Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...ности визуально наблюдать за их беседой. Теоретически старик мог
успеть что-то шепнуть этому Обнорскому-Серегину... Логики и смысла в таком
варианте вроде бы нет, но, мало ли что могло взбрести в голову умирающему
вору... Значит, за газетчиком придется ставить ноги, а еще неплохо было бы
прилепить к нему глаза и уши... Ващанов вспомнил объективку на Обнорского и
снова почувствовал тяжесть в животе.
Темная лошадка этот журналист... И тот ли он на самом деле, за кого себя
выдает? Чем он занимался на своем Ближнем Востоке? Почему решил сменить
профессию? Геннадий Петрович не сомневался, что все советские граждане,
работавшие за границей, были в той или иной степени связаны либо с КГБ, либо
с ГРУ. Ну если не все, то почти все. А Обнорский был не просто переводчиком,
он был офицером, да к тому же с редким языком... А если работа переводчиком
была для него только легендой? Такой же, как нынешняя работа? Что, не может
быть такого? Еще как может, у Комитета не то что отдельные персоналии -
целые легендированные предприятия есть - в самых разных отраслях и сферах...
Подполковник вспомнил, как Серегин выглядит, как движется, как говорит...
Нет, от парня явно Комитетом припахивает, а этого в данной ситуации нельзя
не учитывать. Потому что если он хоть как-то связан с конторой, то
устанавливать за ним наружное наблюдение крайне рискованно: оно может быть
срублено контрнаблюдением, а потом начнется детальное выяснение причин
появления хвоста. И все упрется в Ващанова... Стало быть, нельзя за
Серегиным официальную наружку ставить и литер заказывать нельзя. Береженого
Бог бережет...
Геннадий Петрович так разволновался, что даже вспотел; всего, что
касалось Комитета, он боялся панически, это был какой-то генетический,
всосанный с молоком матери страх, знакомый многим советским людям, но у
подполковника за последний год он развился в настоящую манию... Нервы стали
ни к черту. Обидно-то как - чем больше денег появляется, тем меньше нервов
остается.
Ващанов закурил и подумал о том, что придется объяснять Виктору Палычу
невозможность или крайнюю нежелательность отработки Серегина руками ОРБ.
Значит, журналистом должны заняться .люди Антибиотика - тоже ничего
хорошего. Палыч ведь всех торопит-понукает, его отморозки хотят все
побыстрее да попроще закончить. Выкрадут парня, начнут потрошить... А если
так сложится, Серегина в любом случае кончать надо будет, скажет он что-то
или нет - без разницы... Нужно убедить Виктора Палыча в том, что этого
нельзя допускать ни в коем случае... Если парень комитетский, то из-за него
весь город наизнанку вывернут, да если и нет за ним никого - тоже ничего
хорошего не будет: из-за убийства журналиста пойдет такой резонанс, что всем
мало не покажется... Убойщики из второго отдела все вокруг Серегина ковырять
начнут, а он ведь, между прочим, и об Амбере писал пасквили, причем совсем
недавно... Будет формальный мотив... Нет, Палыч сам не дурак, должен понять,
что с этим Обнорским лучше как-то поделикатнее... По крайней мере сначала.
Кому нужны лишние проблемы?
Загасив в пепельнице вонючую "беломорину", Геннадий Петрович
сформулировал в голове третье, и по-следнее, из видимых на данном этапе
направлений поиска: нужно обязательно проверить общавшийся с Бароном
медперсонал в лазарете Крестов и на Газа. Умирающие часто поверяют свои
тайны врачам и медсестрам...
Поняв, что ничего большего пока выжать из усталого мозга не удастся
полковник вздохнул и начал собираться на выход.
Из уличного телефона-автомата он позвонил Антибиотику, который, сразу
узнав Ващанова, лишь сухо буркнул в трубку:
- Приезжай туда же, поговорим.
И все. Ни тебе "здрасьте", ни "до свидания"... Геннадий Петрович
догадался, что Виктор Палыч уже знает все неприятные новости, и, невольно
поеживаясь, стал ловить такси...
В "Домике егеря" подполковника действительно не встретили фанфарами,
хлеб-соль также не поднесли. Антибиотик, развалившийся в шикарном кожаном
кресле в своем кабинете, даже не предложил ему сесть - старик был хмур и
совсем неласков. Ващанов, встретившись с ним глазами, взопрел и машинально
подобрал живот - словно на ковре у генерала.
Виктор Палыч долго молчал, разглядывал подполковника, наконец сплюнул с
губы невидимую крошку и сказал тихо, почти шепотом:
- Ты, Генокок, где работаешь? В ОРБ или в мясной лавке?
Геннадий Петрович почел за лучшее ничего не отвечать и затаил дыхание, а
Антибиотик вдруг грохнул кулаком по столу и заорал, брызгая слюнями:
- Угробили старого?! Все дело угробили?! Тебе, блядь, не ордена носить,
тебе верблюдам хвосты заносить... Ты!!! Наломал дров - сам расхлебывать
будешь, гляди, если не расхлебаешь!!!
Ващанов незаметно перевел дыхание. Когда крик начинается, это не так
плохо, хуже, когда говорят негромко и безучастно - если на собеседника не
хотят эмоции тратить, значит, на нем уже крест постаВили. А так - проорется
старик, разрядится, быстрее успокоится... Геннадий Петрович кашлянул и с
подчеркнутой почтительностью бормотнул:
- Виктор Палыч, так ведь Барон раковым был... Антибиотик оборвал его
взмахом руки.
- А ты что, не знал об этом?! Я тебе что - не говорил? На тебя
рассчитывали, а результат где?!
Виктор Палыч выскочил из кресла и сам энергично ответил на свой
риторический вопрос:
- В пизде! Вот где весь результат!!! Еще такое выкинешь - будешь не в ОРБ
штаны протирать, а пойдешь участковым лямку тянуть! В самый говня-ный
участок!
Геннадий Петрович потупился и сказал виновато:
- Не все потеряно, я тут подумал немного... Антибиотик аж взвился:
- Немного?! Плохо, Гена, что ты много думать так и не научился! Все! Иди
работай! Срок тебе - две недели. Ступай!
И повернулся к Ващанову спиной, показывая, что аудиенция окончена.
Подполковник переступил с ноги на ногу, пожал плечами и повернулся к двери.
Когда Геннадий Петрович вышел из "Домика егеря", холодный ветер
беспощадно проехался по его пылающим ушам и швырнул в лицо колючие брызги.
Ващанов поднял воротник куртки, выматерился, закурил ненавистный "Беломор" и
поплелся на пустынное шоссе ловить попутку.
Антибиотик между тем расхаживал по кабинету и, постепенно успокаиваясь,
начал жалеть о своем срыве. Старик помассировал веки пальцами, посопел и
досадливо крякнул, понимая, что наорал на подполковника зря, - парень
старался, и не его вина, что размес картам судьба с похмелья делала. Это
.нервы все, нервы... Виктор Палыч вздохнул и подумал, что слишком давно он
по-человечески не отдыхал, а так нельзя, он ведь все-таки уже не мальчик...
Взять бы тайм-аут - недельку на Гавайях понежиться на песочке с тамошними
черножопенькими, оно бы и полегчало. Можно и Гену с собой для компании
прихватить... Хотя нет, это было бы уже перебором, зачем парня лишний раз
светить, его, наоборот, беречь надо...Антибиотик вздохнул и невесело
усмехнулся. О Гавайях и хорошем отдыхе он мечтал давно, но при этом сам
четко понимал, что мечты эти скорее всего еще долго будут только мечтами:
Виктор Палыч был самым настоящим трудоголиком и наивысший кайф ловил именно
с того, что он называл работой. Все остальное интересовало его гораздо
меньше, а вот делу, если так можно выразиться, бизнесу своему отдавался
полностью, без остатка, на отдых и развлечения у него времени практически не
оставалось. Да и как уехать куда-то надолго - все ведь посыплется, молодые
таких дел без него наколбасят, за год потом не разгребешь... Каждый день
ведь приходится десятки разговоров говорить, новые темы возникают, старые
продолжаются, все время нужно решения ответственные принимать, комбинации
строить, о будущем думать... На кого это все переложишь? Своих-то ребят, дай
Бог, в узде удержать. Время сейчас такое пошло - не до отдыха, упустишь
что-то, потом не нагнать уже будет...
Антибиотик выглянул из кабинета и махнул рукой своему телохранителю -
детине с нервным лицом и пустыми глазами.
- Гусь, - сбегай наружу, тут человек от меня ушел - вернуть надо...
Только вежливо и без грубостей. Он, наверное, на шоссе еще стоит.
Гусь равнодушно кивнул и побежал исполнять приказание.
Ващанов действительно еще не успел уехать и через пару минут снова стоял
в тихом кабинетике. Виктор Палыч на этот раз обласкал подполковника улыбкой,
приобнял за плечи, лично усадил в кресло и добродушно сказал;
- Ладно, Генуля, не дуйся на старика... Я тут вспылил немного - нервы
что-то пошаливать стали...
- Да что вы, Виктор Палыч! - замахал руками Ващанов. - Я и не думал
дуться... И вину свою с себя не снимаю...
- Ну и славно, - потер ладони Антибиотик. - Чего нам, действительно, друг
друга виноватить, давай о деле лучше подумаем. Дело-то ведь все равно делать
придется...
Виктор Палыч нажал на столе кнопку звонка - в кабинет немедленно заглянул
подобострастный халдей:
- Вызывали?
Старик пошептал что-то официанту на ухо, тот кивнул, исчез и возник снова
буквально через считанные минуты, неся в одной руке откупоренную бутылку
"Хванчкары", а в другой большую корзину, доверху наполненную разными
фруктами - грушами, яблоками, персиками, виноградом и - мандаринами. Красное
вино быстро было разлито в два бокала, а корзину халдей поставил на пол.
- Это тебе, - кивнул на фрукты Антибиотик, обращаясь к Геннадию
Петровичу. - Возьмешь домой, жену побалуешь...
Ващанов принялся благодарить, прижимая ладони к груди, но Виктор Палыч
жестом остановил его: не стоит, мол, за такие пустяки-то... Антибиотик любил
дарить корзины с фруктами своим людям - однажды он вычитал в какой-то
книжке, что так поступал Сталин, и решил взять этот красивый жест на
вооружение...
Виктор Палыч и Геннадий Петрович еще долго разговаривали - беседа была
негромкой и спокойной, и в конце ее настроение у старика явно улучшилось -
он лично проводил подполковника до выхода из ресторанчика и отдал
распоряжение охране отвезти своего гостя в город. После отъезда Ващанова
Антибиотик вызвал к себе массажистку Розу и улегся на диван. Пока Розочка
размягчала его тело сильными, тренированными пальцами, Виктор Палыч думал об
организации похорон Барона. Похороны любого законника - дело нешуточное,
потому что они должны символизировать единство и несокрушимость воровского
братства. Молодые и пристяжь на таких мероприятиях лишний раз убедятся в
значительности и всесилии отцов-лидеров, зримо ощутят могущество клана.
Конечно, нельзя избежать некоторых издержек - мусора будут все на пленку
снимать, кого-то обязательно задержат, - но издержки ведь есть в любом деле:
вот ведь хлеб режут - крошки остаются... А если учесть, что съемку проведут
под кураторством Ващанова - и вовсе не такие уж проблемы возникнут, чтобы о
них всерьез беспокоиться... Антибиотик решил выступить главным
организатором-распорядителем похорон Барона. По мнению Виктора Палыча, это
должно было, помимо всего прочего, еще и спроецировать на него авторитет
усопшего. Тех, кто знал истину об отношениях между Михеевым и Антибиотиком,
почти уже не осталось на белом свете...
Отпевание Барона проходило в Преображенском соборе. Юрий Александрович
покоился в гробу красного дерева с вычурной резьбой и позолотой.
Напомаженный и обряженный в дорогой черный костюм, он совершенно не был
похож на себя живого... На прощание с Бароном съехались воры из многих
регионов России, а те, кто не смог прибыть лично, прислали венки с
трогательными надписями на скорбных лентах. Из собора гроб, сопровождаемый
кавалькадой иномарок, повезли на Южное кладбище. Юрий Александрович был
настоящим вором - ни одного родственника у гроба, только кореша-бродяги да
свита Антибиотика. И все в белоснежных сорочках и темных костюмах.
Сам Виктор Палыч был собран и строг, на похороны он приехал на скромной
черной "Волге", которую, правда, сопровождали два "джипа-чероки" с охраной.
Перед тем как могильщики опустили роскошную домовину в холодную яму,
Антибиотик встал в изголовье свежевырытой могилы и произнес прощальное
слово, обращаясь к огромной толпе:
- Друзья! Братья! Сегодняшний день - день нашей скорби и траура! Мы
прощаемся с человеком, который для многих был учителем и отцом, строгим, но
справедливым. Больше его с нами нет, но он остался жить в наших сердцах, в
нашей памяти... Конечно, найдутся за нашими спинами и такие, которые сейчас
криво ухмыляются, радуются: мол, вот и еще один ушел... Но наша семья станет
еще сплоченнее, еще тверже в помыслах и поступках, ведь именно сплоченность,
как любил говорить безвременно покинувший нас Юрий Александрович, - это
лучший ответ на все кривые ухмылки... В семье случается всякое - и ссоры, и
даже обиды, но отец никогда не возжелает зла детям своим, ведь они его опора
и продолжение его помыслов... У хорошего отца не бывает плохих детей... Спи
спокойно, друг и отец, дело твое не будет попрано и опоганено, мы не забудем
тебя, и где бы сейчас ни была наша братва - все как один пронесут в своих
сердцах верность тебе и семье нашей... Земля тебе пухом.
Речь Виктора Палыча так тронула собравшихся, что один из молодых, видимо,
слабо разбиравшийся в похоронных традициях, даже попытался зааплодировать,
но его быстро одернули. В полной тишине Антибиотик наклонился к гробу и
поцеловал покойника в желтый лоб. За ним потянулись прощаться и остальные.
Вскоре застучали молотки, потом заскрипели лопаты и забарабанили по
лакированной крышке домовины тяжелые комья земли. Через несколько минут на
кладбище вырос новый холмик, надежно отгородивший мертвого Барона от тех,
кто пришел его хоронить...
Собравшиеся начали выпивать и закусывать прямо над могилой - благодаря
стараниям Виктора Палыча, и водки, и еды было вдоволь, хватило и на всех
загодя сбежавшихся нищих, ожидавших в сторонке до поры и немедленно
бросившихся к могиле доедать и допивать всю оставшуюся после отъезда
прощавшихся снедь. А потом ушли и нищие, кладбище опустело.
И тогда к свежему холмику подошел Андрей Обнорский, больше известный в
журналистских кругах Питера под псевдонимом Серегин. Андрей наблюдал всю
церемонию похорон, сидя за оградкой чьей-то могилы, расположенной в
нескольких десятках метров от места последнего упокоения Бсрона. Журналист
постоял молча перед новым надгробием, потом закурил сигарету, вынул из
кармана зеленой натовской куртки свернутую газету и положил ее на холмик.
Было очень тихо, поэтому, когда за спиной Обноп ского послышались чьи-то
легкие шаги, он быстп обернулся. Мимо шла какая-то немолодая женщина в
поношенном сером пальто и черном платке на голове У могилы Юрия
Александровича она чуть замедлила шаг. Столкнувшись глазами с Андреем,
опустила голову и молча направилась к кладбищенским воротам Серегин не сумел
толком рассмотреть ее, отметил только выражение глубокой скорби на сухощавом
лице. Но какое еще выражение лица может быть у человека на кладбище? Видимо,
женщина приходила навестить кого-то из недавно умерших родственников или
друзей...
Обнорский вздохнул, перекрестился и тоже пошел прочь. Выйдя за оградку
кладбища, он зашагал к оставленной неподалеку машине - "Ниве" песочного
цвета, которую называл вездеходом. Забравшись на водительское кресло, Андрей
запустил мотор и, ожидая, пока он прогреется, глубоко задумался...
Обнорский не любил кладбища, они нагоняли на него тяжелые воспоминания -
перед глазами вставали лица ушедших навсегда друзей и могила на
Домодедовском кладбище в Москве. Когда он в последний раз навещал Илью?
Месяцев пять назад., . Если не шесть... Работа отнимала все свободное время,
да это и устраивало Андрея. Чем больше было срочных, не терпящих
отлагательства дел, тем меньше мучила его память.
Прошло уже почти полтора года с тех пор, как Обнорский вернулся из Ливии.
Возвращение было безрадостным, и Андрей тогда решил начать новую жизнь -
сменить профессию, порвать с прошлым и попытаться забыть все, из-за чего
закончилась его офицерская карьера... Хотя - разве так бывает, чтобы все
забыть? Конечно, не бывает... Но память и боль можно глушить работой, если
окунуться в нее с головой...Именно это и постарался сделать Андрей в июне
1991 года, когда пришел к главному редактору ленинградской "молодежки" с
просьбой попробовать его в роли корреспондента. В газете к нему отнеслись
довольно настороженно - слишком уж экзотичная У него была биография, к тому
же рассказывать о своей прошлой работе Обнорский не любил, и новые коллеги
за глаза прозвали его комитетчиком. Андрей к этому был готов, понимал, что к
нему будут долго присматриваться, поэтому сжал зубы и начал пахать. Ему было
очень трудно: он ничего не смыслил в журналистике, а учиться совершенно
новому делу в двадцать восемь лет - это, конечно, не так сложно, как в
пятьдесят, но и не так легко, как в двадцать...
К тому же слишком много изменений произошло в стране, и в Ленинграде в
частности, за те годы, которые Обнорский провел вдали от дома, куда он
наезжал только в короткие отпуска, проносившиеся быстро и пьяно... Андрей
растерял почти все свои старые связи, восстанавливать же их по целому ряду
причин он не спешил. Обнорский вообще хотел попытаться стать новым, нет, не
новым - другим человеком, слепить свою судьбу сначала... Наверное, поэтому
он так и уцепился за псевдоним - даже представлялся везде только Серегиным и
в редакции приучил всех называть его только так, постепенно отвыкая от своей
настоящей фамилии...
Андрею нужно было учиться не только новой профессии, но и новой,
гражданской жизни, а советское общество к лету 1991 года уже претерпело
серьезные изменения и продолжало стремительно меняться буквально на глазах.
И далеко не все из этих изменений Обнорский принимал легко... В августе 1991
года в стране случился трагикомический фарс, который почему-то окрестили
путчем. Весь день 19 августа Анд-реи ездил по городу, убедился в том, что
никаких серьезных боевых действий в Ленинграде в ближайшее время не
произойдет из-за отсутствия нужных сил и средств, успокоился и с
любопытством наблюдал за своими коллегами, почти поголовно впавшими в
"броико-самоотверженный транс - в редакции все-Рьез обсуждались перспективы
штурма врагами демо-Ратии не только Мариинского дворца, но и "Лениздата", в
здании которого располагались почти все о новные питерские газеты. Слушая
эти рассуждения Обнорский еле удерживался от циничного смеха и попытался
было предложить соратникам не драматизировать ситуацию и разойтись по домам,
не оставаться в редакции ночевать, но сразу же осекся, потому что его едва
не заподозрили в симпатиях ГКЧП. Кое-кто даже вспомнил, что за неделю до
путча Андрей ходил в КГБ и брал интервью у начальника службы по борьбе с
терроризмом. Учитывая общеизвестное отношение КГБ к демократии, публикация
того интервью накануне "решающей битвы за свободу" была расценена как очень
странное, если не сказать больше, совпадение... Обнорский никому ничего
объяснять и доказывать не стал (как можно спорит! с явным бредом?), пожал
плечами и провел путчевь" дни и ночи в радении за демократию вместе с коллс
гами, наслаждавшимися романтикой "борьбы с тоталитаризмом".
С самых первых своих дней в редакции Андрей упорно сторонился любых тем,
связанных с политикой или международными отношениями, в вопросах культуры он
себя считал полным профаном, к спорту относился равнодушно, а сферу
экономики считал откровенно скучной, поэтому и писал только о криминале, тем
более что уголовные проявления в городе с каждым месяцем случались все чаще
и чаще...
Да и как им было не случаться? Преступность буквально захлестнула
развалившийся Союз. Обрушившаяся на страну свобода принесла с собой много
такого, чего честные граждане от нее совсем не ждали. Прыгающая, как
взбесившийся кенгуру, инфляция моментально сделала нищими миллионы людей,
доверчиво хранивших на счетах в сберкассах свои деньги, зарплаты не
поспевали за стремительно растущими ценами, производство сокращалось или
останавливалось вовсе, а нарождавшийся частный бизнес развивался как хотел -
законодательная база, которая должна была его регулировать, находилась,
мягко говоря, в зачаточном состоянии. К тому же милиция не смогла быстро
переориентироваться в новых условиях ей морально тяжело было защищать от
наездов расплодившихся во множестве рэкетирских банд те кто раньше был
известен как спекулянты и фарцовщики и кого с приходом демократии начали
почтительно величать российскими предпринимателями. В самих
правоохранительных органах также набира-риду явно негативные процессы.
Слабая техническая и законодательная оснащенность, низкие оклады и
идеологический хаос в головах офицеров всех уровней приводили к тому, что
начался мощный отток сотрудников в частные коммерческие структуры, с
удовольствием перекупавшие у государства профессионалов. Оставшиеся служить
ломали головы над древним вопросом - как прокормить семью, как поднять на
ноги детей... На официальное жалованье сделать это было практически
невозможно, поэтому люди в погонах все чаще и чаще занимались
совместильством, искали какие-то халтуры и приработки на тороне... Все это
не могло не привести к чудовищ-юй коррумпированности правоохранительных
органов: известно ведь, что музыку заказывает тот, кто за нее платит...
Таким образом, объективные условия складывались так, что ряды тех, кто
вроде бы должен был бороться с преступностью, редели и качественно слабели,
а вот противная сторона недостатка в кадрах как раз не испытывала...
Бандитское ремесло становилось престижным и модным, крепких молодых людей,
не знавших, куда применить силы и как реализоваться в новых условиях, с
готовностью рекрутировали преступные группировки - и очень часто в них
попадали те, кто еще пару лет назад очень удивился бы, если кто-нибудь
предрек бы им уголовную карьеру Деморализованная и нищая армия, например,
становилась постепенно настоящей бандитской "кузницой кадров" - офицеры
увольнялись на вольные хлеба табунами, и далеко не все смогли найти себя на
гражданке...
Вот это Обнорский видел, а если не видел, то чув-овал, когда носился по
городу, который пугающе ялся с невероятной быстротой. Нет, Андрей вовсе не
скорбел о падении коммунистической системы - переживать за нее у него не
было никаких оснований "большевиков" Обнорский очень не любил, - но он не
мог понять только одного: почему одновременно с уничтожением строя нужно
разваливать государство? Неужели нельзя было сделать все как-то умнее,
грамотнее, честнее, в конце концов? И Андрей не находил ответов на эти
мучившие его вопросы, а посоветоваться ему было, по большому счету, не с
кем...
В сентябре 1991 года ему предложили работу в уголовном розыске - в
спецслужбе. Случилось это при довольно курьезных обстоятельствах. Однажды
Обнорский шел по Невскому и натолкнулся на большую группу американских
туристов - видимо школьников или студентов, потому что средний их возраст не
превышал, судя по внешней сопливости, девятнадцати лет. В центре группы
выделялся некий прыщавый пацанчик, нацепивший поверх свитера с красной
надписью "Остановим секс-шовинизм!" советский офицерский китель с
полковничьими погонами (армейскую атрибутику давно уже продавали в городе
открыто - и у Петропавловской крепости, и у Катькиного садика...).
Припогоненный янки визгливо хохотал и высоко вскидывал голенастые ноги в
длинных шортах, изображая парадный шаг, остальная группа очень радовалась
этому представлению. Вообще в те дни лица иностранных туристов резко
контрастировали своим лучащимся оптимизмом с угрюмым видом горожан...
Андрея от увиденной сцены всего аж заколотило, он не так давно сам снял
офицерские погоны и спокойно смотреть, как глумится над ними какой-то сынок
алабамского фермера, не мог. Ну и опять же с нервами у Обнорского после
возвращения из Ливии обстояло не сказать, что все в полном порядке... В
общем, его реакция на увиденное действо была, наверное, не совсем
адекватной. Бешено сверкая глазами, Андрей шагнул в стайку туристов,
вытряхнул прыщавого гостя города из кителя и, что-то матерно рыча, отодрал
от казенного сукна погоны. После этого швырнул мундир, превратившийся в
обычный длинный пиджак, в лицо американцу и хрипло сказал по-английски:
Не дорос ты еще до полковника, цыпленок!
Разжалованный" на мгновение остолбенел, а потом вдруг визгливо заголосил
с ярко выраженным южноамериканским акцентом, указывая на погоны:
- Вы не имеете права, я это купил, это моя собственность!
- Собственность?! - У Обнорского потемнело в глазах, он ухватил левой
рукой долговязого туриста за шиворот. - Я тебе сейчас покажу собственность,
засранец!!
Однако, слава Богу, "показать" Андрею ничего не дали невесть откуда
вынырнувшие крепкие ребята в штатском. Позже выяснилось, что это были
оперативники спецслужбы угрозыска - они пасли группу, охотясь на питерских
карманников, любивших чистить на Невском карманы и сумки доверчивых
иностранцев.
Обнорского забрали на Лиговку, 145, где
...Поділитися у соцмережах
