Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...а
тобой поставлен... Знаешь, если откровенно - "директор" тебя уважает,
говорит, что все у тебя еще впереди...
Машина уже подъезжала к аэрофлотской вилле, она остановилась у самых
ворот, и Андрей взялся за ручку дверцы.
- Спасибо за откровенность.
"Комбайнер" пожал плечами и крикнул вслед Обнорскому:
- Карета будет тебя ждать!
Обнорский, не ответив, направился прямо к гостевому домику, в котором
против обыкновения горел свет. Андрей вошел не постучав, и навстречу ему
сразу бросилась Лена, ждавшая его в гостиной.
- Здравия желаю, товарищ капитан! - гаркнул ей в лицо Обнорский,
вытягиваясь по стойке "смирно". Лена заглянула ему в глаза и, не заметив в
них веселой дурашливости, вымученно улыбнулась:
- Ну зачем ты так, Андрей...
- Что? - продолжал куражиться Обнорский. - Неужели ошибся? Неужели уже
майор?
Ратникова поднесла руку ко рту, и лицо ее исказилось, как от сильной
боли.
- Андрюша, не надо так...
- А как надо? - Обнорский стер с лица отупело-солдафонское выражение. -
Как, Лена?
Ратникова подошла к нему вплотную и вдруг обняла, притянула к себе и
плача начала покрывать его лицо поцелуями:
- Ты просто устал, тебе много пришлось пережить, иди ко мне, я помогу
тебе...
Обнорский чуть было не поплыл, почувствовав запах ее волос, но, словно
опомнившись, резко оттолкнул женщину от себя.
- Прости, дорогая... Но я как-то не очень люблю групповой секс. Тебе
каждый раз, прежде чем ты со мной в постель ложилась, приходилось брать на
это санкцию у "старших товарищей"? Или они тебе абонемент на время всей
операции выписали?
Лена растерянно смотрела на него, словно не веря своим глазам.
- А ты, Андрей, можешь быть очень жестоким... В чем я перед тобой
виновата? В том, что выполняла свою работу? Постель к ней не относилась,
просто я думала, что ты действительно станешь для меня близким.
- Перестань. - Обнорский устало сел на диван. - Ты хочешь поговорить?
Давай поговорим. Только разреши мне сначала пару вопросов задать. Одна
просьба: не можешь ответить правду - не отвечай лучше ничего...
Лена села в кресло у журнального столика и вздохнула.
- Спрашивай.
- Тогда, в Адене, ты уже работала в этой вашей таинственной конторе?
- Не совсем, - покачала головой Ратникова. - Я тогда еще только училась и
стажировалась в... в другой организации.
- Так что же? - вскинул брови Обнорский. - Значит, твои полеты - это что,
практика такая была?
- Что-то вроде этого, - улыбнулась Лена. Впрочем, улыбка была совсем
невеселой. - Пойми, когда тогда, в Адене, ты и твой друг спасли нас, я
потом... Я не могла не рассказать, как все было на самом деле... Просто не
могла. А тебя я сразу узнала, когда лицо увидела...
- Понятно, - кивнул Обнорский. - А потом однажды все это вспомнили, когда
понадобилось, и тебя решили запустить в игру... Так?
- Спать мне с тобой никто не приказывал - я сама этого захотела. Был бы
на твоем месте другой человек - ничего бы не было...
Андрей покивал, разглядывая свои ладони, и снова поднял голову.
- А ведь я тебе так верил, Лена... Даже самому сейчас смешно.
Она вскочила и снова попыталась обнять Обнорского.
- Не надо, не говори так, Андрей... Я просто не могла, не имела права...
Эта разработка началась много лет назад, и мне просто никто не позволил бы
развалить ее... Я ведь не просто механически согласилась в ней участвовать -
это был шанс увидеть тебя... Я действительно помнила о тебе все эти годы...
А теперь... теперь все может быть совсем по-другому. Ты очень "директору"
понравился, и мы можем работать вместе.
- Государственные интересы защищать?
- Да, государственные. А что в этом постыдного или смешного? В каждом
государстве должны быть люди, способные его защитить и сохранить... А у тебя
есть все данные для такой работы... Конечно, сначала придется еще многому
научиться, но ты справишься...
Тем более за тебя сам "директор" будет ходатайствовать...
- Какая честь! - насмешливо хмыкнул Обнорский, но Лена насмешку не
приняла.
- Это действительно большая честь, Андрей... И потом - тебе ведь
нравилось то, чем ты занимался, когда вел свое расследование... Методы
разные изобретал... А я у тебя самая плохая получаюсь, хуже даже этой
Маринки Рыжовой, с которой ты... Что, не так?
- Не так, - ответил Обнорский, высвобождаясь из ее рук и вставая с
дивана. - Не так, Лена. Не нравилось мне то, чем пришлось заниматься. Хотя я
и поступал так, как поступал, но через нормальных людей, как это ваша
контора делает, не перешагивал. Я хотел правду узнать, чтобы Илью перестали
считать самоубийцей... А для вас и я, и Илья, и его полусвихнувшаяся Ирина -
просто пешки, мусор по сравнению с "государственными интересами", которых,
кстати, никто толком сформулировать не может...
- Перестань, Андрей, - чуть не закричала Ратникова. - Тебе потом будет
стыдно за эти слова! Разве не мы помогли тебе с делом Ильи разобраться? Ты
хотел правду узнать - ты ее узнал, а теперь тебе просто больно оттого, что
она тебе слишком тяжело досталась...
Обнорский покачал головой и сморщился.
- Вы не помогали мне, а использовали меня... Как наконечник для бура, как
презерватив! И я даже догадываюсь почему. Невыгодно вам было самим светиться
- вдруг что-нибудь не так сложилось бы, ведь в этом деле с левыми
транспортами очень крутые люди замешаны... Настолько крутые, что вполне
могли бы и "директора" вашего на пенсию отправить, и всю контору разогнать,
если бы вы прокололись... Поэтому вам нужен был гарантированный успех, вот
вы и нашли дурака, выставили его впереди себя - пусть расследует парень, а
если сгорит, проколется, вы и тут не при делах: это его личная инициатива
была, он в самоубийство своего сумасшедшего друга не поверил, потому что сам
был таким же... Так что нечего мне своих слов стыдиться - это вы забавлялись
со мной, как со слепой мышкой, а не я с вами... А теперь вы хотите, чтобы я
стал таким же, как вы? Чтобы точно так же людьми, как шахматными фигурами,
играл?!
- Ты просто сам не понимаешь, что говоришь, Андрей! Ты ничего не знаешь о
нашей работе! - Лена сложила руки перед грудью и уже не просто говорила, а
словно умоляла Обнорского. А в него вдруг словно новые силы влились, и он
продолжал:
- Может, я мало знаю о вашей работе. Зато я хорошо понял кое-что другое.
Самое страшное - это изменить себе. Однажды, больше пяти лет назад,
полковник, который тоже много говорил о "государственных интересах", сумел
поставить меня на колени - я понял это только после смерти Ильи, потому что
она заставила меня с колен встать. Илья ведь собой не только ради Ирины
пожертвовал - он и меня спас, проснуться заставил... Не нужны мне
рекомендации вашего "директора", и работать с вами я не буду. С Кукой
договаривайтесь - он согласится. А я теперь человек вольный. Вы самого
главного понять не сумели - я ведь за каштанами в огонь сам полез, что бы вы
там ни моделировали... Я волю почувствовал, Лена, я понял, что самое большое
счастье - это самому выбирать дорогу. И я ее выбрал - она в стороне от
вашей.
- Ты делаешь очень большую ошибку, Андрюша, - совсем тихо сказала Лена. -
Ее потом очень трудно будет исправить. Почти невозможно.
- Нет, Лена. Я очень много ошибок в жизни делал, но сейчас поступаю
правильно. Тебе просто не понять этого, потому что у нас правды разные.
- Андрей... - Лена встала с дивана и заговорила почти спокойно. Только
еле заметное подрагивание ее голоса выдавало крайнюю степень напряжения. -
Если ты не изменишь свою позицию... последствия могут быть очень печальными.
Непоправимыми. И никто уже не сможет тебе помочь.
Обнорский с удивлением посмотрел на Ратникову, будто увидел вдруг перед
собой абсолютно незнакомую женщину:
- Пугаешь? Ты - меня?.. Зря, Лена. Человек, который однажды нашел в себе
силы встать с колен, никогда больше не опустится на них, пока жив. Не надо
меня пугать. Я и так все понял: либо с вами в одной упряжке, либо я - лишний
свидетель. А вам неконтролируемые свидетели не нужны. Но меня и так слишком
долго контролировали... Я, наверное, не очень правильно жил, Лена, не с теми
спал, с кем хотел, не там работал, где мог бы... С людьми, наверное, не. так
поступал, как надо... Даже другу своему, который мне жизнь спас, помочь
ничем не смог, рядом вовремя не оказался... Правду о его смерти узнал - да
доказательств не уберег... Я словно не своей жизнью жил, Лена... Пойти мне с
вами - это все равно что Илье на могилу плюнуть. Не сделаю я этого. Жизнь
прожить по-человечески не получилось - так хоть помру с чистой совестью.
- Как знаешь, - сказала Ратникова. - Я тебя предупреждала как могла.
Она вдруг осеклась, будто поняв, что сказала что-то непоправимо страшное,
качнулась было к Андрею, но натолкнулась на его взгляд и остановилась,
уронив руки. Обнорский молча смотрел на женщину, которую когда-то спас,
которой еще совсем недавно чуть было не объяснился в любви и которая только
что пыталась вербовать его в свою контору, угрожая в случае отказа
"непоправимыми последствиями". И не дай бог никому, даже не самым хорошим
людям, хоть в малой мере испытать то, что чувствовал Андрей, глядя на Лену
Ратникову...
Обнорский медленно подошел к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся -
в глазах Ратниковой стояли слезы, которые она как-то умудрялась сдерживать.
- Жаль мне тебя, Лена, - сказал Андрей спокойным тоном смертельно
уставшего человека. - Сука ты дешевая.
Открыв дверь, он вышел из домика и уже не услышал рыданий оставшейся в
комнате женщины.
Выйдя из ворот виллы, он столкнулся с прогуливавшимся по улице
"комбайнером", который, увидев лицо Андрея, даже не попытался снова
изобразить из себя доброго весельчака. Обнорский вздохнул и спросил его:
- Ну, что теперь?..
"Комбайнер" пожал плечами и ответил вопросом на вопрос:
- Куда тебя отвезти?
Андрей настолько растерялся, что даже усмехнулся:
- А ты не знаешь?
- Куда скажешь - туда и отвезу, - ответил парень.
- Ну, тогда поехали в гостиницу, - хмыкнул Обнорский. - Куда мне еще
ехать-то... Жаль, старина, кабаков здесь нет. Ох, и наебенился бы я
сегодня...
Всю дорогу до гостиницы никто в машине не проронил ни слова. Лишь когда
они уже въехали в Хай аль-Аквах, "комбайнер" повернулся к Андрею и негромко
сказал:
- На всякий случай... Ты, конечно, парень и сам неглупый, но "директор"
попросил еще раз напомнить: будет много проблем, если ты начнешь что-нибудь
рассказывать, и у тебя, и у тех, кому расскажешь... Так что не надо, ладно?
Обнорский вымученно улыбнулся и спросил:
- О чем рассказывать-то?
- Вот и я говорю - не о чем, - подхватил провожатый.
Обнорский потер рукой левый висок и кивнул:
- Пусть ваш "директор" не волнуется. Некому мне рассказывать. Да и кто
поверил бы? Так что не переживайте.
- А никто и не переживает, - улыбнулся "комбайнер". - Наше дело -
предупредить...
Андрей поднялся на свой этаж, открыл дверь квартиры и прошел в свою
комнату, не зажигая света. Там он прямо в одежде лег на кровать и закрыл
глаза. Больше всего на свете ему хотелось уснуть и хоть на несколько часов
оторваться от своей боли и памяти... И сон сжалился над ним...
Следующим днем была пятница - выходной во всех мусульманских странах. На
завтрак Обнорский не пошел и пролежал чуть ли не до полудня на кровати,
бездумно глядя в потолок, пока к нему в комнату не ворвался Шварц, тараща
крупные черные глаза:
- Палестинец! Дрыхнешь, что ли? Слышал, что случилось-то? "Я хуею, Клава,
в этом зоопарке".
Андрей сел на кровати и равнодушно взглянул на Вихренко, потирая рукой
левый висок.
- Ты что, пил вчера, что ли? - удивился Сергей, посмотрев на его
всклокоченные волосы, помятое угрюмое лицо и покрасневшие глаза.
- Нет, - качнул головой Обнорский. - Просто нездоровится... Что
стряслось? Американцы десант высадили?
- Круче! - возбужденно ответил Шварц, засовывая в рот сигарету. - В
контингенте за одно утро два ЧП сразу: Кирилл помер и хабира одного,
гиушника, ливийцы застрелили, представляешь? Все на ушах - два трупа сразу,
прикинь? И оба - по пьянке. Выродин где-то с утра спиртягой насосался и к
Завьяловым поперся - догоняться, не иначе. До квартиры не дошел, с лестницы
ебнулся и все, затылком о ступеньку. Прямо на глазах у двух хабиров-моряков
- они как раз в подъезд зашли. Ну, конечно, "скорую" вызвали - все без
толку... А с гиушником, майором этим, Демин вроде его фамилия, - целый
детектив. Он еще ночью где-то нажрался в три пизды - и на подвиги его
потянуло, и занесло на какой-то охраняемый объект около резиденции Каддафи.
Часовой ему крикнул - тот прет вперед, ничего не соображая, ну солдатик и
пальнул... Представляешь, что сейчас в Аппарате творится? Главный, говорят,
весь белый: гиушник-то еще ладно, а вот Киря... Самого зятя товарища
генерала Шишкарева не уберегли... Теперь можно тотализатор устраивать, кого
раньше снимут - Плахова как главного и отвечающего за все или замполита -
как недоглядевшего и упустившего... Меня Петров видел - просил передать,
чтобы мы Кирюхины вещи собрали - в Союз отправлять будут вместе с цинком.
- Да, - сказал Обнорский и тоже полез за сигаретой, - действительно
дела...
Он не сомневался, что вскоре и сам отправится вслед за Кукой и Зятем, -
контора полковника Сектриса (хотя какой он, к чету, Сектрис!) работала
серьезно, а позицию Андрея до "директора" уже, несомненно, довели...
Обнорский вспомнил свой последний разговор с Леной и даже чуть застонал, но
не от страха или сожаления за сказанные Ратниковой слова, а от душевной
муки, которая жгла его изнутри. И он подумал - хорошо бы, если бы все
кончилось побыстрее...
- Ты чего стонешь-то, Палестинец? - встревожился Вихренко. - Вправду, что
ли, заболел?
- Нет, - ответил ему Андрей. - Ничего страшного. Съел вчера что-то не то.
- А ты суп вчера в столовой ел? - спросил Шварц.
- Вроде ел, - пожал плечами Обнорский.
- Вот им и траванулся, - убежденно кивнул Вихренко. - Я как вчера на него
глянул - все понял. Не суп, а похлебка из семи золуп. Совсем говном кормить
стали. Зато прапорюгу этого, Маскаленко, завстоловой, из отпуска встречать в
аэропорт генеральский "вольво" ездил... Давай я тебе интестопанчику принесу
- патентованное средство, от живота великолепно помогает, опробовано...
Андрей вздрогнул и внимательно посмотрел Сергею в глаза. Похоже, Шварц
предлагал таблетку вполне искренне, но Обнорский все же покачал головой:
- Спасибо, Сережа, не надо. Я полежу, может, и само пройдет...
К его глубокому удивлению, с ним ничего не случилось до следующего утра,
и Андрей засобирался на работу. Лежать в комнате, обливаясь холодным потом
от каждого стука или шороха, было уже просто невмоготу...
В пехотной школе он узнал еще одну новость: оказывается, у полковника
Сектриса минувшей ночью был сердечный приступ, его возили в госпиталь,
делали кардиограмму, нашли там что-то очень нехорошее и срочно собирались
отправлять в Союз по состоянию здоровья. Никто из преподавателей и
переводчиков по этому поводу, правда, особенно не горевал...
Прошло еще две недели, за которые Обнорский совсем уже дошел до ручки: он
похудел килограммов на десять, курил по две пачки в день и почти не выходил
из гостиницы. Сначала Андрей пытался что-то придумать, в его голове
рождались фантастические планы побега... Но куда убежишь из Триполи без
документов, с одной только битакой наемника, без денег и оружия? До Италии
шестьсот пятьдесят километров морем, на юг - сплошная мертвая пустыня,
дороги на Тунис и Египет перекрыты патрулями... К тому же Обнорский ни на
мгновение не сомневался в том, что за ним постоянно присматривают, и он не
хотел развлекать контролеров бессмысленными, однозначно обреченными на
неудачу попытками спастись. Андрей не желал уподобляться загнанной в угол
крысе, визга и метаний от него не дождутся... Он заставлял себя держаться,
но сил с каждым днем оставалось все меньше, нервы у него все же были не
железные...
Глаза у Обнорского глубоко запали, а скулы туго обтянулись кожей, как у
чахоточного старика, не верящего в выздоровление... Шварц предполагал, что
на Андрея так сильно действовала ностальгия по родине и отсутствие женской
ласки, но ни с первой проблемой, ни со второй ничем помочь Обнорскому не
мог. Союз был далеко, а палочка-выручалочка холостяков Марина Рыжова
неожиданно уехала вскоре после смерти Кирилла Выродина в Союз в отпуск -
что-то у нее стряслось там то ли с отцом, то ли с матерью.
Когда наступил март, который ливийцы называли месяцем четырех времен
года, потому что погода в это время в Джамахирии меняется по несколько раз
на дню, Андрей понял, что еще немного - и он просто сойдет с ума. Никто к
нему не подходил, ни о чем не говорил, словно все памятные события и контора
полковника Сектриса ему пригрезились. Над Обнорским словно издевались,
оставив его жить в постоянном ожидании смерти, которая могла прийти каждую
минуту.
И тогда Обнорский решил - поскольку терять ему все равно уже нечего, а
терпеть такую муку нет никаких сил, устроить "сольный концерт по заявкам".
Он достал у знакомых летчиков и пэвэошников несколько литров спирта и
задумал закатить "образцово-показательную" пьянку с невыходом на работу,
приставаниями к замужним женщинам и прочими безобразиями за которые по всем
понятиям полагалось только одно - немедленная высылка в Союз и предание
полной анафеме. Вихренко как раз уехал в командировку в Мисурату с группой
хабиров, устанавливавших там новое оборудование для систем ПВО, никто Андрею
не мешал - и он запил. Два дня его невыходы на работу покрывались ребятами
из школы - к Обнорскому приезжали в гостиницу Сиротин и другие офицеры,
уговаривавшие его очухаться и не валять дурака, он что-то обещал им, но пил
снова...
К середине недели он понял, что нужны решительные меры, поскольку запой
не привлек должного внимания, и решил, что лучшего повода для высылки, чем
попытка соблазнения старшей администраторши гостиницы, супруги начфина Аллы
Генриховны Веденеевой, ему не найти. Но когда он, еле держась на ногах,
ввалился вечером в ее кабинет и без слов схватил строгую даму за грудь, она
звать на помощь не стала, а, торопливо оглянувшись, швырнула Андрея на
диван, быстро заперла дверь и, расстегивая пуговицы на блузке, зашептала,
прерывисто дыша:
- Ну что ты, миленький, нельзя же так неосторожно...
Еле вырвавшись через пару часов от не на шутку разошедшейся Аллы
Генриховны, Андрей пришел в полное отчаяние, понимая, что вскоре может уже
просто сдохнуть от спирта без помощи каких-либо контор или спецслужб. На
следующее утро он перевернул за завтраком стол в столовой и на глазах у всех
свалился на пол... Это подействовало.
Информация о пьяных безумствах переводчика пехотной школы дошла наконец
до Главного, и Обнорского вызвали в Аппарат на ковер. Накануне к нему в
комнату пришел референт и долго уговаривал образумиться, обещал, что
уговорит не высылать Андрея из страны - бывают же, в конце концов, срывы у
каждого. Обнорский поблагодарил, обещал привести себя в порядок и покаяться
перед генералом, но в Аппарат явился небритым и пьяным. Генерал Плахов,
однако, был в тот день в хорошем настроении и решил поговорить с Обнорским
по-отечески - долго выяснял причины запоя (Обнорский плел что-то
маловразумительное про нелады с женой) и под конец сказал:
- В жизни всякое бывает, но раскисать нельзя. Ты парень молодой, все тебя
положительно характеризуют. Петров мне докладывал, что ты статьи в газету
писал, хорошо писал, грамотно... В общем, все у тебя впереди, а ты такой
херней маешься. Давай прекращай это безобразие и выходи из штопора. А то
ведь, при всех положительных характеристиках, можно и в Союз выслать...
- А чего вы, товарищ генерал, меня Родиной пугаете? - нагло ухмыльнулся
Обнорский в ответ.
Присутствовавший на беседе Петров побледнел, Главный побагровел, и участь
Андрея была решена...
Через неделю ему уже оформили все документы, необходимые для выезда, и
дали полный расчет в финчасти.
В аэропорт Обнорского провожал только Вихренко, остальные знакомые и
приятели попрощались накануне - все смотрели на Андрея как на
тяжелобольного, наверное, и впрямь решили, что у парня крыша съехала. Перед
тем как идти на посадку, Обнорский, у которого вдруг появилась сумасшедшая
надежда действительно добраться живым до Союза, крепко обнял Шварца и сказал
ему на прощание:
- Держись, Серега.
Вихренко ухмыльнулся и, пожимая Андрею руку, пообещал:
- Да я, наверное, тоже скоро за тобой... Нечего тут делать уже, все дела
настоящие в Союзе начинаются. Я так думаю, что там скоро можно заработать
будет больше, чем в любой загранке... Мужики из армии косяками
увольняются... У меня в Москве уже темы конкретные есть - в Союзе
встретимся, поделюсь... Может, вместе будем, а? Фикретов разных на наш век
хватит...
- Посмотрим, Серега, - не стал ничего обещать Обнорский. - До него еще
дожить нужно, до Союза-то. Чего загадывать, как оно все там разложится...
Ну, бывай, Шварц.
Андрей повернулся и пошел на посадку. Он молил Бога только об одном -
чтобы контора полковника Сектриса дала ему добраться до Москвы, до России. В
конце концов, раз уж они столько времени тянули, не все ли равно, где
убирать последнего свидетеля?..
ЭПИЛОГ
Июль 1991 года, Москва, Домодедовское кладбище
...Душный летний день уже клонился к вечеру, и на непрестижном кладбище
на самой окраине Москвы людей почти не было. Только у одной невзрачной,
плохо обустроенной могилы, вокруг которой даже не было ограды, сидел на
корточках черноволосый крупный парень в потертых джинсах и плотной зеленой
рубашке, напоминавшей натовскую военную форму. На скромной могильной плите
из дешевого гранита прямо поверх выгравированной надписи: "Капитан Новоселов
Илья Петрович 17.03.1962 - 25.08.1990" - стояла початая плоская бутылка
джина "Бифитер". Парень время от времени гладил плитку желтыми от сигарет
пальцами и, еле заметно покачиваясь, что-то бормотал. Он говорил очень тихо,
и разобрать слова можно было, лишь подойдя к нему почти вплотную...
- Ну вот, а потом у меня началась карусель с увольнением. В Генштабе
документы почти полтора месяца не выдавали, я по Москве как бомж ходил с
какими-то справочками... Кстати, знаешь, кого я в "десятке" встретил?
Зайнетдинова - помнишь, он у нас в Йемене зам по тылу был? Я его еще стволом
напугал, когда к Ахмеду за бухлом поперся... Зайнетдинов теперь полковник -
я на его орденские планки глянул - чуть не обалдел: две Красные Звезды, "За
боевые заслуги", "За отвагу"... Он меня узнал - подошел, поговорил... Мы,
говорит, интернационалисты, должны друг за друга держаться... Прикинь? У
этого "интернационалиста" рожа такая, что на "мерседесе" не объедешь...
Хотел к твоим старикам заехать, хоть им все про тебя рассказать, а они,
оказывается, померли - еще зимой. Сначала отец - от инфаркта, а через месяц
и мать. Да ты, наверное, и сам это знаешь... А Ирине я говорить ничего не
стал, ты уж извини. Не смог просто. У нее, похоже, немного крыша съехала -
она в путаны подалась. Сидит сейчас в "Праге", деньги зарабатывает... Только
я думаю, что она это не из-за денег, она это из-за тебя скорее... Понимаешь,
она ведь не знала, что ты ее спас, и поступок твой сочла большой
подлостью... Ну и как бы в отместку тебе... А я подумал - если ей сейчас всю
правду рассказать, так она совсем свихнется, руки на себя наложит... Пусть
уж оно все будет пока как есть, может, отойдет еще... Ну а больше мне и
рассказывать-то всю эту историю некому было - в прокуратуру ведь не пойдешь:
там решат, что я просто умом тронулся, небылицы какие-то плету,
доказательств-то ведь никаких нет... Пакет, что я Сереге Челищеву через Лену
передавал, ясное дело, не дошел... А ребятам рассказывать просто побоялся -
не за себя, за них... Я ведь до сих пор понять не могу, почему сектрисовская
контора меня в покое оставила, - они так и не проявились ни разу, я сначала
каждый день ждал, а потом понял, что надо жить дальше... Я теперь самым
настоящим журналистом стал, с удостоверением, со всеми делами. Как документы
получил и в Питер вернулся, пришел в ту самую "молодежку" - помнишь, я тебе
говорил, там мои ливийские очерки печатали... Пошел прямо к главному
редактору, говорю: мол, так и так - бывший офицер, хочу у вас работать... А
эта газета в Ленинграде сейчас самая супердемократическая, им всюду заговоры
против них мерещатся, агенты КГБ и прочая ерунда... Они как мою биографию
узнали, сразу во мне шпиона заподозрили засланного, чтобы демократическую
прессу изнутри разлагать: сам посуди - офицер, столько лет за границей
проработал, языки экзотические... По нынешним временам совсем не лучшая
биография. Тем более что им даже справки обо мне не навести. Но самое
смешное - взяли они меня, только все время косятся; будто подозревают в
чем-то... А что мне им сказать - жизнь ведь всю не перескажешь... У них
вообще злодейства КГБ - больная тема, совсем свихнулись на ней, притом что
сами с Комитетом, по-моему, даже и не сталкивались никогда, только в книжках
читали. А теперь статьи пишут - ухохочешься,
...Поділитися у соцмережах
