрей чиркнул зажигалкой.
- Мария Антоновна, наша пресса полна сейчас статьями о смерти вашего
мужа. Многие мои коллеги пишут о политических мотивах убийства. Я -
реалист, считаю, что в России "за политику" не убивают. В основе каждого
убийства лежат конкретные причины. Как правило, экономические: кто-то
кому-то что-то должен. Кто-то не выполнил какие-то обязательства...
Скажите, у Михаила не было долгов? Или, напротив, должников?
- Все эти вопросы мне уже задавали. И знаете, что я ответила?
- Нет, разумеется, не знаю.
- Вот и я ответила точно так же: нет, разумеется, не знаю.
- Понял, - задумчиво произнес Обнорский.
- Но вам я скажу: возможно, у Миши были какие-то долги, - сказала
Малевич и посмотрела на портрет в черной рамке, как будто спрашивая у
убитого мужа разрешения. Видимо, он разрешил... Вдова помолчала немного и
продолжила: - Были, были у него долги. И неприятности какие-то серьезные
тоже были.
Обнорский насторожился:
- Он сам вам об этом говорил?
- Нет, но я же чувствую... Я, разумеется, пыталась выспросить, но... А
однажды, в середине июня, он принес домой деньги. Очень много денег. Целый
"кирпич" долларов, запаянных в полиэтилен.
- Кирпич? Вы имеете в виду - пачку?
- Навряд ли двести тысяч баксов можно сложить в одну пачку. Двадцать
пачек, Андрей Викторович, упакованных в "кирпич"! Новенькие, в бандеролях
Центрального банка USA. А сверху "кирпича" другая бандероль - "Инкомбанка".
Подписи, печати, номера купюр.
"Двести тысяч долларов наличными, - подумал Обнорский. - Что-то в этом
есть!"
- Простите, Мария Антоновна, а что значит - номера купюр? Двести тысяч
в стодолларовых бумажках - это две тысячи купюр. Что же - они все были
переписаны? - спросил Андрей.
- Нет, конечно... Деньги были новые. Шли, видимо, подряд. Поэтому на
бандероли был указан номер первой и номер последней. Миша их записал на
страничке настольного календаря.
- А календарь жив?
Малевич вскинула на Андрея глаза. Сказала медленно:
- Календарь, в отличие от Миши, жив.
- Извините, я, кажется, неудачно...
- Не стоит, не извиняйтесь... теперь уже все равно.
Повисло молчание. Тяжелое, как приговор. Малевич закурила вторую
сигарету. Андрей спросил:
- А взглянуть на календарь можно?
- Зачем вам?
- Я пытаюсь найти какие-то зацепки, Мария Антоновна.
- Хорошо, сейчас я принесу.
Через минуту Обнорский держал в руках довольно массивный письменный
прибор с перекидным календарем. Такие приборы любят дарить к каким-нибудь
юбилеям. Как правило, они бывают безвкусны, громоздки и вычурны. Прибор как
таковой Обнорского не интересовал... Он быстро листал страницы... В
середине июня... июль... июль... июнь... ага, вот! Шестнадцатое... запись:
"C24131501L - C24133500L = 200`000!.." Интересно.
- Вы позволите, я запишу? - спросил Андрей.
- Зачем вам? Впрочем, пишите...
Обнорский быстро записал номера купюр... Зачем, действительно? Сказать
по правде, он и сам не знал. Просто зафиксировал факт.
- Скажите, Мария Антоновна, а вы не спрашивали, что это за деньги?
- Спрашивала.
- И что ответил муж?
- Он разозлился... он разозлился и сказал: не твое, мол, дело. Потом
отошел, извинился. Сказал, что деньги чужие, их нужно отдать.
- А кому?
- Не знаю...
- Это же очень важно, Мария Антоновна. Неужели вы...
- Послушайте, господин Обнорский! - резко сказала Малевич. - Я устала!
Вы понимаете? У меня убили мужа! Я уже ответила на множество вопросов...
Оставьте меня! Оставьте... я прошу.
- Извините, Мария Антоновна, - сказал Андрей и осторожно поставил
прибор на стол. Михаил Малевич из рамки глядел на него с иронией.
От вдовы Андрей вышел сильно озадаченным и в отвратительнейшем
расположении духа. Он остановился на набережной Фонтанки и выкурил
сигарету. Был замечательный, теплый и светлый, день, по черной воде
Фонтанки скользили теплоходики с туристами.
...Какого черта?! Какого черта ты выбрал эту работу?.. Неужели нет в
журналистике других тем?.. Да их полно! Захватывающих, интересных,
глубоких... Безусловно, важных. А тебя черт несет туда, где всегда беда.
Где кровь, подлость, интриги, предательство... Туда, где женщины - не жены,
а вдовы. А дети - сироты. Где Антибиотики, Бабуины, Наумовы и Тихорецкие.
Убийства, аферы, взятки, морги, ложь... ложь бесконечная... Стена!
Непрошибаемая, железобетонная. На весь пятимиллионный Питер всего-то
несколько десятков идиотов-фанатиков пытаются протаранить ее лбом. А ей
ничего не делается! Она стоит крепко... Горсточка правдолюбцев вроде Никиты
Кудасова и Резакова да десяток журналистов атакуют ее раз за разом... Ну и
что? А ничего! НИ-ЧЕ-ГО,
...Так что - бросить? Плюнуть, растереть и забыть? Переориентироваться
на "светскую хронику"? Предать себя и своих товарищей. Ну, нормально...
нормально! Меньше знаешь - крепче спишь... Кто не курит и не пьет, тот
здоровеньким помрет... А если пойти дальше? Довести идею до логического
завершения? Тогда - к Наумову! Здрасьте, Николай Иваныч... вы приглашали, и
я пришел. Вам нужен киллер? Да не пугайтесь, я имел в виду: информационный
киллер. Вы заказываете - я мочу. Ставлю информационные растяжки, даю
контрольный компроматный выстрел в голову. Гонорарчик, извольте, в
эс-ка-ве... И никакой уголовщины.
Обнорский выщелкнул окурок в воду, обернулся и... столкнулся лицом к
лицу с Марией Антоновной Малевич.
- Андрей... - сказала она. - Андрей Викторович! Как хорошо, что я вас
догнала. Я позвонила Анечке... А она говорит: еще не приходил. Я
подумала... я решила...
Обнорский смотрел в лицо вдове. При ярком солнечном свете оно выглядело
постаревшим. Выглядело ЧУЖИМ.
- Да, Мария Антоновна, я слушаю вас.
- Андрей Викторович, я была излишне, наверно, эмоциональна. Но вы
должны меня понять, - сказала вдова.
- Вам нет нужды оправдываться, Мария Антоновна, - ответил Обнорский. -
Понимаю, как вам тяжело сейчас.
- Нет, Андрей, вы не понимаете... На самом деле вы ничего не понимаете.
Мне страшно, Андрей. Мне очень страшно. Я не знаю, кто и за что убил Мишу.
Я боюсь... Я за сына боюсь. И за себя тоже. Все глупо вышло... Глупо,
глупо. Я до сих пор помню, как пули дырявили машину! Я этого никогда,
наверно, не смогу забыть, Андрей. И каждую минуту я думаю: а если бы в
машине сидел Левушка? А если бы его? Вы понимаете?
- Да, - сказал Обнорский. Он представил себе, что на заднем сиденье,
рядом с Машей, сидит десятилетний мальчуган. И ему тоже стало страшно... И
противно... Навряд ли, подумал Обнорский, ребенок стал бы препятствием для
стрелка. Киллер, стрелявший в "вольво" вице-губернатора - не Иван Каляев...
[Иван Платонович Каляев отказался от покушения на великого князя Сергея
Александровича 2 февраля 1905 года, так как в карете князя находились
дети].
- У вас есть сигареты? - спросила Малевич.
- Да, конечно. - Обнорский вытащил пачку и зажигалку. Маша закурила,
посмотрела Андрею в глаза:
- Вы поможете мне?
- Каким образом, Мария Антоновна, я могу вам помочь?
- Вы ведь начали собственное расследование... Если вам что-нибудь
удастся узнать... я не очень-то в это верю... Но если удастся, вы сообщите
мне? Понимаете, Андрей, самое страшное - неизвестность. Если бы я хоть
что-то знача о мотивах этого убийства! Но я не знаю ничего... Мне страшно.
Если вы сумеете...
- Я обязательно поставлю вас в известность, - сказал Обнорский твердо.
На самом деле он так не думал, но видел страх и растерянность женщины,
хотел хоть как-то ее успокоить. - Я поставлю вас в известность, если что-то
смогу раскопать, Мария Антоновна. Я не думаю, что вы или ваш сын
подвергаетесь сейчас какой-либо опасности.
- Правда? - спросила она по-детски доверчиво.
- Я в этом убежден, - ответил Обнорский.
Она ушла. Она ушла по гранитным плитам набережной Фонтанки. Только
сейчас, глядя ей вслед, Андрей увидел, что на ногах у Маши домашние
тапочки.
Ажиотаж вокруг убийства Малевича был огромный. Такого, пожалуй, не было
со времени убийства Листьева. Газеты кишели материалами на эту тему... Как
правило, совершенно никчемными. Зверев к расследованию вдруг, неожиданно
для Обнорского, охладел. На вопрос Андрея: как "шестерочный" след? -
ответил, что след оборвался и вообще он, Зверев, не хочет заниматься
херней.
- Это почему же херней? - удивился Андрей.
- Во-первых, потому, что такого рода дела раскрываются довольно
редко... Исполнители либо уже мертвы, либо оттягиваются в какой-нибудь
Голландии с чемоданом бабок. А без исполнителей на заказчика не выйдешь. А
во-вторых, потому, Андрюха, что не пойму, почему это убийство
вице-губернатора должно шокировать меня больше, чем убийство водителя
такси... Вот не понимаю я этого. Дурак я!
Зверев встал со стула, развел руками и вышел из кабинета Обнорского.
Только что дверью не хлопнул. Повзло покачал задумчиво ногой и сказал:
- Водителей такси немножко больше, чем вице-губернаторов.
Обнорский устало спросил:
- А что у тебя, Коля? Есть что-то интересное или тоже голяк?
- Вроде наклевывается один вариант интересный... Есть один
мужик-политолог. Думаю, что там может быть результат. Ничего, конечно,
гарантировать не могу, но...
Интуиции Повзло Обнорский доверял. Тем более что интуиция Коли была
подкреплена знанием политического закулисья и подводила его редко.
- А поконкретней? - спросил Андрей. - Что там такое?
- Не знаю пока, но есть некоторые признаки, что там может быть
результат, - ответил Повзло. - Выдели сто баксов.
- Зачем? - сразу ощетинился Андрей. Денег просили все и все при этом
говорили, что возможен результат.
- Надо мне с ним попить водки в интересах дела.
- Разорите вы меня, к черту, - пробурчал Обнорский, но полез в
бумажник.
В отдельном карманчике бумажника лежали три "стохи" - резерв на
непредвиденные обстоятельства. Андрей вытащил деньги, с грустью подумал,
что "непредвиденные обстоятельства" в расследовательском деле встречаются
почему-то чаще "предвиденных". И все почему-то - негативные.
- Не жмись, Андрюха, - подбодрил Коля, - мужик перспективный... я жопой
чую.
- Ну-ну... Посмотрим, что за перспектива, - скептически пробормотал
Андрей. Интуиции Коли он, вообще-то, доверял... Нехотя он отделил одну
бумажку, но отдать Коле не успел - позвали Колю к телефону срочно. Андрей
положил купюру на стол, продолжая ворчать: - Жопой он, понимаешь, чует...
Дорого мне ваши жопы обходятся! Если бы у меня был "кирпич" баксов... с
бандеролями... с печатями... с подписями... с номерами. Но у меня нет этого
"кирпича"! Хоть разбейся - нет! Ни бандеролей, ни подписей... один номер...
вот - c24131829L... И больше - ни хрена.
Он метнул "стоху" через стол. Бумажка летела, вращалась пропеллером...
Что-то было не так! Обнорский еще не мог сказать, что именно не так. Но это
"не так" было сопряжено с полетом "стохи" над заваленным бумагами столом...
Он напрягся, пытаясь сообразить, глядя на неровный полет заокеанской
денежки... Стоп! В голове щелкнуло, он понял.
Он не мог поверить себе. А стодолларовая бумажка мягко спланировала на
папку с надписью: "Малевич". Андрей стремительно бросился к ней, схватил,
еще раз быстро прочитал номер... Нет! Этого не может быть... "c24131829L".
He может этого быть!.. Он достал из сумки свой блокнот, нашел нужную
запись: "c24131501L - c24133500L = 200`000!" Этого не может быть... Это
бред какой-то... Может, крыша уже едет?
Андрей вытащил из "резервного" кармашка две другие денежки... Номера?..
c24131830L и C24131828L! Ну и ну...
В кабинет, потирая руки, вошел Повзло.
- Между прочим, - сказал он, - тот самый мужик звонил.
- Какой мужик? - спросил Обнорский рассеянно.
- Да тот самый, политолог. Ты стоху обещал на кабак.
- А? Да... да, обещал. Слушай, Коль, ты возьми рублями... У меня сейчас
баксов нет.
Повзло с интересом посмотрел на Обнорского, на три стодолларовые купюры
перед ним и ответил:
- Н-ну, коли баксов у тебя нет - давай рубли. Пятьсот тысяч с вас,
безвалютный товарищ... А точно нет?
- Нету-нету, - подтвердил Обнорский.
Отсчитал Коле пятьсот тысяч. Повзло взял, сказал: спасибочки - и пошел
к двери. У двери он остановился и повторил классическое булгаковское:
- Не при валюте мы сегодня, не при валюте.
И вышел. Обнорский остался один. На столе перед ним лежали три купюры
из "кирпича" покойного Малевича. Бред какой-то.
Вечер. В помещениях агентства было пусто. Один Обнорский сидел в своем
кабинете. Лежали на столе злосчастные "стохи". Сам по себе факт почти
невероятный. Но не это смущало Обнорского - в жизни случаются самые
невероятные, почти фантастические совпадения... Это он знал точно.
Смущало другое: эти купюры Андрей получил от Зверева! А вот как они
попали к Сашке?.. Вариантов, конечно, существует довольно много. Допустим,
Зверев купил их в валютнике. Или выиграл в карты. Или нашел на улице. Или
деньги ему передал резидент марсианской разведки за секретную информацию о
технологии пайки креманок в тринадцатой зоне. Чем не версия? Очень даже
хорошая версия.
...Но - бред. Бред. Бред полнейший! Андрей встал, начал разгуливать по
кабинету. Как, черт побери, купюры из "кирпича" убитого вице-губернатора
попали к Звереву?
С вероятностью 99,999 от Анастасии Тихорецкой. Темную 0,001 процента
оставляем на "марсианский след"... Значит, от Насти. Но в Настиных-то руках
как оказался пресловутый "кирпич" или часть его? От Малевича! Деньги,
сказал покойник жене, чужие. Их нужно отдать... Кому? Получается - Насте.
Ай-яй-яй. Как антиресно! Но все равно ничего не понятно.
Так, Обнорский, давай-ка сначала. В конце мая Лысый и Зверев выставили
Анастасии Михайловне Тихорецкой счет. На какую, кстати, сумму?.. Нужно
будет спросить у Сашки... Далее: 16 июня у покойного вице-губернатора
появляется "кирпич". А после убийства Малевича Лысый и Зверев выплачивают
мне "премию" купюрами из этого самого пресловутого "кирпича". Что же это
может означать?
А черт его знает, что это может означать!
Нет, так не пойдет... Думай, Обнорский, думай.
Значит, цепочка такова: Малевич - Тихорецкая - Зверев. М-да... Что же
получается? Получается, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником
погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек:
прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья... Бог с ними. Гоголь им
судья!
У нас дело посерьезней: убийство, квалифицируемое как теракт.
Получается: Малевич дал Тихорецкой деньги. Возможно, в долг... Сумма,
конечно, велика. Но ведь Катя готова была расстаться с гораздо большими
деньгами, чтобы помочь мне!.. Пусть так. Но откуда у покойного Миши такие
бабки? Как его смерть связана с этими деньгами? А ведь почти наверняка
связана! Но как? Взял, желая помочь любовнице, в долг и не смог отдать в
срок? Вполне вероятно! Даже по датам похоже: почти день в день - два
месяца... Хотя - нет, глупость. Не могли за пару дней подготовить и
осуществить убийство. Деньги он взял, скорее всего, на месяц, но в середине
июля не отдал, а потом, еще через месяц... Стоп! Все это - "размышлизмы".
Ничем не подкрепленные, кстати.
Ну, хорошо. Давай по-другому: что, если не деньги? Месть? Ревность?..
Ревность?
Стоп! Стоп, машина, полный назад! А ведь у Сани-то Зверева вполне могла
быть ревность к покойнику... Могла? Могла... Не-не-не, глупости. У Насти
было столько любовников, что караул! Что же - всех убивать?.. Да, но
Малевич - последний. Вся ревность может быть направлена на одного:
последнего.
Погоди-ка! Малевич-то - не последний. Есть еще один - натурщик этот,
Владик... Нет, Владик - не фигура. Шестерка. Фаллос. Мальчик для секса. К
такому невозможно ревновать.
Так что же ты хочешь сказать: Зверев убил Малевича? Купил автомат,
организовал засаду на чердаке и расстрелял "вольво" вице-губернатора?.. Не
годится, господин Серегин. Туфта все это, сюжетец для бульварного романа.
Андрей сел на подоконник, обхватил голову руками. Было совершенно
очевидно, что ответа на вопрос: кто убил вице-губернатора Михаила Малевича?
- с наскоку не найти.
Андрей сидел на подоконнике, смотрел в ночное небо, курил. Свежий
воздух с улицы холодил лицо.
А почему Сашка так равнодушно отнесся к тому, что "шестерочный" след
оборвался?.. Не хочу, сказал он, заниматься херней...
Нет, что-то здесь не так. Зверев - мент по жизни, розыскник. Не мог он
так просто плюнуть на дело. Начинал-то с энтузиазмом и вдруг - поворот на
сто восемьдесят градусов. Что это означает?
...А если и не было никакого энтузиазма, а была только его имитация? И
именно Александр Андреевич Зверев пустил в расход вице-губернатора
Малевича? Сам или чужими руками - не важно.
Нет, это бред полный... Или не бред? Или бред, но не полный? Саша
Зверев - мужик непростой, очень непростой. Мыслит он нестандартно и решения
принимает нестандартные. Обнорский понял, что близок к какому-то открытию.
С какой стороны оно придет, он еще не знал...
...В коридоре забухали шаги, заскрипела дверь приемной. Кого это,
подумал Андрей, черт несет ночью?
Отворилась дверь кабинета, и ввалился Коля Повзло.
Когда раздался звонок, Зверев как раз закончил работу и собирался
убрать блокнот в тайник.
- Алло, - сказал он в трубку и услышат голос Обнорского:
- Саня, привет. Хорошо, что не спишь. Нужно поговорить.
- Говори.
- Нет, не по телефону. Не против, если я подскочу?
- Подскакивай.
- Лады. Буду минут через пятнадцать. Ты, кстати, не можешь дать в долг
долларов шестьсот-семьсот?
- Дам.
- Лады. Увидишь меня в окно - спускайся, - сказал Обнорский и положил
трубку.
Зверев тоже положил трубку, сделал глоток остывшего чая и убрал наконец
блокнот в тайник. Информация, которую хранил блокнотик с невинными
ромашками на обложке, была настолько горячей, что Сашка даже подумывал: а
не сжечь ли его вообще?.. До поры решил придержать.
Он приготовил семьсот долларов для Обнорского, накинул на плечи куртку
(по ночам в августе стало уже прохладно) и вышел на балкон... Звонок Андрея
не был для Сашки неожиданностью. Что-то подобное можно было предполагать...
Тем более что Зверев не появлялся в агентстве уже два дня. Свое отсутствие
он оправдывал тем, что занят убийством водителя такси в Красногвардейском
районе. На самом деле Зверев пахал совсем другую тему.
...Что все-таки нужно Обнорскому посреди ночи? Занять в долг?.. Может
быть. Но навряд ли. Скорее всего, он зацепил что-то по делу Малевича. Знать
бы, что именно... и насколько это опасно?.. Ладно, скоро узнаем.
Стояла глубокая ночь, мерцало звездное августовское небо. Зверев курил
и сосредоточенно пытался решить вопрос: что же теперь делать? Ничего
путного в голову не приходило.
Во двор въехала "Нива". Свет фар полоснул по кустам акации, осветил на
миг "грибок" на детской площадке и погас. Сашка неслышно вышел с балкона,
обулся в прихожей и спустился вниз.
За стеклом "Нивы" вспыхнула зажигалка, осветила на секунду
сосредоточенное усатое лицо Андрюхи Обнорского. Зверев сделал несколько
шагов и сел в машину.
- Здорово.
- Здорово.
Из магнитолы звучал голос Окуджавы. Чуть больше двух месяцев назад
Булат Шалвович скончался в Париже.
- Что случилось, Андрюха? - спросил Зверев после паузы.
- Ты баксы принес?
Зверев молча вытащил из нагрудного кармана семь новеньких хрустящих
бумажек, протянул Андрею. Обнорский включил фонарь-"карандаш" с узким лучом
и начал внимательно изучать каждую купюру. Сашка покрутил головой и сказал:
- Настоящие, Андрей Викторович... Из штатовского Центробанка.
- Вижу, - мрачно ответил Обнорский и вернул купюры. Сашка, признаться,
не понял этого жеста.
- Тебе что, - спросил он, - деньги уже не нужны?
- Тебе ЭТИ деньги тоже не нужны, Саша.
- Сильный ход... Может, объяснишь?
Вспыхивала в темени салона сигарета, Обнорский молчал, из магнитолы
негромко пел Окуджава... Русский поэт с грузинской фамилией, умерший в
Париже.
- Каким путем к тебе попали эти деньги, Саша? - спросил наконец
Обнорский.
- Криминальным, Андрей Викторович, исключительно криминальным.
- А все-таки?
- Сам знаешь - от Насти.
- Понятно. А сколько всего - коль не секрет - она вам передала?
- Подожди, Андрюха, - резко сказал Зверев. - Объясни толком, что
происходит?
- Саша, я все тебе расскажу. Но сначала я сам хочу понять... Сколько
денег все-таки вы получили от Тихорецкой?
- Семьсот тысяч баксов, - ответил Зверев. - В три приема.
- Ага... В первый раз двести?
- А ты откуда знаешь? - быстро спросил Сашка.
Знать об этом могли только три человека: Виталий, Настя и он сам.
Нехорошим предчувствием сжало сердце. В далеком уже девяносто первом о
портфеле с деньгами тоже знали всего три человека: Виталий, Настя и он
сам... Интересное совпадение.
- "Кирпич", запаянный в полиэтилен? - спросил, не ответив Звереву,
Обнорский.
- А ты откуда знаешь? - повторил Зверев.
- Знаю, Саша, знаю... А в самое ближайшее время об этом смогут узнать и
другие. От этих баксов нужно срочно избавляться.
- Почему?
- Да потому, что если ты, партайгеноссе, засветишься с этими долларами,
то в деле Малевича станешь подозреваемым номер один. Я ведь, признаться, и
сам так подумал, Саша.
И Обнорский рассказал изумленному Сашке историю долларового "кирпича",
вернее ту часть, что была ему известна. По окончании его рассказа в машине
повисло тягостное молчание. Только шелестела перематываемая кассета.
Светились огоньки сигарет, на торпеде лежали семь опасных купюр. Бенджамен
Франклин подозрительно смотрел на двух русских мужиков. На Малом проспекте
прогрохотал трамвай. Видимо, служебная развозка.
- Ты сказал, что подумал, будто это я завалил Малевича?
- Да, Саша, я так думал... Еще два часа назад я так и думал.
- А теперь? Что изменилось за два часа?
- Пришел пьяный Повзло, - с усмешкой ответил Андрей.
- Пьяный Повзло? - недоуменно переспросил Сашка.
- Да... Именно так. А напился он на стоху из того самого "кирпича". В
рублевом эквиваленте.
- Это, конечно, здорово меняет дело, - усмехнулся Зверев.
- Это дело не меняет, если не знать, с кем он пил и что узнал, -
ответил Андрей и рассказал, что...
...Николай Повзло набрался не сам по себе, а в компании одного
довольно-таки известного питерского политолога. Известен тот был хорошим
знанием темы и пьянством. Назовем его Иваном Ивановичем. Так вот, когда
Повзло начал интересоваться неформальными связями покойного
вице-губернатора, судьба репортерская столкнула его с Иваном Ивановичем.
Случайно?.. Пожалуй, что и так. Вот только "случайности" такого рода
случаются с теми, кто их ищет... И журналистам и сыскарям сей "феномен"
хорошо известен... В общем, посидел Коля с Иванычем в одной пивнухе за
кружкой пива с чипсами и легким трепом. Разговор, естественно, коснулся
злодейски убиенного Малевича. Вот в этом-то разговоре и бросил Иван Иваныч
несколько фраз, на которые человек неискушенный и внимания бы не обратил...
Да и "искушенный" не всякий. А Коля обратил... Вот вам и "случайность"!
Наговорил Коля политологу комплиментов. Кто же их не любит? Наговорил -
будь здоров! И предложил встретиться и "посидеть" более основательно.
Намекнул на халяву. Иваныч враз сделал стойку, ноздрями воздух втянул и
верхним чутьем точно уловил: халява... Ха-а-алявушка родимая. Сразу, блин,
видно: политолог... Большой специалист, закаленный фуршетами и
презентациями.
Вечером и встретились. Коля выбрал кабак средний. Такой, чтобы в стошку
бачков уложиться и чтоб водка не паленая, а натуральный "Абсолют"... А как
иначе? И встреча прошла не худо. Под водочку шведскую, пивко "Лаппинкульта"
и нормальный закусон душевно пообщались.
Но то, что для политолога было общением, для Коли Повзло было
разведбеседой. И в процессе разведбеседы выяснилось, что Иван Иваныч год
назад провернул халтурку одну интересную. А халтурка такая: некто заказал
нашему Иванычу негласно провести оценку стоимости избирательной кампании
бывшего мэра. Заказ не оформляли, деньги за работу - а работа не малая -
Иван Иваныч получил из рук в руки... Понял, Саша?
- Нет, Андрюха, не понял, - честно сказал Зверев.
- Я тоже сначала ничего не понял. Подумал: лишку Коля принял и несет
ерунду. Но все не так просто. За финансовую сторону кампании нашего
Демократа отвечат как раз Михаил Львович Малевич. Вот так, Саша.
Зверев посмотрел на Обнорского:
- И все равно пока не врубился.
- Ладно, объясняю для умственно отсталых: некий "темный" человек
заказывает экспертизу стоимости избирательной кампании мэра. Спрашивается:
зачем? Кому это нужно? Конкурирующей фирме - команде избранного
губернатора? Нет, они победили, и их теперь эти нюансы не волнуют...
Налоговой? Милиции? ФСБ? Тоже нет. У них есть собственные эксперты, и им
нет нужды делать левый заказ. Совершенно очевидно, что такую экспертизу мог
заказать только человек, который вкладывал деньги в избирательную кампанию
нашего доброго дяди Толи! Он вложил деньги... Большие, очевидно, деньги...
И рассчитывал на некий "режим наибольшего благоприятствования" после победы
Демократа в мае 96-го. Его убеждали, что победа гарантирована. Что все
будет о'кей... И, кстати, сами в это верили свято. А потому и воровали
безоглядно: а-а, дескать, чего там? Кто проверит? Суммы огромные, оплата,
как правило, проходит только налом, без каких-либо документов, левым
образом. Да, считали, никто и проверять-то не будет, потому как победителей
не судят... Но они проиграли! Проиграли именно потому, что разворовали
деньги.
- Факты у тебя есть или это только пьяные излияния твоего Ивана
Иваныча? - спросил Зверев.
- Есть даже копия его отчета, - ответил Обнорский. - Из нее следует,
что команда мэра во главе с Малевичем прикарманили от миллиона до полутора
миллионов долларов.
- И этот отчет Иван Иваныч передал темному заказчику?
- Да, Саша, да... Удивительно ли, что заказчик после этого мог
предъявить Малевичу некие финансовые претензии?
- Нет, это не удивительно. А есть факты, что предъявлял? - снова задал
вопрос Зверев.
- Прямых, разумеется, нет, - ответил Обнорский. - Есть только косвенные
свидетельства, что на Малевича давили. А убийством председателя КУГИ
Прибрежного района его как бы предупредили.
- И это тоже не факт, - сказал Сашка.
- Не факт, - согласился Андрей. - Но в цепочке событий это выглядит
вполне логично.
- Пожалуй, да... Если бы еще знать имя твоего заказчика этой
"независимой экспертизы"?
- Есть имя, Саша... Он себя не особенно афишировал, конечно. Но и не
маскировался особенно... Это Наумов.
- Ты что же, хочешь сказать, что Наумов напряг Малевича на бабки, а
Настя... Настя...
- Да, - резко перебил Обнорский. - Да, Саша. Настя была, по-видимому,
передаточным звеном и своеобразным буфером между банкиром и
вице-губернатором. Через нее передавались бабки. Вот только до Наумова они
не доходили, а попадали прямиком к вам.
Обнорский умолк на несколько секунд, потом негромко сказал, как бы
подводя итог:
- Короче, она, как всегда, всех кинула. В результате Наумов, не получив
своих денег, приказал завалить Малевича.
Зверев почувствовал озноб. Мгновенный, противный... Подленький озноб
беспомощности. Он закурил... Пламя зажигалки нервно билось и подрагивало в
руках... Он закурил и сказал:
- Ты второй раз ошибся, Андрюха.
- В каком смысле?
- Сначала ты посчитал убийцей Малевича меня... потом - Наумова. И снова
ошибся? Мишу заказал совсем другой человек.
- И ты знаешь кто?
- И я знаю кто. А Окуджава спел:
Расплата за ошибки -
Ведь это тоже труд.
Хватило бы улыбки,
Когда под ребра бьют.
Небо затянуло тучами. Не было в нем больше звезд... Совсем не было.
...Официант принес текилу и некое блюдо с названием, которое в трезвом
состоянии выговорить совершенно невозможно. Отравят, к черту, какими-нибудь
грибочками экзотическими, подумал Зверев.
- Простите, - обратился он к официанту, - а в тот день, в воскресенье,
когда у вас никарагуанцы гуляли, вы работали?
- Да, мы через день работаем.
- Ага... Так, может быть, вы и знакомого моего помните? Высокий, в
джинсовом костюме и черной рубашке... Павел его зовут.
- Э-э... что-то припоминаю... Он ведь был с дамой?
- Вполне возможно, - ответил Зверев.
- Помню, - улыбнулся официант. - Особенно даму... Весьма эффектная
дама.
- Вы их обслуживали?
- Нет. Я как раз работал с латиносами. А вашего... э-э... приятеля...
обслуживала Лена.
- А как можно с Леной поговорить?
- Вы из милиции? - спросил официант.
- Нет... я из другой организации, - сказал Зверев.
Официант либо вовсе ему не поверил, либо решил, что - да, из другой.
Например, из ФСБ.
- Я позову Лену, - сказал он и ушел.
Сашка сделал глоток текилы и попробовал блюдо с непроизносимым
названием. Ничего, съедобно... Через минуту появилась Лена. Про себя Зверев
сразу окрестил ее Кармелитой.
- Добрый вечер, - произнесла Кармелита.
- Здравствуйте, Леночка, - отозвался Зверев, вставая. - Леночка, вы
можете ответить мне на несколько вопросов?
- Вы из милиции?
- Нет, я журналист, - сказал Сашка и увидел, что Кармелита ему тоже не
верит. Впрочем, так даже лучше. Пусть думают, что я из ФСБ... - Посидите со
мной, Лена. Я отниму у вас всего пять минут.
...Да, Пашу и его спутницу обслуживала... В воскресенье, семнадцатого
числа. Пришли они около шести часов... насчет машины не скажу, стоянку из
зала не видно. Но, вообще-то, наши клиенты на трамваях не ездят... Вы
понимаете?.. Мужчина? Мужчина как раз к кругу наших клиентов не
принадлежит... Как почему? Я же вижу. По одежде, по манерам. Да, в конце
концов, хотя бы потому, что он спросил: а что такое текила? Представляете?
А выпил немного, две стопки. Но вот кофе! Я носить устала. Он все время
курил и пил кофе... Внешность обыкновенная... Рост... Да, пожалуй, как у
вас... А, вот еще что! Мизинец на правой руке как бы в сторону смотрит. Как
бы его сломали, а он сросся не совсем правильно... Сигареты? Не помню, но
какие-то наши, дешевые... И вот это не скажу. Они, как только я подходила,
замолкали... Ой, а что они сделали?.. Ну понятно, вы же не скажете...
Женщина... Вот женщина принадлежит к определенному кругу. У нее туфли
долларов за триста, труба, уверенность, кредитная карта... Она, кстати, и
расплачивалась по карте. И знаете, что? Они ведь еще по телефону звонили...
тоже по карте! Я еще, помню, удивилась: труба под руками, а звонить мужчина
пошел в вестибюль - у нас там автомат навороченный такой, заморский.
Лена-Кармелита оказалась весьма словоохотлива, и спустя всего десять
минут Зверев выяснил у нее все, что хотел. Он попросил счет, и вскоре
официант принес ему отпечатанный на компьютере листок, в котором было
указано все: дата, время, сумма, количество обслуженных клиентов и
прочее... Зверев расплатился щедро и снова обратился за помощью к
Кармелите: а нельзя ли "вытащить" из компьютера счет, по которому платила
дама в трехсотдолларовых туфлях. Кармелита замялась: знаете, у нас так не
принято. Зверев подкрепил свою просьбу десятидолларовой купюрой и получил
счет от 17 августа. Согласно счету, два человека, обслуженных официанткой
Лаптевой имя, выпили семь чашек кофе по-колумбийски и две текилы. Счет
прошел через компьютер в 19:08... Все было в этом счете. Не было только
фамилии дамы, Пашиной спутницы. Но Зверев уже знал, как добыть эту фамилию.
Сашка полюбовался в вестибюле на "навороченный" телефон фирмы "ВСС",
который питался электронными деньгами с кредитных карт, и вышел на улицу.
Во рту здорово горело после экзотического салата за 8,7 у. е. Наплевать,
дело-то сделано. Он подмигнул неоновому кабальеро над входом в "Текилу" и
сел в свою "девятку". У метро "Проспект Просвещения" Зверев из самого
обычного таксофона позвонил Костылеву:
- Валентин Василич, это Зверев... Помните меня? Журналист.
- Как же, помню... Чего тебе?
- Хочу задать вам один вопрос, Валентин Василич. Я уже спрашивал вас
про руки...
- Да я ж тебе сказал: нету у него наколок.
- Я все понял. Я хочу спросить о другом: пальцы у Паши были нормальные?
- А какие же еще, блин, пальцы быва... Стойка! А ведь точно! Точно... У
него мизинец был вроде как ломаный, на отлете как бы. Я запомнил, когда он
руку на рычаг скоростей положил. Никак ты его нашел?
- Нет, Валентин Василич, не нашел. Большое спасибо, до свидания.
А второй звонок Зверев сделал своему старому знакомому. Когда-то
Владислав Чугунов служил в КГБ, но в конце 93-го из Комитета ушел, создал
собственную охранную фирму... Оперативно и без лишней огласки помочь
Звереву мог только Чугунов.
И Влад помог. Уже на другой день в руки Зверева попала банковская
распечатка.
Зверев отлично представлял, чего это стоило Чугунову! Информация о
владельце кредитной карты - секретная банковская информация. Скорее всего,
Владислав связался с кем-то из своих действующих коллег, наврал с три
короба. А коллега понимал, что ему врут, но понимал также и то, что
Чугунка, видимо, прижало крепко, поэтому из корпоративной солидарности
смастерил солидный запрос на фирменном бланке с круглой печатью. Он, этот
неизвестный Звереву чекист, шел на безусловный риск. Говоря официальным
языком - "злоупотреблял служебным положением". Получи дело огласку (а этого
никогда нельзя исключить стопроцентно), чекист гарантированно вылетал со
службы... Зверев "комитетчиков" не особо любил, но к тому парню, который
помог Чугунову, испытывал чувство благодарности.
Семнадцатого августа кредитной картой "Америкэн кредит" пользовались
трижды. В 12:47 владелица карты оплатила в универмаге "Пассаж" покупку
косметического набора стоимостью сто двадцать девять долларов... Это
Зверева нисколько не заинтересовало. В 18:47 с использованием карты был
сделан телефонный звонок продолжительностью девяносто шесть секунд на номер
249-...-... (Костылеву, с удовлетворением отметил Зверев). И наконец, в
19:10 еще семьдесят три доллара были сняты с карты. Это уже за кофеек и
текилу.
Владелицей карты являлась... Анастасия Михайловна Тихорецкая.
Ночь кончалась. Небо еще было черным, но уже появились в нем серые
полутона... Почти незаметные пока. А у земли забрезжил туман, засеребрился.
Стало холодно, и Обнорский завел двигатель.
- Значит, Настя, - негромко сказал он, нарушая молчание.
Зверев не ответил. Что, собственно, он мог сказать?.. Снова на Малом
проспекте проскрежетал трамвай, а из темноты вынырнула большая бродячая
собака, села у машины и посмотрела на Зверева грустными глазами беженки.
- Что будем делать, Саша? - спросил Обнорский.
- Не знаю.
- М-да... Ситуевина, конечно, невероятная... На уровне полного
идиотизма, плавно переходящего в российскую реальность... Что будем делать,
опер?
- У тебя сигареты остались?
- Нет ни хрена.
Зверев вытащил из пепельницы, набитой доверху, окурок, расправил его и
закурил. Пламя зажигалки отразилось в лобовом стекле и черных собачьих
глазах.
- К официальным властям идти нельзя, - сказал Обнорский.
- К официальным властям?
- Да. В прокуратуру, ГУВД, ФСБ... нельзя. Потому как в процессе
следствия непременно засветишься ты и Виталий.
- Подожди, Андрюха, подожди, - сказал Зверев. - Ты о чем?
- О том, как реализовать твое раскрытие. Зверев закашлялся, сунул
окурок в пепельницу, затушил.
- А кому это нужно? - спросил он. Обнорский удивленно посмотрел на
Зверева:
- Не понял... Как - "кому это нужно"? Это ты спросил?
- Да, это я спросил... Кому, на хер, это все нужно?
Обнорский тоже вытащил из пепельницы окурок. Закурил.
- Хорошо, - сказал Обнорский. - Я отвечу тебе, кому это нужно. Но
сначала я хочу услышать от тебя: зачем ты занимался этим делом? Зачем ты
искал убийцу, Саша?
Зверев молчал.
- Это интоксикация, Саша... в тяжелой форме.
- Не понял.
- Ты отравлен этой женщиной. Ты рыл землю, шел по следу. Ты не знал
одного: что в конце цепочки окажется Настя... Теперь ты говоришь: кому это
надо? Если бы заказчиком оказался Наумов, ты бы сказал это?
- Не знаю.
- Лжешь. Ты не мне лжешь, Зверев. Ты хочешь обмануть себя. Но этого
пока еще никому не удавалось. Не удастся и тебе.
- Чего ты хочешь?
- Ее нужно остановить. Она убивает, Саша. Неужели это нужно объяснять
тебе? Она убивает.
- Послушай, Андрей... Может быть, она была просто посредником? Заказ
сделал Наумов. А ее заставил посредничать. А?
Обнорский помотал головой:
- Саня, Саня! Ты действительно отравлен... Она убивает! Она начинала с
кидка. Потом подставила вас под судейский пресс, заперла в тюрьму... Может
быть, ты готов простить это. Но теперь она стала убийцей. Ее необходимо
остановить!
- Но... как? Как ты хочешь это сделать?
- Не знаю, Александр Андреич... Давай-ка не будем пороть горячку.
Обдумаем все спокойно. И посмотри - ночь уже кончается.
Зверев ничего не ответил. Он только подумал, что не за каждой ночью
следует рассвет.
Обнорский уехал. Ушел и Зверев. Во дворе осталась сидеть собака с
глазами беженки.
Охранник был предупрежден и пропустил Обнорского без вопросов. Андрей
пересек гулкий вестибюль и начал медленный подъем по широкой мраморной
лестнице. Он чувствовал себя крайне неуютно. Видимых причин для этого не
было: он шел сообщить Марии Малевич, что ее страхи напрасны, что ни ей, ни
ее ребенку ничего не угрожает... Причин вроде бы и не было, а паршивое
настроение было. Скверно, брат?.. Скверно.
Вдова вице-губернатора распахнула дверь... Как будто ждала.
- Я ждала вас, Андрей... Что вы мне принесли?
"Я принес тебе хорошую новость: твой муж тебе изменял с женщиной,
которая его убила".
- Я принес добрые новости, Маша.
В гостиной он встретился взглядом с Малевичем в черной рамке. Умные и
ироничные глаза покойного вице-губернатора смотрели так, как будто знали
что-то такое, чего не знают другие... "Теперь, Миша, я тоже знаю", - думал
Обнорский.
- Что же вы мне скажете, Андрей? - спросила вдова, когда они сели в
кресла у журнального столика.
- Вам нет нужды чего-либо опасаться, Маша, - ответил Обнорский.
- Вы!.. Вы нашли убийцу? Вы нашли его?
- Не я, наше агентство. И, строго говоря, не убийцу, а заказчика.
- И кто же он? - спросила вдова медленно. Слова, казалось, зависали в
воздухе.
- Я думаю, Маша, что вам необязательно знать имя. Все оказалось не так
просто... поверьте мне на слово. Поверьте также и в то, что вы в
безопасности.
- Но мне необходимо знать, кто и за что убил моего мужа. Вы не
находите?
- Иногда знания причиняют боль, Мария Антоновна.
- Неизвестность причиняет боль еще большую, Андрей Викторович... я имею
право знать, - твердо произнесла вдова. Обнорский посмотрел на портрет.
- Что ж... Наверное, вы правы, - сказал Андрей. - И, коли вы
настаиваете, я расскажу. Но вам следует быть готовой к... к разочарованию.
- Его убили из-за женщины?
- И да и нет... Даже не знаю, как сказать.
- Говорите правду, Андрей. Я не истеричная домохозяюшка... Я вдова
большого общественно-политического деятеля, - с издевкой произнесла
Малевич. - О-хо-хо, какого большого... кобеля. Ну! Говорите!
И он рассказал. Он говорил медленно, выстраивая фразы
продуманно-нейтрально, переставлял акценты и, уж разумеется, не называл
никаких имен... Покойник иронично улыбался из красивой черной рамки. Он был
отделен от мира рамкой и полированным стеклом. Он имел право на иронию.
Когда Обнорский закончил свой монолог, Мария Антоновна несколько секунд
молчала. Потом спокойно спросила:
- Как зовут суку?
- Я не скажу вам этого, Маша.
- Ну что ж, имя этой суки - Сука... Так и занесем в протокол. Факты,
Которые вы собрали, надежны?
- Это проверенные факты, но в суде они, как говорится, не пляшут.
- Правильно... Было бы глупо выносить всю эту историю на публику. И
порочить тем самым светлое имя Реформатора Малевича. Вся мировая
прогрессивная общественность в моем лице и в лице Великого Реформатора
Толяна Рыжего вам этого не простит, Андрей Викторович... Но поделиться
информацией с Рыжим все-таки необходимо. Он ведь премию установил тому, кто
даст информацию об убийце... Слышали?
- Прошу прощения, Мария Антоновна, но мне нужно идти.
- Я вам позвоню, Андрей...
Когда Обнорский ушел, вдова вице-губернатора взяла в руки фотопортрет
мужа. Долго смотрела в лицо. А потом поцеловала его в губы... Стекло
треснуло. Лицо покойника рассек длинный косой шрам.
- Доигрался, Мишенька? - шепнула вдова.
Вечером того же дня Мария Антоновна позвонила в Москву, Рыжему. Номер,
по которому она звонила, был известен очень узкому кругу. Строго говоря,
даже Малевич не имела права пользоваться этим номером... Мария Антоновна,
однако, была несколько нетрезва и позволила себе эту вольность.
Рыжий отозвался сразу... Он включил трубу, продолжая с кем-то
беседовать, и Малевич услышала окончание фразы:
- ...а генералам, Асламбек, я хвост прижму. Будут на блокпостах сидеть
как мышки... Да, слушаю.
- Толя, привет... Найдешь для меня минутку?
- Маня! Для тебя сколько угодно. Как ты, Маня?
- Спасибо... Толя, ты прилетишь на девять дней?
- Маня, извини, но... Понимаешь, вконец запарился.
- Толя, тут такая херовина... Ребята раскопали, кто звезданул Мишку.
Несколько секунд Рыжий молчал.
- Ты меня слышишь, Толя?
- Какие ребята? Что раскопали?
- Есть тут у нас некто Обнорский, он же Серегин. Журналист. Директор
агентства расследований. Вот он со своими партизанами и раскопал, кто Мойшу
моего захерачил...
- Манька! Ты что, серьезно?
- Нет, Толя, я так шучу. Развлекаюсь я так.
- Понял. Все понял, Маня... про девять дней не знаю. Постараюсь... А
твой партизан-журналист-директор назвал ФИО интересующего нас человека?
- Молчит.
- Как партизан? - усмехнулся Рыжий. - Не волнуйся, Маня. Разберемся.
Как, говоришь, его зовут-то?
Спустя еще два с половиной часа в квартире обыкновенного питерского
безработного, промышляющего на жизнь частным извозом, раздался сигнал
вызова радиостанции "Барьер". Вообще-то, "Барьер" является переносной СКС
[СКС - станция космической связи], засекречен и в частные руки попасть
никак не может. Пятнадцатикилограммовая станция работает в режиме
"прыгающей" частоты, имеет аналого-цифровой преобразователь и
криптогенератор. Даже в случае перехвата на расшифровку потребуется
тридцать-пятьдесят лет непрерывной работы, несколько ЭВМ... Отсталой
страной был этот гребаный СССР!
Простой безработный прочитал текст ШТ [ШТ - шифротелеграмма]:
"Предлагаю вам немедленно установить журналиста Обнорского (Серегина)
Андрея Викторовича. Обеспечить плотный оперативный контроль НН [НН -
наружное наблюдение] и ТС [ТС - технические средства] в целях получения
информации о контактах объекта и перехвата его разговоров. Плотность - 100
процентов. Степень важности - "X". Гаврилов".
Прочитав текст, извозчик-безработный матюгнулся смачно и нажал на
корпусе прибора кнопку. Текст ШТ был мгновенно стерт, а отправитель получил
подтверждение, что информация дошла до получателя.
Ветерок с залива лениво шевелил зонтик над столиками открытого кафе. За
столиками сидели сплошь несовершеннолетние правонарушители, вернувшиеся в
город к началу учебного года, пили пиво. Утекай, советовали динамики, в
подворотне нас ждет маньяк.
Зверев и Обнорский, в отличие от детишек, пили кофе. Да еще наш
знакомый безработный пил кофе. На стуле рядом с ним стоял пухлый портфель.
Бумаг в портфеле не было, но была зато масса "умной" электроники.
Многополосные регуляторы тембра активно выделяли узкие полосы частот. В
пятидесяти метрах от кафе сидели в замызганном "пежо" два немолодых
человека и слушали беседу Зверева с Обнорским, крутилась кассета
магнитофона... Персональная спецслужба Рыжего работала и оперативней, и
эффективней, чем государственные. Впрочем, сравнение некорректно:
финансирование спецов Рыжего давно уже было на "мировом уровне". Более
того: именно за счет госструктур шло их техническое оснащение. А в ФАПСИ
люди Толяна вели себя как дома.
Меньше чем за сутки они поставили на прослушку телефоны агентства,
домашний и мобильный Обнорского и всех его сотрудников, которых удалось
установить.
- Что будем делать, Саша? - спросил Обнорский. - Ты отдаешь себе отчет,
в какой ситуации оказался? Рано или поздно кто-то - не важно кто - сумеет
пройти по той же цепочке, по какой прошел ты. Я не знаю, кто это будет:
ФСБ, люди Рыжего, - двое мужчин в "пежо" с усмешкой переглянулись, - или
люди Коли Наумова... Так или иначе, но они выйдут на Настю. И вот тогда
всплывут ваши с Лысым имена. Скорее всего, мадам Тихорецкая постарается
переложить все на вас. Вы, дескать, ее шантажировали, вымогали деньги... а
потом убили Малевича. Больше того, я думаю, что она сумеет красиво и
толково обставиться, сфабриковать какие-то улики. Она же юрист, и голова у
нее варит как надо... Если на вас выйдут официальные власти - это, брат,
одно. Тут еще можно порыпаться, доказывая свою непричастность. А если люди
Рыжего или Наумова - совсем другое. Суд будет скорый и неправедный... Суд
капиталистического гнева.
- Я знаю, - сказал Сашка. - У тебя есть конкретные предложения?
- Есть. Мы должны потолковать с Анастасией Михайловной и убедить ее
бегом бежать к Рыжему, падать в ноги и каяться. На сегодня это, пожалуй,
самый реальный путь.
Сашка долго молчал, смотрел на синеву залива.
- Ты не хочешь оставить ей ни одного шанса, - сказал он.
- Напротив, я хочу дать ей тот один-единственный шанс, который еще
может ее спасти. Рыжий не захочет придавать этому делу огласку и отмажет
мадам Тихорецкую.
- Или убьет.
- Ну что ж... Нас всех, в конце концов, в подворотне ждет маньяк. Но я
думаю, что шанс все-таки есть... Звони ей. Или, хочешь, я сам позвоню, -
сказал Андрей и протянул Сашке трубку.
Бестолково орали чайки, малолетки пили пиво. Зверев неуверенно взял в
руки телефон.
В день убийства Миши Малевича Настя впервые за последние месяцы
вздохнула с облегчением. Она победила! Возможно, она одержала самую большую
победу в своей жизни, ставкой в которой являлась жизнь.
Строго говоря, она побеждала всегда. Начиная с детского сада, где ей
давали самые главные роли в спектаклях к Новому году или к Восьмому марта.
Потом в школе, где за ее внимание мальчишки дрались. А она успевала и
учиться, и заниматься художественной гимнастикой, и крутить романы. Школу
она закончила с золотой медалью... А кто бы знал, чего ей это стоило?
Какова цена медали для девочки из семьи, где отец каждый день пьет и
куражится над бессловесной матерью? Когда Насте было четырнадцать, она
утопила пьяного папашку в ванной. Схватила за волосы и нажала голову вниз.
Отец булькал, пытался слабо сопротивляться. Но она победила. Она всегда
побеждала.
Конечно, осечки бывали и у нее. Аборт, сделанный неудачно, навсегда
перекрыл мечту о детях. Первый муж, перспективный профсоюзный функционер,
оказался тряпкой... Второго она выбирала тщательно. Оценивала не
сегодняшнее его положение, а то, чего он сможет добиться завтра. Таким ей
показался старший оперуполномоченный Павел Тихорецкий. Женатый и нищий. Но
честолюбивый, удачливый и беспринципный. Настя отбила его у жены. Развод
для офицера и коммуниста в те годы личное дело не украшал... Карьеру мог
подпортить, но Настя решилась. И, на первый взгляд, не прогадала.
Павел Сергеевич быстро двигался вперед. Он даже не догадывался, что его
карьеру в огромной степени делает Настя... Или догадывался, но делал вид,
что не догадывается.
При этом Павел Сергеевич еще и деньги "зарабатывал". Опять же - Настя
подтолкнула и научила. Слово "коррупция" тогда еще не употребляли, а вот
коррупционеры уже были. И цеховики были, и деловые директора трестов, и
завмаги, и прочие уважаемые люди. Павел Сергеич дорос до полковника, стал
первым заместителем начальника ГУВД Ленинграда... И квартира была, и
машина. Чего вроде бы еще хотеть? Вроде бы нечего... Да вот стал Паша
выпивать. Виновата в этом была Настя. Хотя, разумеется, она никогда бы в
этом не созналась. Но именно она переделала Пашу под заданную "модель".
Тихорецкий был изрядный прохвост, однако видел тот край, через который
нормальный мент не может перешагнуть. Для Насти этого края не
существовало... Она переделывала мужа, ломала его и - сломала. Как всегда,
она победила. Но результат этой победы ударил по ней же. Сумма побед
оказалась поражением.
В 90-м году она поняла, что Тихорецкий ей не нужен, что ей нужна своя
собственная жизнь - жизнь свободной львицы. Для свободы требовались в
первую очередь деньги. Много. Сразу. Свои.
Только таким образом можно начать новую жизнь, избавиться от
опостылевшего Павла Сергеевича, плюнуть на надоевшую судейскую службу...
Настя стала обдумывать положение. Умная и наблюдательная, с большим опытом
работы в суде (о, этот опыт! Нигде так не познается изнанка жизни, как в
зале судебного заседания), она перебрала десятки вариантов. Расхожая фраза
"Деньги валяются под ногами" при близком рассмотрении оказалась не более
чем афоризмом. Сколь-нибудь честно заработать было совершенно невозможно.
По крайней мере, сразу и много. И безопасно.
А время бежало стремительно, уже вовсю сколачивались капиталы,
отмывались денежки, и надо было спешить. Кто на поезд опоздал, тот на нем
не уехал... Настя не спешила! Она всегда все делала обдуманно.
Схема действий реально сложилась в голове к середине 91-го года.
Девяносто первый! Что мы помним о нем? Вильнюс и Рига... "Взгляд" и
"Буря в пустыне"... Очереди за хлебом и "гуманитарные" армейские пайки из
Бундесвера... Карточная система. Бартер и кукла Барби... Начало югославской
мясорубки... Передача Бакатиным американскому послу схемы прослушивания
посольства... Свиная рожа Гайдара с шоковой дубиной... ежик на голове
Павлова с обменом "полтинников" и "стох"... Регистрация первых
безработных... Пиджак Собчака и оскал Джохара на скале ичкерийской...
Ах, девяносто первый! Год торжества мародеров... "Лебединое озеро" и
Ельцин на танке... Шелест шин первых "шестисотых". "Поиск "золота
партии""... Сдернутый с постамента памятник Феликсу... Аресты придурков из
ГКЧП. Ложь! Ложь!' Ложь! И - под конец - резиденция "Вискули" в Беловежской
пуще. ЕБН выхватывает у Меченого ядерную авоську. Ссыт кипятком от счастья,
домой несет - дочурке показать. Вот уж к Новому-то году подарочек!.. СНГ,
понимаешь... А Шохин с Рыжим в это время... А Геня Дукалис?.. Тьфу, блин -
Бурбулис!
Впрочем, Анастасию Михайловну Тихорецкую все это очень мало трогало.
Все "поскольку - постольку"... К августу 91-го Настя полностью разработала
свою комбинацию. Да и исполнитель нашелся - Александр Зверев. Мент.
Влюбленный мент.
...Что ж, тогда она сумела использовать ситуацию на сто процентов! И
нынче, в августе девяносто седьмого, она снова сумела использовать ситуацию
на сто процентов.
Так, по крайней мере, казалось Анастасии Михайловне до того момента,
когда "в один прекрасный день" влюбленный мент не позвонил ей на трубу.
Ярко светило солнце, над раскаленным асфальтом струился горячий воздух,
но в салоне "мерседеса" было прохладно - бортовой компьютер, управляющий
климатом, строго держал заданную температуру. Бизнесвумен Тихорецкая ехала
в свой офис. Из магнитолы мажорно звучала музыка Кальмана. Настя
насвистывала... Ах, чардаш!
Она и понятия не имела, что из Москвы в помощь "безработному частному
извозчику" уже летят трое бывших офицеров контрразведки. Что им уже
известны Ф.И.О.: Тихорецкая Анастасия Михайловна... "Устала я, - думала
она. - Нужно съездить отдохнуть. Плюнуть на все - и к морю. Вон уже и
морщинки возле глаз. И не заснуть без "элениума"... К морю, к морю! В
Ниццу, на Лазурный Берег... Не видеть этих совковых рож, не слышать
разговоров: а сколько еще протянет "всенародно избранный пациент"? К черту
все! Я победила!"
И тогда зазвонил телефон. И в трубке раздался голос Зверева... Голос
бывшего влюбленного мента.
- Беспокоишься про остаток в восемьдесят тысяч? - почти весело спросила
она, когда Сашка предложил срочно встретиться и поговорить. - Не
беспокойся, капитан, отдам со дня на день.
- Нет, нисколько об этом не беспокоюсь...
- Тогда что у тебя за срочность? Зверев сказал. Он сказал всего одну
фразу. Но все стало понятно. Призрак победы растаял.
- Что это за человек? - спросила Настя, когда Зверев и Обнорский вошли
в ее кабинет.
После Сашкиного звонка на трубу прошло около получаса, и Настя немного
пришла в себя. Она плохо помнила, как доехала до офиса... В голове звучал
чертов чардаш и голос Зверева: "Хочу спросить: в ресторане "Текила" ты
встречалась со стрелком или с посредником?"
- Что это за человек? Кого ты привел?
- Я сам представлюсь, - быстро ответил Обнорский. - Я журналист,
псевдоним Серегин. Возможно, вы даже читали мои статьи.
- Зачем он здесь? - снова спросила Настя у Зверева. И снова ответил
Обнорский:
- Чтобы помочь всем избежать ошибок, Анастасия Михайловна. Кстати, хочу
вас предупредить сразу: какого-либо рода провокации и даже наше с Сашей
физическое уничтожение ваших проблем не решат. Я принял меры... Вы меня
понимаете?
- Понимаю, - сказала Настя. - Что вы хотите?
Зверев поставил на стол спортивную сумку:
- Прежде всего мы хотим вернуть тебе "твои" деньги, - сухо произнес он
и подтолкнул сумку по полированной столешнице к Насте. - Здесь семьсот
семьдесят тысяч... Те самые... Извини, но упаковка частично нарушена.
- Зачем ты их привез? - агрессивно спросила Тихорецкая.
- Денежки-то, Анастасия Михайловна, с запахом... Труп за ними. Труп
вице-губернатора Малевича, - спокойно сказал Обнорский.
Лицо Насти покрылось красными пятнами.
- Что вы хотите от меня? Я должна вам восемьдесят тонн. Завтра отдам, и
все - разошлись.
- Не все так просто, Анастасия Михайловна, - возразил Обнорский. - Я
попробую вам все внятно разъяснить. Итак, ваши первые невинные шалости с
законом начались еще в девяносто первом году. Напомню их телеграфно:
хранение денег, добытых заведомо преступным путем. Имитация вашего ранения,
сопровождавшееся дачей взятки медработнику, и - венец всему! - организация
выстрела в окно народного судьи... Это, так сказать, перечисление
пунктиром, не вдаваясь в нюансы и юридические тонкости. Оставляя за бортом
этическую оценку. А теперь перейдем к вашим новым "подвигам", Анастасия
Михайловна. О, они гораздо более интересны, если уместно такое слово. И
гораздо более циничны... Это слово, я убежден, уместно. - Обнорский
замолчал. Тишина висела в кабинете. Только тикали большие настенные часы. -
Вы, мадам Тихорецкая, человека убили!
- У вас нет фактов!
- Как посмотреть... у нас есть железный факт вашей встречи с человеком,
которого подозревают в убийстве. Причем ваша встреча произошла накануне
преступления. Сразу после этого убийца поехал покупать автомобиль, на
котором скрылся с места преступления.
- Ерунда! - хрипло произнесла Настя. - Мотива нет. Вашего так
называемого убийцы тоже нет... Ничего у вас нет, кроме версии. Не то что
суд, даже прокуратура на все эти ваши "факты" не клюнет.
Зверев хмуро смотрел в окно, на столе стояла сумка, полная хрустящих
новеньких купюр, тикали часы.
- Верно, - согласился Обнорский. - Для прокуратуры слабовато. Но
расследование только начинается. Запросто могут выплыть новые факты...
Особенно если подкинуть следствию наши соображения. Человек, с которым вы
беседовали в "Текиле", вполне может быть задержан. А мотив есть... есть
мотив! Железный. Вы получили от Малевича огромные деньги. По моим данным,
для передачи их Николаю Ивановичу Наумову. Но вы их не передали. Вы их
присвоили, Анастасия Михайловна. Какой же еще мотив-то нужен?
- Дайте сигарету, - попросила Настя.
Обнорский протянул пачку, дал прикурить. Сигарета в холеных пальцах
слегка дрожала. Тихорецкая затянулась, потерла виски, потом сказала:
- Если зайдет разговор про мотив, про деньги... неизбежно возникнет
вопрос: а зачем я брала у Миши деньги? Вам это нужно?
С железным самообладанием женщина, подумал Обнорский.
- Нет, Анастасия Михайловна, нам это не нужно.
- Что же мы обсуждаем? В суде ваши позиции не катят, господа.
- А Наумов? - спросил Обнорский. - А Рыжий?
- А что Рыжий?
- На могиле своего друга и соратника он поклялся достать убийц.
- Вы что же хотите сказать?
- Вы умная женщина, Настя... подумайте. Тихорецкая раздавила окурок,
посмотрела на Обнорского с нескрываемой ненавистью.
- А вам-то, господин журналист, зачем все это надо? Что вам с этого?
Сенсации ищете? Или дружбы с Рыжим?
Обнорский посмотрел на Настю с иронией... Но с мрачной какой-то
иронией. Промолчал.
- Рыжего я не боюсь, - сказала Настя. - Я, в конце концов, супруга
первого заместителя начальника ГУВД. Генеральша.
- Бросьте вы... Не супруга вы ему. И даже не жена... Не станет он из-за
вас влезать в это дерьмо. Да и не тягаться генералу с Рыжим, уровень не
тот.
- А это мы еще посмотрим, господа. У меня есть рычаги воздействия на
муженька.
- Компроматом вы с нами поделитесь, - кивнул Обнорский.
- Вы ради этого пришли? - спросила Тихорецкая с интересом.
- Нет... Хотя и это тоже представляет интерес. Что там у вас: взятки?
Контакты с криминалом?
- Нет, банька с девками. Любите порнуху?
- С участием высоких должностных лиц - обожаю.
- Значит, договоримся... Если деньги вам не нужны, - кивок на сумку, -
в суд вы пойти не можете... Я сдаю вам Тихорецкого с потрохами - и все
довольны. Так?
- Нет, - сказал Обнорский, - не так. Относительно денег разбирайтесь с
ребятами. Компромат на Тихорецкого я возьму. Считайте это первым своим
взносом.
- Первым взносом... каков же второй?
- Вы, Анастасия Михайловна, сами - я подчеркиваю: сами!.. - должны
прийти к Рыжему, рассказать ему все и упасть на колени.
- Вы с ума сошли?!
- Нет! Я не сошел с ума. В результате вашей аферы убит человек. Этого
мало? Вы взяли на себя самый страшный грех: убийство... И ни капли
раскаяния нет в вас. Вы мне отвратительны, Анастасия Михайловна... Вы
спрашиваете: не сошел ли я с ума? Вы - у меня?! Вы вдвойне чудовище потому,
что вы женщина. Вам нет оправдания, а я - сумасшедший, по-вашему - пытаюсь
дать вам шанс.
- Подождите, - сказала Настя быстро. - Подождите же! Вы же не поняли
ничего... Саша! Скажи ему, Саша.
Зверев поднял голову, посмотрел на Настю странным, отсутствующим
взглядом.
- Вы чудовище, Анастасия Михайловна, - устало повторил Обнорский.
- Но вы же понимаете... Вы же просто не хотите понять...
- Что я должен понять?
- У меня, - тихо сказала Настя, - не было выхода.
Второй раз за все время разговора прозвучал голос Зверева:
- Ложь! Если бы ты продала свою квартиру, свою тачку, свои фирмы...
Если бы ты, Настя, сделала это, ты погасила бы все долги. А ты на мокрое
пошла. Я много жуликов знал... разных. Дремучих. Но и -из них не каждый так
поступил бы. Ты теперь уже последний край перешагнула... Ты...
Зверев недоговорил то, что собирался сказать, махнул рукой, поднялся и
вышел. Он прошел через приемную, мимо секретарши с любезной дежурной
улыбкой. Он прошел через коридор и тамбур, мимо охранника с внимательным
дежурным взглядом. Через автостоянку, мимо микроавтобуса "пежо" с
работающей видеокамерой... Он прошел мимо, мимо, мимо.
Мимо!
Обнорский вышел из офиса спустя полчаса или чуть больше. Зверев времени
не засекал, сидел в ; своей "девятке". В каком-то смысле он вообще на- ;
холился вне времени... Впрочем, философы считают, что время объективно,
неповторяемо и необратимо.
Андрей вышел из офиса, подошел к машине и сел рядом с Сашкой. На заднее
сиденье швырнул спортивную сумку.
- А хочешь, Саша, - сказал он, - пойдем и напьемся в хлам?
- Нет... Что в сумке?
- Кассета с Тихорецким и деньги.
- Какие деньги?
- Не бойся. Не ТЕ. Анастасия Михайловна любезно отмусолила сто
пятьдесят тонн зелени из скромных личных сбережений. Вам с Виталием...
Компенсация, так сказать.
- Мне ничего не надо.
- Ну, это, брат, твое дело. Некоторое время (объективное, неповторяемое
и необратимое) сидели молча.
- Что она сказала? - спросил Зверев.
- Она сказала, что мы уроды. И неудачники.
- Что она сказала про то, как поступит дальше? Пойдет она к Рыжему?
- Она сказала, что подумает. И чтобы ей легче думалось, я объяснил:
через неделю вся информация по делу Малевича все равно окажется у Рыжего на
столе. Так что сроку у нее неделя. А она сказала, что подумает.
- Подумает, - повторил Сашка, - подумает... дай закурить.
Обнорский заглянул в левый нагрудный карман рубашки, в правый.
- Вот черт! - Сказал он. - Забыл у этой твари и сигареты и зажигалку.
- Я куплю тебе новую, - зло ответил Сашка.
Груду денег Настя бросила в платяной шкаф. Семьсот семьдесят тысяч! Три
полиэтиленовых блока, один из которых грубо вспорот ножом и заклеен
скотчем.
Деньги "не грели", не возбуждали. Теперь они стали пропуском в ад.
Большие Деньги часто становятся пропуском в ад. Такое у них интересное
свойство. Люди знают об этом давно. Очень давно. Но все равно очень любят
деньги, этот пресловутый "всеобщий эквивалент"... Чего?
- Меня нет, - сказала Тихорецкая секретарше и заперла дверь кабинета
изнутри.
Дверь не могла отгородить ее от сложившихся проблем. Скорее, это был
некий подсознательный символический акт... Она заперла дверь, пересекла
кабинет и безвольно опустилась в кресло. На мониторе компьютера крутилась
бессмысленная абстрактная картинка.
Что ты сидишь? Что ты сидишь, Настя? Что-то же нужно делать.
Получается: пришел какой-то журналистик и загнал тебя в угол? ...Нет, не
так. Если бы это был просто журналист, я бы сама поставила его в угол. Но
он пришел с приговором в руках... Сволочь! Какая все-таки сволочь! Но
козыри у него такие, что не перебить. И навязать ему свои правила игры тоже
не получится... Устранить? Нет. Нереально это, Настя... нереально. И купить
нереально. Из ИДЕЙНЫХ! И к Наумову за помощью не обратишься... И к бывшему
муженьку тоже, потому что сама сдала его по глупости и с перепугу. От
неожиданности, от растерянности... Эх, Настя-Настя, что-то ты совсем форму
потеряла последнее время. Но это не оправдание, родная. И вообще, все
оправдывает только победа. Поражение нельзя оправдать ничем.
Ах, сволочи! Поймали. Крепко поймали... Играть придется по их
правилам... Но ничего-ничего, мы еще поборемся. Главное - найти общий язык
с Рыжим, нащупать верную тактику. А там, глядишь, вы сами в капкан
попадете. Любой юрист знает: важны не факты, важна их интерпретация...
Ничего-ничего, мы еще посмотрим, "кто есть ху".
Настя сделала выдох, досчитала до десяти и придвинула к себе телефон.
На столе перед ней лежал листок бумаги, на котором рукой Обнорского был
написан телефон.
Она решительно набрала номер. Почти сразу услышала официальный мужской
голос:
- Секретариат Администрации Президента. "Все будет хорошо", сказала
Настя сама себе и - в трубку:
- Добрый день. Мне безотлагательно необходимо переговорить с Анатолием
Борисовичем.
- По какому вопросу?
- Я владею достоверной информацией по убийству вице-губернатора
Малевича.
Чиновник в Москве был маленькой сошкой, своего рода автоответчиком без
права решать какие-либо вопросы. В его задачу входило отфутболивать
просителей к бесчисленной рати чиновников секретариата... И уж тем более он
не мог соединить Настю напрямую со всемогущим Рыжим.
Слова Тихорецкой явно озадачили "автоответчика".
- Представьтесь, пожалуйста, - сказал он.
- Я звоню из Санкт-Петербурга. Анатолия Борисовича знача еще в бытность
его первым заместителем председателя Ленгорисполкома. Представлюсь я только
ему лично.
Московский чиновник задумался. В секретариат Администрации Президента
звонили ежедневно десятки и даже сотни людей. Все - с проблемами. И все
почему-то считали, что их проблемы волнуют кого-то, кроме них... Звонили
наивные правдоискатели и психи. Эта тетка из Питера совершенно на наивную
дурочку или шизофреничку не похожа. Да и проблема, о которой она говорила,
действительно представляла интерес.
- Не кладите трубку, - сказал чиновник-автоответчик.
Около минуты Тихорецкая слышала в трубке только негромкое
потрескивание. Затем раздался голос другого мужчины:
- Здравствуйте. Я помощник руководителя Администрации Президента
Российской Федерации Панкратов Игорь Евсеевич.
- Здравствуйте, - ответила Настя. - Вам уже объяснили суть вопроса?
- Да. Вы можете представиться?
- Я уже объяснила вашему клерку, что представлюсь только Анатолию
Борисовичу лично.
- Боюсь, что это невозможно. Оставьте, пожалуйста, ваши координаты. С
вами свяжутся.
- Нет, - твердо произнесла Настя. - Я буду говорить только с Анатолием
Борисовичем. Если вы не свяжете меня с ним сейчас и напрямую, разговор не
состоится никогда. Дело, повторяю, идет об убийстве Миши Малевича. Я знаю,
кто его организовал. Вы, господин Панкратов, отдаете себе отчет, насколько
это важно?
- Да, я отдаю себе отчет. Вы можете подождать? Я попытаюсь сейчас
доложить о вас Анатолию Борисовичу.
- Жду, - ответила Настя устало. Она действительно испытывала сильное
нервное напряжение и усталость. Но другого реального выхода на Рыжего не
было, поэтому приходилось выслушивать "авторитетных" клерков.
- Алло, вы слушаете? - снова прорезался в горячей телефонной трубке
голос Панкратова.
- Да, я вас слышу.
- Сейчас с вами будет говорить Анатолий Борисович. Разговор проходит по
незащищенной линии. Вам следует избегать ненужных подробностей и имен...
Кроме, разумеется, вашего имени. Вы меня понимаете?
- Да. Я отлично вас поняла, Игорь Евсеевич.
- Соединяю, - сказал Панкратов.
У Насти пересохло в горле. Она отлично понимала, что во многом ее
дальнейшая судьба зависит от того, как пройдет этот первый контакт с Рыжим.
- Здравствуйте, - раздался знакомый всей стране голос. Не узнать его
было невозможно. - Мне доложили, что вы располагаете важной информацией?
- Да, именно так, - уверенно ответила убийца.
- Достоверной?
- Да, достоверной.
- Мне доложили, что мы знакомы.
- Мы познакомились в июне девяносто первого на даче Анатолия
Александровича... Возможно, вы помните: я выиграла у вас пари.
Несколько секунд Рыжий молчал... Насте казалось очень важным, чтобы он
вспомнил. Если вспомнит, подумала она, все будет хорошо. Она не была
суеверна, но сейчас подумала именно так.
- Да, я вас помню.
Она возликовала! Она мысленно возблагодарила Бога, в которого никогда
не верила.
- Да, я вас помню... Скажите, Анастасия, вы в безопасности?
- Скорее да, чем нет.
- Жаль, черт возьми, что наш разговор идет по незащищенной линии. Но
это, кстати, легко исправить. Я сейчас позвоню своим питерским друзьям, и
вам будет предоставлена ВЧ-связь...
- Анатолий Борисович, - перебила Тихорецкая довольно бесцеремонно, -
дело в том, что нам необходимо встретиться лично. Я готова вылететь в
Москву в любое время.
Рыжий снова задумался, но теперь пауза уже не казалась Насте зловещей.
Она твердо поверила: все будет хорошо.
- Наверно, Настя, вам нет смысла лететь в столицу. Завтра я сам буду в
Питере... Девять дней Мишке.
- Да-да, - быстро сказала она, - я помню. Как мы с вами встретимся?
- Запишите телефон. - И Рыжий продиктовал семь цифр. - Это телефон
моего помощника, но он всегда находится рядом со мной. Так что связь будет
оперативной. Помощника зовут Геннадий, он будет предупрежден. После полудня
звоните.
- Спасибо. Я все записала и поняла.
- До завтра, Анастасия. Уверены, что вам не требуется охрана?
- Спасибо, нет. Все будет хорошо. До завтра, Анатолий Борисович.
Визит Рыжего в Санкт-Петербург носил неофициальный характер. Но в
Пулкове все равно стала собираться журналистская братия... Обломилось им!
Анатолий Борисович сел в джип прямо на летном поле. Кортеж, вспыхивая
мигалками, покинул аэропорт, минуя зоркие объективы телевизионщиков.
Среди встречающих Рыжего у трапа самолета были и официальные лица из
администрации города... Но и им обломилось. В джип к Рыжему сели двое
сотрудников его "контрразведки". По дороге они сделали короткий доклад по
"делу Малевича". Надо признать честно: работали они не худо. Разумеется,
собранная ими информация никак не позволяла пойти дальше построения версии.
Но даже версия выглядела весьма убедительно.
Кортеж Рыжего мчался по Московскому проспекту, когда у помощника
Анатолия Борисовича запиликал сотовый.
- Слушаю, - сказа! Геннадий. - Да... да, здравствуйте, Анастасия. Да,
конечно, передаю трубку.
Рыжий говорил с Тихорецкой чуть более сорока секунд. Насте была
назначена встреча в одной из резиденций на Каменном острове.
- Вот ведь сука какая! - сказал Рыжий, когда закончил разговор.
Виктор Чайковский привычно рисовал Гувда. За годы службы он нарисовал
сотни изображений этого чудовища. Образ оставался практически неизменным,
за исключением деталей... Детали, однако, не меняли сути. Чудовище
продолжало жрать людей. Рожденное для борьбы с преступностью, оно давно
забыло о своем назначении. Оно давно уже удовлетворяло только свои
собственные потребности.
В последние годы в меню Гувда вошло новое блюдо. Называлось оно -
"спонсорская помощь". Класс легализовавшихся ворюг начал подкармливать
Гувда с руки, и чудовище радостно повизгивало и лизало дающую ладонь.
Виляло свиным хвостом перед хозяевами - березовскими, гусинскими, рыжими,
абрамовичами... В каждом регионе, области, городке или поселке находился
свой кормилец-поилец, отец родной. Он давал подачку и указывал, кого можно
жрать, а кого нельзя.
Сегодня майору Чайковскому не рисовалось. Он ждал визитера, которого
видеть вовсе не хотел. Но и отказаться от встречи он тоже не мог... Майор
скомкал лист бумаги и швырнул его в корзину. В дверь постучали. Виктор
Федорович посмотрел на часы: точен он, однако! - и сказал:
- Войдите.
В кабинет вошел Обнорский. Повисла пауза. Тяжелая, как туберкулезная
отрыжка Гувда.
- Проходите, Андрей Викторович, - суховато сказал Чайковский.
- Благодарю, Виктор Федорович.
Обнорский вошел в кабинет, сел на шаткий стул напротив старшего
оперуполномоченного. Посидели, помолчали, приглядываясь друг к другу.
Третьим в кабинете незримо присутствовал Гувд. Он выбирал, кого сожрать.
- Из вашего, Обнорский, звонка я не совсем понял, что вам от меня
нужно, - сказал Чайковский.
- Поговорить. Задать несколько вопросов. Чайковский усмехнулся:
- Интервью?
- Да бросьте вы, Виктор Федорыч. Какое, к черту, интервью? Но вопросы,
которые хотелось бы разъяснить, есть.
- Спрашивайте.
- Предлагаю поговорить в другом месте... менее официальном.
- Это где же?
- Да вон - напротив вас кафешка. Там, кстати, еще один человек вас
ожидает. У него тоже вопросы.
Чайковский изумленно вскинул брови:
- Это что же - разборка?
- Помилуйте! Какая может быть разборка? Вы - офицер милиции, я
журналист... Да и кафе в десяти метрах от входа в ваше учреждение. Чего вам
опасаться?
- Ну пойдем поговорим, - ответил Чайковский, вставая.
Он открыл сейф, достал и демонстративно сунул в оперативную кобуру
ПМ... Обнорский усмехнулся.
Они вышли из помещения РУВД, пересекли улицу и вошли в маленькое уютное
кафе. После залитой солнцем улицы сначала показалось - темновато... В
дальнем углу сидел за столиком Зверев. Луч света отражался от чистого,
влажного кафельного пола, бросал зайчики... Гувд, подумал Чайковский, не
любит солнечных зайчиков. Но очень любит продажных ментов.
- Прошу вас, Виктор Федорыч, - показал рукой на столик Обнорский.
Майор подошел к столику, кивнул на ходу буфетчице за стойкой. Она
приветливо улыбнулась.
- Вы, кстати, знакомы? - спросил Андрей, когда сели за столик.
- Нет, - ответил майор. Вернее, он буркнул что-то похожее на "нет".
- А я тебя, майор, знаю, - сказал Зверев. - И ты тоже про меня слышал.
- Оленька, сделай мне кофейку, - бросил Чайковский буфетчице.
- Момент, Виктор Федыч.
- Моя фамилия Зверев, - сказал Зверев.
- Ну и что дальше?
- Да ничего. Хотел посмотреть на тебя, майор... Забыл, значит?
Чайковский щелкнул зажигалкой, прикурил, выпустил струйку дыма и только
после этого медленно и спокойно произнес:
- Я не знаю тебя, Зверев... Что ты хочешь? Сашка засмеялся. Улыбнулся
Андрей, и облизнулся Гувд. Он чувствовал свежую жранину.
- Я ничего не хочу, майор. Вернее, хочу понять, чем тебя так крепко
зацепил Паша Тихорецкий. Званием? Должностью? Так нет: ты как ходил
майором, старшим ОУ [ОУ - оперуполномоченный], так и ходишь. Хотя мог быть
уже полковником... Уж подполковником - точно.
- А я, Зверев, не за звезды служу.
- О! - сказал Обнорский. - Такая позиция вызывает уважение.
- Кончай базар, Обнорский. Зачем звал?
- Так тебе же Саша все объяснил: посмотреть в глаза. Понять, почему ты
ссучился до края, до такой степени, что сфабриковал дело на меня? До такой
степени, что согласился организовать выстрел в окно судьи?.. Кстати, на
меня тебе, допустим, наплевать. Я для тебя чужой. Но Сашка-то - мент. Опер.
Свой. Как же ты его-то подставил?
- Ваш кофе, Виктор Федыч, - буфетчица поставила на столик кофе.
- Спасибо, Оленька... А я ведь знал, что когда-нибудь Гувд придет за
мной.
А Гувд кивнул тяжелой кабаньей головой, захохотал, заскрежетал ржаво...
Я пришел, Чайковский, я пришел за тобой.
- Мы не ГУВД, майор, - ответил Обнорский.
Чайковский усмехнулся, объяснять не стал: у каждого свой Гувд.
- Я это всегда знал... Знал, что ты придешь, Обнорский. Знал, что
придешь ты, Зверев. И не только вы... Возможно, я даже ждал этого. Хотя...
не знаю. Я мог бы сейчас послать вас обоих далеко-далеко, но не буду.
Давайте потолкуем. Моральное право у вас есть... Пишете?
- Нет.
- Не верю. Впрочем, не важно. Ссучился, говоришь? Да, ссучился. А ты,
Зверев, нет?
- Я, майор, своих товарищей не подставлял.
- Большое дело! Слова! Ты подставлял других - не ментов, но все равно
человеков. Сколько народу ты, Зверев, в пасть Гувду отправил? Ты виновен,
Зверев. Все виновны. У анархистов есть лозунг: никто не свободен от вины.
И Гувд согласно кивнул: да, никто не свободен.
- А к ментам, - закончил Чайковский, - это относится в первую очередь.
- Брось, Чайковский, - сказал Обнорский жестко. - Философскую базу
хочешь подвести? Убого у тебя получается, Виктор Федыч, на уровне
первокурсника юрфака.
- Ладно, не лечи... Оставь запал для статейки. Я ведь вас не боюсь.
Плевать я хотел на морализаторство твое. Зачем звали?
Зверев с мрачной ухмылкой посмотрел на майора:
- А просто сказать тебе, майор, что ты сволочь. Больше мне ничего не
нужно. Может, ты, Андрюха, что-то добавишь?
Обнорский пожал плечами:
- Что ж добавить? Ты все здорово сформулировал, Саша. Я только повторю:
сволочь ты, Витя Чайковский.
Виктор Чайковский молчал. Испуганно смотрела буфетчица из-за стойки.
Зверев взял с подоконника полиэтиленовый пакет, положил его на стол. Пакет
глухо стукнул.
- На память, Витя, - сказал Сашка. - Будь здоров.
Обнорский и Зверев встали. Чайковский сидел неподвижно. Скрипнула дверь
кафешки, выпуская на улицу Сашку с Андреем. Чайковский отхлебнул кофе и
взял в руки пакет. Даже на ощупь он догадался, что лежит внутри.
- Вы все так же хороши, Настя, - сказал Рыжий.
Настя слабо улыбнулась. Она и сама знала, что хороша. За последние дни
черты лица несколько заострились, как-то незаметно и непонятно куда исчез
загар. Появилась "аристократическая" бледность, только подчеркивающая шарм.
Настя надела очень простое длинное черное платье, цепочку со строгим
золотым крестиком... Все было уместно и как-то ненавязчиво напоминало о
трауре. Был в облике некий трагизм.
- Зачем вы? - сказала Настя. - Не надо этого, Анатолий Борисович. Я,
собственно...
- Ну... извините. И давайте без отчества. Мы с вами общаемся как старые
друзья. Хорошо?
Настя наклонила голову... Вкусную соску Мойша себе отхватил, подумал
большой человек и патриот. Осчастливить ее минетом по-кремлевски?.. Ладно,
потом.
- Давайте присядем и перейдем к делу, - сказал он и бухнулся в кресло.
Кожаные упругие подушки радостно встретили задницу приватизатора. Рыжий
забросил ногу на ногу. Обнажилась бледная полоска кожи с редкими рыжими
волосками над резинкой носка.
Настя опустилась в кресло напротив. Она сидела с прямой спиной, положив
руки на подлокотники, скрестив и слегка поджав ноги. Поза была строгой,
классической... Со скрытой сексуальной экспрессией.
- ...Мы с Мишей были очень близки... очень! Вы понимаете? Мне кажется,
вы, Анатолий, понимаете... Это такая беда, о которой тяжело говорить... А
его уже нет. Нет. И не будет. А его палачи живы! Мне ночью его голос
снится. И лицо. А больше ничего не осталось у меня, кроме шали... Он мне
однажды подарил цыганскую шаль, понимаете? Я достану ее и... и... Нет, не
нужно валерьянки. Не нужно. Я сейчас... я справлюсь. Я не буду больше.
Его убили, Толя. Из него вымогали деньги. Очень большие деньги.
Огромные!.. Нет, не знаю - кто. Но инструментом были бандиты. Они
маскируются под журналистов, но это бандиты, бандиты. У нас есть такой
Обнорский, он же Серегин. Он сидел, но его отмазали, выпустили...
Понимаете? Теперь он, видите ли, журналист! Борец с криминалом... Он -
убийца, кагэбэшник. Мерзкий и изворотливый. А еще есть двое - Зверев и
Мальцев. Оба судимые по сто сорок восьмой, третьей... А, извините. Это
вымогательство... Теперь они все на свободе! Уверовали в свою неуязвимость,
в безнаказанность. Это страшно. Понимаете, это страшно, когда тебе звонят и
говорят: ты, сука... Ты, сука, передай своему жиду, что... Извините, я
больше не буду... Это... это бабское все! Слезы эти... Нет, нет, спасибо, я
сейчас возьму себя в руки... уже все, в сущности... А Миша сказал им: нет!
Он же никого - вы знаете! - он никого не боялся.
(Боялся! Еще и как боялся, ссыкун! Но жаден был. От каждой пачки баксов
кончал, как от бабы... А тебе, деточка, все-таки нужно заправить.)
...не боялся. Они звонили несколько раз... всегда - мне. Вы понимаете?
Ему звонить опасались - вице-губернатор! Потом... потом они все-таки
вынудили Мишу. Они убили председателя КУГИ Прибрежного района... Убили и
позвонили: понял, мол? Мы и тебя так же спишем, жиденыш. А твою Настю...
Настю мы... вы понимаете? Он испугался за меня. Мы собрали деньги...
Сколько? Много. Очень много. Полмиллиона долларов. Мы занимали. И я отвезла
их Обнорскому и Звереву. А они... они потребовали еще. Обнорский сказал: мы
провели расследование. В избирательную компанию Миша украл миллион!..
Обнорский - убийца. И Зверев - убийца.
Настя замерла обессиленно. И это не было игрой: она заставила себя
поверить в то, что говорила. Ее слезы были настоящими. И голос прерывался
по-настоящему. У нее не было фактов! Заставить Рыжего поверить в то, что
она рассказала, могла только неподкупная искренность... И она была
искренна.
В дверь гостиной госрезиденции осторожно постучали.
- Да, - недовольно сказал Рыжий, дверь с красноватым узорчатым стеклом
распахнулась, и в гостиную вошел мужчина лет пятидесяти. Седой, подтянутый,
в непременном галстуке. Он наклонился к Рыжему и негромко произнес
несколько фраз.
- Серьезная? - спросил Рыжий.
- Весьма.
Рыжий поднялся с кресла, сказал Насте:
- Прошу простить, мне необходимо на пять минут отлучиться.
Настя сказала: да... конечно... да. Рыжий в сопровождении седого вышел.
Настя, зябко обхватив плечи, хотя было тепло, подошла к окну.
...В одной из комнат резиденции Седой докладывал Рыжему:
- Есть материал от прослушки... наша мадам не так проста, как хочет
казаться.
- Что за материал?
Седой нажал кнопку магнитофона. Мужской голос сказал:
- Але.
И сразу раздался Настин. Властный, решительный:
- Слушай меня внимательно. Вы облажались. Твой придурок засветился...
- Который? - сухо спросил мужчина.
- Мизинец... Засветился, урод такой. Но есть хороший вариант перевести
стрелку. Немедленно приезжай в кафе "Виктория".
- Ты не много на себя берешь?
- Не дури, Вова. Возьмут Мизинца - выйдут на тебя. Немедленно приезжай
в кафе, где мы последний раз встречались. У бармена для тебя будет пакет.
Внутри пачка "Кэмэл" и зажигалка. Понял?
- Ну, понял...
- Ну! Болт гну... Руками ничего не лапать, там пальчики есть. Когда
Мизинец уедет...
- Куда он уедет?
- Ты совсем тормоз! Когда он УЕДЕТ, ненавязчиво "оброните" рядом
сигареты и зажигалку. Понял теперь?
Мужчина в трубке долго молчал... чуть-чуть шипела пленка.
- Понял, - сказал наконец мужчина. Седой выключил магнитофон.
- Рубит концы, - сказал Седой. - Рубит, кстати, очень толково. А эти
сигареты у нее забыл Обнорский-Серегин. У нас есть запись его разговора со
Зверевым. Помните, Анатолий Борисович, я вам докладывал, что эта сладкая
парочка посещала Тихорецкую в офисе? Тогда Обнорский и забыл свои
сигареты...
- Лучше бы у вас была запись разговора в офисе, - ответил Рыжий. Он был
как будто раздражен.
- Не представилось возможным, - спокойно сказал Седой.
Рыжий давно уже заметил, что из его многочисленного окружения только
несколько человек (именно эти - бывшие контрразведчики) нисколько его не
боятся. Многие пытались демонстрировать свою "независимость", но получалось
не очень убедительно. А в этих был стержень.
- Ладно, - сказал Рыжий, - меры приняли?
- Да. "Викторию" взяли под контроль. Думаю, с минуты на минуту Грач
сообщит, что сел на хвост этому Вове. А уж он-то приведет нас к Мизинцу, а
потом и к остальным. Куда они денутся?
- Хорошо, я жду информации, - ответил Рыжий и быстро вышел.
Настя все так же стояла у окна. Солнечный свет четко очерчивал черный
силуэт... Теперь он выглядел зловеще. Если бы Рыжий не слышал записи
("Когда Мизинец УЕДЕТ"), он бы, пожалуй, не поверил, что эта женщина
способна так легко приговорить сообщника к смерти... А Анатолий Борисович
впечатлительностью не отличался.
- Прошу простить, - сказал он, входя. Настя обернулась. Лицо у него
было задумчиво и бледно. - Прошу меня простить, Анастасия Михайловна. Но -
возникли срочные дела.
Настя почувствовала, что в нем произошла какая-то перемена. Конкретней
сказать трудно, но определенно произошла.
- Однако все то, что вы рассказали сегодня, очень ценно. Мы обязательно
проверим факты. И примем меры.
Она поняла, что аудиенция окончена. Она приблизилась. Рыжий вдруг
подумал: а ведь если бы ей понадобилось, она бы и меня заказала. От этой
мысли стало не по себе.
- Спасибо, что вы меня выслушали, Анатолий. Мне как будто бы стало
легче... Вы знаете, эти люди - Обнорский и Зверев - приходили ко мне на
днях. Снова требовали деньги и угрожали... сказали: заявишь на нас - сама и
сядешь. У нас алиби, а тебя мы сумеем так подставить, что уже не
соскочишь... Оскорбляли.
- Не думайте ни о чем, Настя. Вы уже в моей команде, а я своих людей
никому и никогда в обиду не давал... Всего вам доброго.
Тихорецкая вышла. Самый могущественный человек державы сказал:
- Ну и тварь! Не повезло Мойше.
В кабинет вошел Седой:
- Грач сел на хвост Вове.
- Хорошо, Николай Николаич. Это дело нужно довести до конца.
- А что с Тихорецкой?
- Я еще не решил... Держите ее в поле зрения. Да, вот еще что:
подготовьте мне досье на Обнорского и Зверева.
Николай Николаевич вышел, а Рыжий сел в кресло. Он протянул руку к
бутылке с минералкой... Но вдруг отдернул ее. Вода в бутылке выглядела
обыкновенно. Медленно всплывали пузырьки газа.
Он вызвал горничную.
- Замените воду, - сказал он. Подумал и добавил: - И фужеры тоже. И
выбросите их, к черту... Понятно?
- Да, Анатолий Борисович, - невозмутимо ответила горничная.
Зачем нужно выбрасывать "к черту" замечательные богемские фужеры, ей
было непонятно. Но задавать вопросы гостям здесь не принято. Когда
горничная была уже в дверях, Рыжий окликнул ее:
- Вот что... не нужно ничего выбрасывать. Запечатайте все в какую-то
емкость и передайте Николаю Николаевичу.
Позже, в Москве уже, экспертиза не подтвердила наличия каких-либо
токсинов в минералке. Но это позже, а пока в гостиной еще витал запах
Настиных духов... опасный запах.
Наружка Грача - уже знакомого нам "частного извозчика" - плотно села на
хвост Вове в кафе "Виктория". Большим спецом по конспирации Вова не был.
Проверялся, но весьма примитивно. Люди Грача довели его до дома на улице
Трефолева, засекли адрес. Ждали команды.
Из госрезиденции на Каменном острове Настя уехала в дурном настроении.
Разговор с Рыжим, который начался очень хорошо, закончился как-то не очень.
Как-то странно... Что именно насторожило Настю, она сказать не могла. Но
что-то было не так. Это раздражало еще сильней.
Настя остановилась на пустой аллее, откинулась в кресле и стала
мысленно прокручивать разговор. Сначала все было нормально. Все было
правильно. Безупречно. Она ощущала безусловный интерес Рыжего, ощущала его
сексуальное поле... Нет, сначала все шло как надо. В какой же момент
ситуация изменилась?
А изменилась она после того, как Рыжий вернулся... Так. Ну-ка, Настя,
вспоминай! Вошел человек. Сказан что-то на ухо Рыжему. А тот переспросил:
серьезная?.. А что "серьезная"? Ситуация? Информация? Информация о
ситуации?.. Вот где херня какая-то! Рыжий ушел и получил какую-то
информацию. И враз переменился! Он пытался это скрыть, но на самом деле это
ощущалось. Когда организм на пределе, когда он "тонко настроен", он
способен очень остро ощущать состояние собеседника.
И что же его так насторожило?.. Ну, это пустой вопрос: у деятеля его
уровня такое количество проблем и проблемочек, что гадать можно долго. И
все равно ничего не угадаешь.
Так - он вернулся. Он был уже напряжен... Он вошел и сказал: извините,
Настя... Нет, не так... Он сказал: прошу прощения, Анастасия Михайловна.
Стоп! Стоп, родная... А ведь раньше он никогда - ни разу! - не назвал
меня Анастасия Михайловна. Ни разу... Да, он, видимо, и не помнил моего
отчества. Да что не помнил! Он его и не знал. В девяносто первом, когда мы
познакомились, то были Толя и Настя... Пари это дурацкое... Настя, Настя...
И вдруг - Анастасия Михайловна. Что это значит?
Это значит, что серьезная информация относилась ко мне! Человек сообщил
Рыжему что-то про меня... Что-то настолько важное и срочное, что не мог
подождать до конца нашей беседы. Что-то такое, что сразу насторожило Рыжего
и изменило его ко мне отношение.
Что это может быть?
Пожалуй, только одно: Рыжий узнал о моем решении убрать Мизинца!
Насте стало тревожно, знобко. Холодным потянуло ветром.
Рыжий захлопнул тонкую папку с четко отпечатанным текстом на блестящей
обложке: "Зверев А.А. Псевдоним ОР [ОР - оперативная разработка]: Белов" -
и швырнул ее на стол. Там уже лежала точно такая же папка с надписью:
"Обнорский А.В. Псевдоним ОР: Душман".
- Это все здорово, - сказал он, - но...
- На хорошую разработку требуется время, - отозвался Николай
Николаевич. - Через пару недель сможем дать больше. Пока могу добавить, что
есть непроверенная информация о связи Обнорского с Наумовым.
- С Колей-Ваней? Любопытно... Хотя я-то имел в виду другое. Объясни
мне, Николай Николаич, почему именно эти двое сумели фактически раскрыть
убийство? А? Все структуры Питера ориентированы на дело Малевича, все в
работе неустанной. У них есть штат, базы информационные, агентура... А
раскрыли два обычных журналиста.
Николай Николаевич пожал плечами. Сейчас он был без галстука, сидел
напротив Рыжего с бокалом виски в руке.
- Объяснений может быть много: во-первых, они оба местные. То есть
знают и город и людей.
- Грач тоже местный. С самого начала он тоже был сориентирован на
убийство Мойши. Однако ж результата не дал.
- Во-вторых, - продолжил Николай Николаевич, - у них могут быть
неизвестные пока нам источники информации.
- Группа Грача тоже имеет очень хорошие и весьма недешево оплачиваемые
источники.
Николай Николаевич подумал, что деньги на оплату агентуры идут, скорее
всего, в карман группы Грача... Надо, кстати, провентилировать эту тему...
Но Рыжему этого не сказал.
- А в-третьих, Анатолий Борисович, в ходе ОРМ есть огромный элемент
случайности.
- Что такое ОРМ? - уточнил Рыжий. Он не любил неточностей, и если
чего-то не знал или недопонимал, не стеснялся спросить.
- Оперативно-розыскные мероприятия... Так вот, в ходе ОРМ огромную роль
играет случай. Кому-то повезет, кому-то - нет. Есть такой афоризм: из двух
дураков-генералов один все равно выиграет битву и его назовут великим
полководцем.
- Логично, - усмехнулся Рыжий. - Но тем не менее это ничего не
объясняет. Согласен?
Контрразведчик пожал плечами, отхлебнул виски. За окном сгущались
сумерки, было очень тихо.
- А все-таки объяснение есть, Николай Николаич.
- Какое же?
- Талант! Талант. Эти двое сумели сделать работу, которую не могут
осилить все правоохранительные структуры города, потому что талантливы. Вот
тебе и все объяснение. Просто, как украсть миллион.
- Вам, Анатолий Борисович, виднее, - с иронией сказал контрразведчик.
Рыжий рассмеялся. Весело и искренне.
- Опасный вы человек, Николай Николаич. Однако продолжим. Вот этого, -
жест в сторону папок, - мне мало. Продолжайте собирать информацию... Я бы
хотел прикупить этих ребят.
- Навряд ли... У меня еще нет заключения психолога, но, по моим личным
впечатлениям, ребятишки из фанатов. И Душман, и Белов. Таких купить трудно,
бывает - невозможно.
- Я, - сказал Рыжий, - слово "невозможно" не люблю. Я ставлю вопрос
иначе: сколько?
- Поверьте мне, Анатолий Борисович, что есть люди, которых купить
нельзя. Невозможно.
- Хорошо, Николай Николаич, не будем дискутировать. Но покупать можно
по-разному. Не обязательно напрямую.
- Согласен, - наклонил седую голову Николай Николаевич.
- У Обнорского трудности с агентством?
- По нашим данным: да. Они горят. Им требуется финансирование, а его
нет.
- О'кей. Нужно ребятам ненавязчиво помочь. Левой рукой, из-за ширмы.
Как думаешь?
- Сделаем, - кивнул головой контрразведчик. Виски привел его в хорошее
расположение духа. - Но есть одно "но".
- Какое? - поинтересовался Рыжий.
- Наумов. Есть информация, что Коля-Ваня тоже на Душмана глаз положил.
И тоже намерен левой рукой и из-за ширмы. Здесь его вотчина, и тягаться с
ним трудно.
- Это не твоя забота, Николай Николаич. Колю-Ваню я беру на себя. Коля
- всего лишь удельный князек. Эту страну купил я. И решать буду я.
(Спустя три дня на окраине Москвы, в салоне серого "москвича", агент
глубокого внедрения Седой слово в слово перескажет эту беседу невзрачному
немолодому мужчине в очках. "Ничего, - ответит очкарик, - придет время, и
мы повесим гниду на Красной площади. Терпи, Коля".)
- О'кей, - невозмутимо ответил Николай Николаевич.
- Ладушки. А что Настя?
- Под контролем. Довели до дому, до сих пор никуда не выходила, никому
не звонила.
- Глаз не спускайте. Ну, а Грачи как поживают?
- В засаде. Ждут.
Грачи обложили двухэтажный домишко на улице Трефолева. Здесь, в съемной
квартире на втором этаже, отлеживались трое киллеров, "исполнивших"
Малевича. Они сделали свою работу, получили бабки и собирались завтра
покинуть город. Заработанных денег должно было хватить надолго. На полгода,
а может, и больше. Но они на "больше" не загадывали. Понимали: все может
кончиться в любой момент. Их работа не предполагала долгой жизни. В любой
момент в затылок мог упереться ствол пистолета и на вывернутых руках
щелкнуть наручники. Или просто - ударит выстрел, земля качнется, и все
вопросы отпадут сами собой. Возможно, ты даже не поймешь ничего.
Они жили без затей, глушили себя анашой и водкой. Двое из них прошли
Афган и успели поработать здесь, в Союзе, и - позже - в России. Оставили
следы в Екатеринбурге, Донецке, Львове, Пскове и Питере. Третий - Мизинец -
прибился к ним позже, но и за ним тянулся шлейф кровавый. Все трое были в
розыске и понимали: вот-вот... Еще месяц, или три, или полгода. Они не были
профессионалами высокого класса и часто перебивались грабежами и разбоями.
Бывало - поили девок шампанским, а иногда жили впроголодь. Знали: вечно
фарт продолжаться не будет - им и так долго фартит, - но не знали, что
развязка близка, что волкодавы уже рядом и ждут только сигнала.
- Как стемнеет, - сказал, забивая косяк, Вова, - пойдем в завод и
зароем тэтэху.
- Зачем? - спросил Мизинец и посмотрел в окно. Там темнел гигантский
недостроенный цех "Кировского завода".
- Дурак ты, Мизинец. Ты ж засветился... Твоя морда каждому менту сейчас
известна. Куда ты со стволом?
- Известна - неизвестна... Дело десятое, а со стволом, Танк, мне
спокойней.
Вова Танк затянулся "беломориной", и конопляный дым кайфово потек в
легкие. Он посмотрел на громадину цеха... Там, среди земляных куч, обломков
бетонных плит и строительного мусора уже готова яма для Мизинца. Зарывать
его не следует. Нужно просто столкнуть вниз и "обронить" рядом пачку
сигарет с зажигалкой какого-то чувака. Жалко, конечно, Мизинца, он все-таки
свой. Ну да делать нечего... Может, завтра придет моя очередь.
- Не пыли, Мизинец. Как я сказал, так и будет. Ни к чему сейчас ствол.
Будем выезжать из города - со стволом скорей спалимся.
- Ладно. Надо тогда хоть смазать погуще... Да вот нечем.
- Не хер его мазать, заверни в пакет... всех и делов. А через месяц
вернемся. Ничего с ним не сделается.
- Хорошо, - ответил Мизинец.
Он все понял. Танк никогда бы не оставил несмазанный ствол на месяц. Не
тот человек. За всю свою жизнь Танк не прочитал и десятка книг, но оружие
он почитал и других заставлял относиться к нему с уважением.
- Хорошо, - сказал Мизинец. - Я схожу и схороню сам. Чего вдвоем
топтаться?
- Для страховки, - ответил Танк и протянул "беломорину": - На, Серега,
тягани.
Мизинец затянулся... Несмазанный ствол и нежелание отпускать его
одного... Это не случайность. Похоже, Танк просто решил списать его,
Мизинца, в расход. И долю с Греком располовинить. Понятно... Понятно,
кореша. Но по-вашему не будет. Хер вам.
- Хорошая трава, - сказал, возвращая папиросу, Мизинец. - Пойду в
сортир схожу.
- Беги, а то обделаешься.
В туалете Мизинец постоял с минуту, приложившись ухом к двери. Он
услышал, как тихонько подошел Танк... Тоже, видать, слушает. Мизинец
отпрянул, нажал слив. Под шум воды передернул затвор ТТ, сунул его за
ремень слева, прикрыл полой куртки.
Когда он вернулся, Танк сидел за столом, забавлялся с ножом. Пьяный
Грек спал с открытым ртом, бормотал что-то бессвязно, гримасничал.
- Когда пойдем? - спросил Мизинец.
- Да уж... пошли. Чего тянуть? Пушка-то где у тебя?
- Как всегда.
- Ну пошли, - сказал Танк и сунул нож в ножны, спрятанные в рукаве.
"Как всегда" означало, что ствол у Мизинца за брючным ремнем сзади...
Быстро не выхватишь!
- Пошли, - согласился Мизинец и посмотрел на корпус цеха. В наступившей
темноте он был почти не виден. "Там, Вова, я тебя и закопаю, - подумал
Мизинец. - Извини уж, но ты сам так решил. А потом вернусь и добью Грека...
Сонного-то легко. Сонного просто".
Перед тем как выйти из квартиры, Танк долго смотрел в глазок, но в
мутном желтом свете ничего опасного не увидел.
- Выходят, - сказал Грач-два в микрофон. Он видел, как распахнулась
дверь в драной дерматиновой обивке. - Выходят двое.
Его голос слышали Грачи: один, три и четыре. Они расположились недалеко
от подъезда.
- Значит, Мизинчик уже уехал, - сказал Грач-один. - Ладно,
приготовились. Брать будем, когда станут садиться в машину.
А Мизинец и Танк уже спускались по скрипучей деревянной лестнице. Танк
шел вторым, зрачки у него были огромными. Лестница казалась бесконечной, в
висках пульсировала кровь.
Они вышли на улицу и двинулись в сторону, противоположную старенькой
"пятерке", которой пользовалась группа.
- Куда они идут? - спросил Грач-три с недоумением.
- Похоже, к заводскому корпусу. Больше в той стороне и нет ничего.
- Всем следовать за ними, - скомандовал первый. - Действовать по
обстановке. Но, главное, мужики, не дайте им уйти. Хоть один нам нужен
живым.
Темные фигуры Мизинца и Танка удалялись по заросшему бурьяном пустырю.
Они двигались довольно шумно. Вслед им с интервалом метров сорок неслышно
скользили Грачи - два, три, четыре. Грач-один остался около подъезда в
машине.
Майор Чайковский вернулся домой рано, еще и восьми не было. Такое
случалось очень редко, обычно Виктор Федорович приходил не раньше девяти.
Иногда позже, иногда только под утро или не приходил вообще.
Чайковский достал из портфеля бутылку "смирновской" и полиэтиленовый
пакет, который передал ему Зверев... "На память, Витя", - сказал Зверев...
Майор опустился в старинное кресло. Не развязывая шнурков, освободился от
ботинок. Ногам стало хорошо, Чайковский с удовольствием пошевелил пальцами.
Он свернул пробку с горлышка бутылки, пошарил глазами по письменному
столу, заваленному бумагами, рисунками, книгами. Ничего подходящего не
нашел и налил водку в кружку с остатками чая и сморщенным
пакетиком-"утопленником" на дне. Водка сразу приобрела желтоватый
оттенок... Чайковский брезгливо поморщился, вытащил утопленника за нитку и
небрежно швырнул на стол. Пакетик шлепнулся на лист ватмана с изображением
Гувда, разлетелись брызги... Пакость какая!
Майор выпил водку и снова сморщился. Закусить под рукой ничего не
нашлось, а идти в кухню к холодильнику не было смысла. Чайковский закурил и
развернул зверевский "подарок".
Внутри лежал обрез двустволки. Майор нажал на рычаг затвора,
"переломил" стволы. Экстрактор выдвинул гильзы. Капсюль в донышке одного
патрона носил след бойка. Чайковский вытащил его и поставил на стол. Патрон
во втором стволе оказался снаряженным. Виктор Федорович подкинул его на
ладони, вставил обратно, захлопнул стволы. Этот самый обрез сто лет назад
он передал придурку-юрисконсульту.
Чайковский снова налил водки. Выпил, преодолел тошноту. Потом он
придвинул к себе лист с мордой Гувда и дохлым пакетиком. Наискось
размашисто написал: "Никто не свободен от вины".
Он упер косо отпиленную шейку приклада в ящик письменного стола,
навалился на стволы грудью. Гувд смотрел майору Чайковскому прямо в глаза.
Пока шли через пустырь, Танк тихонько матерился, испытывал искушение
завалить Мизинца прямо здесь: чего зря ноги бить? Что-то останавливало...
Жалость? Навряд ли, никакой жалости в нем давно уже не осталось... Ладно,
решил Танк, недалеко идти-то.
Вскоре подошли к безжизненной бетонной коробке с черными
незастекленными проемами.
- Куда? - спросил Мизинец, оборачиваясь.
- Залезай, - буркнул Танк.
Мизинец взялся левой рукой за ржавую арматурину, поставил ногу на
бетонный "подоконник". Секунда - и он спрыгнет внутрь. Танк выхватил нож...
"Ну, извини, Мизинец", - прошептал он. Правой рукой сильно вогнал нож в
правый бок. Левой толкнул тело в проем.
- Ах! - выдохнул Мизинец и рухнул, едва не вырвав нож из руки.
- Вот так, Серый, - сказал Танк. - Извини. Извини, братуха.
Танк встал на подоконник, оглянулся влево-вправо.
...Мизинец рухнул в проем. Боль была не сильной, но он понял, что
опоздал, что раньше надо было мочить... Он ударился лицом в песок, порезал
обо что-то щеку, разбил в кровь губы... Ну, суки!
Он повернулся на бок, вырвал пистолет из-под ремня. Силуэт Танка был
виден четко. Б-бах! Выстрел гулко раскатился под бетонным сводом. Вспышка
ослепила, и Мизинец выронил пистолет.
Он уже не увидел, как пуля вышвырнула из оконного проема тело Танка,
пробитое навылет. В глазах было темно. Жизнь вместе с кровью вытекала из
страшной резаной раны в правом боку. Он попытался сесть, но уже не смог.
Спустя несколько секунд на Мизинца упал свет фонарика. Осветил бледное
лицо и язык, который пытался вытолкнуть песок изо рта.
Настя устала. Уже несколько часов она металась по квартире. Она ждала
звонка от Танка. А звонка все не было. Она то молила Бога, чтобы Вова
скорей позвонил и сказал: все о'кей, сделал, как договаривались... то
просила Бога о противоположном. Чтобы эти убийцы, эти ублюдки просто
поскорее убрались из города... И - забыть! Все забыть.
Она не знала, что и Мизинец, и Танк уже мертвы. Что третий, неизвестный
ей член группы по прозвищу Грек находится в руках Грачей и уже начал давать
показания.
Ничего этого она не знала.
Мертвый майор Виктор Чайковский сидел в кресле с открытыми глазами.
Обожженная пороховыми газами, залитая кровью левая сторона груди
притягивала взгляд Гувда. Вообще-то он любил жрать живую человечину, но и
мертвечиной не брезговал.
НИКТО НЕ СВОБОДЕН ОТ ВИНЫ!.. А ты?
Александр Зверев и Андрей Обнорский сидели в Сашкином "кабинете" в
агентстве и скучно пили водку. Без тостов. Закусывали засохшим сыром. Когда
литровая бутылка "России" опустела, Обнорский встал и вышел. Вернулся через
минуту с "маленькой" спирта. Оксана использовала его для профилактики
ксерокса и принтера. Андрей с Сашкой использовали спирт по прямому
назначению... Журналюги. Им - известное дело! - лишь бы нажраться.
В Сашкином закутке они и уснули.
Грачи кое-как привели Грека в себя с помощью нашатыря, холодной воды и
пощечин. С ним работали в той самой квартире.. которую они снимали. Его
допрашивав в ванной, под звук включенного душа.
Грек был по жизни мужик волевой, крепкий. Никогда не кололся в ментуре.
Но тут ситуация сложилась другая... Раскололся. Когда всерьез и умело
берутся за дело люди знающие - расколешься. А куда ты денешься?
Грек все это отлично знал. Был деморализован в ноль, рассказал, что -
да! - "сделали" Малевича. Что заказчица - баба. Богатая, тварь такая.
Отвалила полета тонн баков. Что была у Танка мысля и ее... того...
порешить. Зря, видать, не порешили, суку.
Потом он спросил: где Танк? где Мизинец? Грач-один поколебался немного
и рассказал... Грач-один, как и Грек, тоже воевал в Афгане.
Посочувствовал... рассказал. Грек, скользя наручниками по вертикальной
стойке душа, опустился на дно ванны, заплакал.
Грач-один курил, смотрел на него сверху.
- Может, отпустишь? - спросил Грек. - Я на край света, в Таджикистан
уеду... Как мышь молчать буду. Отпусти, брат.
- Отпущу, - сказал Грач-один, снял наручники и дал ему сигарету.
Грек схватил ее мокрыми руками. Грач-три дал ему прикурить. Когда Грек
повернул голову к огоньку зажигалки, Грач-один выстрелил в висок Грека из
ТТ. Пистолет был обмотан полотенцем, и звук выстрела прозвучал негромко.
Тэтэху покойного Мизинца вложили в руку мертвеца.
Рыжий выслушал доклад. Сказал:
- Вот как... любопытно. Ай да боевик закрутили. Впрочем, детали меня не
интересуют.
Николай Николаевич промолчал, вышел из гостиной. Рыжий повернулся к
помощнику:
- Ну, когда летим? Узнал, Гена?
- Как минимум еще четыре часа Москва будет закрыта - сплошные грозовые
фронты.
- Ну и хрен с ним! Соедините-ка меня с Колькой Наумовым. Коли уж
застряли тут, нужно с Колей-Ваней пообщаться.
Через двадцать секунд Рыжий уже разговаривал с Наумовым.
- Здравствуй, Иваныч, старый капер [Капер - пират, имеющий официальное
разрешение своего государства на грабеж судов противника во время военных
действий] балтийский, - весело сказал он в трубку.
- Э-э, да никак это сам Анатолий Борисович?
- Он и есть, - подтвердил Анатолий Борисович.
- Ну, наше-то каперство балтийское рядом с вашим столичным - сущая
мелочь. Ты ж, говорят, уже всю Россию распродал?
- Врут, суки. Только половину. А вторую, едрен батон, Борис Абрамыч по
сходной цене шинкует... Слушай, Иваныч, я тут у вас застрял из-за погоды в
Москве. Может, посидим, потолкуем?
- Так ты в Питере? - удивился Наумов. На самом-то деле он совсем не
удивился, а оттягивал время, пытаясь сообразить, что может стоять за
предложением Рыжего. Каких-либо приятельских отношений между ними не было.
Предложение "посидеть, потолковать" означало только то, что где-то их
интересы пересеклись. Рыжий просто так ничего не делает. - Так ты в Питере?
- Да, в резиденции, где обычно. Подъедешь? - спросил Рыжий. Он тоже
отлично понимал, о чем сейчас думает Наумов. Поэтому действовал с напором.
Впрочем, он всегда действовал с напором.
- Конечно. Через часик подскочу.
- Да брось ты. Тебе езды десять минут.
- Э-э... видишь ли, Толя, у меня...
- Брось! Не царское это дело. Прикажи - стрельцы и трахнут. А мы тем
временем пузырь раскатим, - весело и беспечно говорил человек, "купивший
эту страну". - Давай, давай, Коля, подгребай. Если нет денег на трамвай,
бери такси... Я заплачу.
- У меня проездной, - в тон ему ответил Наумов. - Еду.
Встреча двух людоедов началась в гостиной, где Толя с Колей по-братски
обнялись и похлопали друг друга по спине, выпили по рюмке коньяку и
потрепались.
Серьезный разговор произошел в бильярдной. В бильярд оба играли
постольку-поскольку (козе понятно, что уважающий себя российский чиновник
должен играть в теннис!) и шары катали для видимости. Бильярдную выбрали
потому, что там стоял генератор помех и ни один из людоедов не смог бы
провести тайную запись разговора. Впрочем, это все пустое... Чего им
бояться в стране, которую они купили? Или - наоборот - продали?.. Впрочем,
и это не существенно. Купили? Продали? Какая, к маме, разница? Было б из-за
чего животом мучиться? Прими стакан на грудь - и все пройдет!
- А с какой, кстати, бабенки-то я тебя снял? - спросил, разбивая
пирамиду, Рыжий. - С блондиночки? С брюнеточки?
- С рыжей, - ответил Наумов.
Это была неправда. Когда раздался звонок, он сидел над рабочими
бумагами. Но, принимая правила игры, ответил так, как надо.
- Рыжие - они, Коля, очень темпераментные в койке, - сказал Рыжий и
погладил себя по голове.
- Ага... особенно рыжие негритянки.
- Точно. Эти особенно злые до гребли... А, кстати, зачем ты, Коля,
Мишку Малевича прессовал?
Наумов замер. Он стоял, согнувшись, готовился нанести удар. На секунду
он замер, но потом все-таки ударил и забил.
- Хорошо вошел, - весело сказал Николай Иваныч... Вот, значит, что!
Рыжий знает о его проблемах с Малевичем!.. Или не знает, а берет на поит? -
Хорошо вошел... Что ты про Мишку говоришь?
Наумов выпрямился, встретился глазами с Рыжим.
- Ты, Коля, слышал мой вопрос. Зачем переспрашиваешь?
Николай Иваныч вытащил забитый шар из лузы:
- Один - ноль.
- Да... Но не в твою пользу, Коля.
- А в чем, собственно, проблема?
- В том, что Мойшу поставили на бабки. Вице-губернатора! Моего кореша!
Нормально, да? Как ты думаешь, Коля, кто в Питере может такое себе
позволить? Паханы ваши сраные? А, Коля?
Наумов, спокойно намазывая кончик кия мелом, спросил:
- Ты хочешь сказать, что это я?
- А больше-то некому! Мне ведь насрать на Мойшу. Был и помер... хер-то
с ним, с Мойшей. Но это мне вызов, Колян. Ай, как нехорошо! И - глупо!
Наумов Рыжего не боялся. Никаких комплексов по отношению к нему не
испытывал. Он был отлит из того же металла. При другом раскладе мог бы сам
оказаться на месте Рыжего... И сейчас он видел, что возмущение Анатолия
Борисовича притворно.
- Малевич взял у меня деньги на выборы, - спокойно ответил Наумов. -
Обещал расплатиться, да только бабки они разворовали, выборы бездарно
провалили... Потому, кстати, Толя, и провалили, что бабки раздербанили. И
объявили мне дефолт. Ты понял?
- Понял. Я, собственно, так и думал. И ты выставил ему счет?
- Да. Более того, я выставил ему смешной счет, всего на четверть
реальной суммы... Ты думаешь - я его убил?
Рыжий положил кий на стол.
- Нет, - сказал он, - я так не думаю. Я знаю, кто убил. Знаю, кто
заказал. Теперь я знаю почти все, Николаи Иваныч.
- Вот как? Поделись.
- Зачем? Плюнь и забудь. Да вот еще что... тут у тебя есть такой
Обнорский. Знаком?
- Знаком. Даже хочу его взять под себя.
- Так ты к нему не подходи. Это мой человек. Вот теперь Наумов удивился
по-настоящему:
- Обнорский на тебя работает?
- Еще нет, но будет.
- Слушай, Толян, так дела не делают... я этого парня уже давно
присмотрел.
- А это не имеет значения, Коля. Обнорского я беру себе. Это тебе штраф
за то, что ты Мойшу без моего ведома поимел. Забудь про Обнорского и его
агентство. Трогать их не смей, работать не мешай... Ты, говорят, портом
интересовался?
- Я и сейчас им интересуюсь.
- Ладно. Отрежу тебе кусочек... небольшой.
- А лучше большой, Толя.
Рыжий прищурился, ухмыльнулся. Он был доволен тем, как построил
сегодняшнюю беседу: сначала агрессия, накат. Потом - некоторое смягчение
интонации. И - выдвижение требований, которые в данной ситуации нельзя не
принять. Р-раз - и Обнорский в кармане! Вместе со своим агентством. А
потом, когда Коля все безропотно проглотил, - легкое поощрение в виде
кусочка торта, то есть порта... А напоследок еще и подарок! Всенепременно -
подарок.
Рыжий ухмыльнулся и сказал:
- Я бы отрезал тебе и большой, но...
- Что - "но"?
- Ведь из-за тебя, Коля, Мишку-то убили.
- Погоди! - ошеломленно сказал Наумов. - Ты что?
- Нет уж, брат, не погожу. Мойша решил с тобой расплатиться. Приготовил
бабки. А ты его под Настю подставил. Она, Коля, она все деньги присвоила...
Она и Мишку заказала. Смотри - и тебя закажет. У нее губки бантиком, а
зубки волчьи, Коля.
Наумов облокотился на бильярд, смотрел долго, немигающе.
- Факты? - произнес он наконец. Рыжий засмеялся. Он был очень доволен
тем, как построил разговор.
Настя проснулась разбитая, невыспавшаяся. С опасным чувством
неопределенности и - определенным - опасности. Несколько минут она
бесцельно бродила по квартире босая, в ночной сорочке.
Потом включила кофейник. Сидела в просторной кухне как сестрица
Аленушка - грустная, подперев кулаком щеку. За окном накрапывал дождь,
стелились серые облака, вода в Фонтанке выглядела совсем мертвой... или -
безжизненной?
По кухне поплыл запах хорошего кофе... густой и терпкий. Но почему не
отзвонился Вова Танк? Неужели не зачистили Мизинца? Могли, гады, могли...
Одна команда, в конце концов. Может, самой позвонить? Припугнуть, намекнуть
на особые обстоятельства... Киллеры-профессионалы. Дерьмо! Падальщики.
Серая Фонтанка за окном мертва... или - безжизненна? А какая разница:
мертва? Безжизненна? Или безжизненно мертва?
Все-таки нужно позвонить Вове. Не хочется, а придется.
Настя взяла в руки "панасоник", помедлила секунду - и телефон ожил сам.
В этом, подумалось ей, есть какая-то мистика. После третьего звонка Настя
сняла трубку. Вот сейчас голос Вовы скажет: уехал Мизинец, далеко уехал,
адреса не оставил.
- Настюха, - сказала трубка голосом Наумова, - не разбудил?
- Н-нет, - ответила она... мертва все-таки или безжизненна?
- Ответ, Настюха, прозвучал неуверенно. Значит, разбудил. Готов
поспорить на ужин в "Астории", что ты только что встала и еще неглиже.
Аппетитная со сна, пухленькая.
- Глупости, Коля... Ты что хотел? - спросила она, морщась от
фривольного тона Наумова. Это, кстати, на него не похоже.
- Тебя, - так же вульгарно сказал Коля-Ваня.
И в голове у Насти вспыхнуло: тревога!.. А Наумов что-то болтал, что,
мол, надо бы встретиться и старая любовь, мол, не ржавеет...
Все-таки - мертва. И безжизненна. И все! Надо бежать. Без промедления
надо бежать... потому что в голосе Коли-Вани звучит приговор. И он _знает_.
Пробуждение Зверева тоже было тяжелым. Во рту - мерзость, в мозгу - еще
хуже. Обнорского в "кабинете" не было, а в коридоре агентства звучали
чьи-то шаги, голоса. Сашка посмотрел на часы: половина десятого, рабочий
день уже начался. Со стоном он выбрался из кресла, бросил взгляд в криво
висящее зеркало, увидел свою небритую физиономию... М-да, хорош!
Журналист-расследователь.
В бытность свою опером он всегда хранил в ящике стола станок для бритья
с лезвиями "Балтика" - орудие инквизиции. Но сейчас и этого добра не было.
Сашка потер щетину на подбородке и решил пойти к Обнорскому: наверное, у
него бритва есть.
Он не успел выйти из кабинета, как затрезвонил телефон.
- Але, - мрачно сказал Зверев в трубку.
- Привет, капитан, - раздался в ответ Настин голос.
Нужно было что-то ответить, но он совершенно не знал - что.
- Эй, капитан! Ты меня слышишь?
- Слышу. Что тебе нужно?
- Попрощаться. Всего лишь попрощаться, ЛЮБИМЫЙ, - сказала Настя с
интонацией, от которой у него замирало сердце. Сказала - и засмеялась. Смех
рассыпался серебряными монетками, которые никто и никогда не подберет.
- Попрощаться?
- Да, любимый, да... Жаль, что так поспешно. Я бы с удовольствием
посмотрела на твою глупую мужественную мордашку, но ты сам виноват. Я
уезжаю, Зверев. И навряд ли мы когда-нибудь увидимся. Прощай, капитан.
- Куда ты уезжаешь?
- Глупый вопрос, Санечка... Странный и глупый. Во-первых, я не скажу
тебе - куда. Во-вторых, главное не в том - куда. Главное в том - откуда. Ты
понял?
- Нет... Ты где сейчас?
- В машине, опер. Называется - "мерседес". Кусочек нормальной
человеческой жизни, абсолютно несовместимый с этой страной и с этой
жизнью... Если, конечно, все это можно считать жизнью. И сейчас, Шурик, я
еду в "мерседесе" туда, где он не является инородным телом. Где нормальные
дороги, нормальные законы, нормальные ценности... Ты понял?
- Кажется, да, - ответил Сашка. - Ты погрузила в багажничек "мерзавца"
чемоданчик с баксами и бежишь.
Настя снова засмеялась. Медяки раскатились по заплеванному полу
вокзального сортира... Их наверняка подберут.
- Э-э, нет, - сказала Настя, - я не бегу. Я освобождаюсь. От дураков,
пьяниц, выборов народных депутатов, гаишников... от СОВКОВОС-ТИ. И сама
удивляюсь: почему я не сделала этого раньше?
- Может быть, потому, что раньше на тебе убийства не было? - сказал
Зверев.
- Дурак ты! Ты неудачник, Зверев. Убогий ты человек.
- Это точно, - сказал Сашка и подмигнул своему отражению в зеркале. -
До твоих высот мне никогда не подняться.
- Дурак! Безусловный, абсолютный и непроходимый, как заворот кишок. Ты
ведь, в принципе, и недостоин лучшей жизни, потому что - СОВОК. А это
неизлечимо, Зверев. Это беда на генетическом уровне.
- Вот и объяснились, - сказал Зверев. - Ежели ты все сказала, то давай
прощаться.
- Мудак! - закричала вдруг Настя. - Мудак! Что ты дела...
И - оборвала "разговор"... Зверев пожал плечами, подумал, что прощание
получилось "нежным". Он положил трубку на аппарат и пошел за бритвой.
Потом он уехал в Красногвардейский район, где грохнули водителя такси,
и в агентство вернулся только спустя три часа. Похмелье уже отпустило, по
делу таксиста он нашел интересного свидетеля. Так что настроение было
вполне ничего... О Насте он старался не думать.
В приемной Оксана искала что-то в ящике письменного стола, негромко
чертыхалась сквозь зубы.
- Что потеряла, Ксюха? - весело спросил Зверев. - Никак, секретные
материалы утратила?
- Какие, к черту, секретные материалы? - ответила Оксана. - У меня
принтер барахлит, почистить надо... Так спирт куда-то пропал.
- Может, испарился? - осторожно спросил Сашка.
- Ага! Вместе с бутылкой?
Зверев почесал в затылке и вышел бочком из приемной. В своем "кабинете"
он первым делом спрятал "маленькую" и сел за стол, собираясь с душой
поработать. Но тут ввалился Соболин.
- О, - сказал Соболин, - Саша! А я тебя, понимаешь, ищу. А тебя нет.
Спросил у Оксаны, а она, понимаешь, злая. Кто-то у нее литр спирта
скоммунистил.
- Так уж прямо и литр? - пробормотал Сашка.
- Литр, литр, - заверил Соболин. - Чистейшего, медицинского. Классная,
Саша, доложу тебе, вещь. Я знаю одного вице-адмирала, так он на спирт яге
клюковку настаивает и...
- Ты чего хотел от меня? - спросил Сашка.
- Погоди! Я тебе лучше про этого контр-адмирала расскажу.
- Ты говорил: вице-адмирал.
- Был "вице", а теперь повысили...
- Ты хочешь сказать - разжаловали?
- Ах ты, черт! Ну, короче, ты меня совсем запутал, Сашка. Мозги, можно
сказать, закомпостировал своими адмиралами.
- Так ты чего хотел-то, адмирал?
- А-а, да! Вспомнил... Мне одну машинку пробить надо. ДТП, понимаешь,
на Выборгской трассе. Могем?
- Нет проблемы, - ответил Зверев. - На хрен тебе ДТП, Володя?
- А в ленту ставить нечего. День какой-то несчастливый: двойное
убийство в Кировском районе, один пожар, ограбление валютного ломщика... И
все! Так я хоть это ДТП воткну с понтом. Там чего-то мутное, менты темнят.
- Понятно, - сказал Сашка, усмехнувшись. - Действительно несчастливый
день. Всего два мертвяка! Куда катимся?
- Ага, - подтвердил Соболин азартно, - совсем непрушный день. А там, на
трассе-то, мутная какая-то история. Бабенка на "мерсе" то ли сама вылетела
на повороте, то ли столкнули ее джипом. А гаишники чего-то темнят, но я...
- Стой! - перебил Соболина Зверев. - Что за "мерс"?
- А теперь уже сам черт не разберет: куча железа обгоревшего. Менты
говорят, что скоростишка у нее под сто двадцать была. А шоссе мокрое...
понимаешь, вроде был джип какой-то... И, понимаешь, на скорости сто
двадцать кэмэ - в сосну! Бац! И мозги наружу - бэмс! А менты чего-то такое
темнят, жмутся, но я...
- Номер! - закричал Зверев. - Номер у этого "мерса" есть?
- А как же? - оторопел Володя и протянул Сашке листок бумаги.
Зверев посмотрел в белый прямоугольник... Посмотрел и смял его в
сильном кулаке. Шорох бумаги звучал как хруст сминаемого железа...
Вибрировала от страшного удара сосна, роняя тысячи иголок и сухих веточек.
Часть из них даже не долетела до земли, сгорев в огненном смерче
взорвавшегося бензобака.
- Мудак! - закричал вдруг женский голос. - Что ты дела...
И оборвался. Умолк, не договорив... Вот с какими словами окончился твой
путь, Настя. И ты наконец-то приехала в страну, где "нормальные дороги,
нормальные законы, нормальные ценности".
- Что ты делаешь? - сказал Соболин изумленно. - Это ж номер! Явно
блатной номерок-то. Потому, видать, менты и темнят.
- Темнят, - механически произнес Зверев.
И Соболин что-то понял, замолчал, глядя в изменившееся лицо Сашкино.
Глядя на сжатый до побелевших костяшек кулак.
- Ты знал ее, Саша? - спросил Соболин.
- Нет... Я ее не знал. Ее никто не знал.
- Понятно, - сказал Соболин озадаченно.
До конца приема оставалось пятнадцать минут и еще один посетитель.
Собственно говоря - сверхплановый. Попасть на прием к губернатору хотят
многие. Девяносто девять процентов всех вопросов запросто решались на
уровне начальников комитетов или отделов. Но просители упорно рвались к
губернатору лично. Отражалось в этом некрасовское "...вот приедет барин"...
Сильны традиции!
Последний сегодняшний сверхплановый посетитель прибыл внезапно.
Посетителем оказалась женщина, народный судья из горсуда Марина
Вильгельмовна Ксендзова. Несмотря на сопротивление помощников, она
добилась, чтобы губернатору передали записку:
"Уважаемый Владимир Анатольевич!
Отдавая себе отчет, насколько плотно составлен Ваш рабочий график,
прошу тем не менее принять меня в самое ближайшее время. Суть вопроса я
изложу Вам лично, так как обстоятельства требуют конфиденциальности и
весьма серьезны.
С уважением..."
Слова "в самое ближайшее время" и "весьма серьезны" судья подчеркнула
двойной линией. Через помощника Яковлев передал, что Марина Вильгельмовна
обязательно будет сегодня принята.
...В кабинет губернатора вошла женщина в деловом костюме, с тонкой
папкой в руках. За стеклами очков светились живые глаза. Губернатор вышел
ей навстречу:
- Здравствуйте, Марина Вильгельмовна. Прошу прощения, что вам пришлось
так долго ждать, но...
- Здравствуйте, Владимир Анатольевич. Извиняться нужно мне. Однако
обстоятельства, которые меня к вам привели, не терпят отлагательства и
крайне неординарны.
- Что ж, давайте присядем и приступим к делу, - ответил губернатор и
сделал приглашающий жест. - Не хотите чайку?
- Спасибо, нет. У вас есть здесь, в кабинете, видеомагнитофон, Владимир
Анатольевич?
- Да, разумеется... Кино будем смотреть?
- Будем, - Ксендзова вжикнула молнией на папке, достала видеокассету и
тонкую пластиковую папочку с бумагами. - К сожалению, будем.
- Почему же "к сожалению"?
- Сейчас, Владимир Анатольевич, вы сами все поймете, - ответила судья.
Губернатор вставил кассету в пасть видика...
"Кино" началось.
Уже через двадцать секунд просмотра губернатор сказал удивленно:
- Так ведь это же...
- Да, - кивнула Ксендзова, - это первый заместитель начальника ГУВД
генерал-майор Тихорецкий Павел Сергеевич. Запись, правда, сделана больше
года назад, когда генерал был еще полковником. Второй мужчина - майор
милиции Чайковский. Три дня назад покончил жизнь самоубийством. Ну а
девицы... Тут, как говорится, "их знали только в лицо". Хотя установить их,
я думаю, будет не очень трудно.
- М-да... Я, признаться, испытываю некоторую неловкость, Марина
Вильгельмовна, от этого зрелища. Вам, женщине, смотреть это...
- А я не женщина, Владимир Анатольевич, я судья. За двадцать лет
судейской практики узнала о человеческих пороках столько, что смутить меня
чем-либо трудно. Скорее всего, невозможно.
Несколько минут губернатор и судья смотрели молча. Потом Яковлев
остановил видик, побарабанил пальцами по столешнице, спросил:
- И что же: вся кассета такого содержания?
- Вся. Полтора часа записи.
- Запись подлинная?
- На такой вопрос ответить может только экспертиза, но у меня сомнений
нет.
- У меня, к сожалению, тоже, - сказал губернатор. - Нет, ну какой
мерзавец!
Судья промолчала. Яковлев нажал кнопку "EJECT", кассета вылезла наружу
с тихим жужжанием.
- А как, Марина Вильгельмовна, к вам попала эта запись?
- Мне принесли ее два питерских журналиста. Люди, скажем так, с
непростой судьбой... Яковлев тяжело задумался.
- Владимир Анатольевич!
- Да, слушаю вас, - встрепенулся губернатор. Он после просмотра стал
мрачен.
- Владимир Анатольевич, дело гораздо серьезней... Кассета - это, так
сказать, цветочки. Она говорит о моральном облике генерала... А есть
кое-что посерьезней.
- Ягодки? - мрачно спросил губернатор, покосившись на папку с бумагами.
- Да, ягодки. Волчьи. Те два журналиста, о которых я уже упомянула,
сумели собрать некую информацию о Тихорецком и его подручном майоре
Чайковском. В суде эта информация доказательной силы иметь не будет. Более
того, на сегодняшний день она никем еще не проверена. Однако я считаю, что
вам следует с ней ознакомиться.
Губернатор взял в руки папку. Внутри лежало всего несколько листочков.
Читал губернатор быстро, иногда качал головой. Ксендзова сидела молча.
- Да это же черт знает что! - сказал Яковлев, закончив читать. -
Понедельник, понимаешь, за "чистые руки" борется! Рядовой оперсостав
терроризирует, а его первый зам... Да это черт знает что! Помойка какая-то,
грязь... мусор.
- Помойка, - согласилась судья.
- А раскопали это два журналиста! В ГУВД есть собственная служба, чтобы
выявлять предателей... А раскопали два журналиста! Разгребли этот мусор.
- Управление собственной безопасности, Владимир Анатольевич, никогда не
будет копать под первого заместителя ГУВД. Даже если бы к ним попали вот
эти материалы, - Ксендзова постучала пальцем по папке, - даже если бы они
попали, то... сами понимаете.
- И поэтому вы пришли ко мне? Так, Марина Вильгельмовна?
- Так, Владимир Анатольевич. Яковлев встал, прошел по кабинету,
остановился напротив судьи и спросил:
- А эти ваши _журналисты-мусорщики_... Они не собираются обнародовать
эту информацию?
Ксендзова мгновенно напряглась:
- Почему вы спросили?
Впервые с начала беседы Яковлев улыбнулся:
- Вы думаете, я хочу "отмазать" Тихорецкого?
- Нет, но...
- Не лукавьте, Марина Вильгельмовна. Ну, честно: подумали?
Ксендзова улыбнулась и кивнула головой.
- Ну вот видите... Скажите мне как юрист: вы точно убеждены, что факты,
изложенные в "досье", в суде не сработают?
- Да, Владимир Анатольевич, я убеждена. ГУВД, разумеется, может
провести свою проверку. Но, во-первых, вся информация носит оперативный
характер. Во-вторых, трудно рассчитывать на какие-то свидетельские
показания... А многих участников тех событий уже и в живых нет. В-третьих,
никто и не будет проверять...
- Особенно тщательно, - докончил за нее Яковлев.
- Именно так.
- Что же будем делать, Марина Вилгельмовна?
- Вне моей компетенции, Владимир Анатольевич. - ответила судья. - Я не
могу своей властью решить судьбу генерала МВД.
- Так ведь и я не могу... А давайте спросим у самого генерала?
- А давайте!
Губернатор улыбнулся и снял трубку со "смольнинского" [Внутригородская
система защищенной спецсвязи] телефона. Улыбка была невеселой.
Черное пятно сгоревшего мха он увидел издалека. Оно отчетливо
выделялось на зеленом, было похоже на кляксу. Зверев включил правый
поворот, проехал последние метров сто накатом и остановился.
"Трагическая гибель принцессы Дианы", - сказала магнитола. Сашка нажал
на клавишу. Магнитола заткнулась. Шумела на ветру крона гигантской сосны,
чернело пятно сгоревшего мха... Щемило сердце. Кора у основания мощного
ствола была сорвана, торчали желтые расщепы древесины. Возможно, дерево еще
помнило тот чудовищный удар. И собственную дрожь. И смертный ужас женщины в
сверкающей железной коробке.
Крона шумела. В этом шуме не слышен был крик. Изумленный, последний...
А ты не понял! Ты ничего тогда не понял. Ты пожал плечами и положил трубку
на аппарат. А уже взметнулся огненный клубок из расплющенного бензобака,
опалил кору дерева. Испепелил грешную Настину душу.
Спас ли ее огонь очищающий?
Всю жизнь она грешила, лгала и предавала. Потом научилась убивать...
Спас ли ее огонь? Можно ли было ее спасти? Ответа Зверев не знает. Наверно,
его и никто не знал... Наверно, его и нет. Только крона сосны шумит на
ветру.
Зверев вылез из машины, посмотрел еще раз на сосну... Прощай! Теперь
уже навсегда... прощай. Пусть тебе будет легко в твоем аду. Возможно, еще
встретимся.
Зверев тряхнул головой, повернулся к машине: надо ехать. Ехать прочь от
этого страшного места. Он попытался отогнать мысли, сосредоточившись на
чем-то приземленным, бытовом... хоть на тачке, что ли? На забрызганных,
грязнущих стеклах. Да, на стеклах. Надо их протереть... Он открыл багажник
и взял в руки тряпку. Слабо сверкнула звездочка. Сашка расправил тряпку
и... ошеломленно уставился на свой старый милицейский китель, на погоны с
четырьмя капитанскими звездочками. Он уже давно забыл об этой "тряпке", не
вспоминал ни разу, хотя держал в руках неоднократно... Созвездия горели.
Созвездия опера.
Зверев обернулся к сосне. Затылок обожгла какая-то мысль. Даже,
пожалуй, не мысль - память. Он взялся за погон, рванул. Ткань затрещала, но
погон был пришит на совесть. Он рванул еще. Погон остался в руке, а китель
полетел в черную пропасть багажника. Сашка пошел к сосне.
Он шел тяжело, медленно... Он вступил в черный обгоревший круг,
захрустело под подошвами битое стекло. Зверев остановился. Ему было очень
трудно. Казалось, сила земного тяготения в этом черном пятне выросла вдвое.
Он сделал шаг. Второй, третий... десятый. Он уперся лбом в ствол сосны.
Легкая дрожь бежала по дереву.
Зверев вставил погон в расщепленную ударом древесину.
Потом он сидел в машине с закрытыми глазами и думал... Ерунда! Ни о чем
он не думал. Он просто сидел с закрытыми глазами в машине. Мимо неслись
фуры, микроавтобусы, легковухи. В каждой третьей из них работало радио...
Мир сокрушался по поводу гибели принцессы Дианы.
Двое гаишников, проезжая мимо в жигуленке, заметили зверевскую
"девятку" и подозрительного (спящего? пьяного?) мужика внутри.
Остановились, подошли.
Сашка открыл глаза. И глаза его старшему сержанту не понравились.
- Выпивали, Александр Андреевич? - спросил он, заглянув в права.
- Нет, - ответил Зверев. - Хочешь, в трубочку дыхну?
- В трубочку, в дудочку... в балалаечку... - пробормотал сержант. Он и
так уже видел, что водитель трезв. Глаз наметанный. Последнее время,
правда, встречаются и под наркотой, но "трубочкой" ее не возьмешь. Да и не
похож мужик на наркомана. На всякий случай сержант сказал: - Вид у вас не
очень, товарищ водитель... Как вы себя чувствуете?
- Нормально.
- Нормально... в трубочку, в дудочку... А вы, товарищ во...
- Послушай, сержант, - сказал Зверев. - Я с человеком приехал
проститься. Ты понимаешь? Гаишник посмотрел на сосну, на Зверева.
- Счастливого пути, Александр Андреич. Будьте осторожны.
Когда Зверев уехал, напарник сержанта сказал:
- Петрович, это же он, видать, насчет этой... Бабенки-то, на
"шестисотом" которая... Чуть не плачет сидит... Любовь у него, видать, а?
- Любовь! - скривил губы сержант. - Еб он ее, Кирюша, еб. Муж-то у нее
старый уже... Генерал! А этот - ебарь на подхвате.
Сержант сплюнул на песок и сказал:
- Тьфу! Развелось сук всяких... Ладно, поехали, Кирюха, обедать. А чтоб
им всем... По кюветам... Брызгами!
И они уехали. Осталось пятно, сосна да маленькое тусклое созвездие
милицейского погона.
Ну... вот и все! Вот, кажется, и все.
Впрочем, "все" не бывает, пока продолжается жизнь.
А она - по радио говорили - продолжается. Ты слыхал?.. Мы, читатель,
прошли этот путь вместе с нашими героями. "Арестант" - "Мент" - "Мусорщик".
Пора прощаться. Нам очень жаль, но пора прощаться. Прямо здесь, на
обочине трассы "Скандинавия", где запыленный мох и песок в окурках. Где
нашла смерть одна из наших героинь... Отрицательная?
А не бывает героев ни положительных, ни отрицательных. Авторы не
берутся судить. Они не скрывают своего отношения к тому или иному
персонажу, но не судят их.
Анастасия Михайловна Тихорецкая. А что - Тихорецкая? Она прожила СВОЮ
жизнь. Единственную. Другой не дано. Худо или хорошо она распорядилась
своей судьбой?.. Так, как смогла.
А Малевич? Антибиотик? Гурген? И десятки других фигур, "калибром
поменьше", из тех, что уже ушли? Мир праху. Их имена остались на страницах
книг, в памяти да в папках архивных дел, остались на могильных плитах.
Впрочем, у некоторых нет даже могил.
Какова судьба живых? Пожалуй, стоит сказать несколько слов.
Агентство расследований работает. Оно крепко встало на ноги уже в конце
97-го. Потому что нашлись спонсоры. Щепетильный Обнорский долго их
проверял. Убедился: порядочные люди... Так-то вот!
Как-то раз, когда Агентство журналистских расследований уже крепко
стояло на ногах, когда оно уже получило известность и, соответственно,
выросли объемы заказов... Как-то раз встал вопрос о расширении штатов, о
приеме на работу референта. Круг обязанностей предполагался весьма широким,
требования профессиональные - "на уровне". Принимать нового сотрудника
решили на конкурсной основе в результате собеседования.
Дали объявление, и претенденты пошли. Среди них были журналисты,
студенты, профессора, душевнобольные, пенсионерка в возрасте семидесяти
шести лет, отставники ВС, непризнанный писатель детективных романов,
безработные учителя, некто с бицепсами и золотой цепью,
экстрасенс-контактер и...
...и Лена Ратникова. Лена вошла в кабинет Обнорского, где заседала
"приемная комиссия", и - стало тихо. Андрей сидел, уткнувшись в бумаги, и
сначала Ратникову не увидел. Он ощутил тишину, поднял глаза...
- Вы не ошиблись? - спросил он сухо. - У нас конкурс на замещение места
референта, а не фотомодели...
- Нет, - ответила Лена, - я не ошиблась. Я пришла устраиваться на
работу именно референтом, Андрей... Викторович.
- Что ж... приступим, - сказал Обнорский.
- Ага, - подхватил Соболин, - давайте поскорей приступим.
Сказал - и заерзал тощей жопенкой на стуле, глаз от высокого разреза на
Лениной юбке не отрывал, и было не очень понятно, к чему именно он хочет
приступить поскорее.
Приступили. Очень скоро стало понятно, что - без всяких сомнений! -
Ратникову нужно брать на работу: эрудиция, знание трех языков, компьютера,
обаяние, семейное положение - не замужем. Соболин, как услышал, сразу
сказал:
- Это, Леночка, знаете ли, очень хорошо... Это очень важно. У нас,
знаете ли, работа часто и по ночам. Вот!
А Ратникова улыбнулась ему так, что Володя... Что Володя... Да он даже
ростом выше стал, вот как!
- Спасибо, - сказал, подводя итоги, Андрей, - оставьте, пожалуйста,
свои координаты у секретаря. О результате вам сообщат.
Когда Ратникова вышла, приемная комиссия дружно набросилась на
Обнорского. Ты что, сказали ему, с ума сошел? НАДО БРАТЬ! Эрудиция, сказали
ему. Языки. Компьютер. Обаяние.
- Не замужем! - сказал Соболин. - Надо брать! Вот!
- Да, - произнес Андрей, - достоинств у нее много. Вы еще не обо всех
знаете, коллеги.
Коллеги ничего не поняли, а Обнорский объяснять не стал, вышел из
кабинета. В приемной Ратниковой уже не было. Андрей догнал ее на лестнице.
Лена стояла на площадке, прикуривала сигарету от изящной, видимо золотой,
зажигалки.
- Зачем ты пришла? - спросил Обнорский, остановившись напротив.
- Андюша!
- Я повторяю: зачем ты сюда явилась?
- Хочу получить место референта в твоем агентстве.
- Ты его не получишь.
- А мне кажется наоборот. Я произвела впечатление. Я объективно имею
право на это место. И субъективно тоже.
- И объективно и субъективно ты его не получишь.
Лена засмеялась, выдохнула дым:
- Решение принимает "конкурсная комиссия" или лично вы, господин
директор?
- М-м...
- Значит, получу. У тебя же там, в комиссии, сплошь мужики, Андрюша!
Один чуть в штаны не кончил, другой раздел меня глазами... Обязательно
получу и буду у тебя работать.
Лена снова засмеялась, поставила ногу на ступеньку, обнажая ее в
разрезе юбки высоко, демонстративно.
- А ведь ты и сам, Андрюша, не против мне еще одну юбку порвать. А?
- Пошла вон, - сквозь зубы процедил Обнорский, резко развернулся и,
перешагивая через две ступеньки, двинулся наверх.
- Мы скоро встретимся, Андрюша, - догнал его голос снизу.
..."Конкурсная комиссия" проголосовала "за" большинством голосов.
Вечером Обнорский сидел дома и скучно, безо всякого настроения, пил
водку... Затрезвонил телефон. Часто, агрессивно и настойчиво.
- Какого черта? - пробормотал Обнорский. Телефон звенел. - Ну, какого
черта? - повторил он, потянулся и взял трубку. - Але.
- Привет, Обнорский, - произнес Катин голос...
"Это уже ни в какие ворота! Они что, сговорились? Они твердо решили
атаковать меня парой? Где одна - там и другая. В один и тот же день... Да
что же это такое?"
- Эй, Андрюша! А-у! Ты что же, язык проглотил?
- Нет.
- Это хорошо... Ну, как поживаешь? - спросила Катя.
- Х-х-х-оррошо, дарлинг.
- Идиот!
- Непонятно, но спорить не буду... что еще?
- Что еще? Тебе нужно что-то еще?
- Желательно. Ты очень нежна сегодня, Рахиль.
Катя молчала. Обнорский слышал ее дыхание. Ему показалось - совсем
рядом. Свободной рукой он плеснул себе водки.
- Чтоб ты сдох, сволочь, - сказала Катя. Пошли гудки отбоя.
- Интересно, - сказал Обнорский, обращаясь к холодильнику. - Закончится
это безобразие с моими любовями хоть чем-то и хоть когда-то или нет?
Холодильник загадочно молчал...
Зверев по-прежнему работает в агентстве. Убийство таксиста он раскрыл,
убийцу задержал и сдал "убойщикам". Кстати... "маленькая" со спиртом
нашлась. Сашка заскочил к Оксане, попросил дать для работы несколько папок.
- Возьми на полке, в углу, - ответила Оксана, не глядя.
Зверев взял с полки папки канцелярские. Зовет:
- Ксюха, а это у тебя что?
- А что? - Ксюха говорит. Повернула голову: батюшки, "маленькая"!
- Ой, - говорит, - я же там глядела.
- Вот так ты и глядела! - попенял Зверев.
- Как будто бы спирта даже больше стало, - сказала, разглядывая
"маленькую", Оксана, - странно!
Что тут скажешь? Бывает.
А вот генерал-майор Павел Тихорецкий неожиданно для всех подал в
отставку. Ему прочили место Понедельника! А он вдруг - р-раз! - и в
отставку. Некоторые связали это со смертью жены и психологическим надломом
генерала.
В конце года помер Семен Галкин. Умер на улице, по дороге из бани. Шел,
шел, схватился за сердце и упал. Подошли прохожие: э-э, пьяный. Пошли
дальше... И попугай Прошка пережил своего хозяина всего на несколько дней.
Его взяли к себе вьетнамцы. И кормили, и винцом, зная привычку Прошкину,
баловали. Но попугай затосковал и умер.
Николай Иванович Наумов долгожданные акции порта все-таки получил. Не в
тех количествах, в которых хотел бы, но получил. Впрочем, последнее время
что-то странное вокруг него происходило: отдел технической безопасности
обнаружил в офисе "жучок". Дважды СБ фиксировала некие автомобили, из
которых, возможно, велось наблюдение за перемещениями Наумова. Проверка
номеров показала, что номера липовые... Интересные фактики. Чувствовал
Наумов себя крайне неуютно. Он приказал усилить меры безопасности, и
инциденты более не повторялись. Но что-то же за этим пряталось?
Бабуин продолжал править. Многие были им недовольны. Но ведь так и не
бывает, чтобы все довольны... С особо недовольными случались разные
неприятности. У кого машина сгорит, у кого магазин. Или налоговая наедет
беспредельно. Или хулиганы изобьют... Думай, Вася, как жить дальше! Понял?
Вася, как правило, выводы делал верные, недовольство свое прятал куда
подальше. Однако не ко всем такие методы приемлемы. Вот, например, Никита
Директор. Этому морду не разобьешь! А ежели и разобьешь, то ведь он,
сволочь такая, все равно не уймется. Отмороженный... Но и с Кудасовым
сумели разобраться! Никиту Никитича повысили, перевели в Москву. Вот так.
Безо всякого кровопролития и прочих ненужных глупостей. Просто и изящно.
Перед отъездом в столицу Никита, невзирая на страшный цейтнот, нашел время
встретиться с Обнорским.
Последнее время они встречались довольно редко. Безусловно, это было
связано с острой нехваткой времени, но не только... Рушились некие связи.
Это было не объяснить. Это происходило на другом уровне, тайном, глубоко
личном, необъяснимом. Они посидели в "Грете", выпили по чуть-чуть. Кудасов
был довольно мрачен. Пытался это скрыть, но все равно прорывалось.
- Сожрут они тебя там, в этой Москве, Никита, - сказал Андрей.
- Зубы обломают, - ответил Кудасов и "между прочим" рассказал о
нескольких делах, которые находились в разработке РУОПа. Никита Никитич
сделал это неспроста. Были у него серьезные основания полагать, что с его
переводом в столицу эти дела заглохнут.
Обнорский сразу понял, почему полковник затеял этот разговор. Намекнул,
что будет со своей стороны "интересоваться", задавать время от времени
кое-кому неудобные вопросы.
- Тогда возьми-ка папочку, - сказал Никита и положил на стол тонкую
папку с несколькими листочками бумаги. - Дома посмотришь.
Они посидели еще несколько минут и расстались. У Обнорского было
чувство, что навсегда. Он понимал, что это не так, что - глупость, что до
Москвы всего час лету. Но чувство было... Вспомнился Стокгольм и прощание с
Катей. Почему? Он не знал.
Вечером Обнорский просмотрел папку. Папка оказалась очень интересной,
даже, можно сказать, захватывающей.
Но это уже совсем другая история...
29.01.2001
OCR: Sergius - s_sergius@pisem.net
Закладка в соц.сетях
