Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
... Сандибадом он должен был
немедленно покинуть виллу, если никто не появится на ней до 19.30.
Однако в 20.20 по лестнице забухали тяжелые шаги, и в подвал спустились
трое смуглых черноволосых мужчин - двое не знакомых Обнорскому здоровяков
тащили какой-то тяжелый длинный куль, замотанный в брезент, а замыкал
процессию улыбающийся Сандибад. Андрей шумно выдохнул и отер пот со лба.
Несмотря на то что в подвале было довольно прохладно, все его тело горело,
как после посещения сауны.
- Аль-Хамду лиль-Лла (Слава Аллаху!(арабск.)) - бросился Обнорский к
Сандибаду. - Я уже начал беспокоиться... Как все прошло?
- Нормально, - спокойно ответил палестинец. - Пришлось, правда, немного
поездить по городу... Но Аллах не оставил нас своей милостью...
Между тем палестинцы ловко распеленали куль и вытащили из него
бесчувственное тело. Андрей вздрогнул, потому что фигура лежавшего без
сознания человека была худощавой и гибкой, очень знакомой... Обнорский
вгляделся в лицо пленника - да, это было то самое лицо, которое показывал
ему на фотографии Сандибад. Двое молчаливых спутников палестинца усадили
безвольное тело в кресло и быстро примотали бинтами руки к подлокотникам, а
ноги - к ножкам. Крепежка была очень плотной, чувствовалось, что эти люди
выполняли такую работу далеко не один раз. Когда они закончили, Сандибад
положил Андрею руку на плечо.
- Ну, маленький братец, можешь начинать. Мы будем наверху, никто тебе не
помешает. Если потребуется помощь - позови. Он, - палестинец кивнул на
примотанную к креслу фигуру, - должен через несколько минут очнуться. Будь
осторожен и ни в коем случае не вздумай его отвязывать.
Андрею показалось, что Сандибад хочет сказать ему что-то еще, но
палестинец лишь взглянул на него как-то странно и неожиданно ласковым
движением взъерошил ему волосы...
Двое парней, принесших Демина в подвал, уже поднимались наверх, к ним
присоединился и Сандибад. Обнорский и человек в кресле остались в подвале
одни.
Жар у Обнорского внезапно сменился ознобом, его всего колотило, даже зубы
едва не начали стучать. Андрей сжал челюсти и постарался успокоиться, хотя
на сердце у него творилось просто черт знает что. Ведь если до этого дня все
его действия хотя и выходили за рамки обычного, но все же не подпадали под
особо тяжкие статьи Уголовного кодекса, то сегодняшняя акция - участие в
похищении советского офицера палестинскими боевиками - запросто могла быть
квалифицирована как измена Родине. Со всеми, как говорится, вытекающими... И
кто там будет потом разбираться, какие мотивы двигали Обнорским...
За всеми этими невеселыми размышлениями Андрей даже не заметил, как
привязанный к креслу человек очнулся и открыл глаза. Когда Обнорский поднял
на него взгляд, Демин уже внимательно его рассматривал, кривя губы в
какой-то странной улыбке... Они долго смотрели так друг на друга, не нарушая
тишины подвала; у Андрея мигом вылетели из головы все вопросы, которые он
хотел задать, его словно заворожили холодные глаза пленника, он смотрел в
них и не верил сам себе: неужели все-таки...
- Везучий ты, студент, - хрипло выдохнул наконец прикрученный к креслу. -
Кто бы мог подумать...
- Кука...
У Обнорского словно камень с души свалился, потому что голос Демина
рассеял наконец все сомнения. Этот голос слишком долго звучал в ночных
кошмарах Андрея, чтобы он не узнал его с первых же фраз...
Обнорский сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. После того как
Кукаринцев узнал его и не стал ломать комедию типа "кто вы такой?" и "что
здесь происходит?", на Андрея снизошло удивительное спокойствие. Он
придвинул второе кресло почти вплотную и сел в него, закинув ногу за ногу.
Губы Кукаринцева продолжали кривиться в ухмылке, обнажая желтоватые зубы.
Андрей, словно вспомнив что-то, спросил Кукаринцева:
- Курить будешь? Кука качнул головой.
- Я бросил. Курение очень вредит здоровью.
- Вот как? - удивился Обнорский. - И давно бросил?
- Со вчерашнего дня. Кашель начал мучить, - усмехнулся Кукаринцев.
- Дело твое, - пожал плечами Андрей. - Только мне кажется, что хорошее
здоровье тебе больше не понадобится...
- Не пугай меня, студент, - засмеялся Кука. - Ты бы лучше о своем
здоровье подумал. Ты как был дилетантом, так и остался. Неужели я бы пошел
на экстренную встречу с этим недоноском без подстраховки? Ты в говне по уши,
шансов у тебя - ноль. Вернее, твой единственный шанс - это я. Очень скоро
эту вашу нору вычислят и блокируют...
- Хватит! - резко оборвал Кукаринцева Обнорский. - Если мой единственный
шанс - это ты, будем считать, что у меня нет ни одного шанса. Давай
поговорим, Витя... Или тебе больше нравится имя Гриша? Ну да не суть важно -
у меня к тебе несколько вопросов накопилось...
- А какой мне смысл на них отвечать? - вскинул брови Кука. - На хуя,
скажи? А вот тебе есть над чем подумать - ты ведь даже не знаешь, куда влез,
мальчик. Дело ведь даже не во мне - я всего лишь винтик в огромной машине,
возможностей которой тебе даже не понять. Ты попал в такие жернова, которые
перемелют тебя, даже не заметив, - слишком большие люди их запустили. Но
шанс у тебя есть.
- Ты, что ли? - усмехнулся Андрей. - Оставим это, Витя, повторяешься...
- А ты не смейся, студент, я тебе дело предлагаю. Помоги мне отсюда
выбраться - и все у тебя будет хорошо. Того гаденыша, который на меня навел,
все равно менять надо было. Киря овца, с ним никто бы дела иметь не стал,
если бы не его тесть. Прикрытие было изумительное... Будешь вместо него -
это не только жизнь, студент, это большие деньги... Ты ведь даже не знаешь,
какие люди стоят за мной.
Обнорский откровенно заулыбался и встал с кресла, сунув руки в карманы.
- Не смеши меня, Кука! Я, конечно, дилетант, но ведь не дебил же полный.
Сколько ты мне жизни отмеришь, если я тебя из этого подвала вытащу? Час?
Два? Или ты думаешь, что я забыл, как ты однажды уже пытался меня кончить?!
Кукаринцев цыкнул зубом и мотнул головой.
- Идея тогда, кстати, была не моя - это к товарищу Грицалюку все вопросы.
Согласен с тобой, полковник был редкой сволочью, но я-то что мог поделать?
Из меня злодея лепить не надо.
- Где, кстати, твой бывший шеф? - вскользь бросил вопрос Обнорский,
расхаживая по подвалу.
- Старик переехал в лучший мир, - лицемерно вздохнул Кука. - Сразу как из
Йемена его отозвали. Из Шереметьева не доехал - автомобильная катастрофа.
Обнорский покачал головой и остановился, глядя на пленника сверху вниз.
Черты лица Демина обострились, и на какой-то момент Андрею стало жутко: ему
показалось, что вот сейчас сквозь эту маску проступит настоящее лицо
Кукаринцева. Он встряхнулся, отгоняя наваждение, и задал новый вопрос:
- Скажи, а Царькова - тоже ты убрал? Тогда, в Адене?
- Нет, конечно, - засмеялся Кука. - А тебе что, жалко майора стало?
Придурок был твой Царьков, одно слово - бывший танкист...
Обнорского снова затрясло, он с трудом подавил в себе желание ударить
ногой по улыбающейся морде, но вовремя понял, что Кука намеренно выводит его
из себя.
- Ладно, Витя, - спокойно сказал Андрей. - Оставим прошлые дела. Ты мне
лучше скажи, зачем Илюху убрал? И как ты уговорил его самого письмо
написать? А другие вопросы меня, честно говоря, не интересуют.
- Опять ты за свое, студент, - осклабился Кукаринцев. - Ну зачем мне тебе
отвечать?
- Не захочешь отвечать мне - ответишь тем ребятам, которые тебя сюда
доставили. У них, кстати, и свои вопросы к тебе имеются, - пожал плечом
Обнорский.
Лицо Кукаринцева исказилось, но он нашел в себе силы снова улыбнуться:
- Пытками пугаешь? Я же говорю - дилетант ты... Любой профи знает - грош
цена той информации, которую из человека муками выдавили. Еще при Анне
Иоанновне поняли, что на дыбе любой в чем хошь сознается - и что через трубу
летал, и что подкоп под. Кремль делал...
Андрей немного растерялся, но быстро нашелся:
- Зачем же обязательно пытки? Слава богу, в конце двадцатого века живем,
химия далеко вперед шагнула...
- Никогда не говори о том, в чем плохо разбираешься, - наставительно
сказал Кука, - даже если у вас есть "сыворотка правды", в чем я, кстати,
сомневаюсь, это еще не факт, что она ко мне применима. Это дело тонкое,
студент, требует кое-каких навыков и большого количества времени. Потому
что, если меня просто каким-то говном накачать, - я ведь и помереть могу. А
ну как сердце не выдержит? Валяйте, пробуйте - я потерплю, помучаюсь, время
сейчас на меня работает...
- Кончилось твое время, Витя... Проиграл ты. Сколько хочешь можешь
пыжиться, профессионала из себя строить, а ведь проиграл-то ты. И кому,
Витя? Студенту-дилетанту. А?! Что - не так? Хуево тебе сейчас, правда? И
никакой ты не профи, гандон блядский, курва ты, Витюша.
Как ни пытался Кукаринцев сохранить улыбочку на лице, но переросла она в
оскал, его левое веко задергалось в нервном тике, а на шее выступили красные
пятна.
- Ты-то чем лучше, студент? Над связанным куражишься? Развязал бы мне
руки - вот и посмотрели бы тогда, кто из нас гандон, кто проиграл, кто
выиграл. Твои дружки за тебя все сделали, так что если я кому и проиграл, то
им, а не тебе.
Андрей в ответ зло расхохотался и подошел к Кукаринцеву вплотную.
- А какой мне интерес, Витюша, руки тебе развязывать? А? Шанс получить
хочешь? Он дорого стоит, шанс-то...
Оба с ненавистью смотрели друг на друга и тяжело дышали, наконец Кука,
подавив в груди какой-то нутряной звериный клекот, прошипел сквозь зубы:
- Развяжи мне руки, если не трус. Слышь, Обнорский?! Давай - по-мужски
все выясним! Хочешь про Илью своего узнать? Так и быть - скажу тебе. Ты меня
развяжешь - я тебе рассказываю. А потом и выясним, кто из нас чего стоит...
Что - кишка тонка? Трус ты, Обнорский. Грицалюк, покойник, в Йемене тебя на
голый испуг взял - не забыл еще, как дело было? И сейчас ты меня боишься, а
я тебя - нет. И не взял бы ты меня никогда в одиночку, сынок. Усрался бы, а
не взял.
Как ни говорил сам себе Обнорский, что Кукаринцев нарочно выводит его из
себя, пытаясь выиграть время и завладеть инициативой в разговоре, все равно
глаза ему начала застилать красная муть яростной, нечеловеческой ненависти.
Знал Кука, по каким болевым точкам бить, знал...
Андрей провел рукой по лицу, с которого стекали капли пота, и хрипло
выдохнул:
- По-мужски все выяснить хочешь, сволочь? Считай - уговорил. Только про
Илью ты мне сначала расскажешь, а уж; потом я тебя развяжу. Боюсь,
говоришь?! Отбоялся я все свое, Витя! Это ты сидишь и трясешься, потому что
смерть свою чуешь. Метка у тебя на морде, мертвый ты уже!
Андрею и в самом деле почудился на перекошенном лице Кукаринцева некий
отпечаток, и он вспомнил, как рассказывал однажды Сиротин, что иногда
действительно на войне трудноописуемая словами отметина смерти проступала
сквозь черты живых еще людей...
Кукаринцев, казалось, успокоился, он с интересом посмотрел на Обнорского
и спросил почти спокойно: ;
- Где гарантии, что ты развяжешь меня, когда я тебе про твоего дружка
расскажу?
Андрей покачал головой:
- Я тебе слово даю. А других гарантий ты все равно не получишь.
Кука усмехнулся и кивнул:
- Ну что ж, студент. Посмотрим, чего твое слово стоит. Ну так что тебя
интересует? Как Новоселов согласился газом травануться? Сам догадаться не
сумел? А ведь просто все. Помнишь, какой это день был?
У Андрея словно щелкнуло что-то в голове, замкнулся какой-то контакт, и
он, пораженный, прошептал:
- Ирина...
- Правильно мыслишь, Палестинец. Дошло наконец-то. Значит, не совсем ты
безнадежный, попал бы вовремя в нормальные руки - глядишь, и из тебя бы толк
получился... Илья твой, кстати сказать, мужчиной оказался... Не сучил
ножками, не плакал. Сообразительным он парнем был, понял, что ему все равно
конец, зато ушел красиво, бабу свою за собой не потянул. Я ему честное
предложение сделал: либо он сам себя кончает и соответствующее письмо пишет,
либо при невыясненных обстоятельствах погибает, но тогда у его жены на
таможне в Триполи наркотики находят. Знаешь, что с такими бабами в Ливии
делают?
- Знаю, - прошептал Обнорский, глядя на сидящего перед ним выродка
остановившимися глазами.
- Ну вот, - кивнул Кукаринцев. - И Илья знал. Мужа находят убитым, жену
тормозят на таможне с наркотой... Значит, разборки с местными самсарами
(Самсар - спекулянт, в том числе торговец наркотика (арабск.)) у семейства
Новоселовых были... Даже если бы и выдали потом Новоселову нашим - она из
здешней тюрьмы свихнувшейся калекой вышла бы... Здесь ведь специальных тюрем
для женщин нет...
Обнорский и сам это знал. В 1987 году в Триполе двух жен советских
офицеров поймали в супермаркете на мелком воровстве и отвезли в тюрьму, где
сидели местные уголовники. Когда через три дня посольство добилось их
освобождения, несчастные женщины даже не могли уже ходить - трое суток их
насиловала без перерыва вся тюрьма...
- Ну и все, - продолжал между тем Кукаринцев. - Он письмо написал, сам
баллон газовый в спальню оттащил. Хорошо держался парень. Мне - хочешь верь,
хочешь нет! - даже как-то обидно стало, что из-за этого пидора Выродина
приходится такие дела делать. Не полез бы Илья в тот самолет - ничего бы и
не было. Да, видать, судьба... Кстати, раз уж у нас такой разговор
откровенный пошел, скажи мне, где прокол вышел? Я вообще-то и сам
догадываюсь, но уж так, для развития кругозора...
Обнорский долго молчал, потом достал очередную сигарету и закурил.
- Креветки, - наконец сказал он. - Илья очень не любил креветки. Тошнило
его от них.
- Так я и думал, - прищелкнул языком Кукаринцев, - Мне это место в письме
тоже как-то не понравилось... Только его уже не переписать было - все мы
задним умом крепки...
Андрей глубоко затянулся и задал Кукаринцеву вопрос:
- Скажи, Витя... А ради чего ты все это наворотил? Что за борта на
"Майтигу" приходили? С оружием? Ты, видать, как в Йемене им торговать начал,
так и остановиться никак не можешь? Одного понять не могу - что же за страна
у нас такая, если запросто целыми самолетами воровать можно...
Кукаринцев подмигнул Обнорскому и укоризненно протянул:
- Ну, студент, мы так не договаривались... Про Илью я тебе по-честному
рассказал, а про другое у нас уговора не - было. Да и незачем тебе это
знать. Все равно переварить не успеешь, поверь мне. И не важно, кто из нас
первым на тот свет уйдет, - ты, Обнорский, все равно не жилец. Не надо было
тебе лезть в эту историю. Потому что за самолетами, что ты ворованными
назвал, стоят люди, про которых ты только в газетах читал... Ясно тебе?
- Ясно, - ответил Андрей. - Илья тебя узнал перед смертью?
- Узнал, - кивнул Кукаринцев. - Потому и понял все сразу. Я же говорю -
понятливый он был. Ну так что, студент, - слово держать будешь?
Обнорский молча шагнул к его креслу, вытащил из кармана маленький
перочинный нож и надрезал бинты, которыми была примотана к подлокотнику
левая рука Куки. Потом отошел на несколько шагов и все так же молча смотрел,
как лихорадочно развязывает сам себя Кукаринцев. Страха Обнорский никакого
не испытывал - сгорел его страх, действительно, одна только ненависть
осталась. Ощутил он, правда, несильный укор совести - просил ведь Сандибад
ни в коем случае не развязывать Куку... Ну, палестинец себя в обиду не даст.
Да и не выйдет Кука из подвала, не позволит ему Андрей этого сделать. А
Сандибаду он потом все объяснит, и тот должен будет его понять. Потому что
не Куке хотел Андрей доказать, что не боится его, а самому себе... Не с
капитаном Кукаринцевым хотел он драться, а со всеми теми, кто исковеркал и
опохабил его жизнь, с теми, для кого люди были всего лишь расходным
материалом.
Между тем Кука полностью освободился, встал и мгновенно скрутил
разложенные полосы бинтов в крепкий толстый жгут. Растянув этот жгут руками,
он усмехнулся, глядя на Обнорского с жалостью, как на убогого.
- Все-таки ты дилетант, студент. Дилетант и романтик. Дурак ты,
Обнорский, эмоциональный дурак. Даже жалко, что твоего благородства уже
никто не оценит.
Андрей уже не обращал внимания на слова, вылетавшие изо рта Кукаринцева,
ловко манипулировавшего жгутом. Обнорский чуть подался вперед и внимательно
следил за плавными, уверенными движениями Кукаринцева, постепенно
приближавшегося к нему. Внезапно лицо Куки исказило выражение крайнего
удивления, у него буквально глаза полезли на лоб, словно за спиной Андрея
появилось нечто запредельно страшное.
- Старый номер, Витя, - усмехнулся Обнорский. - Даже неинтересно...
Но в этот момент Обнорский и сам вдруг услышал какой-то шорох сзади.
Обернуться он не успел, потому что две пары крепких рук обхватили его с двух
сторон, мгновенно блокировав все возможности к сопротивлению. Сковавшие его
объятия были настолько плотными, что Андрей не мог даже повернуть головы;
откуда-то из-за его спины выскочили еще двое и бросились к Кукаринцеву,
который от неожиданности успел захлестнуть руку одного из нападавших в петлю
жгута, но второй человек кувыркнулся вперед, и Кука осел на пол, словно
сломанная кукла, - Обнорский даже и удара-то никакого не заметил...
Андрей, по-прежнему не понимая, что происходит, попытался рвануться
вперед, потом резко присел, чтобы попробовать освободиться от оплетавших его
захватов, но добился лишь того, что невидимки сдавили его еще крепче - так,
что он почувствовал резкую боль в суставах рук. И в этот момент кто-то сзади
сказал знакомым голосом по-русски:
- Спокойно, Андрюша, спокойно. Расслабься, все будет хорошо. Все уже
хорошо.
Обнорскому показалось, что он окончательно сходит с ума, потому что руки
невидимок развернули его лицом к Роману Константиновичу Сектрису, старшему
группы пехотной школы. Полковник смотрел на Андрея с легкой полуулыбкой,
чуть склонив голову набок. Обнорский резко зажмурился и снова открыл глаза -
Сектрис не исчез, он хмыкнул и сказал:
- Успокойся, все нормально. Все уже кончилось. Психовать не будешь?
Обнорский качнул чугунной головой, и державшие его руки разжались. Андрей
оглянулся - четверо мужчин европейской внешности молча привязывали
Кукаринцева обратно к креслу. Рот Куке залепили широким лейкопластырем, но,
судя по открытым вытаращенным глазам, Демин был в сознании.
- Пойдем, Андрюша, - тронул Обнорского за рукав Сектрис и первым пошел в
глубь подвала, где в самом темном углу была открыта маленькая пластиковая
дверь, через которую по пологой лестнице полковник вывел Андрея, шагавшего
как в гипнотическом сне, в сад виллы...
В саду было уже совсем темно, еле слышно шелестели апельсиновые деревья,
клонясь к земле под тяжестью еще зеленых плодов...
- Курить будешь? - спросил Сектрис. Андрей машинально кивнул и молча взял
из протянутой пачки сигарету. Полковник явно ждал каких-то вопросов, и
Обнорский, сделав несколько глубоких затяжек, действительно спросил его:
- Значит, вы все знаете?
Роман Константинович улыбнулся - сейчас он совсем не был похож на
дураковатого предпенсионного дедушку, каким всегда казался Обнорскому.
- Все, Андрюша, знает только Господь Бог. Так что все мы знать не могли,
но, скажем так, кое-что контролировали.
- Контролировали? - тупо переспросил Обнорский. - Вы из Комитета?
Сектрис улыбнулся с еле заметной лукавинкой, впрочем, в его улыбке не
было насмешки - так улыбаются сильные, добрые взрослые наивным, детским
вопросам.
- Ты полагаешь, что в нашей стране других спецслужб, кроме Комитета и
ГРУ, нет? Все очень сложно, Андрюша. Все действительно очень сложно, гораздо
сложнее, чем ты думаешь. И конечно, ты понимаешь, что я многого тебе сейчас
объяснить не смогу. Потому что операция, в которой ты оказался
задействованным, касается вопросов коррупции на самом высоком уровне. На
самом высоком.
- Коррупции? - переспросил Андрей.
- Да, Андрюша, к сожалению, коррупции. Поэтому ты должен понять - мы не
можем себе позволить пока еще очень многого. Видишь ли, когда дело касается
таких высокопоставленных лиц, как в нашем случае, это неизбежно затрагивает
уже и интересы всего государства в целом... И чтобы не провоцировать
ненужные скандалы и потрясения в умах, мы вынуждены действовать... э-э... не
совсем традиционными методами. Но мы делаем это не для собственной забавы, а
для блага государства.
Обнорский несколько раз кивнул. Впрочем, если б он уже совсем отошел от
шока, вряд ли смог бы понять все до конца.
- А где Сандибад и его люди? - спросил Андрей полковника.
- Сандибад просил передать тебе привет. Он надеется, что ты все поймешь
правильно. Ему пришлось срочно уехать - сам понимаешь...
Андрей вздохнул и закрыл глаза. Господи, ну каким же он был дураком...
Правду сказал Кука - он действительно всего лишь дилетант и дурак с налетом
романтического флера... Словно услышав мысли Обнорского, Сектрис похлопал
его по плечу:
- Я понимаю, тебе нелегко сейчас, сынок. Но ты хорошо держался. Мы даже
не ожидали. В общем, ты молоток.
- Молоток? - усмехнулся Обнорский. - Скорее уж просто кролик. Баран на
привязи.
- Зачем же так, - укоризненно покачал головой Сектрис. - Бараном тебя
назвать как раз трудно... Сделать то, что ты смог, без специальной
подготовки, практически в одиночку... Это, я тебе скажу... Так что никакой
ты не баран и не кролик.
- Да? - вздохнул Андрей, отводя взгляд. - А кто же я для вас, товарищ
полковник? Сектрис снова улыбнулся:
- Как это ни банально прозвучит, ты настоящий офицер и гражданин,
Андрюша. И еще - ты оказался настоящим другом для своего Ильи.
Обнорский поднял голову и глянул полковнику прямо в глаза.
- Роман Константинович, если вы с самого начала знали о смерти капитана
Новоселова, почему же не предотвратили? И почему Илью продолжают считать
самоубийцей?
Сектрис вздохнул и спрятал улыбку.
- Я же объяснил тебе. Во-первых, мы далеко не все знали. Нам еще только
предстоит многое узнать. И во-вторых, есть еще и интересы государства,
которые мы должны соблюдать, несмотря на свои личные эмоции.
- А разве жизнь и честь офицера - это не государственные интересы? - не
опускал взгляда Обнорский.
Сектрис покачал головой и дотронулся до руки Андрея.
- Не будем сейчас спорить. Возможно, у нас еще найдется время обо всем
подробно переговорить. Сейчас тебе нужно просто расслабиться и прийти в
себя. И еще - тебя очень хотела видеть Лена. Она ждет - сейчас тебя к ней
отвезут.
Трудно уже было чем-то удивить Обнорского, но полковник, словно классный
факир, приготовил ему все-таки сюрприз под занавес.
- Стало быть, она тоже на вас работает? - севшим голосом спросил наконец
Андрей. Полковник нахмурился:
- Лена работает не на нас, а на государство. Она наш сотрудник, офицер, и
выполняла свою задачу. Скажу больше - она была твоим ангелом-хранителем. Ну
да вы сами обо всем поговорите. Не нужно ершиться, Андрюша. Ступай, машина
ждет тебя у ворот. А у меня, прости, еще очень много работы.
- Не верю я в ангелов, товарищ полковник. А тем более - в хранителей.
Сектрис, не ответив, повернулся и пошел к вилле. Обнорский долго смотрел
ему вслед, а потом направился к воротам.
В машине, которая везла Обнорского к аэрофлотской вилле, сидели, кроме
него, двое - смуглый водитель, лица которого с заднего сиденья Андрей
разглядеть не сумел, и крепкий русоволосый парень лет тридцати, с
физиономией типичного комбайнера, словно сошедшего с плаката: "Весь убранный
хлеб - в закрома Родины!"
"Комбайнер" хлопнул Обнорского по плечу и сразу начал рассказывать
какие-то бородатые анекдоты словно старому приятелю, с которым ехал на
пикник. Андрей на его шуточки не реагировал. Закрыв глаза, он пытался, как
выражался когда-то Илья, "собрать мысли в кучу". Картина получалась
безрадостной. Обнорский-то думал, что ведет самостоятельное расследование
причин гибели Ильи, ломал голову, отыскивал следы, воображал себя гончей,
бегущей за неведомый зверем, а что оказалось? Следы, которые он якобы
находил, просто подсовывали ему под нос те, кого сама по себе смерть
Новоселова не волновала - им нужно было "государственные интересы"
защищать... А он радовался, как дурак, что все так хорошо получалось,
великим сыщиком себя возомнил... И ведь чувствовал же, что не так что-то,
слишком уж много совпадений было, слишком ему везло... Андрей вспомнил, как
"удачно" послал его со Шварцем в Азизию референт, как несколько вечеров
подряд допрашивал его особист, не давая времени для колки Зятя... Специально
ведь, наверное, притормаживали тогда, аккурат до прилета Ратниковой...
Лена... Вспомнив, кем она стала для него за эти месяцы, Обнорский даже
зубами заскрипел от злости на самого себя...
Андрею вдруг пришло в голову, что его, возможно, везут вовсе не к Лене, а
на какой-нибудь пустырь, а там просто убьют... Утром трипольская полиция
обнаружит очередную жертву ночного разбоя... От этой мысли Обнорскому стало
зябко, но он постарался собраться и начал внимательно следить за своими
спутниками-провожатыми. Они, однако, вели себя абсолютно спокойно: шофер не
отрываясь смотрел на дорогу, а "комбайнер", видя, что Андрею совсем
невесело, перестал шутить и сказал серьезно:
- Не переживай ты так, старик, и на меня не дуйся. Я ведь не топтуном з
...Поділитися у соцмережах
