Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...налов почти не осталось,
сплошные , крадуны какие-то... Им бы работать, но как на эту зарплату
прожить? Вот и катится этот снежный ком по России-матушке... И скоро за ее
границы выкатится... Знаете, мне иногда кажется, что скоро снова будет
железный занавес, только на этот раз его уже Запад установит из страха перед
нашим беспределом.
- И какой же выход? - спросил Серегин, доставая пачку сигарет. Видно
было, что парню очень хочется закурить, но он, очевидно вспомнив, что ему
рассказывали о болезни старика, смутился и быстро убрал курево обратно в
карман. - Да вы курите, не стесняйтесь, - махнул рукой
Юрий Александрович. - Мне тут таким дышать приходится, по сравнению с
этим немного табачного дыма - просто мелочь. Да и мне понюхать приятно
бывает - я уже давненько бросил, а все-таки тянет...
- Спасибо. - Журналист снова достал пачку "Кэмела", но сигарету не вынул.
- Я попозже, когда уж совсем невтерпеж станет...
Нет, положительно этот парень нравился Барону... Но все равно - сразу
говорить ему что-то нельзя, пусть попривыкнет, заинтересуется... Да и как
сказать-то? Наверняка ведь Колбасов разговор слушает... Хорошо еще, если
один Колбасов...
- Какой выход? - переспросил Юрий Александрович. - Лично мне кажется,
только один - жесткость и жестокость. Иначе ничего сделать нельзя будет. Вся
страна развалится и запылает, как при Николае Втором, которого почему-то
Кровавым прозвали, Какой же он Кровавый? Тряпка безвольная, упустил Россию,
твердости не проявил... Правильно сделали, что его расстреляли. То есть
семью-то, конечно, зря: жену, детей - это просто зверство какое-то, - а вот
самого Николая мне нисколько не жаль. Кстати говоря, у нас страна испокон
веку на костях строилась и только тогда вперед и двигалась, когда правитель
жесткость проявлял. Да сами посмотрите - и Петр Первый костями беглых наше
болото вымостил, и Йоська трупами зэков Беломорканал прокладывал... А БАМ?
БАМ-то Ленька тоже строил нашими, зэков-скими руками... Вы со мной не
согласны?
Серегин промолчал, видно было, что ему не очень понравилось, что сказал
старик насчет необходимой государственной жесткости. С другой стороны, скажи
старику, что не разделяет его точку зрения, он вообще замкнется, обидится и
не станет говорить. Сенсация сорвется... Все эти сомнения Барон легко
прочитал на лице парня и внутренне улыбнулся, ожидая ответа. Журналист
все-таки достал сигарету, закурил и, выпустив дым в сторону, наконец сказал:
- Не согласен, Юрий Александрович... Жестокость порождает только
жестокость... Конечно, бывают ситуации, когда ее надо применять... Но
жестокость как государственная идеология - это мы уже все проходили...
Пострадают и правые, и виноватые, и просто случайные люди... Мне кажется,
нужно людей воспитывать, вести просветительскую работу... Ну и одновременно
с этим, конечно, бороться с бандитизмом силовыми методами, но только на
законных основаниях, только гласно, только подконтрольно... А иначе
государство само превратится в такого же бандита-беспредельщика...
- Долго это - воспитывать-то, - усмехнулся Барон. - Пока до воспитуемого
дойдет - он воспитателя пять раз уделает... Неужели вам самому никогда не
хотелось быстро справедливость восстановить - как вы ее понимаете? Не
дожидаясь, пока так называемый государственный закон раскачается? Я читал
вашу заметку про оперка, который золотишко у граждан скупал... Вас же никто
не заставлял его подлавливать? Могли просто сообщить куда положено, чтобы
все шло законно и официально...
- Да, - невесело усмехнулся Серегин, - мог бы, конечно... Результат был
бы, наверное, такой же - капитан-то этот до сих пор работает в угрозыске,
ничего с ним не сделали, даже не наказали никак... А вот меня несколько раз
пытались на допросы дернуть... Да, ловко вы меня поймали, Юрий
Александрович, действительно очень часто хочется самому справедливость
восстанавливать и разных гадов карать по собственной совести... Но ведь я не
представитель власти, не государственный чиновник. С меня и спрос другой. Я
- журналист, работаю в независимой газете, принадлежащей трудовому
коллективу... Мне еще простительно бывает действовать по-партизански...
Журналист лукаво улыбнулся, и старик подумал, что парень-то, похоже,
действовал "по-партизански" не раз и не два, да и останавливаться, судя по
всему, не собирается... Юрию Александровичу Серегин нравился все больше и
больше. Барон специально подбрасывал ему разные дискуссионные темки -
смотрел, как прореагирует... Хорошо парень сказал насчет государственной
жестокости, Михеев и сам думал примерно так же, а все темы насчет Петра
Первого и Иосифа Виссарионовича прогнал нарочно, потому что, если бы
журналист с ним согласился, - тогда стоило бы еще очень хорошо подумать,
прежде чем довериться ему... Однако экзамен, о котором газетчик ничего не
подозревал, еще не кончился, вор хотел протестировать его еще глубже,
слишком уж велики были ставки в этой игре... Тем временем Серегин загасил
недокуренную сигарету, уселся поудобнее, подперев щеку рукой, и попросил:
- Юрий Александрович, расскажите, пожалуйста, о себе... О своем детстве,
о том, как и почему ваша судьба сложилась так, как она сложилась... Мы про
те времена мало знаем, а вы - очевидец... Ладно?
- Ладно, - кивнул Барон. - Я в последнее время сам часто детство
вспоминаю... Говорят, это перед смертью так бывает... Ну, с чего
начать-то... Родился в Питере во вполне приличной семье, и мои родители,
наверное, очень удивились бы, если бы узнали, какие финты начнет выкручивать
судьба с их сыном...
Юрий Александрович рассказывал спокойно и свободно, правда, сначала он
немного косился на диктофон, но потом словно забыл, что говорит под запись.
Барон описывал свою жизнь незатейливо и без прикрас, незаметно для себя
увлекся и начал вдруг вспоминать такие детали, которые, казалось, забыл
навсегда... Старик был хорошим рассказчиком, а Серегин - отличным
слушателем: парень слушал так, что ему хотелось рассказывать, иногда
журналист задавал какие-то вопросы или просто реагировал междометиями,
чувствовалось, что ему действительно интересно, интересен прежде всего сам
Михеев и его судьба и только во вторую очередь Михеев как материал для
сенсационной статьи... К слову сказать, умение хорошо слушать иногда бывает
более важным, чем умение хорошо рассказывать. Барона мало кто так слушал за
всю его долгую и страшную жизнь, разве что Ирина...
В отличие от газетчика оперуполномоченный Владимир Колбасов был
слушателем неважным (хотя умение слушать должно быть неотъемлемой частью
оперского искусства), ему было скучно и неудобно - ухо, казалось, намертво
прилипло к нагревшейся алюминиевой миске. С точки зрения опера, старик
ничего интересного не говорил, так, молол какую-то
ностальгически-философскую чушь... Тем не менее Колбасов добросовестно
помечал все, что говорил старик, скорописью в своем блокноте и время от
времени поглядывал на часы, торопил стрелки - скорее бы уж эти двое
закончили свою бодягу... Для него время тянулось медленно, а для Серегина с
Михеевым - наоборот, быстро. Барон заметил, что пролетело полтора часа,
только когда журналист вынул из своего диктофона девяностоминутную кассету и
вставил новую...
- Скажите, Юрий Александрович... - Серегин запнулся на мгновение, но
потом взглянул старику в глаза и решил все-таки задать свой вопрос:
- А вам не хотелось бы все переиграть в жизни? Ну, по-другому ее прожить,
если бы такая возможность выпала?
- Нет, - мотнул головой Барон, - Я сам задавал себе этот вопрос. Не хотел
бы я ничего переиграть. У меня была очень интересная жизнь, а главное - я
всегда был свободен, даже тогда, когда в этой стране про демократию с
гласностью еще и не слыхивали... Ну да, были у меня свои издержки - крытки
да зоны, там, спору нет, жизнь не сахар... Но зато я на воле жил так, как
хотел, мало в чем себе отказывал, и начальников надо мной не было... Я жил
интересно, понимаете, молодой человек? Интересно и так, как хотел... Нет,
жизнь у меня получилась. Был я счастлив, точно был... Любил, и меня
любили... Я много людей от смерти спас - мне ведь тоже приходилось приговоры
выносить, но не советские, а человеческие...
Журналист медленно кивнул и задал новый вопрос:
- А потерпевшие... Те, кого вы обносили, - вам никогда не было их жалко?
Юрий Александрович фыркнул:
- Этих-то? Я вас умоляю... На государево я никогда руку не поднимал... А
мои потерпевшие были жуликами еще почище меня, они сами людей обворовывали и
грабили, скапливали огромные ценности. А я имел интерес их этих ценностей
лишить... Был у меня один потерпевший, некто Кренц, скромный бухгалтер из
сберкассы... Я когда его квартиру посетил, мне дурно чуть не стало - как в
музей попал, честное слово... Но взял я у Кренца только две папки с орденами
архимандрита Киевского, а до остального даже не дотронулся - зачем даже
барыгу совсем-то раздевать? Пусть поделится с ближним долей малой - и
хватит... А Кренц себе еще наворовал бы, если бы через год после того дела
сосулька ему на голову не упала... Жулики - они ведь очень быстро снова
становятся жирными... И жалеть их нечего. Поверьте мне, нет у нас в стране
настоящих коллекционеров, потому что нельзя у нас было коллекционировать
предметы искусства без спекуляций, воровства и разных других подлостей...
Это просто невозможно было. Это и сейчас невозможно... Все самые известные
коллекции собирались на обманах и мошенничествах!
Барон разволновался и закашлялся. Серегин, внимательно глядя на него,
подождал, пока старик отдышится, и с какой-то странной интонацией
поинтересовался:
- Ну а кроме ваших... э-э-э... занятий было у вас в жизни еще что-то?
Любовь, женщины интересные?
- Женщины? - Юрий Александрович распрямился и сверкнул глазами совсем
по-молодому. - Еще какие! Вы, Андрей, даже не поверили бы мне, если бы я вам
некоторые имена назвал... Женщин было много... Я ведь не всегда был таким,
как сейчас, больным и старым... Правда, настоящая любовь у меня только, что
называется, под занавес случилась... Вы не думайте, что я по притонам с
марухами валялся... Жена у меня была такая, что любой бы позавидовал...
Искусствовед, умница, а глаза - глаза такие, что хоть картины пиши...
- Вы говорите, была? - Журналист посмотрел на старика с сочувствием. -
Она что, умерла? Простите, если я задаю бестактные вопросы...
- Не будем об этом, - ушел от прямого ответа старик. - Я теперь с моей
Ирой-лебедушкой только на том свете увижусь. Если он есть, конечно... Эх,
молодой человек, какой у нас с ней красивый роман был... Я ей долго не
говорил, кто я такой на самом деле, потерять боялся... А она меня, даже
когда все узнала, не бросила... Для нее, для Иринушки моей, люди как
картатины всегда были, а картины - как люди, столько она мне всего про
разную живопись рассказывала, даже про ту, которую сама ни разу не видела...
Помню, были мы с ней в Эрмитаже на выставке итальянского искусства
шестнадцатого-двадцатого веков из собраний музеев Милана... Тогда три
крупнейших миланских музея - Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Бре-ра и Галерея
современного искусства - около тридцати шедевров в Питер прислали... Ирина
встала перед "Венецианскими любовниками" Бордоне - и плачет... Я говорю:
"Что с тобой, родная?" А она: "Не могу смотреть, больно, как они о своих
картинах заботятся! В каком они замечательном состоянии! А у нас..." И
плачет... А как не плакать-то? У нас ведь в музеях прославленных такое
творилось и творится - не то что плакать, криком кричать можно! Российское
национальное достояние потихоньку тает - временем и людьми транжирится...
Юрий Александрович приблизился в разговоре к опасной зоне, он почти
физически ощутил, как напрягся где-то слушающий его беседу с журналистом
оперок Колбасов... Но Барону нужно было посмотреть, как прореагирует Серегин
на намек о больших хищениях в Эрмитаже.
- У нас. из запасников музейных еще лет тридцать безнаказанно красть
можно - в Эрмитаже, например, несколько десятков лет ревизии не было... Мне
самому не раз предлагали купить ворованное из Эрмитажа, но я краденых вещей
терпеть не могу, у меня дома всегда все только чистое было... И не только из
запасников тащат, кстати... Процентов тридцать из того, что в Эрмитаже
висит, никакие не подлинники...
У Серегина загорелись глаза.
- А конкретно? Вы можете назвать конкретно картины, какие-нибудь имена?
Юрий Александрович, ведь то, что вы говорите, это же настоящая сенсация!
- Нет, - покачал головой вор. - фамилий я называть никаких не буду... Это
не мой стиль... И вообще зря мы на эту тему свернули - у меня и сердце
что-то защемило снова... Не будет никаких сенсаций, считайте, что я вам
ничего не говорил...
Произнося эти слова, старик вдруг пристально посмотрел на журналиста,
потом коснулся пальцем своего уха, потом тем же пальцем показал на стену. У
Серегина в глазах мелькнуло удивление, но потом он понял и медленно кивнул:
- Ясно... Ну что же, не хотите - как хотите... Слухов-то про Эрмитаж
много ходит.
- Слухи - они слухи и есть, - сухо сказал Барон и вновь показал газетчику
на стены.
Серегин кивнул увереннее и вопросительно вскинул подбородок: мол,
понимаю, что сказать что-то хотите. Старик подтверждающе прикрыл глаза,
затем приложил палец к губам и наконец сделал рукой несколько вращательных
движений: дескать, говори, говори, парень, не замолкай.
- Собственно говоря... - протянул журналист, - я даже не знаю, как
поступить... Для одной публикации у меня уже материала, что называется, выше
крыши... А с другой стороны, вы действительно настоящая энциклопедия, и из
вас еще можно черпать и черпать...
- Всего все равно не расскажешь, - пожал плечами Юрий Александрович. - Да
и времени столько нам не дадут... Когда вы сможете материал к печати
подготовить? Я бы хотел просмотреть то, что в газету пойдет...
Произнеся эти слова, Барон снова прибег к языку жестов и мимики, пытаясь
донести до журналиста следующую информацию: я тебе скажу кое-что интересное,
когда принесешь материал на вычитку...
Серегин, казалось, понял, по крайней мере до него дошло, что старик хочет
сообщить ему нечто очень важное, но пока почему-то не решается... Газетчик
откашлялся и, прикинув что-то в уме, сказал:
- Расшифровка много времени не займет... Потом подредактировать немного
надо, скомпоновать... Со своим начальством я все утрясу завтра к вечеру, они
материал вчерне просмотрят, замечания выскажут... А послезавтра могу уже вам
все почитать принести...
- Договорились, - кивнул вор. - Только я обязательно прочитать все
должен, мало ли что ляпнул в ваш диктофон по неосторожности...
Серегин ответить не успел: дверь в кабинет без стука распахнулась - и на
пороге появился улыбающийся Колбасов. Барон, увидев, что правое ухо опера
явно краснее левого, тоже улыбнулся и незаметно подмигнул журналисту.
- Ну, как тут у вас дела? - спросил Владимир Николаевич. - Все
оговорили?
- Почти, - ответил журналист, выключая диктофон. - Может быть, еще
какие-то вопросы у меня возникнут, но их можно перенести на следующий раз -
когда я материал Юрию Александровичу на вычитку принесу...
- А зачем его вычитывать? - удивился опер. - Это что, обязательно?
- Конечно, - сказал Серегин. - Это положено по журналистской этике. Ну и
мне спокойнее, когда интервьюируемый уже распечатанный текст визирует своей
подписью...
Колбасов покрутил головой и хмыкнул:
- У вас прямо как у нас - тоже нужно протоколы подписывать... А когда
заметка готова будет?
- Материал, - поправил газетчик. - Я думаю, послезавтра к утру...
- Ага... - Владимир Николаевич пожевал верхнюю губу и вопросительно
глянул на Серегина. - А может быть, вы свой материал мне отдадите, а я его
Михееву отнесу - пусть подписывает... А?
Барон напрягся и внутренне похолодел - такого поворота он никак не
ожидал, весь его расчет строился как раз на том, что у него будут две
встречи с журналистом: одна пристрелочная, на которой Юрий Александрович
рассчитывал только посмотреть на парня вживую и заинтриговать его, и другая
- решающая, когда, собственно, и планировалось сказать Серегину главное...
Если, конечно, первая встреча не заставит изменить свое мнение о газетчике и
отказаться от рискованного плана вовсе...
- Нет, - твердо сказал Серегин, искоса взглянув на замершего Барона. - У
нас так не принято... По закону о печати положено лично при вычитке
присутствовать... Мало ли какие разногласия или неясности возникнут. Закон о
печати, которого Колбасов, естественно, не читал (а если честно, то и вообще
не знал о его существовании), ничего подобного не предусматривал, журналист
сказал последнюю фразу, чтобы придать убедительности своим словам, но
Владимир Николаевич спорить не стал.
- Ладно, положено так положено... Тогда вы послезавтра часиков в
одиннадцать утра прямо к центральному КПП подъезжайте - я вас встречу.
Пойдемте, Андрей Викторович, я вас провожу...
Серегин встал, попрощался с Бароном и вышел из кабинета за Колбасовым.
В коридоре газетчик обратился к оперу с вопросом:
- Владимир Николаевич, а вы можете как-то от-комментировать нынешнюю
посадку Михеева? Он сказал мне, что по этому поводу вы лучше него все
расскажете.
Серегин остановился, быстро вынул из кармана куртки диктофон и, поставив
его на запись, сунул Колбасову под нос. Оперативник посмотрел на машинку,
как кролик на удава, и, запинаясь, начал "комментировать":
- Ну, значит, Барон, то есть Михеев, он неоднократно судим и не имеет
ленинградской прописки... Он оказался замешанным в одну валютную махинацию.
И следователь, это самое, значит, принял решение избрать меру пресечения -***
Оперуполномоченный Колбасов вернулся и спецбольницу около полуночи.
Владимир Николаевич был голоден и зол, как сто чертей, его брюки
свидетельствовали о напряженных земляных работах, куртка на спине
разодралась - в подполе стариковского отстойника опер зацепился за какой-то
гвоздь... В тайнике Барона Колбасов нашел лишь коробку с тремя тысячами
долларов и двумя тысячами немецких марок, четыре фигурки с клеймом Фаберже,
старинные бронзовые часы, пять каких-то картин и папку с большим количеством
гравюр. Все это было здорово, особенно порадовала Владимира Николаевича
перекочевавшая в его карманы валюта, но "Эгины" - то не было, хоть и перерыл
безостановочно матерившийся опер весь подпол... Колбасов понял, что
проклятый старик его просто цинично кинул (версию об упомянутом Бароном
загадочном кореше, якобы знавшем про тайник, опер отбросил сразу: этот кореш
унес бы из отстойника все, а не одну "Эгину"), и, кипя злобой, поехал
обратно в Питер - ему не терпелось заглянуть Михееву в глаза и объяснить в
популярной форме, чем чреват обман оперативников ОРБ.
Однако в больнице Владимира Николаевича поджидал еще один неприятный
сюрприз. Он узнал, что примерно за час до его появления соседей Михеева по
палате встревожила неподвижность старика - они долго не решались потрогать
вора, а когда все-таки потрогали, оказалось, что Юрий Александрович мертв...
Тело Барона вынесли из палаты на зеленых больничных носилках уже при
Колбасове - застывшее лицо старика было торжественно и строго, но оперу
почему-то почудилась на губах трупа улыбка...
ЧАСТЬ II
ИНВЕСТИГЕЙТОР
Как и большинство нормальных ленинградцев, подполковник Ващанов не любил
ноябрь. А с чего его любить-то? Разве что за канувшие в прошлое ноябрьские
праздники... Это только в Союзе мог быть узаконен на государственном уровне
очевидный всем бред - праздновать годовщину октябрьского события в ноябре...
В ноябре в Питере почти не бывает солнца, дни делаются все короче и короче,
постоянно идет холодный дождь, на улицах слякотно, и пронизывающий ветер
носится по широким, но все равно угрюмым проспектам... Зимой, когда выпадает
снег, становится как-то легче, даже светлее, кажется, делается в городе, а
ноябрь - месяц окончательного увядания и умирания, в ноябре обязательно
начинается эпидемия очередной разновидности гриппа и все мерзнут - люди,
собаки, кошки, голуби, вороны, даже дома и то, кажется, мерзнут...
Но ноябрь 1992 года начинался для первого заместителя начальник ОРБ
особенно паскудно - именно в первый день этого самого не любимого Геннадием
Петровичем месяца Володя Колбасов принес своему шефу очень плохие новости:
на исходе последних - октябрьских суток в тюремной больнице умер Барон, из
которого так и не удалось выжать тайну местонахождения рембрандтовской
"Эгины". Сволочной старик назвал оперу за несколько часов до ухода в мир
иной координаты своего тайника, где якобы должна была храниться картина, но
Колбасов нашел там лишь пять не очень ценных холстов, гравюры да какие-то
часы...
Геннадию Петровичу после усвоения такой безрадостной информации стоило
огромных усилий воли сдержаться и не наорать на подчиненного. Но что толку
орать на Володю-то? Злость сорвать, конечно, можно, но виноватить молоток,
неожиданно ударивший не по гвоздю, а по пальцу... Себя надо винить, в первую
очередь себя... Колбасов ведь был лишь орудием, исполнявшим волю Ващанова,
парень очень старался и согласовывал с подполковником каждый шаг... Поэтому
Ващанов, выслушав унылый доклад опера, отпустил его с миром и начал думать,
как жить дальше.
От мыслей о предстоящем тяжелом разговоре с Антибиотиком у Геннадия
Петровича сделалось сердцебиение и неприятно забурлило в животе. У Виктора
Палыча принцип строгий - за провал темы отвечает тот, кому эту тему
поручили. Поиск "Эгины" Антибиотик повесил на Ващанова, значит, с него и
спрашивать надо... Хуже всего было то, что Геннадий Петрович догадывался,
какой Палыч вынесет вердикт: предложит реабилитироваться одним-единственным
способом - найти все-таки картину. А где же ее искать? Где?! Раньше хоть
реальная зацепка была - , Барон этот полудохлый, а сейчас все ниточки
обрублены, крутом тупик... Горько становилось при мысли о том, что старый
больной вор сумел-таки обыграть двух профессиональных розыскников. Хотя, с
другой-то стороны, матч ведь еще не закончился... "Эгина" где-то лежит, и
Михеев не мог унести эту тайну с собой на тот свет, он ведь знал, что
помирает, неужели из одного только упрямства решил холст не сдавать? Нет,
тут явно еще что-то кроется... Игра продолжается, правда, мяч по-прежнему у
кого-то из противников, только вот у кого? Гол Барон забить не смог, но
успел сделать, как выражаются спортивные комментаторы, точную передачу, а
потом лишь время тянул и отвлекал внимание пустыми финтами... А в это время
кто-то, никем не замеченный, шел к воротам Ващанова - подполковник не
сомневался в том, что, если "Эгина" где-то всплывет, если вся эта нехорошая
история начнет вылезать наружу, тогда большие неприятности будут не только у
Палыча с Монаховым (Палыч-то что, он, как всегда, выкрутится и от всего
открестится), но и у Геннадия Петровича лично... А стало быть, нужно
начинать думать уже не за совесть и не за деньги, а за страх...
Ващанов закрыл глаза, стиснул зубы и сосредоточился. К Палычу нельзя идти
с пустыми руками. Если не удалось "Эгину" найти - а Барон, падла, померев
вовремя, с крючка сорвался, - значит, нужно принести Антибиотику хоть
какие-то идеи, хоть какие-то мысли... Подполковник прокрутил в голове все
подробности разработки Михеева, достал записную книжку, полистал ее... Время
от времени в кабинет Геннадия Петровича заходили сотрудники, что-то
докладывали, приносили на подпись какие-то бумаги - он ни во что не вникал,
действовал словно механическая кукла, а сам думал об умершем Бароне и его
наследстве...
Лишь к концу рабочего дня у Ващанова в голове оформились несколько
конкретных направлений поиска.
Во-первых, нужно подать Антибиотику идею о пышных похоронах Михеева - с
уведомлением заранее в прессе. Воров вообще положено сейчас хоронить как
героев наступившего смутного времени. Палыч просто обязан достойно предать
земле прах Барона - патриарха воровской идеи... На погребение съедется
немереная толпа людей, из которых три четверти никогда Михеева в глаза не
видели, а половина даже не слыхали о нем ничего... Однако придут и те, кто
лично знал старика, - всех их придется проверять, а для этого надо будет
отфиксировать похороны с разных точек видеокамерами. А потом поработать с
видеозаписью... Если остались у Барона близкие друзья или родственники
(вроде он что-то такое про жену свою плел?), они обязательно придут на
кладбище. Обязательно... И всех их придется устанавливать и отрабатывать -
работа будет долгая и муторная, но сделать ее необходимо.
Во-вторых, нужно как следует пропасти журналиста Серегина. Как ни крути,
но он был одним из последних, кто разговаривал с Михеевым, к тому же старик
почему-то настаивал именно на его кандидатуре, когда выдумал всю эту тему с
интервью. Очень странную тему, кстати говоря... Колбасов утверждал, что
Барон с журналистом ни о чем таком не говорили, но ведь опер не имел
возмож
...Поділитися у соцмережах
