Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...обычно визитки заказывались лишь с рабочим телефоном, а
домашние координаты всегда можно и ручкой дописать... Лебедева жила в
квартире номер шестнадцать.
Андрей поерзал в машине еще минут пять, потом решительно вылез из
вездехода, запер его и направился к подъезду. Дверь парадной украшал кодовый
нажимной замок - Обнорский, кода, естественно знал, но это его не смутило.
При желании комбинацию цифр можно определить достаточно быстро: те три
кнопки, которые жильцы нажимают по несколько раз в день, быстро
отполировываются пальцами и начинают отличаться по цвету от остальных.
Правда лампочка у входа в подъезд не горела, и Андрей, чертыхаясь, принялся
рассматривать кнопки, подсвечивая себе зажигалкой. Подобрать код он, однако,
не успел. Дверь неожиданно распахнулась, чуть не стукнув Обнорского по лбу,
и из подъезда вышла какая-то бабуля. Она осмотрела Серегина с явным
неодобрением (он давно уже привык к тому, что его часто принимали за
нерусского - смуглое лицо, темные волосы да плюс еще палестинский платок на
шее и зеленая натовская куртка), однако, ничего не сказав, степенно
удалилась куда-то по своим делам. Андрей, не дав двери захлопнуться, зашел в
подъезд и начал подниматься по лестнице.
Шестнадцатая квартира располагалась на четвертом этаже - дверь с этим
номером была массивной и добротной. Судя по всему, квартира отделялась от
лестничной площадки даже не одной дверью, а двумя, но смотровые глазки
располагались грамотно - по единой оси, так что посмотреть на лестницу из
прихожей можно было, даже не открывая внутренних замков. Обнорский заглянуть
через глазки в квартиру, естественно, не мог, но, судя по желтой точечке в
линзе, у Лебедевой горел свет. Чертыхнувшись, Андрей нажал на кнопку еле
слышно залившегося соловьем звонка - звукоизоляция в доме Ирины была
хорошей.
Никакой реакции на его звонок не последовало. Серегин позвонил еще
несколько раз - безрезультатно.
Взбешенный упорным нежеланием Лебедевой открывать, Андрей чуть не пнул
дверь ногой, но все-таки сдержался и, негромко выругавшись, пошел вниз.
Спускаясь, он не был особо щепетилен в эпитетах, которыми награждал Ирину.
Черт с ней, со взбалмошной бабенкой, не хочет встречаться
Могла бы и сразу все прямо сказать, а не устраивать балаган... Дома у нее
свет горит - явно ведь сидит, специально открывать не хочет... Боится
наверное, что он за Бароновым наследством..
Обнорский ошибался. Ирина Лебедева уже не боясь ничего. Она вообще не
испытывала больше никаких чувств, потому что уже несколько часов была
мертва. Если бы Андрей обладал способностью видеть сквочь двери и стены, то
в квартире Лебедевой открылась бы ему такая картина, к которой сложно было
бы подобрать эпитеты, - слишком уж жуткой она была... Посреди гостиной в
старинном кресле ручной работы сидел, прикрученный к спинке проволокой,
обнаженный женский труп. В нем лишь с большим трудом можно было узнать
Ирочку Лебедеву - ту, вслед которой всегда оборачивались мужики, когда она,
постукивая каблучками, шла по улице. На ее уже посиневшей коже четко
выделялись следы многочисленных ожогов от сигарет и зажигалок, открытый рот
с выбитыми передними зубами, казалось, зашелся в безмолвном крике, один глаз
мертво глядел в стенку, а вторая глазница была пустой... Хрупкие руки
Лебедевой не могли упасть с подлокотников кресла, потому что их положение
фиксировали два прошедших сквозь человеческую плоть гвоздя...
Вся квартира была перевернута вверх дном - даже паркет кто-то не
поленился вскрыть. Пух от вспоротых подушек колыхался на полу от слабого
сквознячка... Стены во многих местах явно пытались сверлить по так
называемому шахматному принципу. В спальне мятые простыни с бурыми пятнами,
свисая с кровати, свидетельствовали о том, что сначала Ирину долго и жутко
насиловали - на полу валялась пустая бутылка из-под "Наполеона" с засохшей
кровью на горлышке. А в ванной висел на шнуре от настольной лампы труп
маленькой собачки - любимого Ирочкиного абрикосового пуделька Тафика...
Но Андрей видеть сквозь стены не мог, поэтому вышел из подъезда, шваркнув
дверью, выкурил сига-рету. сел в свой вездеход и поехал домой.
В течение следующего дня он несколько раз звонил по рабочему и домашнему
телефонам Лебедевой квартире на Рылеева трубку, естественно, никто брал, а в
Эрмитаже недоуменно отвечали, что Ирочки почему-то нет... К вечеру Серегин
начал склоняться к мысли, что Лебедева могла просто сбежать вместе с
картиной...
Настроение у Обнорского стало просто хуже некуда, он заподозрил, что его
с самого начала обвили вокруг пальца, как мальчишку... Ну с чего он решил,
что старый вор Барон действительно хочет вернуть государству "Эгину", якобы
украденную из Эрмитажа? Возможно, пароли, которые сказал Андрею умирающий
старик, должны были просто подать какой-то сигнал Лебедевой, например
сигнал, что пора делать ноги... А глупый и тщеславный журналист в надежде
получить сенсацию поработал курьером...
Обнорский вспомнил еще раз лицо Михеева, перекошенное приступом, закурил
и начал расхаживать по кабинетику. Было уже поздно, почти весь редакционный
народ разошелся по домам, и Андрей остался один в комнате, где стояли четыре
рабочих стола, старый шкаф и большой сейф, ключ от которого потеряли еще до
того, как Серегин начал работать в газете...
Нет, Андрей все-таки не верил, что Барон обманул его. Шестое чувство
подсказывало, что умирающий говорил правду... Может быть, все дело только в
Лебедевой? Неужели она действительно сбежала с холстом? Тогда совсем труба:
из-за его амбиций и подозрений пропала картина Рембрандта, которую реально
можно было бы вернуть в музей... Стоило только вовремя сообщить обо всем в
компетентные органы. Ну ведь не полностью же они коррумпированы? А если
заявить сейчас?
Серегин потер виски и уселся за свой стол. Заявить-то, конечно, можно, но
уж очень неохота - все опера будут зубоскалить над незадачливым "частным
детективом", "облажавшимся" по самое "не балуйся"...и был ли все-таки
мальчик, как писал Горький? Ощущения ощущениями, но насколько все-таки
реальна вся эта тема с "Эгиной">?
Андрей вдруг вспомнил, что хотел разыскать художника-реставратора Олега
Варфоломеева и поговоИть с ним по поводу восстановленной им картины.
додумав, он набрал домашний номер одного из своих дальних родственников -
Александра Васильевича Жиртуева, он приходился Андрею то ли троюродным
дядей, то ли еще какой-то седьмой водой на киселе... А позвонить ему Серегин
решил потому, что Жиртуев преподавал в Академии художеств и знал если не
всех питерских художников и скульпторов, то по крайней мере большую их
часть.
Трубку снял сам Александр Васильевич, и Обнорский, поздоровавшись и задав
несколько дежурно-пежливых вопросов типа "как дела?", "как здоровье?",
перешел непосредственно к делу:
- Дядя Саша, я, собственно, чего звоню-то - консультация мне ваша
нужна...
- Да уж, Андрюша, ты, наверное, и забыл, когда просто так звонил, без
дела... Не подумай, что упрекаю тебя, понимаю, время сейчас такое, все
работают как сумасшедшие... Чем могу быть полезен восходящей звезде
криминальной журналистики?
- Скажете тоже, - хмыкнул Серегин. - Какая я звезда...
- Не прибедняйся, не прибедняйся. - Жиртуев покровительственно хохотнул.
- У нас твои cтатьи читают, мне вопросы задают - правда ли, что ты мой
племянник... Дожил! То, что я в академии делаю, это все так, не очень
интересно, а вот то, что у меня родственник в газете, это да... Греюсь в
лучах твоей славы...Александр Васильевич говорил с явной иронией, хотя и не
злой, но Обнорский все-таки смутился и почувствовал некоторую неловкость.
Дядя Саша, вы такого художника, Олега Варфоломеева, знаете? Мне с ним
поговорить хотелось бы... У. он еще реставрацией рембрандтовской "Эгины"
занимался, после того как ее кислотой облили... Вы иедь всех художников в
Питере знаете...
В трубке повисла странная пауза, а потом Жиртуев вздохнул и с какой-то
странной интонацией сказал:.
- Всех я, конечно, не знаю, не подлизывайся... Но с Олегом я
действительно был знаком... Странный он был человек... В нашем мире людей
без странностей ты вообще не найдешь, но Олег выделялся даже в нашей среде -
Хотя живописцем он был, если честно, довольно посредственным... На этом и
надломился, похоже... Так часто бывает: для творческого человека самая
большая трагедия - это когда он понимает, что таланта-то настоящего Господь
ему недодал... Или сам он его где-то растерял... Не все такие открытия могут
пережить, не все могут найти себя в чем-то другом...
- Да что с ним случилось-то, дядя Саша? - не выдержал Обнорский. Его,
честно говоря, всегда несколько раздражало многословие Александра
Васильевича - родственник любил поговорить, речи его всегда были очень
красивыми, очень, если так можно выразиться, литературными, но жутко
длинными и подчас занудными.
Жиртуев обиженно посопел, - он очень не любил, когда его перебивали, - но
потом все-таки сказал:
- Спился он, Андрюша... Совсем спился и кончил очень плохо - руки на себя
наложил во время запоя... Из окна выбросился... Как раз после того как
работать с "Эгиной" закончил... Когда же это было... Ну да, в восемьдесят
восьмом году, летом, я помню еще, даже хоронили его в закрытом гробу...
Водка, ока редко кого до хорошего доводит... Почему мы все так за тебя и
беспокоились, когда ты после своего Йемена выпивать сильно начал... Сколько
мама твоя проплакала, если бы ты знал...
И дядя Саша пустился в долгие рассуждения о вреде пьянства и о том, как
все родственники переживали за Андрея... Обнорский слышал все это уже не раз
и не два и с тоской думал о том, что дядюшка завелся надолго: сел на своего
любимого конька - начал читать проповеди о здоровом образе жизни. Лишь минут
через пятнадцать Серегин смог наконец попрощаться, заверив Александра
Васильевича в том, что с зеленым змием покончено...
Повесив трубку, Андрей закурил сигарету и заметил, что у него дрожат
пальцы - дядя Саша (из самых благих, конечно, побуждений) напомнил о тех
страницах его жизни, которые Обнорский очень хотел бы забыть... Но было и
еще одно обстоятельство, из-за которого нервы Серегина сильно завибрировали,
- смерть художника Варфоломеева...
Серегин сидел за столом и думал - да, конечно, многие художники сильно
пьют, многие и кончают очень плохо, все это так... И все же - Олег
Варфоломеев ушел из жизни сразу после окончания реставрационной работы с
"Эгиной". Совпадение? Возможно... Но Андрей не очень верил в случайности и
совпадения. Когда-то в Ливии тоже ведь началась цепочка "случайных
совпадений", и еще слишком свежей оставалась память о том, чем все
закончилось... Поэтому Серегин решил постараться узнать побольше об
обстоятельствах смерти художника-реставратора. Слишком уж много странностей
происходило с картиной Рембрандта и людьми, имевшими к ней касательство...
Вот только к кому бы обратиться с вопросами?
Раздумывал Андрей недолго - и решил посоветоваться с Женькой Кондрашовым:
тот, в конце концов, бывший опер, должен подсказать, куда сунуться... Андрей
позвонил Кондрашову на радиотелефон - приятель был хмур и, судя по всему,
очень занят чем-то, но после настойчивых просьб Серегина все же согласился
пересечься в центре города минут на пятнадцать.
Они встретились в Катькином садике - было уже совсем темно, но Невский
проспект еще вовсю шумел - на главной улице Питера жизнь затихала лишь
глубоко за полночь. Учитывая, что Женька куда-то спешил, Андрей постарался
предельно кратко изложить суть проблемы. Не вдаваясь в подробности, он хотел
просто узнать, занимается ли кто-то в милиции изучением причин и мотивов
самоубийств... Кондра-шов только усмехнулся и выразительно посмотрел на
приятеля:
- Андрюхин, я тебя умоляю... Если самоубийство было, то ты же
понимаешь... Кто бы там стал что-то ковырять? От глухарей-то мокрых проблем
хватает, а уж суицидники... А что там за тема была, почему ты спрашиваешь?
Обнорский пожал плечами:
- Как тебе сказать... Парень этот, Олег Варфоломеев, он
художником-реставратором был... Я ему хотел несколько вопросов задать, а
выяснилось, что он еще в восемьдесят восьмом умер... Может быть, там на
самом деле все чисто было, но вот как-то уточнить бы все это хотелось... Я
даже объяснить толком не могу - зачем, просто интуичу чего-то...
Кондрашов вдруг задумался, покусал губу, сморщил лоб и начал ерошить свой
ежик на затылке, явно что-то вспоминая.
- Как, ты говоришь, фамилия этого художника?
- Варфоломеев.
- Угу... - Женька помолчал еще немного, потом неуверенно покачал головой
и сказал:
- Может, я путаю что-то... Но в восемьдесят восьмом была тема с одним
Варфоломеевым... Только там не самоубийство было, а самая нормальная
квартирная мокру-ха. И мужик этот был не художником, а коллекционером, - его
в квартире уделали и обнесли. Мы еще ориентировку получали насчет возможных
каналов сбыта похищенного. Варфоломеев... Вроде действительно Варфоломеев
того мужика фамилия была... Там в результате хороший такой глухарь
нарисовал-ся... А занимался этим...
Кондрашов понапрягал еще немного свою память и после некоторой паузы
продолжил:
- Был такой оперок в районе - Степа Марков... Вроде его эта тема была...
Он ее с кем-то из главков-ских убойщиков тянул... Этот Марков, кстати,
толково работал, мы с ним несколько раз пересекались, пока он в ОРБ не
ушел... Попробуй с ним поговорить, может, он тебе и сольет чего-нибудь...
Только на меня не вздумай ссылаться - я теперь для оэрбэшников сам понимаешь
кто... А Степа парень толковый и опер грамотный... Только он упертый немного
и на шпиономании повернутый - там у них, в пятнадцатом отделе, все такие...
Ты к нему прямиком не суйся, обставься как-нибудь... А то он не скажет тебе
ничего... Все, Андрюхин, мне бежать надо. Если что - звони.
Пока!
- Пока-пока, - вздохнув, отозвался Обнорский, пожимая громадную Женькину
клешню.
Андрей остался еще ненадолго в Катькином садике, наблюдая за игроками в
шахматы и в нарды. У памятника Екатерине Великой в Питере издавна тусовались
не только голубые, но и жертвы азарта - здесь играли на деньги, здесь же
когда-то собирались профессиональные шулера и каталы, выискивавшие клиентов
для катранов. Последние уже ушли в прошлое, с тех пор как появились в
Петербурге легальные казино, а вот шахматисты и шишбешники <Шишбешники -
игроки в нарды (жарг.).> остались...
Серегин, задумавшись, курил, глядя на фанатиков черно-белых полей,
подсвечивавших себе карманными фонариками, и думал о том, как ему найти
подход к Маркову. Легко Женьке говорить - обставься... Если Марков работает
в пятнадцатом отделе, которым руководит Никита Кудасов, то обставиться будет
нелегко...
С Кудасовым Обнорский был знаком совсем немного, можно сказать,
мельком... Хорошего контакта с Никитой Никитичем не получилось - с самого
начала шеф пятнадцатого отдела как бы отгородился от Серегина стеной, стал
прикидываться валенком и солдафоном... Ни на один вопрос, интересовавший
Андрея, толком не ответил, зато сам начал пробивать Обнорского на предмет
связей и контактов...
В результате оэрбэшник и журналист расстались холодно, явно не придя в
восторг друг от друга... Позже Серегин не раз жалел, что так все вышло.
Отдел Кудасова занимался разработками лидеров преступных группировок,
следовательно, для Андрея именно это подразделение могло бы стать настоящим
кладезем информации... Но контакта не получилось, и ход в пятнадцатый отдел
был закрыт. Трудно сказать, почему так вышло: то ли у Кудасова было
предубеждение против журналистов вообще, то ли контакты Серегина с бандитами
ему не нравились... А может быть, Андрей просто неудачно, непродуманно тогда
разговор построил. В общем, досадно получилось, Никита Кудасов, судя по
всему, был мужиком интересным и стоящим...
Докурив сигарету до самого фильтра, Серегин понял, что ничего толкового
ему в голову "вдруг и сразу" все равно не придет - слишком уж тяжелой после
длинного дня была эта самая голова. Поэтому Андрей рассудил так - утро
должно быть мудренее вечера, а стало быть, нечего больше отсвечивать в
Катькином садике, пора ехать домой - там перекусить чего-нибудь наскоро и
лечь спать. Глаза уже и так слипались... Андрей решительно затоптал окурок
и, шуганув какого-то голубого, нерешительно кружившего вокруг него уже пару
минут, зашагал к машине...
Всю дорогу до дома Серегина не покидало чувство усиливающейся тревоги, но
он списывал все на усталость и нервы... Нервы и впрямь совсем расшалились -
ночью Андрею вновь приснился Кука со своим двойным лицом, и вновь было
мучительное выплы-вание из кошмара и две таблетки анальгина на кухне под
утро...
- Нервы, - шептал Обнорский сам себе, пытаясь уснуть еще хотя бы на
часок. - Это просто нервы... Все же нормально, ничего страшного не
происходит. Это просто нервы...
К сожалению, он опять ошибался - вокруг Андрея начала сжиматься еще не
видимая ему петля. Он многого не знал - а иначе, наверное, попытался бы еще
с вечера связаться с Никитой Кудасовым. Или со Степой Марковым... Или хотя
бы поподробнее поговорить с Женькой Кондрашовым... Но Андрей знал пока
только то, что знал...
Разве мог он предположить, что его персона почти весь прошедший день
занимала умы очень "се-. рьезных" людей, редко думающих о разных пустяках по
банальной причине тотальной нехватки времени?
Откуда журналист Серегин мог знать, что им активно интересуется сам
Антибиотик - и не только интересуется, но и предпринимает вполне конкретные
шаги для того, чтобы серьезно осложнить его, Серегина, жизнь... Андрей
вообще тогда слабо представлял себе, кто такой Антибиотик... Про некоего
загадочного сверхлидера Палыча он имел кое-какую обрывочную информацию, но
при этом совершенно не подозревал, что этот полумифический Палыч, о котором
говорили с оглядкой и шепотом, и Антибиотик, которого упомянул умирающий
Барон, - одно и то же лицо, вполне реальное и крайне опасное. В настоящий
момент - для самого Андрея...
А дело заключалось в следующем. Когда Виктор Палыч узнал, что Ирина
Лебедева умерла, не выдав ни бита информации о злополучной "Эгине", он не то
чтобы рассердился или разъярился, нет, он впал в самое страшное свое
состояние - в холодное бешенство, которое внешне проявлялось лишь легким
подергиванием левой щеки да тем, что его совсем не стариковские глаза
переставали моргать...
С тем, что произошло в квартире на Рылеева, Антибиотик разобрался
довольно быстро, ситуация там сложилась, к сожалению, достаточно типичная
для тех структур, которые в России в начале девяностых годов начали величать
организованной преступностью. Произошел так называемый эксцесс исполнителей:
посланные к Лебедевой люди очень хотели качественно выполнить задание, но
стараться принялись весьма по-советски, то есть с тяжким, звероподобным
рвением. Впрочем, иначе они не умели... Им поручено было узнать у бабы, где
находится картина, которую отдал ей Юрка Барон, причем быкам даже не
сказали, о какой, собственно, картине идет речь...
Лебедева, когда к ней в квартиру ворвались четверо здоровенных парней,
пыталась сначала кричать. Ей "легонько дали по жбану", но она ничего не
поняла и "пошла в полную несознанку", чем невероятно раздражила быков. Она
валяла дурочку и пыталась уверить бандитов в том, что ничего не знает ни про
какого-то Барона, ни про его картину... На свою беду Ирина была женщиной
весьма миловидной и сексапильной. Для того чтобы освежить память, ее
затащили в спальню и поставили на хор, ну и бутылочкой побаловались
немного... Кто ж знал, что у этой соски слабое сердце окажется - она взяла и
ласты склеила... Быки это поняли не сразу, а когда до них дошло наконец, что
перед ними труп, вот тогда они уже обезумели по-настоящему - от ужаса, ведь
из покойницы, как известно, никакую информацию не вынешь... Именно от
животного страха они и надругались над уже мертвой Лебедевой - выбили ей
глаз и зубы, прижигали холодеющее тело сигаретами и прибили руки гвоздями к
подлокотникам кресла... Потом они перевернули всю квартиру вверх дном, но
ничего стоящего не нашли - ни тайников, ни картин, ничего... Правда, у них
хватило мозгов прихватить с собой из квартиры все документы, ежедневники и
письма Лебедевой...
Виктор Палыч прекрасно понимал, что больше всех в том, что случилось, был
виноват он сам, а не Гусь с его отморозками. Они ведь, в принципе, сделали
все, как им велели, но топорно и неуклюже, так в этом-то не их вина, а того,
кто тонкую работу им поручил... Ну кто знал, что она, сучка, загнется? Эх,
надо было не торопиться, а дождаться, пока приедет Череп (начальник
"контрразведки" Антибиотика, как на грех, находился в отъезде), он бы и
поговорил с девушкой по душам, без спешки и суеты... А Гусю следовало
поручить только выкрасть бабу... Но почему же она все-таки твердила, что
никакого Барона не знает и не понимает, какую картину от нее хотят? Видела
ведь, что шутки шутить с ней никто не собирается, - неужели оказалась
настоящим стойким оловянным солдатиком и предпочла лютую смерть? Во имя
чего? Ради памяти усопшего Юрочки? Или от жадности своей? А может быть, дело
вообще не в этой Лебедевой?
Виктор Палыч тяжело задумался. С самого начала в этой истории с "Эгиной"
все шло как-то напере-косяк, словно проклята была кем-то рембрандтовская
картина... Когда Барона закрыли в Кресты, АнтибиоТик еще пытался кое-как
контролировать ситуацию независимо от Ващанова через своего человека в
камере, но когда старого перевели в лазарет - тогда пришлось во всем верить
Гене на слово... А не получилось ли так, что скурвился Генуля? Может, все
его выкладки про эту Ирину и журналиста Серегина - сплошная залечка, может,
Гена хотел в свою игру сыграть? Рембрандтовский холст кому хочешь голову
закружит. И даже неглупый человек может, словно мотылек неразумный, полететь
на пламя, считая, что вот он - шанс мгновенно разбогатеть, стать счастливым
и свободным, не понимая, что такие мечты - пустая, глупая химера, что не
даст им картина ничего, кроме очень больших проблем... Сам-то Антибиотик
осознавал это очень хорошо и гонялся за "Эгиной" отнюдь не по причине ее
баснословной рыночной цены, а совершенно по другим мотивам...
Кстати, Гена-то ведь не один работал - при нем оперок Колбасов над темой
трудился, он же и к тайничку Юркиному ездил... И никто ведь ничего не
контролировал, теперь одному Богу и этому Колбасову известно, что на самом
деле там нашлось.
Виктор Палыч бесился потому, что ощущал себя в тупике, а для него это
было крайне непривычное и оттого совершенно некомфортное состояние...
Вдоволь потерзавшись сомнениями и подозрениями, Антибиотик выдернул к
себе Ващанова, и у них состоялся долгий и очень неприятный разговор, в
результате которого было все же решено сосредоточиться на фигуре журналиста
Серегина. Как ни крути, а он был последней видимой ниточкой, тянувшейся от
покойного Барона...
Геннадий Петрович ушел с рандеву на негнущихся ногах, в нервном ознобе и
абсолютно липкий от пота. Он понял, что Антибиотик начал в нем сомневаться,
а что это могло повлечь за собой - Ващанов представлял очень хорошо...
Заместитель начальника ОРБ уже не раз проклял тот день, когда впервые
услышал об украденной "Эгине", да что толку-то с этих проклятий... Ситуация
все время норовила вырваться из-под контроля (а если честно, то она никогда
полностью и не контролировалась) и с каждым днем делала все более и более
опасной лично для него, Ващанова.. Теперь вот труп этой Лебедевой ко всем
проблема" добавился... И дело было не только в том, что фактически Геннадий
Петрович был как бы соучастнике" убийства, - хрен с ней, с бабой этой,
совесть подполковника не особо мучила... Его мучил смертный страх, причем
теперь лагеря Нижнего Тагила не казались ему такими ужасными, как раньше.
Ващанов вдруг как-то очень отчетливо понял, что, если все вскроется, если
его разоблачит Комитет, "особая инспекция" или еще кто-то, до суда и зоны он
просто не доживет. И никто его не убережет и не спасет... А зачем же он
тогда столько лет капитал копил? Впустую, значит, все мечты о богатой и
беззаботной жизни? Страшно было Геннадию Петровичу, очень страшно, и ощущал
он себя маленьким, слабым человечком, отчаянно бегущим в темном тоннеле
перед безжалостным, набирающим скорость паровозом...
Собственно, Ващанову и раньше бывало страшно, но после этого разговора с
Палычем ужас вошел в него навсегда, поселился, так сказать, с постоянной
пропиской, и его накал Геннадий Петрович мог снижать уже только одним -
водкой...
Но глаза боятся, а руки, как известно, делают. В голове подполковника
родилась вполне сносная оперативная комбинация, которую надо было закрутить
вокруг журналиста Серегина... В конце концов, он ведь на эту Лебедеву людей
Палыча вывел? Он... Вот, стало быть, и надо попробовать его к ее трупу
привязать... А что? Он же Лебедевой интересовался? Интересовался... За
...Поділитися у соцмережах
